Мэвр
Марк Полещук

Обложка Николь Семёнова

Обложка Алексей Синица

© Марк Полещук, 2023

ISBN 978-5-0060-6856-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА 1

Дорога до Университета занимает ровно двадцать пять минут, но до этого Юдей нужно успеть на мобилус, курсирующий с вершины Мохнатого угла через Мраморную дорогу и Кричащий остров к главным воротам Университета. Ближайшая остановка располагается на пересечении Кудрявой улицы и Адмиральского проспекта, но район этот относится к основанию Мохнатого угла, а значит славен определённой репутацией. Приближаясь к Кудрявой, Юдей всегда испытывает иррациональное чувство тревоги, хотя обитатели низовья ни разу не сделали ей ничего плохого. Виной всему истории об ограблениях и изнасилованиях, которые нет-нет, да разносят во время обеда в преподавательской столовой.

В тумане плывёт неясный силуэт, быстро превращающийся в семенящую куда-то крепко сбитую торговку в белом переднике. Большая часть заведений Мохнатого угла относится к разряду увеселительных, но изредка попадаются и небольшие продуктовые лавки, и магазинчики скобяных изделий, и ателье. Вот проплывают слева тусклые огни знаменитого канцелярского магазина Товэ Лева. Поговаривают, что секретариат муниципалитета и большая часть университетских преподавателей покупают писчие принадлежности только у него. Правда или нет, а Юдей точно частенько захаживает к нему, и недавно, совершенно неожиданно, женщина получила в подарок от хозяина лавки настоящее произведение искусства – «Хаккерев» с тонкой гравировкой стрекозы, разглядеть которую можно только под определённым углом, и «вечным» пером. Мастер, создавший эту коллекцию ручек, сделал всего десять экземпляров. Юдей считала «Хаккерев» чем-то вроде мифа, сказки, пока не увидела воочию простой, но элегантный футляр из вишнёвого дерева. В первое мгновение она порывалась отказаться, но Товэ Лев настаивал так, что пришлось уступить.

Мысль о том, что она обладает такой уникальной вещью, грела душу, и каждый раз пробегая взглядом по витрине, Юдей вспоминала щедрый подарок. И сегодняшний день не становится исключением. Торговка смеряет ни с того, ни с сего замедлившуюся попутчицу неодобрительным взглядом, бурчит что-то под нос и слегка толкает её плечом, будто тротуар слишком узок для двоих.

Юдей привыкла к такому отношению. Несмотря на гордое звание «Вольного города» и населяющее Хагвул разнообразие народностей, к обитателям Крайнего востока продолжают относиться с небрежно скрываемой неприязнью. Когда-то давным-давно, ещё до образования Великих Империй, сапранжи, обитатели «затылка» Смоля, прославились тем, что отказались помогать жертвам Большого Наводнения и не впустили к себе беженцев. С тех пор прошло больше двух сотен лет, Крайний Восток давно стал частью Великой Восточной империи, а сапранжи рассеялись по всему миру, но смуглых людей с характерным тонким носом до сих пор подозревают в жадности и бесчеловечности. К тому же Юдей родилась ещё и с глазами, полными «золотого песка» – вкраплений светлой охры в карей радужке – что красноречивее всего остального кричит о том, что за кровь течёт в её жилах. Особенно отличились в деле презрения к сапранжи чопорные старушки, которые поджимают губы и цокают, как им кажется, незаметно, каждый раз, когда кто-нибудь достаточно смуглый проходит мимо.

Торговку поглощает туман, и Юдей остаётся одна. Непроглядная молочная взвесь напоминает об утреннем происшествии в ванной. Мурашки бегут по спине, она оборачивается, – резкий зуд промеж лопаток возникает безо всякой причины, но за спиной никого нет.

«С ума сходишь, старушка», – успокаивает себя Юдей и идёт дальше. Выплывает из тумана тележник, застрявший в редкой для хагвульских тротуаров выбоине. Она часто встречает его по утрам: он катит к набережной Левого рукава – излюбленному месту прогулок туристов и горожан. Тележник вполголоса сыплет ругательства и пытается приподнять лоток, но то ли колесо засело слишком плотно, то ли тележка перегружена – ничего не выходит. Юдей виновато улыбается, проходя мимо, но он её даже не замечает. Всё дёргает тёмные натёртые до блеска деревянные ручки, громыхая крышками огромных кастрюль. Пар от них поднимается такой густой, что в пору обвинить тележника в пособничестве туманному блицкригу.

Густое марево, заполняющее улицы Хагвула осенью, приходит откуда-то с Запада. Многие подозревают, что это древнее проклятие, наведённое в дремучую пору, упоминаний о которой не осталось. Юдей знает, что туман – всего лишь особенность местности, хотя в древних свитках часто упоминают колдунов и магов Макхнитских болот, что раскинулись на юге Накхона, материка, который ныне занимает Великая Западная империя. Вроде как короли часто прибегали к их услугам, особенно в пору вражды. Даже сегодня Император Запада содержит целую когорту астрологов, хиромантов, медиумов и никогда не принимает важных решений, не посоветовавшись с ними.

По утрам туман особенно густ, кажется, что в его глубине ворочается какое-то чудовище, то ли слишком сытое, чтобы напасть, то ли уставшее. Морав не удивилась бы, заметь она парящие над землёй багряные огоньки, но их нет, а впереди уже маячит Адмиральский проспект. Двигается Юдей быстро, но не бежит. Мостовая поблескивает влагой – не хватало ещё поскользнуться и сломать себе что-нибудь.

Проспект куда оживлённее Кудрявой: медленно двигаются вдоль обочин повозки и редкие теперь конные экипажи, пыхтят и скрежещут мобили, то и дело в утреннюю какофонию врывается требовательный и чуть истеричный свисток постового. Там, где мобилей и повозок немного, горожане справляются своими силами: правят медленнее, а люди стараются лишний раз не выбегать на дорогу. В остальных случаях Патруль выставляет постовых в ярко-алых жилетах и шлемах-фонарях. Ходят слухи о какой-то системе, которую тайно разрабатывает Университет, но неясными сплетнями всё, как обычно, и ограничивается.

Нельзя точно сказать, уехал мобилус или ещё не приходил. По часам выходит, что уже минуту как должен стоять, но пассажиры топчутся на обозначенном литым знаком пяточке и посматривают влево. Похоже, задерживается.

«Вот и славно», – думает Юдей, пристраиваясь в конец очереди. Общая нервозность, словно вирус, перекидывается и на неё. Опоздания для Юдей – грубый акт неуважения. Первый учебный день, да ещё и у первого курса, а значит полная аудитория незнакомцев в шестьдесят человек. Она часто корит себя за то, что не может, как другие преподаватели, относиться к студентам спокойно, без страха, с уважением и осознанием собственного места в иерархии. Каждый раз поднимаясь за кафедру, Юдей приходится бороться с дрожью в голосе.

«Всё будет хорошо, – думает она, – сейчас он придёт, ты сядешь и уже через пятнадцать минут будешь на месте. А там – всего-ничего».

Много раз декан исторического факультета предлагал ей воспользоваться служебным мобилем. Университет содержит целый парк машин и предоставляет их, вместе с водителями, профессорам совершенно безвозмездно.

«Опоздаю – сегодня же пойду и попрошу мобиль», – уже в который раз обещает себе Юдей. Чтобы как-то отвлечься, она исподтишка разглядывает людей перед собой: джентльмен с газетой и сухонькая старушка прямиком из прошлого века. Мужчина зачем-то надел толстые кожаные перчатки, хотя до настоящего мороза ещё очень далеко. А от пожилой дамы, несмотря на строгий вид, ощутимо пахнет сладкими девчоночьими духами, от которых чешется в носу и вспоминается знойный летний день.

Вдруг сквозь деревянный скрип, стук и шуршание колёс к ушам Юдей прорывается кашляющий говорок мобилуса. Их конструкция оставляет желать лучшего, потому рессоры быстро приходят в негодность, и появляется звук, похожий на стыдливое буханье простуженного театрального зрителя. Юдей прислушивается.

Мобилус показывается вдалеке – тёмное прямоугольное пятно, напоминающее могильный камень – и медленно выплывает на остановку. Двери со скрипом открываются, внутри пахнет тёплым воздухом.

– Кудрявая улица! – гаркает кондуктор и подаёт старушке, которую джентльмен пропустил вперёд, руку. Та испуганно вскидывает голову, робко вкладывает хрупкую ладонь в огромную лапу и даёт втянуть себя в салон. Мужчина с газетой кидает заинтересованный взгляд на Юдей, но, посмотрев, быстро меняется в лице, грубо преграждает ей дорогу и вскакивает на ступеньку. Возможно, виной тому торопливость или внезапное осознание, что рядом сапранжи, но джентльмен поскальзывается и с громким стуком оседает на левое колено. Юдей хочет помочь, но мужчина отталкивает смуглую руку, поднимается, с достоинством отряхивает брюки и заходит внутрь. Та ещё глупость, но что поделать, если в обитателях Вольного города так сильны предрассудки? Юдей пожимает плечами и заходит следом.

Тут же появляется кондуктор, здоровенный, не подходящий этому месту и этой должности. Само собой складывается ощущение, что его выдернули с военной службы, где он заведовал складом или кухней, и поместили сюда за какую-то страшно глупую, смешную провинность. Он хмуро осматривает вошедшую с головы до ног и требует плату. Юдей улыбается и протягивает заранее подготовленную купюру.

– Крупные, как же… – слышит она полушёпот кондуктора. Мешочек на поясе презрительно лязгает монетами.

– Спасибо, – говорит она, подставляя ладони под небольшое озерцо мелочи. Юдей уже и не обращает внимания на подобное невежество. В Университете людям всё равно, кто ты и откуда, но в городе суеверия, которые народы привозят в Хагвул вместе с традициями, цветут пышными бутонами, а сапранжи много кого обидели в своё время.

«Будь я на твоём месте, – сетовала Кашива, – взяла бы мобиль и не мучилась. Удобно, быстро и никто не пристаёт. Чего ты стесняешься?»

Юдей уходила от ответа и продолжала ездить на общественных мобилусах, регулярно нарываясь на такое вот тупое бытовое хамство. Порой Морав думала бросить всё и податься в Западную Великую империю или уехать на Острова, вот только никак не могла придумать, чем она там будет заниматься. Опять преподавать? Работать на земле? Поступит к кому-нибудь в свои двадцать восемь в подмастерья?

«Как будто только здесь я ещё чего-то стою?»

Дорога занимает чуть больше времени, чем обычно. Аширский мост, соединяющий Мраморную дорогу и Кричащий остров, запрудили мобили и повозки всех мастей, водитель мобилуса, не торопясь, пробирается сквозь толчею, а по салону бродит ворчание и зубовный скрежет. Юдей с удовольствием присоединилась бы ко всеобщему недовольству, но не хочет лишний раз привлекать к себе внимание и только поглядывает взволнованно на часы.

«Давай, давай, давай!»

В конце концов, мобилус переправляется на другой берег. В окнах мелькают посольства, нависает над дорогой муниципалитет. Однажды Юдей довелось побывать на приёме, устроенном канцлером Вазером Ханевелом в честь Нового года, и она обнаружила разительное несоответствие фасада и содержания. Интерьер резиденции – белый мрамор, благородное красное дерево и серебро – выражает умеренность в украшениях и чрезмерность в светильниках, что плохо соотносится с суровым каменным «лицом» муниципалитета.

«Сколько далака они тратят в год?» – подумала тогда Юдей, и даже по примерным подсчётам вышла пугающая цифра.

Мобилус нагоняет график, пропустив сразу две остановки, на которых никто не входит и не выходит. Это вполне могло стоить водителю и кондуктору работы, но только если бы кто-нибудь подал официальную жалобу в департамент управления транспортом, но таких в салоне нет. Негласная договорённость между пассажирами и водителями была заключена ещё на заре создания сети общественного транспорта и продолжает действовать по сей день.

Выбравшись из мобилуса у главных ворот Университета, Юдей срывается на бег. Лестница Истины, часто используемая студентами в теплые деньки в качестве места отдыха, пустует. Женщина опоясывает выключенный по случаю приближающихся морозов фонтан и ныряет в широкую арку коридора к Центральному двору. Будь у Юдей хоть немного времени, она бы не отказала себе в прогулке по Главному парку, но теперь каждая секунда на счету: ступени остаются за спиной, тень, лишь отдалённо напоминающая профессора Морав, забегает в крошечную дверцу, чтобы через доли секунды возникнуть в коридоре между Главным корпусом и Южным крылом.

>>>

– Доброго дня! – в спешке бросает она кому-то из преподавателей, проскользнув мимо него. Выбирая между комфортом и экономией времени, Юдей отдаёт предпочтение второму и, проскользнув через крытую разноцветными стеклянными панелями галерею, стремительно выбегает на утоптанные тысячами ног дорожки Южного парка. В хорошую погоду здесь полным-полно народу: многочисленные клубы по интересам выносят свои собрания на прохладную мягкую зелень лужайки, а вместе со студентами выходят и преподаватели, обедая на свежем воздухе и наблюдая за юным поколением. Сейчас же укрытый шлейфами тумана парк напоминает декорацию театральной постановки. Трагичной, судя по тому, насколько тревожно становится Юдей.

Юдей буквально летит по знакомой дорожке. В конце неё ещё одна лестница, чуть скромнее той, что на входе, но такая же основательная, отмечающая вход в Южное или Гуманитарное крыло. Формально крытый переход короче, но аудитория, которую закрепили за Юдей в этом семестре, находится в самом конце крыла, так что марш-бросок через парк точно поможет ей выиграть несколько ценных минут.

Туман сглатывает звуки, кажется, что в целом мире никого не осталось. Юдей переходит с бега на шаг, полная уверенности, что сейчас тусклое марево впереди обернётся камнем, и хорошо знакомые два пролёта поднимут её к тяжёлой резной двери. Медленно затихающий барабанный бой в ушах открывает ей неожиданную безмолвность парка. Застывшее пространство не отмечает ни её присутствие, ни существование чего бы то ни было вообще.

Внезапный тёмно-синий до черноты росчерк заставляет Юдей замереть. Она вновь ощущает фантомное чужое присутствие, прямо как тогда в ванной, когда в непроглядном мраке появился багряный огонёк. В нос бьёт резкий запах калёного металла и мёда. Тошнота подступает к горлу, но Морав пересиливает себя, стряхивая наваждение, будто руку прилипчивого ухажёра.

«Корпус должен быть…», – думает она, и вдруг резкий звук разрывает тишину. Громкий шорох, словно дворник прошёлся метлой по сухой траве метрах в пяти от неё. Она бы и не заметила, если бы не одуряющая тишина. В тумане явно кто-то прячется.

– Эй! – кричит она больше для того, чтобы успокоить себя, создать ощущение если не контроля, то некой коммуникации. Незнакомец не желает раскрывать себя, но шорох повторяется ближе. Запах становится ярче.

«Что за чертовщина?!»

– Эй! – повторяет Юдей. Оглядывается. Молочная завеса скрадывает перспективу, изменяет очертания древесных стволов, трансформирует геометрию пространства. Женщине кажется, что туман стал гуще, а тот небольшой островок под ногами, который возможно разглядеть, навсегда отделяется от реальности и парит в белёсом облаке. Пелена скрывает жадную до материи впадину, которая уже пыталась сожрать её сегодня там, в ванной. Юдей ёжится и продолжает надеяться, что всё это – наваждение, и достаточно сделать всего лишь один шаг вперёд, чтобы разрушить его.

Вдруг что-то тяжёлое бьёт её в спину. Юдей сдавленно вскрикивает и падает, вспарывая гравием нежную кожу на коленях и ладонях. Боль впивается в тело ядовитыми клыками. Женщина тут же вскакивает, оборачивается, готовая высказать налетевшему на неё студенту или преподавателю, да хоть самому ректору Йониму Гону всё, что она о нём думает. И застывает.

На дорожке, слегка покачиваясь, стоит огромный паук размером со взрослую сторожевую собаку. Восемь лап поочерёдно взмывают к небу, перегибаются в суставах и спускаются почти на уровень земли. Конечности крепятся к округлому брюшку хрупкими на вид сочленениями. Верхняя часть тела поблёскивает, будто сделанная из полированного кристалла, но нижняя часть, насколько Морав может разглядеть, отличается иссиня-чёрным цветом и щетинится мелкими волосками. Диковинное членистоногое не издаёт звуков, только покачивается то влево, то вправо.

– Тихо, – слышит Юдей собственный голос. – Тихо…

Движения паука становятся резче, он переступает каждой из лап, и безо всякой заминки взмывает в воздух. Юдей инстинктивно вжимает голову в плечи, почти падая на колени, но в последнюю секунду выставляет руки вперёд, загребает гравий и выпрямляется. По ладоням вновь проходится едкая боль, но женщина не обращает на это внимания. Ей кажется, что она слышит чавканье, но не понимает, кто может его издавать. Тёплая жидкость застилает левый глаза, и она машинально вытирает его тыльной стороной ладони. Яркая алая полоса на смуглой коже выделяется масляной краской.

«Кровь?» – думает она и дотрагивается до лица ещё раз в попытке избавиться от вязкой влаги, но то ли рана так глубока, то ли задето одно из тех мест, которые обильно кровоточат, что всё бесполезно. Она неминуемо слепнет, а прямо перед ней вновь выплясывает паук. Теперь он чуть приподнимается, и Юдей ещё видящим глазом замечает, как несколько ярко-красных щупалец, растущих откуда-то из брюшка, показываются прямо перед ней. Они слегка погружаются в гравий, подёргиваясь, будто по ним проходят электрические импульсы. Щупальца чем-то напоминают неприкрытую человеческую плоть. Одно из них разительно отличается толщиной. Движения чудовища вновь становятся резкими. Юдей, не думая, срывается обратно к главному зданию. Человеческий разум удаляется в глубину сознания. Управление берут на себя инстинкты.

Воздух свистит, Морав резко падает на землю лицом вниз. Паук проносится над её головой, обдавая женщину густой вонью гнилого мяса. Юдей вскакивает, бросается к Южному крылу. На ходу она снимает плащ, накрывает им голову и тут же сдавленно вскрикивает. Жжение вгрызается в череп чуть выше виска. Сзади раздаётся звук, но Юдей не оборачивается: она видит ступени, прыгает на первую, затем сразу на третью. Всего их восемнадцать, а последняя, как помнит Юдей, начала крошиться пару дней назад. Визг за спиной похож на писк детских игрушек и карканье фейерверков. Перед девушкой открывается круглая площадка с массивной кедровой дверью в конце. Пальцы жадно обхватывают чёрную литую ручку, Юдей тянет дверь на себя, но замечает движение слева. Сильный удар настигает её, и женщина отлетает к высокому бортику. Камень под ней стонет, в ушах разрывается грохот. Юдей смотрит на руку.

Прямо на сгибе локтя повисает толстое красное щупальце, от которого во все стороны расползаются чёрные следы. На землю хлещет кровь. Конечность пульсирует и возбуждённо дрожит. Щёлкает дверной замок, и Юдей поднимает глаза на выходящего мужчину. Тот самый преподаватель в плаще, которого она не узнала, но с которым всё равно поздоровалась по инерции. Его лицо обмотано бинтами. Юдей в замешательстве кивает на свою руку и паука.

– Закройте глаза, – просит мужчина, откидывая полы плаща. Он достаёт диковинное оружие, похожее на пистолет, но, судя по всему, живое. Юдей готова голову дать на отсечение – вместо дула у него широко распахнутая пасть с ослепительно белыми зубами.

– Пожалуйста, глаза, – повторяет незнакомец. Она слушается. Даже сквозь веки вспышка опаляет зрачки, а уши закладывает от высокого протяжного визга.

Сильная судорога скручивает тело Юдей узлом. Она слышит крик, но не осознаёт, что рвётся он из её собственного горла.

ГЛАВА 2

Носилки прогибаются под весом её тела, будто чья-то рука качает детскую колыбель. Но умиротворение перекрывают чудовищные волны боли. Они рождаются где-то справа, поднимаются выше, до ключицы, и уже от неё одним мощным рывком расходятся по всему телу. Стонет позвоночник, ноют рёбра, надсадно бухает сердце. Блузка намокла и льнёт к телу. Удушающе пахнет влажным бетоном и медицинским спиртом.

– Сердце отказывает…

– Не откажет.

Сознание раздваивается. Снаружи Юдей колотит от холода, но внутри всё горит.

– Внутренние…

– Нормально. Держите.

Резкий порыв ветра обволакивает женщину нежным пузырём, слизывает испарину, превращает кожу в кристально-чистый голубой лёд, под которым полыхает инфернальное пламя.

– Если бы ты успел…

– Но я не успел, – холодно отвечает глубокий низкий голос, – теперь твоя очередь. Она обращается?

«Обращаюсь? Я?» – отстранённо думает Юдей, но мысли перечёркивает агония. Сотни кривых зубов впиваются в желудок, печень и почки, терзают глотку, прокусывают язык. Или это она сама?

– Кровь!

– Лёгкие?

– Нет, язык. Почти откусила. Дайте кляп.

Чужие пальцы действуют быстро и профессионально. Во рту появляется что-то плотное, но мягкое. Безвкусное. Юдей кусает его на автомате, и неведомое вещество обволакивает зубы и застывает.

«Воздуха», – думает Юдей. Лёгкие и носоглотку будто разъело ядовитым газом, и теперь каждый вдох расцвечивает страдания новыми красками. Она и подумать не могла, что бывает такая боль. Мысли путаются, дробятся на ничего не значащие обрывки, в них вплетается речь невидимых и незнакомых ей людей. Сознание погружается в глубокую тьму, испещрённую багряными протуберанцами.

– Она в сознании?

– Вроде того.

Секунда невесомости, и Юдей оказывается на твёрдом холодном столе. Треск ткани, клацанье ножниц.

– Халат! Хэш, покинь операционную.

– Вместе с тобой, Реза.

– Тогда и ему халат!

– Хэш, я здесь не останусь.

– Тогда увидимся на обеде, мам.

– Хорошо.

Голоса тонут в неразборчивом шёпоте, хлынувшем прямо в уши. Юдей не различает слов, но их звучание складывается в слепок идеи, которая пронизывает её насквозь и оборачивается холодной песней ненависти ко всем теплокровным, думающим, дышащим, чувствующим.

Агония выедает глубокие полости внутри Юдей, и их быстро заполняет этот шелестящий и неумолимый голос страшного существа. Она и не пытается ему противостоять, от неё первоначальной – той Юдей Морав, которой она была ещё утром – почти ничего не остаётся. Что-то уничтожает её, медленно и планомерно, кусочек за кусочком. Пока не включается свет.

Он пробивается сквозь веки. Расплавляет их, как тонкую преграду из рисовой бумаги, и рвётся дальше, проникая в мозг, в артерии и вены. Он вымывает шёпот из ушей и гонит тьму. Питает Юдей изнутри, превращает её в ангела и возвращает ей саму себя. Крик, рвущийся из горла, рождён не болью, но радостью.

– Что с ней?

– Не мешайте.

– Доктор…

– Не мешайте!

Юдей выгибается дугой. Полости носа затапливает горячим и красным, первые капли скользят по едва видимым руслам вокруг рта, перемахивают через подбородок и стекают дальше, подгоняемые сёстрами.

– Доктор.

– Я прикажу вывести вас, если вы не заткнётесь!

Юдей бьётся в припадке. Она уже не понимает, кто она. Её сознание одним махом становится больше тела, вырывается наружу и захлёстывает комнату невидимым вихрем из агонии и наслаждения. Женщина заболевает и выздоравливает, падает и взмывает к небесам. Умирает и рождается заново. Что-то хрустит, но это её не заботит.

– Твою же… Жгут. Надавите здесь. Три кубика эссенции…

– Доктор, это уже третья…

– Колите. Мы на пике.

– Не удержим.

– Так позовите ещё кого-нибудь! Вон, два охламона стоят…

– После…

– Будет после, мар Ипор. Держите. Крепче держите!

Юдей видит небо. Оно раскидывается прямо за стенами комнаты, подбирается к ней и готовится поглотить в один присест. Всех людей внутри. Сплошной бастион туч формирует второй горизонт параллельно первому, а между двумя линиями облака рисуют таинственный узор. Они пытаются что-то сказать, но Юдей не понимает их языка. Она отворачивается и смотрит внутрь комнаты.

Распластанное на хирургическом столе тело кажется Юдей незнакомым. Да, оно совсем не походит на ещё живое существо – истекающее кровью, изломанное чудовищным процессом, который ещё до конца непонятен никому из присутствующих – как оно может быть вместилищем живой души?

«Это я? Нет! Не может…» – думает Юдей, но её непреодолимо тянет к этому обезображенному куску мяса. Она вяло сопротивляется, поворачивается обратно к небу, но оно в секунду исчезает, растворяется в черноте. Юдей вновь смотрит на тело…

…и открывает глаза.

– П… получилось? Доктор?

– Пик пройден, а дальше… На всё воля Элоима.

– Она в сознании?

– Нет, это рефлекс. Сестра, палата для гэвэрэт Морав готова?

– Да.

– Вымыть, переодеть и установить круглосуточное наблюдение. Сообщать о малейших изменениях состояния. Посторонние, пожалуйста, покиньте операционную. Мар Ипор, кажется, вы хотели прояснить какой-то вопрос?

Халаты, измазанные кровью и вязкой чёрной жижей, аккуратно снимают и бросают в подготовленное высокое ведро с плотной крышкой. Две медсестры в толстых перчатках и защитных масках приносят большие тазы с тёплой водой и осторожно, но быстро ополаскивают пациентку.

Юдей Морав скорее напоминает впопыхах сшитую куклу, чем живого человека. Всего за несколько часов она потеряла такой объём телесных жидкостей, что должна была испустить дух, но грудь медленно поднимается и опускается, а глаза, стоит приподнять веко, реагируют на свет.

– Ну что, выкарабкается бедняжка? – спрашивает одна медсестра другую, когда операционная пустеет.

– Может и выкарабкается, – отвечает вторая, пожав плечами. – Но ничего хорошего её не ждёт. Лучше б померла.

>>>

Кто-то рядом.

Она чувствует это кожей, будто существо посылает невидимые сигналы. Мышцы напрягаются, пальцы под тонким одеялом сжимают простынь в комок, слух обостряется. Юдей «видит» комнату, чувствует каждую вибрацию, исходящую от движения. Стоит незнакомцу приблизиться, она тут же бросается на него.

– Тише, тише, – слышит она, открывая глаза. Рядом с кроватью женщина в тёмно-зелёной форме медсестры: блуза с узким рукавом, широкая длинная юбка, белый фартук. Светлые волосы собраны в пучок и прикрыты шапочкой.

– Кто вы? – спрашивает Юдей. – Где я? Что это?!

Всё тело пациентки перехвачено широкими кожаными ремнями. Изнутри они подбиты войлоком, потому кожу не натирают, хотя затянуты туго.

– Давайте по порядку, хорошо? – предлагает медсестра, мягко улыбаясь. – Вы были сильно ранены, и вас доставили в госпиталь. Некоторое время пробыли без сознания. Ремни нужны на случай дискинезии. Теперь я задам несколько вопросов. Как вас зовут? Какой сейчас год?

– Госпиталь? Что за госпиталь?! Мы… как я сюда попала?! Отвяжите меня!

Юдей дёргается один раз, второй. Сильная боль в руке заставляет её зажмуриться. Она замирает настороженным зверьком и смотрит на медсестру, не скрывая подозрений, но бросив всякие попытки освободиться.

– У вас… у вас могут быть провалы в памяти. Я позову доктора, как только мы закончим. Пожалуйста, скажите, как вас зовут?

– Юдей, – чеканит пациентка, – М… К… Монраф?

Разворошённая дикарями библиотека – вот чем обращается память женщины, привязанной к кушетке. Привыкший к порядку мозг вслепую шарит в горах воспоминаний, пытаясь выудить ответы.

– Я не помню год, – шепчет Юдей, и на глазах появляются слёзы. – Я не помню, какой сейчас год! Пожалуйста, отвяжите меня. Отпустите домой. Я никому не скажу, что была здесь.

– Гэвэрэт Морав, прошу вас, – медсестра садится на кровать, берёт ладонь пациентки в свою, – успокойтесь. Вам не нужно бояться, всё позади. Память обязательно восстановится. Амнезия и спутанность – самые безобидные последствия операции. Сейчас тысяча девятьсот десятый. Что последнее вы помните?

Всплывающие в голове картины иногда чёткие, а иногда размытые, но Юдей не может сказать, где реальность, а где попытка заменить утраченное выдумкой. Она отчётливо помнит замок в горах, на удивление хорошо сохранившийся, и, вместе с тем, смутно припоминает тёмно-бежевый фасад с массивной лестницей, обрамляющей фонтан. Что из этого Университет, а что – Унтаглейская крепость, Юдей сказать не может.

– Что со мной случилось? – звенящим голосом спрашивает она. – Я упала? Поранилась? У меня сильно болит рука. И что это за госпиталь?

Юдей старается говорить спокойно, но истерика прорывается наружу непрошеными модуляциями голоса.

– На вас напали, – отвечает медсестра. – Помните?

– Я…

Паук прыгает на Юдей из глубин памяти. Она резко дёргается. Рука вспыхивает новым приступом боли.

«Ч… что?».

Теперь силуэт чудовища подстерегает её в каждой мысли, в каждом случайном образе, возникающем в голове. Он селится на периферии сознания и не вступает в круг света, который сделал бы его реальным, но незримо преследует носительницу. Ей хочется проверить, не спряталась ли тварь под кроватью.

– Паук…

– Мы называем их кизеримами, – говорит сестра, и по её вмиг округлившимся глазам Юдей понимает, что услышала то, чего не должна была слышать. Медсестра убирает руку, встаёт, поправляет юбку и делает шаг в сторону двери.

– Как? Кизеримы? Это какой-то новый вид…

– Простите, – резко прерывает пациентку сестра. – Я не должна была этого говорить. Забудьте.

– Что это значит?! – Юдей не хочет даже пытаться держать себя в руках. – Почему вы не объясняете, что напало на меня?!

– Гэвэрэт Морав, пожалуйста.

– Мне плохо. Я задыхаюсь. Выведите меня на улицу. Пожалуйста. Мне нужен свежий воздух.

– Гэвэрэт Морав, успокойтесь…

– Выпустите меня отсюда!

Юдей напрягает все мышцы, как вдруг понимает, что едва может пошевелить даже пальцем на руке. Это не паралич – полное бессилие. Злые слёзы текут по щекам, рот кривится беззвучным воем. Паника и гнев вытесняют сознательные импульсы, и она продолжает тянуть ремни, то ли пытаясь порвать их, то ли надеясь, что они исчезнут сами собой.

«В ловушке! В ловушке!» – повторяет про себя Юдей, а в это время медсестра судорожно готовит инъекцию. Руки трясутся, игла бьётся о стенки ампулы с белёсой жидкостью. Профессионализм оставляет сестру, она вновь чувствует себя юной девушкой, которая только пришла в Городскую больницу наниматься на работу. Кровь, грязь, крики. Сочувствие, смешанное с цинизмом один к одному.

Подготовив шприц, медсестра оборачивается и встречается с Юдей взглядом. Для женщины, которая пришла в себя после трансформации и почти месячной комы, в ней слишком много энергии.

«Обманывала нас? Всё это время?» – думает сестра, делая шаг вперёд. Пациентка скована, едва шевелится, но медсестра всё равно боится, что та каким-нибудь образом освободится и бросится на неё. Всё внутри говорит отложить шприц и бежать, бежать как можно дальше, из госпиталя, лаборатории, а может быть и города, потому что злобный взгляд обещает ей самую мучительную смерть из всех возможных.

Пересилив себя, сестра подходит к кровати и заносит иглу.

– Не смей, – шипит Юдей. Медсестра замирает. Голос чужой, нечеловеческий. Как будто говорит кто-то, для кого речь и язык – новый и непривычный способ общения. Медсестра никогда не испытывала ничего подобного. Чистый первобытный ужас.

– Я…

– Замрите, – произносит кто-то за её спиной. Женщина вскрикивает, роняет шприц, и он, громко звякнув о металлический поручень кровати, падает на пол. Осколки брызжут во все стороны, несколько хрустят под каблуками туфель, когда медсестра разворачивается. Тень у двери палаты обезличивает высокую массивную фигуру, но сестра и так знает, кто это.

– Мар Оумер, я…

– Ничего страшного. Кажется, мар доктор звал вас.

– Д… да.

– Всего доброго, – чуть слышно произносит мар Оумер. Дверь закрывается за выскочившей пулей медсестрой. Щёлкает замок.

– Что ж, гэвэрэт Морав, позвольте представиться. Хэш Оумер.

Женщина на кушетке цепенеет. Она смотрит на тёмную фигуру и пытается по голосу представить себе того, кто сейчас выйдет к ней. Отдельные детали, вроде тяжёлого квадратного подбородка или массивных бровей, никак не удаётся собрать в более-менее общую картину.

– Я…

– Вам тяжело говорить?

– Что?

– Вам тяжело говорить? – повторяет мар Оумер медленнее.

– Нет.

– Хорошо. Хотите пить?

Юдей глубоко вздыхает, прислушивается к себе.

– Да.

– Тогда сейчас я налью воды в стакан, сниму ремни и дам его вам. Хорошо?

– Хорошо.

Он двигается мягко и быстро, с опасной грацией хищника, хотя в первую секунду Юдей кажется, что обладатель такого массивного тела обязательно должен быть неуклюжим. Широкие плечи, длинные руки. Гость постоянно остаётся в тени, так что рассмотреть его как следует не удаётся. Тогда Юдей закрывает глаза и принюхивается. Обострившееся обоняние тут же вычленяет лёгкий след пота и духов медсестры, какой-то яркий химический запах, исходящий от белья и одежды, призрачный кисловатый аромат инъекции и сырой штукатурки, сухой дух дерева. Хэш Оумер будто бы не пахнет вовсе.

«Но ведь это невозможно».

– Пожалуйста, не открывайте глаза. Прошу.

Юдей подчиняется, чувствуя, как ослабевает давление на ногах, потом выше – на бёдрах, на поясе, груди, обеих руках и, наконец, шее. Ей тут же хочется открыть глаза и поблагодарить спасителя, но что-то удерживает. Будто в словах гостя скрывался гипнотический приказ.

«Свой», – думает Юдей и тут же понимает, что эта мысль принадлежит не ей, а кому-то другому. Тому, у кого только-только появился голос в её голове. Юдей напрягается, ёрзает и всё-таки открывает глаза.

Хэш Оумер стоит рядом с кроватью, держит стакан, наполненный до краёв. Мужчина выше, чем Юдей представляла, но поражает её совсем не это. Хэш не человек.

Кожа на его лице и руках – иссиня-чёрная и будто матовая. Цвет настолько неестественный, что больше походит на грим.

«Но зачем…»

– Слишком рано, гэвэрэт Морав. Торопливость может вас погубить, – говорит он, протягивая стакан. – Держите. Лучше левой. Правая сильно повреждена и до сих пор не восстановилась.

Юдей пытается взять стакан, но едва-едва отрывает руку от покрывала. В носу щиплет. Хэш склоняется над кроватью, бережно просовывает руку под плечи женщины и приподнимает её. Второй он подносит стакан к её губам. Юдей пьёт жадно, так что даже не сразу замечает, что вода ледяная. Кашель не заставляет себя долго ждать, но у пациентки хватает сил повернуть голову в сторону от посетителя.

– Торопливость, помните? – напоминает Хэш, садясь рядом. Он даёт Юдей спокойно прокашляться, бесстрастно наблюдая за ней.

Вблизи Юдей удаётся разглядеть больше. Оказывается, всё это время гость скрывает глаза за большими круглыми очками, похожими на те, что носят авиаторы. Затемнённое стекло не пропускает свет. Очки скрывают не только глаза, но и внушительную часть лба. Другое дело – нос. Широкий и будто слегка приплюснутый, отчего Юдей находит в чертах гостя сходство с амфибией. Большие губы чуть светлее оттенком, чем кожа. Мысль о том, что Хэш зачем-то наложил на себя грим, не покидает Юдей ни на секунду.

– Интересно, – говорит он. В его голосе почти нет ярких интонаций. Вспоминаются фантастические истории об автоматонах, которые мыслят, но не испытывают чувств.

– Что вам интересно? – спрашивает она. Голос дрожит, так что получается немного визгливо. Юдей морщится.

– Ваше лицо. От сапранжи вам достались глаза и цвет кожи, но нос, губы, лоб как у чистокровного закатника. Ваша мать родом из Западной Великой империи?

– Д… да.

– Уникальная комбинация. Думаю, вы уникальны, гэвэрэт Морав.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Вам стало лучше?

– От воды?

Хэш молчит. Юдей чувствует, что он смотрит ей прямо в глаза, но из-за очков не может понять, так ли это на самом деле.

– От воды, от того, что на вас больше нет ремней, от пробуждения. Вы долго были в коме.

– Долго? Какое сегодня число?

– Двадцать девятое сентября, – отвечает Хэш.

– Что?! Я не… Кашива…

– Прошу, гэвэрэт Морав, не волнуйтесь. Вам вредно волноваться. Мы уведомили вашу соседку, что вы срочно отбыли на раскопки, которые спонсирует Университет. Также мы внесли плату за квартиру на год вперёд.

– М… мы? Какие раскопки?

Юдей внимательно смотрит на Хэша, стараясь удерживать панику в узде. Двадцать девятое сентября?! Она провалялась на койке в неизвестном ей госпитале почти месяц, а единственный человек, который стал бы её искать, обработан!

– Я не знаю. Легендой занимается другой отдел.

– Легендой?!

– Да. Легендой.

– А… чем занимаетесь вы?

Хэш долго не отвечает. Юдей чувствует, что пауза затягивается, и ей становится не по себе. Чем таким может заниматься этот странный человек, что это требует таких долгих раздумий?

– Я охотник, – наконец отвечает он.

– Охотник?

– Да.

– На… простите, я даже не знаю, водятся ли в Тифрту…

– Я охочусь не в лесу, – перебивает её Хэш.

– В море?

– Нет.

Юдей в замешательстве отводит взгляд в сторону.

– Простите, я не…

– Я охочусь в Хагвуле, гэвэрэт Морав.

С губ Юдей срывается вскрик. Руку и голову одновременно пронзает боль, а перед глазами вспыхивает картина. Мужчина в тёмно-сером плаще выходит из дверей Южного крыла и просит её отвернуться.

На Хэше нет плаща. Он одет в шерстяную чёрную водолазку и такие же тёмные штаны. Кажется, она разглядела металлические набойки на тяжелых ботинках.

– Это вы… Вы! На лестнице!

– Да, гэвэрэт Морав. Это был я.

– А тот… тот паук.

– Кизерим.

– Что?

– Кизерим. Мы называем их кизеримами.

– Их? Так это не одно существо?!

– Их очень много, гэвэрэт Морав.

– Где?! В Хагвуле?! Я никогда не видела ничего подобного. Даже не слышала.

– Вы и не могли. Потому что в Хаоламе кизеримов крайне мало.

– Тогда…

– Я здесь, чтобы кое-что вам рассказать, – прерывает поток вопросов Хэш. – Похоже, вы пришли в себя. Хотя бы отчасти. А значит готовы воспринимать новую информацию. Вы ведь готовы?

Юдей кивает. Ей хочется сесть, и она пытается опереться на руки, но те хоть и дёргаются, но совсем её не слушаются.

– Простите, мар Оумер, не могли бы вы…

– Конечно.

Гигант встаёт и тянется к чему-то у изголовья кровати. Механизм лязгает, спинка плавно поднимается всё выше и выше, пока Юдей не «садится». Рука пришельца настолько близко, что она не сдерживает порыв – вытягивает шею и быстро принюхивается к его коже.

Ничего.

Пахнет одежда – смесью порошка, цветочной отдушки, жареного мяса и смолы. Но больше ничего.

«Не может быть», – думает Юдей, пока Хэш возвращается на место.

– Так лучше?

– Да, спасибо.

Ей не нравится слабость, но чего можно требовать от тела, которое не двигалось почти месяц? Удивительно, что оно вообще делает хоть что-то.

– Хорошо. Может быть, вы зададите мне какие-нибудь вопросы? Так будет легче.

– Д… давайте. Вы назвали то чудовище…

– Кизерима.

– Да-да, вы назвали чудовище…

– Гэвэрэт Морав, прошу. Не чудовище, не монстр, не тварь. Кизерим. Мы здесь называем этих существ кизеримами.

– Простите, вы не могли бы снять очки? – просит Юдей. – Тяжело разговаривать с человеком, когда вместо глаз смотришь в блестящие стекляшки.

На деле стёкла очков матовые. Они целиком поглощают свет и напоминают скорее два иллюминатора, смотрящие в бархатную южную ночь.

Хэш замирает. Проходит минута. Кивнув самому себе, он стягивает очки с лысой головы. Юдей охает.

Ей часто говорили, что у неё «золотая пыль» в радужке. Но сегодня она видит перед собой существо, которому достались целые слитки. Глаза Хэша больше человеческих, и они ярче. Кажется, что изнутри их залили металлом.

– Так лучше?

Юдей кивает. Она поражена тем, кто сидит перед ней. Мысль о том, что Хэш Оумер – не человек, пугает и будоражит одновременно.

– Вы спрашивали про кизеримов.

– Да. Кизеримы… – Юдей кое-как сосредотачивается на разговоре. – В… вы сказали, что в Хаоламе их крайне мало. Откуда они берутся?

– Правильный вопрос, гэвэрэт Морав, – говорит Хэш. – Кизеримы обитают в мэвре.

– Мэвре?

– Да.

– Что это?

– Другой мир.

Юдей хмурится. Голос пришельца всё так же нейтрален. Будь это кто-нибудь другой, она подумала бы, что её пытаются обмануть, но Хэш – живое свидетельство существования «другого мира».

– Как это?

– Что, простите?

– Как это может быть? Другой мир… Вы имеет ввиду, что кизеримы – пришельцы с другой планеты? Не с Хаолама?

– Нет, гэвэрэт Морав. Родина кизеримов – мэвр – находится в другой Вселенной. Он лежит за пределами того мира, в котором обитаем мы.

Юдей несколько секунд переваривает услышанное.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что это невозможно, мар Оумер.

– Откуда тогда прибыл я?

Юдей вскидывает голову. Вот он, прямо перед ней, живой представитель существ, которых в Хаоламе, во всём этом огромном мире, который ей доступен, просто-напросто нет.

– Не знаю. Может быть, какой-нибудь отдалённый регион, затерянное в горах поселение. Я не знаю, откуда вы прибыли, мар Оумер, но точно не…

– Я из мэвра, гэвэрэт Морав.

Юдей вздрагивает.

– Вы… тоже… кизерим?

Хэш щурится. Юдей представляет, как две янтарные щёлки превращаются в тончайшие лезвия и разрезают её голову пополам.

– Нет, гэвэрэт Морав. Как можно заметить, я похож на людей, умею общаться и не пытаюсь сожрать вас живьём.

– Простите, – шепчет пристыженная Юдей. Хэш молчит и смотрит на неё. Через пару минут янтарные прорези вновь превращаются в фонари.

– Извинения приняты. Извиниться должен и я. Вы только что пришли в себя, а я требуют от вас самоконтроля здорового взрослого человека. Простите.

– Да… да ничего…

– Нет, гэвэрэт Морав, я настаиваю на том, чтобы вы приняли мои извинения.

– Принимаю.

– Хорошо. Тогда я продолжу. Мэвр – это другой мир, гэвэрэт Морав, с которым Хаолам связан с помощью окна. Мы называем его кхалоном. Предвосхищая ваш вопрос, мы не знаем, когда и как он появился. Некоторые учёные придерживаются гипотезы, что кхалон существует давным-давно, а старые города, расположенные в этом месте, занимались примерно тем же, чем и мы, но ни доказать, ни опровергнуть это невозможно.

– Простите, мар Оумер.

– Да?

– Вы постоянно говорите «мы». Кто эти «мы»?

– Об этом я и хочу рассказать. Гэвэрэт Морав, вы находитесь в госпитале специальной лаборатории по исследованию мэвра. Коротко – СЛИМ.

– Я… ясно. Вы исследуете мэвр.

– Я – нет. Другие отделы занимаются исследованиями.

– Вы охотник, я помню.

– Да.

– А где… где находится СЛИМ?

– В Хагвуле. Под Университетом.

– Под…

– СЛИМ – обратная сторона Университета. Благодаря ей Хагвул и Хаолам спокойно существуют, не испытывая на себе негативных последствий близкого соседства с мэвром.

– Но…

– Да?

– За столько лет… я ни разу не слышала о СЛИМе. Даже слухов!

– Для Резы Ипора это будет звучать как комплимент.

– Для кого?

– Познакомитесь с ним позже, гэвэрэт Морав. Но важно не это.

«Зачем он мне это рассказывает? – думает Юдей. – Зачем раскрывает тайну, да и сам показался. Разве что…»

Что-то меняется в её глазах. На долю секунды женщина исчезает, и её место занимает кто-то другой. Хэш никак на это не реагирует, хотя и замечает перемену.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спрашивает вернувшаяся Юдей, и предательский шепоток нарастающей паники вновь меняет её голос.

– Гэвэрэт Морав, вынужден сообщить, что вы больше не человек. Как существо, представляющее опасность…

– Что?!

– …вы будете помещены на карантин СЛИМа, обучены и направлены на работу в отдел фюрестеров – охотников за кизеримами.

– Что вы несёте?! Какую опасность?! Как я могу перестать быть человеком?!

– Гэвэрэт Морав, пожалуйста…

– Я человек. Взгляните!

Юдей дёргает рукой так, что она вываливается из-под простыни и свешивается с кровати.

– Видите! Видите?! Цвет кожи?! Глаза?! Так выглядят люди! Я человек! В отличие от вас!

Она силится закинуть руку обратно на кровать, и это стоит ей таких чудовищных усилий, что кожа мгновенно покрывается испариной, а голова словно взрывается от боли. По-животному рявкнув, Юдей особенно сильно дёргается и закидывает руку на живот. Она победно смотрит на Хэша и переводит взгляд на свою кисть.

Чёрные блестящие наросты виднеются от ногтей до самого основания пальцев. Они блестят в свете ламп и напоминают кусочки чёрного базальта, неведомым образом присоединённые прямо к коже.

Юдей пытается вдохнуть, но воздух застревает в глотке. Она смотрит на руку, чувствует её, даже слабо шевелит пальцами – но совершенно не ощущает чужеродных образований. Ей кажется, что она попала в кошмар и вот-вот должна проснуться, но сон всё никак не кончается.

– Ч… что это? – спрашивает она севшим голосом. Хэш не торопится отвечать.

– Что это?! – вопит Юдей, не отрывая глаз от наростов. – Что это?! Что это?! Что это?!

Она не слышит, как щёлкает замок и открывается дверь, а в комнату входят два крупных санитара и давешняя медсестра с уже готовым шприцем. Инъекция другого цвета, не мутно-белая, а лилово-прозрачная, но об этом Юдей тоже не знает. Хэш молча кивает вошедшим, занимает своё место в тени у двери. Санитары встают по обе стороны от кровати, тот, что слева, освобождает немного места для медсестры. Морав продолжает кричать, но не двигается. Нижняя челюсть трясётся, подбородок блестит от слюны.

Сестра быстро и метко вгоняет иглу в предплечье пациентки, нажимает на поршень. Едва ли треть жидкости покидает шприц, а Юдей уже оседает. Санитары опускают спинку кровати, деловито застёгивают ремни и выходят. Медсестра остаётся – нужно убрать осколки предыдущего шприца.

Хэш выходит вместе с санитарами. В коридоре в паре метров от двери его ждёт невысокий человечек в элегантном светлом костюме. От его улыбки, которая многим показалась бы лучезарной, Хэш кривится.

– Как прошло? – спрашивает человечек.

– Вы слышали.

– Да брось, мы же договорились, – журит гиганта человечек.

– Ты слышал, – поправляется Хэш. – Я говорил, что так быстро…

– Это в любом случае было бы шоком, не беспокойся, – отмахивается он. – Я попросил сестру больше не накрывать кисти гэвэрэт Морав, чтобы она постоянно видела свои новые… кхм… приобретения. Тебя заботит совсем не её состояние.

Хэш нехотя кивает. Он не любит разговаривать с директором, но внутри лаборатории от его компании не скрыться.

– Нужно действовать мягче.

– Хэш, – человечек останавливается и смотрит ему в глаза. – Мы говорили об этом. Ты должен быть искренним с теми, кто о тебе заботится. Мар Гон, гэвэрэт Арева, я…

– Хорошо, – гигант смотрит на свои руки. – Она права, я не человек.

– И?

– Не знаю. Это сложно.

– Ни в коем разе, мой друг! Ты и вправду не человек, Хэш, но в этом нет ничего плохого. Поверь, мы очень рады, что ты такой, какой есть.

Слова директора правильные, в чём-то даже искренние, но Хэш всё равно морщится, будто нащупал языком саднящую ранку во рту, но тут же возвращается к бесстрастности.

– Спасибо, мар Наки.

– Хэш, ну брось ты эти формальности! Мы же договорились, что ты будешь звать меня по имени и на «ты».

– Прости, Мадан.

– И хватит постоянно извиняться!

Директор СЛИМа и гигант скрываются за двойными дверями. А в это время Юдей беспокойно ворочается во сне: что-то чёрное и мерзкое смотрит на неё из пустоты, но пока не решается напасть.

ГЛАВА 3

Существо, которого доселе не видел ни один человек, медленно ползёт по чердаку многоквартирного дома. Оно чем-то напоминает помесь волка, осьминога и густого хагвульского тумана, который заволакивает город с сентября по первые числа ноября. Из волчьей пасти исходят клубы пара, оттуда несёт таким зловонием, что окажись рядом кто другой – тут же рухнул бы в обморок. Голова, покрытая жёсткой чёрной шерстью, переходит в студенистое тело с четырьмя подвижными щупальцами. Присоски, хлюпая и чавкая, вгрызаются в пыльные доски пола и оставляют круглые следы, будто выжженные кислотой. Тело исходит паром, но он не рассеивается в воздухе, а слипается, густеет и расползается во все стороны.

Скоро разглядеть что-либо на чердаке становится невозможно. Как, впрочем, и дышать.

Тварь, непонятно как оказавшаяся под крышей дома, шлёпает из стороны в сторону, поскуливая и порыкивая.

«Затащить псину на чердак! – думает мар Авим, живущий аккурат на последнем этаже. – Точно мальчишка Коземов, он с утра носился с блохастой шавкой. Надо будет поговорить с его матерью».

Грузный мужчина лежит в кровати, по обыкновению – в одном исподнем, и вставать не хочет, но скулёж не даёт ему уснуть. Мару Авиму кажется, что каждый раз, когда он отворачивается к стене, псина оказывается в комнате, подлетает к кровати и тявкает ему прямо в ухо.

– Чёрт бы побрал… – полушёпотом ругается мужчина, откидывая одеяло. В тапки с первого раза он не попадает, проходится пяткой по холодному полу и вздрагивает.

«Может, ну его?» – думает мар Авим, но тут наверху кто-то рыкает и жалобно скулит, а мужчина, вдев-таки ногу в злосчастный тапок, встаёт с кровати. Он всовывает ноги в брюки, запахивает и покрепче перевязывает халат. Дело кажется мару Авиму пустяковым, он даже входную дверь на ключ не запирает.

До чердака рукой подать. Половину пролёта вверх, на площадку с приставной лестницей. Вход на чердак свободный, обитатели дома хранят там всякий ненужный скарб, который и воровать-то незачем – мусор. Мар Авим пару лет назад затащил под крышу два сундука, оставшихся от умершей матери. Почему-то сейчас эти самые сундуки встают перед глазами, и мужчина машет руками, отгоняя наваждение.

«Спать, – раздражённо думает мар Авим, – а не по чердакам шляться и разбираться с болонками».

Сверху несмело тявкают. Мар Авим решительно взбирается по хлипким ступенькам, упирается в крышку люка плечом и уже собирается как следует надавить, но тут снизу раздаётся другой звук – хлопнувшей двери и тяжёлых шагов.

«Кто бы это мог быть?» – думает мар Авим, спускаясь с приставной лестницы. На скулёж он больше не обращает внимания. Перегнувшись через перила, он пытается рассмотреть незваного гостя. Может конечно, кто из соседей, мало ли какая беда или радость не дала вернуться домой раньше, а всё же вряд ли. Чтобы гулять допоздна да в будний день? Такие в этом доме не живут. Судя по звуку, обут пришелец в тяжёлые ботинки, может быть даже с металлическими набойками. При каждом шаге что-то лязгает. Мар Авим живо представляет Душегуба: городская молва рассказывает о страшном человеке, что ходит по домам, вламывается в квартиры и режет всех обитателей без разбору, что мужчин, что женщин, что детей. Конечно, мар Авим не из глупцов, в конец концов, он читает газеты, в которых ни о каком Душегубе и слова нет, но сейчас, когда небо ощерилось звёздами, а луна заглядывает бесцветным глазом в окна, призрачная перспектива встретиться с городской легендой пугает.

Он, как ему кажется, быстро и бесшумно спускается, юркает в свою квартирку и быстро запирает дверь на ключ и два засова. Конечно, Душегуба вряд ли удержат и двенадцать замков, но больше никаких способов защититься у мара Авима нет. Тут бы ему пойти да спрятаться, авось Душегуб не будет искать жертву по всем углам, но не к месту вспыхнувшее любопытство заставляет его остаться и прильнуть к глазку.

Незнакомец не торопится, потому мару Авиму достаёт времени, чтобы разглядеть его. Высокий. Носит плащ с массивным капюшоном – лица не разглядеть. Ботинки и вправду тяжёлые, с тупыми носами, обитыми странно переливающимся металлом. В правой руке незваный гость держит какой-то длинный шест, одна сторона которого кончается длинными зубцами как у вилки. Что делают этой штукой, мару Авиму неясно, но холодок пробегает по спине, любопытство иссякает, и мужчина тихонько, едва переставляя ноги, отступает от глазка и оглядывается в поисках убежища.

Крошечная квартирка для игры в прятки не годится совершенно. Шкаф стоит особняком у стены, и только тупица не проверит его в первую же очередь. Можно забраться под кровать, но и этот тайник надёжностью не отличается. Не зная, куда себя деть, мар Авим бросается к окну, поддавшись шальной мысли выбраться на широкий карниз и переждать там, но вдруг понимает, что шаги удаляются. Душегуб поднимается выше.

«Что он забыл на чердаке?!» – думает мар Авим. Страх и любопытство ожесточённо сражаются друг с другом. Он твёрдо решает, что останется под защитой замков и засовов, но будет бдительным и в случае чего всенепременно осуществит задумку с карнизом. Более-менее успокоившись, мужчина заходит в крохотную кухоньку, садится на табурет и целиком полагается на слух.

Грохает люк, брошенный незнакомцем. В воздухе тянет чем-то жутко вонючим, мар Авим морщится и старается дышать ртом.

«Нагадить успела, шавка. Задаст тебе Душегуб трёп…» – успевает подумать мар Авим, прежде чем дом сотрясает рёв.

Немногие животные способны издать такой звук. В голову приходят только хищные кошки из Восточной Великой империи, но мар Авим уверен, что мальчишка Коземов, да и кто бы то ни было из обитателей дома и окрестностей, не привёл бы дикого зверя на чердак.

«Кто же там?» – лихорадочно думает мар Авим. Душегуб ругается, но слов мужчина не разбирает. Скрипят доски, рык заполняет уши, трещит электричество, вновь ругается незнакомец. Завязывается возня. Звуки драки мар Авим узнаёт сразу. Он пугается не на шутку, и ледяной ужас, старший брат страха, приковывает его к месту. Мужчина не смеет пошевелиться, да и дышит через раз. Драка продолжается, быть может, минуту или две, за это время мар Авим проживает небольшую жизнь человека, ожидающего смерти.

Громкий треск, грохот, рёв. Последний звук доносится уже из спальни мара Авима. Он весь сжимается, превращается в букашку, в ничто, которое заметить просто невозможно. До него долетают знакомые ругательства, он каждый день такие слышит в Портах, а сразу за ним:

– Да сдохни ты, наконец.

Голос низкий, глубокий и до странности спокойный. Таких голосов мару Авиму слышать не приходилось, но он вполне обошёлся бы и без новых впечатлений этой ночью. Всё оборачивается дурным сном: в соседней комнате что-то шипит и рычит, ругается незнакомец, лезвие рассекает воздух и с громким чавканьем встречается с плотью. Мар Авим пытается вспомнить хоть одну молитву Элоиму, но все мысли испарились, и тело своё он видит словно со стороны. Будто душа выбралась наружу, готовясь отчалить в мир иной.

– Стоять, – слышит мар Авим. На его глазах по узенькому коридорчику к двери проскальзывает нечто чёрное, извивающееся и шерстистое, оставляя на стене и полу широкий маслянистый след. Оно без проблем вышибает дверь и бросается вниз. Следом бежит Душегуб. Капюшон спадает с головы, и мар Авим успевает разглядеть лицо городской легенды. Лысый череп, иссиня-чёрная кожа, приплюснутый нечеловеческий нос. Совсем краем сознания он отмечает носки ботинок: они вытянулись шипами и перемазаны чёрной грязью. Душегуб не обращает на хозяина квартиры никакого внимания.

Звуки потасовки стихают. Щёлкают дверные замки, и разбуженные люди потихоньку выбираются на лестничную клетку. Они перешёптываются, будто устроившие кавардак бандиты могут вернуться в любой момент.

Гэвэрет Козем, соседка мара Авима, приоткрывает дверь и выглядывает наружу. Она только что успокоила сына и теперь пытается чуть-чуть утолить любопытство. Увидев лежащую на полу дверь, гэвэрет Козем бесстрашно выходит на площадку, подходит к ней и внимательно осматривает. Тяжёлый кусок дерева покрыт чёрной субстанцией, судя по запаху – гнилью, и вырван из косяка с мясом.

– Мар Авим, – зовёт женщина, впрочем, не надеясь на ответ. Потому вздрагивает, когда слышит булькающий звук, отдалённо похожий на человеческий голос. Несколько секунд добропорядочность и страх борются, но первая с большим трудом побеждает, и гэвэрет Козем идёт внутрь, старательно обходя жирный вороной след. Она находит мужчину на кухне. Тот сидит на табурете, прижав колени к груди, мелко трясётся и не может произнести ни слова. Мар Авим напоминает гэвэрет Козем испуганного мальчишку, которого некому успокоить.

– Всё хорошо. Всё хорошо, – приговаривает она, подходя ближе, мягко обнимая мужчину. Его одежда промокла насквозь и из-за сквозняка уже остыла. Только вблизи гэвэрет Козем замечает поседевшие виски соседа. В квартире невыносимо пахнет гнилыми водорослями, мёдом и, почему-то, раскаленным металлом.

«Слава Элоиму, что стороной обошло», – думает она.

>>>

Выбежав на улицу, Хэш Оумер сбрасывает подранный и прожённый плащ и принюхивается.

Несмотря на сентябрь, ночной воздух прозрачен. Такое иногда случается в позднее время, когда с моря налетает ветер берегов Восточной Великой империи. Запах чудовища выделяется на фоне бриза, словно уроженец Десяти Островов в толпе восходников. Оумер бросается в погоню.

Узкие улочки Мохнатого угла кажутся ему чьей-то издёвкой. Район для бедных и тех, кого называют бедными за глаза, застраивался густо, чтобы втиснуть как можно больше людей. Видимо, лабиринт из кирпича, дерева и штукатурки чем-то напоминает тварям родные края – их постоянно тянет сюда. Хэш может по пальцам пересчитать все охоты на Мраморной дороге, в Портах или на Кричащем острове.

Шест мешает, то и дело бьётся о стены, и Хэш не раз, и не два думает бросить его. Но нельзя. Лаборатория так печётся о секретности, что исходит пеной каждый раз, когда оперативники теряют снаряжение. Одно дело, если бы ненавистный кханит переломился в бою, но только вот шест сделан на совесть, к тому же его укрепили барзелем, металлом, недавно выделенным из тел обезвреженных «гостей». Теоретически он подвижен и может управляться мыслеформами, но в бою Хэшу не удаётся сконцентрироваться и преобразить металлическую набойку в нижней части шеста, так что приходится пользоваться электровилкой. Против сегодняшнего вторженца она помогает слабо.

Хагвул шумит, несмотря на вошедшую в права ночь. Многие жители позволяют себе лишку, потому кабачки да питейные не закрываются до утра. Где-то гаркает низкий мужской голос, стучат о стойку кружки. То ли хохочет, то ли визжит женщина. Пару раз до чуткого слуха Хэша доносятся стоны и придыхания из неплотно закрытых форточек.

Районы города отличаются друг от друга, но Мохнатый угол стоит особняком. Наполовину подчиняющийся Кричащему острову, наполовину вотчина банд и преступных группировок – он напитался культурами и предрассудками всего света, которые пышно расцвели на плодородной почве бедности и недовольства. Крошечные забегаловки всех мастей наполняют воздух Мохнатого угла ядрёной смесью запахов: жареная свинина, конина, крысятина, рыба и насекомые пополам с ароматами кофе, чая и настоев на травах, прогорклого подсолнечного масла, печёного теста, свежих, консервированных и гнилых овощей, тушёной фасоли и грибов, жжёного сахара, карамели, шоколада, сдобы и бог знает чего ещё. Многие туристы после дегустации с непривычки опустошают желудки в ближайшую канаву, что только усложняет густое и яркое омбре перенаселённого района Хагвула. Впрочем, вдалеке от самых ходовых улиц – Красного проспекта и Площади Семи оливок – ситуация спокойнее, но и смотреть там особо не на что.

Хэш редко позволяет себе вылазки в город. Дело тут даже не в секретности, над которой трясётся руководство СЛИМа. Скрыв свою истинную природу под бинтами и капюшоном, Оумер может гулять по шумным улицам суетного города. Вот только не может почувствовать себя местным. Несколько раз он пробовал открыть лицо, но результатом всегда становился не страх даже, а ужас в глазах тех немногих, кому повезло встретиться с живым иномирцем. Хэшу постоянно говорят, что Хагвул – единственный Вольный город во всём Хаоламе. Место, где рады каждому. Почти каждому.

В конце концов, Оумер смирился с тем, что люди, чьё спокойствие он каждый месяц оплачивает собственной кровью, никогда его не примут. И успокоился. Даже получал удовольствие от роли защитника, надёжно укрытого тенями. К тому же в СЛИМе, где люди постоянно сталкиваются с другим миром, забыть о собственной чужеродности легче, чем в переполненном шумном городе. Ведь в лаборатории его никто не боится и не называет «монстром». Не называли. До сегодняшнего дня.

«Забудь», – приказывает себе Хэш.

Возле дома, укутанного строительными лесами, фюрестер останавливается. Запах, почти осязаемо парящий в воздухе густым комком смрада, резко уходит вверх. Охотник прикасается к опоре. Та подрагивает, но лениво, едва-едва. Тварь уже высоко. Хэш шепчет под нос несколько слов, недостойных приличного общества, откидывает сетку и лезет наверх.

Леса сработаны на совесть, но всё равно покачиваются, отчего фюрестеру не по себе. Подобным конструкциям он не доверяет и удивляется, как люди свободно по ним расхаживают, а некоторые даже скачут. Ещё он вспоминает об устройстве, прототип которого глава инженеров СЛИМа показывал ему недавно. Он назвал его «лавором» и уверял Хэша, что это будущее, которое облегчит работу оперативников.

«Представь, ты в любой момент сможешь связаться с Хак или Резой! – вспоминает Хэш слова мандсэма. – Представляю, друг мой. И с радостью воспользовался бы этой возможностью прямо сейчас!»

Фюрестеры никогда не выходят на охоту в одиночку: специальный отряд поддержки – ибтахины – проводит разведку, разворачивает оперативный штаб, оцепляет периметр и обрабатывает свидетелей после того, как свистопляска заканчивается. Хэш догадывается, чем заняты сейчас подручные Резы Ипора: опрыскивают проснувшихся жителей цикароном, смотрят в их стекленеющие глаза и рассказывают сказки, которые на утро для свидетелей станут воспоминаниями.

«В квартире того бедолаги придётся постараться, – с усмешкой думает Хэш. – Но где, чёрт бы её побрал, Хак?!»

Охотник не видел напарницу с того момента, как вошёл в злополучный дом. Конечно, ещё на выгрузке он заметил, как она тяжело ступает на левую ногу, трёт бедро и старается морщиться втихоря, так, чтобы никто не заметил, но одной боли недостаточно, чтобы остановить Хак.

«Ковыляет за мной и проклинает весь белый свет», – думает Хэш, преодолевая очередной этаж.

Оказавшись наверху, он сразу натыкается на огромную дыру, сквозь которую тварь забралась под крышу. Хмыкнув, охотник пригибается и соскальзывает в темноту. Мрак его янтарным глазам нипочём.

Дом не из новых: скрипит и потрескивает. Пахнет влажной штукатуркой, пылью, деревом и кизеримом. Гниль, застарелый мёд, металл. Не глядя под ноги, Хэш перешагивает через пирамидку из кирпичей и вляпывается в лужу чёрной жижи.

– Да что б… – ругается он, как тут же сбоку его окатывает волна зловония, и охотник инстинктивно подаётся назад. Тварь пролетает мимо и с грохотом врезается в стену. Кладка трескается и кренится. Из пасти чудовища вырывается рык, переходящий в бульканье. С помощью щупалец существо принимает вертикальное положение, отталкивается от пола и бросается на врага.

Хэш уходит в сторону и делает несколько выпадов вилой. Он метит в глаза, но по голове не попадает. Зубцы погружаются в студень моллюска без особого ущерба для твари.

– Цонова дочь! – рычит Хэш и прыгает на чудовище. Решение не из лучших: он седлает кизерима, но два щупальца тут же взмывают вверх. Одно обвивает левое запястье, второе – шею. Свободной рукой охотник пытается вонзить кханит в череп твари, но роняет его, и шест отлетает в сторону. Перед глазами расцветают черные круги орхидей.

«Сейчас…», – думает фюрестер, представляя, как в комнате возникает Хак и одним метким ударом в глазницу останавливает чудовище. Но напарницы нет, а присоски сжимают горло, вдобавок обжигая кожу. Не придумав ничего лучше, Хэш вслепую шарит по лохматой голове твари, пока не находит глаза. Большой палец с размаху впивается в упругое, но податливое желе.

Монстр ревёт, ослабляет хватку и мечется, пытаясь сбросить охотника. Хэш освобождает шею, но, придя в себя, кизерим опутывает щупальцем и правую руку наездника. С неожиданной силой он поднимает охотника и бросает через всю комнату. Хэш врезается в тачку, доверху наполненную сухим цементом, перелетает через неё и опрокидывает содержимое на себя.

Густое облако взлетает в воздух, скрывая охотника от взгляда и нюха чудовища. Оно прыгает следом, откидывает в сторону тачку, мечет щупальцами по полу, но фюрестера там уже нет.

Мысли Хэша путаются, дышать больно. Он слышит сухой треск и не сомневается, что это подают голос рёбра.

Оружия у него нет. Прячась, он натыкается на лопату и прихватывает её с собой: тяжёлое древко, потемневшее от времени, на вид крепкое, а полотно, если повезёт, сможет отсечь чудовищу голову. Единственное, в чём сомневается Хэш – в оставшихся силах.

Монстр рыщет по этажу. Рано или поздно он найдёт охотника. Хэш пытается вспомнить, чему его учила Хак, но её техники ему не подходят. Он путается в ногах и движениях рук, никак не может поймать нужный ритм и только сердится. К тому же, он прекрасно справляется с кизеримами и без хитроумных боевых па.

«Соберись. Один удар», – думает Хэш. Он стоит, но ноги мелко дрожат, а боль при каждом вздохе усугубляет положение. Цементная взвесь слепит не только тварь. Фюрестер старается ориентироваться по шорохам.

«Давай».

Звякает опрокинутое ведро.

«Давай!»

Чудовище прыгает на Хэша из темного угла, одному Элоиму известно, как оно забралось туда так быстро и незаметно. Охотник заглядывает монстру в пасть, видит кривые острые зубы и алый, хлещущий из стороны в сторону язык. Он не боится, точнее, боится не больше обычного. Мысли пропадают, будто мозг спешно отключает всё, что может его замедлить.

Неловко, в какой-то момент даже кажется, что слишком неспешно, Хэш поднимает лопату и выставляет острым концом перед собой. Дёргаются щупальца, пытаясь ухватиться за балки и изменить угол падения, продлить жизнь в уродливом теле. Твари удаётся чуть-чуть замедлиться, но оставшейся скорости хватает. С чавкающим звуком грязное полотно рассекает мясо, кости и глубоко уходит внутрь черепа. Черенок врезается в грудь фюрестера, и воздух покидает лёгкие. Мозг существа превращается в кашу, в лицо охотника хлещет чёрная жижа, заменяющая гостям из другого мира кровь. Хэш заваливается назад, поскальзывается и падает, придавленный чудовищной тушей.

>>>

Время отстукивает ход чужими шагами по деревянным доскам. Хэш открывает глаза и в очередной раз старается приподнять тело моллюска, и, может быть, будь оно не таким скользким, у охотника что-нибудь и получилось бы. Но ухватиться как следует не получается, тошнотворно податливая масса проходит меж пальцев, обтекая ладони. И нет ей ни конца, ни края.

Воздуха мало. Он тонкой струйкой поступает сквозь раскрытые губы в лёгкие, растворяется и разносится по организму истощёнными кровяными тельцами. Внутренности бунтуют, им нужно ещё, но больше у охотника нет. Он и так на пределе.

«Помогите», – Хэш думает, что говорит вслух, и продолжает безрезультатные попытки. Глупо задохнуться под тушей мёртвого кизерима, но ему ли не знать, что смерть обожает такие глупости? Подтолкнуть там, вырвать листок из рук ветром здесь. Люди сами прекрасно натыкаются на забытые в поле вилы, падают в открытые люки и давятся непрожёванной едой.

«Пом…», – тяжело перекатывается кусок мысли. Чернота окружает его, но это не ночь, а нечто более древнее и вместе с тем милосердное. Орхидеи перед глазами раскрываются и впускают его в самую сердцевину. Чернота заполняет взгляд, а охотник всё держит открытыми глаза, не желая сдаваться.

«П…».

– Сюда! – кричит кто-то издалека, но Хэш уже не слышит этого. Он медленно опускается на дно глубокого чёрного озера.

Хак Арева, прихрамывая и опираясь на кханит, подходит к месту побоища. В темноте она видит так же хорошо, как и Хэш.

Ноги охотника торчат, придавленные большим куском мерзкой плоти. Фюрестер узнаёт массивные ботинки. Набойки из барзеля всё ещё в форме шипов.

– Хэш! – зовёт она. В ответ раздаётся хрип. Быстро обойдя тушу, Хак падает на колени. Тёмную кожу Хэша уже тронула бледность, а хрип, похоже, не ответ, но предсмертное послание. Подходят двое из отряда сопровождения, и вместе с ними чердак наполняется светом переносных фонарей и безумной пляской десятков теней. Вместе Хак и двое мужчин приподнимают мёртвого кизерима. Хэш тут же делает глубокий вдох, но в сознание не приходит.

– Мобиль в пути, – говорит Реза Ипор. Схватив освобождённого фюрестера под плечи, он вытягивает его из-под твари. Как глава службы безопасности, он мог бы сидеть в СЛИМе и руководить ибтахинами оттуда, но Реза не доверяет тем, кто боится запачкать руки.

– Мерзкое чудище, – бурчит в сторону один из ибтахинов.

– Кизерим. Быстро избавьтесь от перчаток. И не касайтесь твари без защиты, – приказывает Хак. Ибтахины спешно выполняют приказ.

– Кислота? – спрашивает Реза, показывая на шею Хэша.

– Да, – отвечает охотница. – Зря он меня не подождал.

Приносят носилки. Вместе с медбратьями появляется и доктор. Выглядит он неважно: щёки ввалились, под глазами лиловые тени, волосы сбились в сторону. Пока Хэша укладывают, доктор прикладывает к его шее ватный тампон, пропитанный эссенцией.

– Только с перегонки, – ни к кому не обращаясь, говорит он, закрепляя тампон бинтом, – быстро должен схватиться.

Хак и Реза молча наблюдают за работой доктора. Закончив, он даёт знак подчинённым и оборачивается к охотнице.

– Вы?

– Ничего. Не успела… помочь, – отвечает Хак и отворачивается.

– Загляните завтра, – устало говорит доктор. – Ваши, Реза?

– Обошлось. Ожоги от цикарона, но с этим мы разберёмся, привыкли, – отвечает ибтахин. – Его на ноги поставьте.

– Как всегда, – меланхолично говорит доктор и семенит вслед за спускающимися медбратьями. Уже через четыре минуты Хэш трясётся в бесшумном мобиле, направляющемся к Университету. Фонари оставляют на чёрном блестящем кузове скользящие размытые отблески.

– С ним всё будет хорошо, – говорит Реза, подходя ближе к Хак.

Охотница продолжает смотреть на тёмную тушу кизерима. Вокруг неё суетятся ибтахины – огораживают территорию, передают друг другу донесения. Реза неторопливо отдаёт приказания и не сводит с Хак глаз. Он всегда следит за фюрестерами, даже в СЛИМе. Ждёт подвоха. От охотников-нелюдей чего ещё ждать?

Прибывают тцоланимы. Белые защитные костюмы, глухие маски, баллоны для дыхания. Бесстрашные исследователи мэвра, которых за глаза прозвали «жуками» из-за огромных очков с фасеточными линзами.

Они деловито осматривают труп существа, берут образцы лимфы с пола, стен, лопаты. Работа идёт споро, они напоминают трудолюбивую колонию муравьёв, наткнувшуюся на большую гусеницу. Вот один из жуков отделяется, подходит к Резе.

– Можете помочь? Большой экземпляр.

Ибтахин кивает, даёт знак рукой, и тут же трое ибтахинов окружают тцоланимов.

«Чёрные и белые, как шахматы», – думает Хак, потирая бедро. Боль не проходит уже несколько дней. Она до сих пор не заходила в госпиталь – не любит врачей – но и приступы раньше не длились больше сорока восьми часов.

«Старею? – думает охотница, поворачиваясь к Резе. – Но в одиночку Хэшу нельзя…»

– Да? – спрашивает ибтахин, заметив на себе задумчивый взгляд охотницы.

– Ничего. Поехали домой.

Взмах руки, и рядом с Хак вырастает подчинённый Резы. Охотница берёт его под руку, идёт к лестнице. При мысли о спуске ей не по себе.

– Пропустите… – начинает было ибтахин, но Хак легонько стучит ладонью по его руке и жестом пропускает исследователей с тушей наперевес вперёд.

– Мы не спешим, – тихо говорит она.

К тому моменту, когда охотница спускается вниз, небо на востоке начинает светлеть. Сев в мобиль, Хак откидывается на сиденье и вытягивает больную ногу.

– Вези осторожно, – отчётливо слышит она, хотя Реза говорит с водителем шёпотом. Охотница улыбается, закрывает глаза и мягко соскальзывает в полудрёму.

ГЛАВА 4

Тьма обступает Хэша Оумера со всех сторон. Он молчит и вслушивается в неё. Ни всплеска, ни журчания, ни шороха, ни скрипа, ни треска. Даже воздух, покидающий лёгкие, пространство поглощает, никак не реагируя на него.

– Что происходит? – спрашивает охотник. В ответ – молчание пустоты. Никаких угроз, только бытие в первозданном виде.

– Я мёртв?

Никто не отзывается. Хэш делает шаг вперёд, назад, прыгает влево. Он чувствует своё тело, может взглянуть на руки. Кто-то будто закрасил реальность чёрной краской, уничтожив чужое творение, но не создал ничего взамен. Хэш думает о стуле, столе, деревьях, ножах, мобиле и книжных полках, вспоминает Главный корпус Университета, вонь помойной кучи в переулке Мохнатого угла. Представляет зардевшийся от лёгкого солнечного прикосновения небосвод.

Пространство вокруг недвижимо и безмолвно.

«На чём я стою?» – думает Хэш. Прямо под его ногами чернота меняется, превращается в кусок глянцевой белой плитки. Подошвы ботинок оставляют пыльные следы.

«Значит, пол здесь есть», – решает охотник и мысленно рисует его. Вместо одного цвета он представляет два, раскладывает белые и серые квадраты в шахматном порядке. От усердия пульсирует вена на виске.

«Давай же!»

Тишина и пустота.

Хэш вытягивает правую руку вперёд и представляет свет. Бесконечный и величественный, льющийся с неба яростным полноводным водопадом. Свободный и прозрачный. Такой, что изгоняет всякую тьму, не оставляя места теням.

В ладони охотника зажигается крошечный жёлтый огонёк, но темнота тут же сжирает его. От вспышки Хэш слепнет.

«Чёрт бы тебя побрал!» – ругается он и стряхивает остатки света на пол. Огонёк падает, но не исчезает, а продолжает гореть. Плитка, на которой он лежит, белого цвета. Хэш не сразу замечает это. Прежде он тихо, сквозь зубы, цедит пару увесистых ругательств.

Охотник присаживается и касается пола. Холодный и гладкий. Твёрдый.

Хэш вспоминает, как оказался в этом месте. Картинки отрывочны: вот он поднимается, а вот падает. Щупальца, жгучая боль в шее, волчья пасть громко щёлкает в темноте, смрад.

«И всё?» – думает Хэш. Он снимает плащ и стелит его на пол. Разувается. Садится в позу, которую ему показала Хак: ноги скрещены, стопы на бёдрах, руки чуть согнуты в локтях и сложены поверх соцветия голеней, спина выпрямлена. Она учила его медитации, но Хэшу не нравилось терять контроль и выходить из состояния вечного бдения за окружающим миром. Потому, приняв позу, охотник просто созерцает реальность.

Но здесь, посреди черноты, в нигде, созерцать нечего. Сам собой его взор обращается внутрь и легко соскальзывает в зияющий колодец сознания. Он как будто спускается по длинному тёмно-багровому желобу и попадает в зал с парящим в центре предметом.

Серебристая сфера из жидкого текучего металла. Непрерывное движение создаёт ровную отражающую поверхность, в которой Хэш первым делом видит себя. Великан с янтарными глазами. Отражение отличается от оригинала: двойник облачён в старые, подёрнутые ржавчиной доспехи, держит в руках обломок меча с широким лезвием, а лицо его, от подбородка до глаз, скрывает серебристая маска-пластина. Отражение не двигается, лишь наблюдает за тем, как Хэш приближается к сфере. Медленно. Осторожно. Почти касается отражения, как вдруг чувствует за спиной импульс.

Резкий толчок настигает охотника ещё до того, как он успевает обернуться.

Хэш падает прямо в сферу, и взор его застилает яркий белый свет.

>>>

Юдей стоит на пороге дома своего детства. Крыльцо с небольшой верандой выходит прямо на изгиб Благородной улицы. В городе часто шутят, что благородство – всё, что остаётся жителям нижних ярусов Мраморной дороги, потому что богатство и власть отходит верхушке.

Дом номер семнадцать. Юдей осматривает дверь, она ни капли не изменилась: тёмное дерево, скромная резьба. Массивная дверная ручка, о которую Юдей несколько раз в детстве билась то лбом, то плечом. Ей по-прежнему не хватает роста, чтобы дотянуться до скобы дверного молотка. Потому она просто стучит. Звук разносится во все стороны, но улица пуста, а внутри, похоже, никого нет.

«Но вон же, горит свет», – думает Юдей, заглядывая в окна первого этажа. Большая их часть занавешена тяжёлыми портьерами, мать такие очень любила, но в эркере, где расположилась столовая, их закрывали неплотно, так что можно было подглядеть, что творится внутри. В то время дом освещали свечами, целой прорвой, и Юдей нравился тот свет, в нём жили тепло и уют, которых болезненно-желтоватое дыхание электрических лампочек так и не привлекло.

С тихим скрипом дверь отворяется. Сама. За ней никого нет. Впрочем, Юдей хватает пятна света и запаха прихожей, нежно коснувшегося лица. Она дома.

Кажется, что время ничего здесь не изменило. Прихожая всё так же пахнет обувным кремом, щётками, шерстяными пальто и немного табачным дымом. Мар Морав курил трубку. Целая коллекция пряталась в его столе. Некоторые ему привозили друзья из далёких стран, другие он покупал сам. Юдей нравилось их рассматривать, а уж когда отец сажал её на колени и рассказывал, из чего они сделаны и откуда привезены, её счастью не было предела.

По привычке Юдей осматривает вешалку. Все дома. Отец, мама, гэвэрэт Соду. «Хорошая подруга», как называла её гэвэрэт Морав, вызывала в Юдей брезгливую неприязнь, и долгое время она не могла понять, почему. После одного происшествия всё встало на свои места.

«Ладно, – думает Юдей. – Пойду к себе».

Дом тих, но носит следы жизни. Что-то кружит в воздухе. Присутствие. Хозяева как будто пару минут назад повесили верхнюю одежду, прошли в гостинную, обменялись парой фраз и разошлись по комнатам. Достаточно замереть и прислушаться: вот что-то шуршит на втором этаже, пахнет сладкими духами, бряцает посуда на кухне.

Юдей на цыпочках пробирается к лестнице и бесшумно взбегает наверх. Некоторые ступени тихонько поскрипывают, но это в порядке вещей и не нарушает благостного спокойствия дома номер семнадцать.

Свет на втором этаже другой. Юдей понимает это, едва ступив на толстый ковёр. Нет, он всё такой же оранжеватый, порождение свечей, но в нём появляется что-то чужеродное. Искажение. Как будто свечи – лишь декор, маскировка. Истинный источник света скрывается за ними, и он настолько чужд всему, что видел или готов увидеть человек, что достаточно одного взгляда на него, чтобы сойти с ума. По спине пробегают мурашки.

Её комната последняя в череде дверей, на левой стороне, так что нужно пересечь весь коридор. Первая ведёт в отцовский кабинет, вторая – в большую ванную, за третьей скрывается родительская спальня, четвёртая отделяет от коридора комнату для гостей, которую ребёнок подсознательно воспринимает буфером между своим мирком и взрослым миром родителей. Юдей никогда бы в этом не призналась, но в детстве она чувствовала себя не просто одинокой, но будто бы выселенной на задворки. Лишь много позже она осознает, что её мать, сознательно ли, случайно, постоянно выстраивала между собой и дочерью стены, потому что, в сущности, никогда не хотела ребёнка.

«Может, зайти к отцу?» – думает Юдей, приближаясь к первой двери. Обычно она чуть приоткрыта, и, когда отец внутри, оттуда доносится либо скрип пера, либо его задумчивое хмыканье. Он любил читать, любил узнавать новое. Он даже построил для своей дочки крошечную обсерваторию под крышей и часто вместе с ней наблюдал за звёздами. Пока дела не пошли под откос.

Сейчас дверь закрыта. Юдей всё равно берётся за ручку и пытается её повернуть. Кабинет заперт. Раньше такого не происходило. Ни до, ни после.

«Что случилось?» – думает Юдей. Свет, кабинет. Этот дом точно такой же, но, с другой стороны, в нём всё по-другому, как будто слегка сдвинулось. На градус-два. Шагнуло в другое пространство, и теперь чужеродная геометрия лезет в глаза тем настойчивее, чем больше Юдей старается её не замечать.

Например, плинтус на потолке. Он всегда был светлыми, что раздражало мать, но очень нравилось отцу. Сейчас же он почти чёрный и поблескивает какими-то серебристыми нитями. Подобных украшений в доме не водилось.

«Кто их купил?»

Или подсвечники. Они висят на разной высоте, хоть и через равные промежутки. Но Юдей точно помнит, как мать ругалась на строителей из-за неровной линии подсвечников.

Вторая дверь тоже заперта. Это как раз не странно, за ней клокочет вода. Скорее всего, кто-то наполняет ванную. Юдей проходит мимо, пропускает и третью дверь, и четвёртую. Замирает у своей. Ручка… не поворачивается.

По щеке будто скользит горячий солнечный луч. Юдей вскрикивает и оборачивается. Застывает.

Там. На лестнице. Слишком низко, чтобы разглядеть, едва выглядывает. Юдей щурится, впивается ногтями в ладонь. Багряные глаза. Тусклые хищные щёлки. Они следят за ней с верхней ступеньки. Очень низко, будто их хозяин распластался по лестнице. Существо неподвижно. Как и Юдей.

Мозг оттаивает. Включаются древние инстинкты выживания. Пальцы отпускают дверную ручку, рука вытягивается вдоль тела, правая нога дёргается вперёд. Существо на лестнице не шевелится, хотя уже должно было понять, что его заметили. Быстро перебирая ногами, Юдей возвращается к двери в гостевую, пробует открыть её. Ничего. Остаётся спальня родителей.

«Тебе придётся спуститься», – думает она, но мозг блокирует мысль, отрекается от неё, как животное, которое бросает болезненного детёныша, чтобы спасти здоровых. Закрыта. Существо продолжает наблюдать.

Юдей дотягивается до подсвечника и со всей силы дёргает. С громким чавкающим звуком он отделяется от стены. На месте отверстия содрогается склизкий кусок розовой плоти. Он не кровоточит, просто дрожит, словно потревоженный вилкой студень. Со стороны лестницы доносится ленивый клёкот. Хищник уверен, что жертва никуда не денется.

Юдей встаёт прямо и вытягивает в сторону лестницы нелепое оружие.

>>>

Всё становится прозрачным.

Извилистые оборочки на изразце Хагвула, улочки, тонкими венами спускающиеся к Портам, острые шпили и величавые фасады, тупоносые мобили, выпуклые бока торговых судёнышек – всё теряет цвет и истончается, сохраняя силуэты, обведённые тонкими чёрными линиями.

Хэш Оумер падает в прозрачный мир.

Свет проделывает с ним то же самое. Забирает цвет и форму, низводит до примитивной высоты и длины. Первыми сдаются пальцы рук и стопы, но Хэш этого не видит. Он захвачен в плен повторяющейся мыслью, которая вся состоит из обрывков несвязных букв и звуков. Она застилает ему глаза. Её породил толчок таинственного незнакомца. Нет. Не так.

Её породил крошечный клочок кожи на руке незнакомца, которую Хэш успел разглядеть.

«Не может быть», – тут же выдаёт мозг, как будто отрицанием можно избежать истины. Будь Хэш слабее, так бы и произошло, но он точно знает, что видел. Тёмно-синюю кожу, бархатистую на вид. Она туго обтягивала мощную костяшку среднего пальца, и пускай свет в странном внутреннем обиталище приглушен, но когда ему нужен был свет? В серебряную сферу его толкнуло существо одной с ним расы.

«Как это возможно?» – задаётся он вопросом, не обращая внимания на исчезающие ноги, торс, плечи. Хэш до сих пор их чувствует, и этого ему достаточно.

Тридцать лет назад он прибыл в Хаолам сквозь портал, скрытый в пещере под Университетом, спасённый человеком, который стал ему названым отцом. Десять лет люди продолжали рисковать жизнями, погружаясь в мэвр в поисках его сородичей, но так и не обнаружили признаков другой разумной жизни. Хэш привык думать, что он – последний осколок погибшей расы, свидетельство цивилизации, уничтоженной неведомым врагом.

Тем временем Хагвул, сотканный из линий, надвигается на него, вмещает себя в поле его зрения целиком, искажаясь в пропорциях. Хэш смотрит на город, узнаёт некоторые улицы и здания, но что-то всё время отвлекает его, какое-то навязчивое мельтешение в уголках глаз.

«Что за чертовщина?»

Он не ожидал, что этот мир потребует от него действий.

Хэш пытается сделать шаг, но, непривычный к плоской фигуре, слишком сильно заваливается вперёд. Колени подгибаются, и верхняя часть тела падает, эластично натягиваясь в поясе. Кто-то рядом кричит, и Хэш, кое-как восстановив равновесие, оборачивается.

Он различает силуэты мобилей, телег, людей, но то, что двигается на него, слишком хаотично, чтобы хоть как-то его интерпретировать. Хэш не единственный заметил аномалию: несколько силуэтов-горожан показывают в сторону приближающегося вихря.

– Зовите патрульных!

– Чудовище! Чудовище!

– Уводите детей!

«Почему чудовище?» – думает Хэш. Аномалия пронизана хищной грацией, уродливой красотой острых углов и неряшливо склеенных частей. Чистый авангард.

– Это… – пытается сказать он, но замолкает. Слова кажутся плоскими, как и весь этот мир. Ещё свежи воспоминания о другой реальности. Жёлоб, сверкающая сфера, сильный толчок в спину.

– Бегите!

– Элоим, защити…

Аномалия подбирается вплотную, взмахивает выпирающим в верхней части тела углом и протыкает чей-то силуэт насквозь. Крик сотрясает воздух. Насаженное существо трепыхается, воздевает руки к небу и виснет, исторгая реальную алую кровь. Замершая улица оживает. Горожане бегут. Что-то грохочет, хотя грохотать здесь нечему.

Аномалия отращивает второй острый угол, вонзает его в жертву и разрывает пополам. Одну часть она сбрасывает в отверстие, открывающееся прямо в центре тела, вторую прижимает к земле.

Хэш пятится. Он уже видел нечто подобное, но никак не может вспомнить, где. Перед глазами стоит картина – плохо освещённая комната с низким потолком, серебряная сфера парит в центре. Толчок в спину. Он летит вперёд, но успевает взглянуть на руку, исчезающую под плащом. Тёмно-синяя кожа, туго натянутая на костяшку среднего пальца.

«Сородич».

Свет мгновенно вспыхивает, уничтожая линии, оставляя после себя чистый лист, который закручивается по краям, скатывается сам в себя. Хэш не успевает заметить, как поверхность становится зеркальной, лишь осознаёт, что видит в непрерывно-текущем серебристом потоке своё обычное отражение. И незнакомца в чёрном плаще. За левым плечом.

>>>

Холодный пот прошибает Юдей. Она не помнит, сколько уже стоит на месте с подсвечником наизготовку и смотрит в пустые багряные глаза. Два узких полумесяца не шевелятся.

Юдей отлипает от стены. Голова кружится, и, лишившись опоры, женщина падает, в последний момент выставляет руку перед собой. Взгляд на секунду соскальзывает с лестницы, но тут же возвращается. Полумесяцы ещё там. Всё так же пусты, неподвижны. Так же опасны.

«Что это?» – думает Юдей, но мысли, скованные страхом, тяжело перекатываются в едва оттаявших лакунах мозгах. Она не замечает, но большая часть движений, вроде упора руки в противоположную стену, продиктованы ей кем-то древним. Кем-то, кто давным-давно потерял голос. Этот немой старик исподволь верховодит, пока сама Юдей путается в липких лапах ужаса.

«Бежать… Надо бежать…» – думает она и даже делает шаг назад, но вспоминает, что все двери заперты. Как это произошло? Она сама загнала себя в ловушку? Что она вообще здесь делает?

Первый ярус Мраморной дороги, Благородная улица, дом номер семнадцать. Тёмно-серая кладка, строгая резьба, узкие, будто клыки, колонны в эркере. Внутренний дворик, чуть ли не целиком скрытый огромным старым каштаном.

«Зачем я пришла сюда?»

Детство, надломленное смертью отца. Что-то постоянно выступает на месте слома, но Юдей никогда не пыталась разобраться, что именно. Она построила свою жизнь, собрала из тех деталей, до которых смогла дотянуться, которые смогла вырвать из рук немилосердной судьбы. Так стоит ли ей бояться того, что скрывается за багряными глазами? Мгновение проходит быстро. Юдей сжимает подсвечник и медленно идёт в сторону лестницы. Она не отрывает взгляда от полумесяцев. Ей кажется, что они стали темнее, но всему виной освещение. Оно медленно гаснет по всему дому. Что-то будто глодает пламя свечей.

Уши Юдей наполняет шипение. Она кричит в ответ.

Существо с багряными глазами прыгает вниз, опутанное шорохами, словно диковинной мантией. Женщина бежит следом. Она не может разглядеть существо. Враг предстаёт неясной чёрной тенью, скоплением тьмы, скользящим над полом.

– Стой! – кричит она, но существо не слушается.

Юдей проскакивает прихожую, не замечая, что кто-то переставил вешалку к противоположной стене. Существо скользит через столовую и бросается в кухню. Морав налетает на полностью сервированный стол. Раздражённо звякает посуда, Юдей сцеживает гневный рык и упускает из виду, что у стульев вместо ножек – пожелтевшие берцовые кости.

Погоня оставляет кавардак в кухне, гостиной, библиотеке. Спускается в подвал. Только когда свет окончательно гаснет, и Юдей оказывается в бархатистой, пахнущей сыростью и гнилью темноте, бравада отступает.

Шипение становится громче. Женщина пытается вспомнить, в какой стороне выход, вертит головой, пока не натыкается на два багряных полумесяца.

Теперь они высоко, под потолком. Смотрят вниз, источая тот же холод и пустоту. Мрак прямо под ними прорезает алая полоса. Она быстро становится шире. Влажно чавкая, переваливается внутри пасти язык, ниточка слюны тянется от длинных зубов, а багряные глаза вспыхивают чёрным огнём.

Юдей падает на пол. Ей некуда бежать. Мрак смыкает полы своего плаща над её теменем и заполняет голову женщины изнутри. Юдей кричит, но не слышит собственного голоса.

И просыпается.

>>>

– Кто ты? – спрашивает Хэш.

Фигура неподвижна, словно статуя. Первые несколько секунд охотнику кажется, что она – плод его воображения, но тут незнакомец поднимает руки.

Воздух наполняет скрежет ржавых шестерней. Хэш вертит головой, пытаясь найти источник шума, но комната всё так же пуста. И тогда он понимает. Ещё не до конца верит, но оборачивается и смотрит на существо, потревожившее его покой.

Незнакомец снимает капюшон. Ткань падает с лысого черепа и открывает нечто похожее на лицо Хэша: тот же высокий лоб, массивные надбровные дуги, рубленый подбородок. Невнимательный человек даже мог бы их спутать.

– Т…

Скрежет становится громче, и Хэш видит, как шевелятся губы сородича.

– Я не понимаю, – шепчет охотник в ответ, но незнакомец продолжает говорить. Странный язык, полный грубой красоты изъеденного ржавчиной механизма. Хэшу кажется, что он даже узнаёт отдельные звуки, не смысл, но тени смысла.

Стены комнаты дряхлеют на глазах. Едва ли охотник замечает, как сфера за его спиной твердеет и идёт трещинами, словно поверхность огромного яйца. Взгляд Хэша прикован к глазам сородича.

Тусклые багряные фонари взирают на него так, будто уже когда-то видели, давным-давно, в другой жизни. Охотник пытается прочесть в них хоть что-то и не замечает, как они наполняются слезами. Тяжёлая капля стекает по щеке, оставляя тёмную каверну, по которой должны последовать другие, но незнакомец резко поднимает кисть и вытирает щёку.

– Я не понимаю, – повторяет Хэш, но, похоже, для непрошеного гостя в этих звуках столько же смысла, сколько для фюрестера – в скрежете. Хэш делает шаг вперёд, вытягивает руку, ещё не до конца понимая, что собирается сделать. Незнакомец тоже идёт навстречу, но ступает тяжело, будто преодолевает сопротивление воздуха или какой-то невидимой упругой стены.

Сфера беззвучно осыпается осколками. На свет появляется полупрозрачное щупальце, уходящее корнем в пол. Оно сомнамбулически вздрагивает и медленно разворачивается.

Хэш подходит ещё ближе и замечает, что он на полголовы выше незнакомца. Тот неподвижен, что-то будто сковывает его, и потому охотник тянется сам. Пальцы дрожат, тревожно перебирая воздух. То, что должно произойти, пугает обоих.

«Кто это?» – думает Хэш, не замечая, как щупальце за его спиной поднимается, вытягивает кончик в его сторону, плывёт по воздуху. Будто боясь потревожить силы, недоступные пониманию, Хэш опускает ладонь на плечо незнакомца. Сородич замолкает.

Щупальце резко бросается вперёд. Оно беспрепятственно проходит прямо сквозь затылок и выходит с другой стороны, из точки в центре лба. Охотник замирает, не в силах пошевелиться, а незнакомец начинает быстро говорить. Хэш его почти не видит. Стены осыпаются, и сквозь крошечные прорехи внутрь заглядывает чернота. Незваный гость пытается поднять руку, но что-то сдерживает его. Он не замечает, как первая струйка крови появляется из его левой ноздри, течёт вниз, переваливаясь через хребет верхней губы.

Мысли в голове Хэша бегут с небывалой скоростью. Он не успевает их сформулировать, подумать, улавливает лишь какие-то куски и яркие вспышки образов, которые без контекста кажутся чудовищной фантасмагорией. Щупальца, пыль, кислый привкус во рту, крик, треск. Скрежет.

Кисть незнакомца корчится, будто живое существо, которому причиняют неимоверную боль. Она тянется к руке Хэша, вытягивая столько сил из своего хозяина, что рискует убить его. Разделяющие их несколько сантиметров – пытка. Багрянец в глазах незнакомца темнеет, становится почти чёрным. Скрежет полосует воздух словно плеть палача.

Гул, шорохи, лопата, удушье, боль, называй меня, Юдей, визг, бледность, деревянный стук, смех, сдохни… Вспышка.

«Я сплю».

Хэш фокусирует взгляд на незнакомце. Он последнее, что осталось в черноте. Его бьёт крупная дрожь, глаза и губы почернели. Он продолжает смотреть на охотника и что-то говорит.

Рука касается руки. В тот же момент чернота набрасывается на сородича, облепляет с ног до головы, так, что остаются только глаза. Скрежет становится выше, истончается и вдруг превращается в слова.

– Акхи, – слышит Хэш.

И просыпается.

ГЛАВА 5

Палаты госпиталя СЛИМа не отличаются комфортом. Никто не предполагал, что лаборатории потребуется отдельная больница. Всё изменило появление кизеримов. Подозрительные раны, чудовищные мутации, яды и жидкости, которые не встречаются не то, что в Хагвуле, а во всём Хаоламе. Рано или поздно доктора Городской больницы стали бы задавать вопросы, и руководство СЛИМа приняло решение оборудовать собственное медицинское крыло, чтобы не доводить до этого.

Под него отдали этаж целиком, но даже спустя тридцать лет кажется, что хирурги, терапевты, вирусологи и весь врачебный персонал здесь как бы гости, а не полноценные обитатели. Неустроенность выражается в узких коридорах, низких потолках и тусклом свете. Часть проблем должны решить текущие проекты, но, по-хорошему, госпиталь нужно перестраивать или переносить на поверхность. Оба варианта неосуществимы. По крайней мере, в обозримом будущем.

Хэш открывает глаза. Всё тело ломит, кожу на горле щиплет. Голова раскалывается, но он прекрасно помнит сон, который только что видел. Кое-как приподнявшись на кровати, он осматривает комнату и понимает, где находится.

– Х… – хрипит он, но голоса нет.

«Связки», – думает охотник и пытается встать, только сил не хватает. Откинувшись на подушки, Хэш смотрит в потолок и продолжает размышлять. Постепенно зрение приходит в норму, и он различает трещины в штукатурке и швы кирпичной кладки. Чтобы хоть как-то отвлечься, он начинает считать секунды, но быстро сбивается. Думать тяжело. Мысли постоянно возвращаются к незнакомцу в плаще, память воспроизводит хриплый голос:

«Акхи».

Хэш беззвучно повторяет слово несколько раз. Ассоциаций нет, но, по непонятной причине, это сочетание звуков приятно резонирует внутри.

Скрипит дверь.

– Пришли в себя? – спрашивает медсестра, подходя ближе. Хэш молча кивает и показывает пальцем на горло.

– Да, связки повреждены, но быстро восстанавливаются. Новая терапия… – объясняет женщина, но охотник только делает вид, что слушает её.

– Ко… х… да… – тянет он.

– Нет, нет! Не напрягайтесь, – просит она и присаживается на кровать. – По прогнозам – от пятнадцати часов до суток. Учитывая другие раны…

«Так вот что болит», – понимает Хэш. Каждый вздох отдаётся в груди, он думал, что это из-за препаратов или долгого лежания, оказывается – сломанные рёбра. Охота – дело опасное. Он ведь был на охоте. Пара треснувших костей – пустяк.

Хэш замечает, что медсестра ушла, только тогда, когда пропадает острый запах чистоты. Персонал госпиталя носит его на себе, как знак отличия. Где бы ты их ни встретил.

«Интересно, если бы мы столкнулись в городе…» – думает Хэш, но мысли уже возвращаются ко сну. Сородич пытался обратиться к нему, что-то сказать, но охотник так его и не понял. Смысл остальных видений, если он вообще был, ускользает, да и какая, к чёрту, разница? Впервые за тридцать лет он встретил кого-то похожего на себя.

«Но с чего? Мне никогда не снились… свои», – думает Хэш.

Переворачиваться на бок неприятно, но боль хотя бы окрашивает время спектром цветов. Серовато-тусклая палата кажется филиалом лимба, в котором ничего не происходит. Хэш даже не замечает, как проходит несколько часов. Он не может заснуть, но и бодрствование – пытка.

Приходит другая медсестра. В её руках поднос: безликая еда и стеклянный шприц со снотворным.

– Не… надо… – просит Хэш, показывая на инъекцию. – Уже… не надо.

Говорить всё ещё тяжело, но теперь в хрипе появляется слабый намёк на голос. Охотник вспоминает мир силуэтов и плоские слова.

– Но доктор…

– Я… в порядке… – говорит Хэш и пробует встать. Получается не сразу, во многом из-за повязки на руке, рёбер и мягкого, но настойчивого противодействия медсестры. Но он преодолевает всё. Ноги опускаются на холодный каменный пол. Хэш улыбается.

В конце концов, медсестра даёт ему встать. Охотник медленно описывает круг по палате под пристальным взором строгой женщины, направляется к двери, но тут она непреклонна. На две головы ниже, хрупкая на вид, медсестра встаёт на пути. Меньше всего Хэш хочет тратить время на споры, потому возвращается в постель и соглашается съесть ужин.

– Который… час…

– Половина седьмого.

– Давайте я… съем… – взгляд на поднос. – Всё. А вы… меня отпустите.

– Мар Оумер, доктор…

– Под мою… ответственн…

– Хорошо, – соглашается медсестра, выдержав долгую тяжёлую паузу. – Но вы съедите всё, до последней крошки.

Хэш кивает и принимается за еду. Ложку держать тяжело. Он вспоминает, как совсем недавно советовал Юдей пользоваться другой рукой, и улыбается. Мысли о новом фюрестере на миг застилают образ незнакомца.

«Как она там?»

– Юдей… новая…

– Всё в порядке, – отвечает медсестра. Слишком быстро, как будто заранее подготовила ответ.

– Что?

Хэш специально не смотрит на сестру. Он знает, что его взгляд нервирует людей. Даже тех, кто давно его знает.

– Только никому не говорите, – сдаётся женщина. – Сегодня ночью был приступ. Во время сна. Доктор её стабилизировал, но причины…

– Умирает? Трансформация?

– Нет, всё уже прошло. Ждём анализов крови, может тогда станет ясно.

Пюре и правда безвкусное. Хэш хладнокровно, ложка за ложкой, уничтожает его. Выпивает едва тёплую воду. Солоноватый привкус оседает на языке крошечными гранулами порошка.

– Мерзость.

– Это для связок, – поясняет сестра, забирая поднос. – Подождите, принесу одежду. Только, мар Оумер, умоляю, идите сразу к себе. Если дежурный увидит…

– Хорошо.

Хэш подозревает, что она могла его обмануть, что слегка солёный привкус – от снотворного, а шприц был всего лишь уловкой. Он прислушивается к себе, но никакого постороннего тумана в голове вроде бы нет, а тело пусть слабо, но всё же отзывается на команды. Жжение в горле слабеет.

Медсестра возвращается, оставляет стопку одежды на стуле у кровати, бросает на нерадивого пациента тревожный взгляд, кивает и уходит. Хэш ждёт, пока не закроется дверь, с трудом поворачивается на бок и, кряхтя, встаёт.

>>>

Тайные лестницы, ведущие из СЛИМа в Университет, называют «кротовыми норами».

Несуществующая организация имеет два официальных выхода на поверхность: через большой гараж и двойные двери в инженерном корпусе, которые маскируются табличкой «Отдел специальных разработок». Но пользоваться ими постоянно хлопотно и небезопасно, потому ибтахины разработали систему кротовых нор.

Сотрудники лаборатории вписываются в документы и бюджетные ведомости Университета как обслуживающий персонал. Если хоть кто-нибудь попытался бы поднять эти бумаги, он пришёл бы в ужас от раздутого списка имён и фамилий, но кому есть дело до уборщиков, техников, водителей, поваров и прачек? Так что они беспрепятственно пользуются восьмью кротовыми норами, чтобы прибывать на свои настоящие рабочие места.

Но мало кто знает, что существует ещё и девятая, ведущая напрямую в кабинет ректора. К сожалению, сам Йоним Гон, или Филин, как его частенько называют, не может ею пользоваться. Страшная травма навсегда приковала его к инвалидному креслу, и в СЛИМ его доставляют ибтахины. СЛИМ редко занимается делами, требующими непосредственного присутствия высокого начальства, так что основное общение между лабораторией и Университетом ведётся с помощью подробных многостраничных отчётов. Их доставляют прямо в руки Филину по девятой кротовой норе. Но куда важнее другое её назначение.

Хэш запрокидывает голову и смотрит вверх. Восхождение не из простых, но он не торопится, оставляет за спиной пролёт за пролётом. Сил немного, но достаточно. Куда труднее бороться с сомнением.

«Что он мне скажет?» – думает гигант. Стоит ли вообще тревожить старика из-за какого-то сна, пусть даже он казался таким важным ещё полчаса назад. Уверенность Хэша быстро испаряется. Привалы становятся дольше, ему всё труднее заставлять себя поднимать ноги.

«Зачем ты идёшь?»

«Я должен с ним поговорить.»

Когда-то Хэш взбегал по ступеням, просто чтобы увидеть Филина и перекинуться с ним парой слов. В эпоху отрочества он, несмотря на исполнение долга, доставлял ибтахинам кучу хлопот, тайно выбираясь в Хагвул. Тогда Хэша мало волновало, что он может обрушить тщательно выстроенный карточный домик секретности, и каждый раз, возвращаясь, поднимаясь по девятой кротовой норе в кабинет Йонима Гона ради очередной выволочки, он думал, что старики, окружающие его, слишком боятся мира за стенами лаборатории.

Теперь он сам почти не выходит в Хагвул. И не потому, что понимает ректора и его присных, хотя отчасти это и так. Двенадцать лет назад Хэш тешил себя надеждой, что сможет назвать Хаолам домом, но так и не смог.

Потайная дверь скрывается за большим портретом основателя Университета. В нём даже проделано незаметное смотровое оконце. Гигант мельком оглядывает кабинет, чтобы убедиться, что у ректора нет посетителей, и открывает дверь.

– А, Хэш! – восклицает Филин, заметив гостя. Он сидит за большим письменным столом и отрывается от внимательного чтения доклада. По изумрудной папке гигант понимает, что это отчёт о недавней охоте. Йоним бросает листы на стол и стремительно выезжает в центр кабинета. В окне за его спиной плавает марево и россыпь оранжевых уличных огней. На Хагвул медленно опускается последний сентябрьский вечер этого года.

Хэш пересекает кабинет, щёлкает замком на входной двери, возвращается к ректору. Старик ждёт. Его взгляд цепко проходится по фигуре охотника, задерживается на повязках. Гиганту даже не нужно смотреть в глаза Филина, чтобы понять, что он несказанно удивлён, рад, но переживает за него. Хэш наклоняется и обнимает старика.

– Не думал, что ты так скоро оправишься, – покончив с приветствием, говорит Йоним. – В этот раз мэвр подкинул тебе серьёзного противника.

Охотник кивает, отходит к уголку для посетителей, садится в кресло. Рёбра отзываются нытьём, Хэш пытается занять позу поудобнее, но выходит плохо. Он не хочет вываливать на ректора все свои сомнения разом, но тот легко читает его.

– Что случилось? – спрашивает ректор, подъезжая и останавливаясь напротив. Будь это обычная беседа, он занял бы место под другим углом.

«Чёрт», – думает Хэш.

– Сегодня ночью я получил… послание, – отвечает он и смотрит Филину прямо в глаза. Йоним единственный, кто может выдержать этот взгляд.

– Откуда? От кого?

– С той стороны. Из мэвра, – порошок подействовал, и Хэш говорит почти без хрипа. – Я думаю, со мной пытались связаться сородичи.

– Рассказывай.

Гиганту становится не по себе. Порой в Филине просыпалось что-то от хищной птицы, и тогда становилось ясно, что прозвище дано ректору не только из-за мудрости и внешнего сходства. Столько силы осталось в этом старике. Пускай он и прикован к креслу, но его власть и мощь простираются намного дальше кабинета или даже Университета. Вздохнув, Хэш начинает рассказ. Йоним слушает, не отводя глаз.

– Ты не думал, что этот день когда-нибудь наступит? – спрашивает Хэш, закончив.

– Спустя столько лет… – старик выглядит задумчивым и усталым. – Я надеялся, что этого не произойдёт. Не потому что боялся. Просто это сделало нас…

– Ворами?

– Похитителями.

Ректор отводит взгляд, а Хэш наблюдает за наползающей на Хагвул тьмой.

– Так оно, в сущности, и было. Всегда, – говорит спокойно, как ему кажется, Хэш. – Глупо полагать, что младенец в мэвре появился из ниоткуда.

– Но никого не было рядом. Совсем! Даже следов.

– Я не обвиняю тебя, – охотник переводит взгляд на Йонима. – Ты спас мне жизнь. Но, похоже, на той стороне есть мои сородичи. Может быть даже семья.

Ректор не отвечает. В его глазах появляются непрошенные слёзы, на которые он злится, но ничего не может с ними поделать. Воспоминания кружат в голове, будто снежинки, и сознание выхватывает из мельтешащей кутерьмы то одну, то другую, вызывая из небытия картины прошлого. Дела давно минувших дней.

>>>

К экспедиции готовились так долго, что поползли слухи о её отмене.

«Вот и всё. Всё открыто», – вспомнил Йоним слова отца. Они прозвучали в тот день, когда пришли первые новости об экспедиции капитана Нода. Он достиг Южного полюса, обнаружил землю, которую населяло примитивное племя, привыкшее к жизни в бесконечной заснеженной пустыне. Вместе с тем капитан Нод совершил последнее географическое открытие, доступное человеку. Оставались, конечно, крошечные точки на карте, незначительные вершины и лакуны, слухи о которых давно стали легендами и мифами. Южный полюс воплощал идею фронтира: загадочного, прекрасного и жестокого. Теперь он стал ближе и яснее, но вместе с тем лишился своей ауры.

Потому, когда четырнадцать лет спустя Йоним Гон, один из самых молодых профессоров в истории Университета, получил загадочное письмо от своего наставника, который предложил ему новый мир в обмен на клятву молчания, раздумывал он недолго. К тому моменту ушёл из мира отец, а мать поддержала бы младшего сына, если бы он мог ей рассказать. Что касается друзей… Друг у мара Гона был только один, и он бы тоже понял. Обязательно понял.

Йоним согласился и получил второе послание – явиться к определённому часу в Инженерный корпус с минимумом вещей.

Они называли себя «Исследователи мэвра». Йоним и поверить не мог, что под крылом Университета есть тайная организация, которая, несмотря на огромные ресурсы и сотни людей персонала, умудряется скрываться у всех на виду.

Спустя две недели он понял, почему все, кто имеют отношение к «Исследователям», молчат. Наставник не обманул. Мэвр – новый мир. Новый фронтир.

– Когда появился кхалон, мы не знаем, – рассказывал Шакх Косим, руководитель «Исследователей мэвра», на установочном инструктаже для всех новопосвящённых, – более того, ничего не ясно по поводу его происхождения. Катаклизм, особые условия или, быть может, древний ритуал, о котором не сохранилось никаких сведений. Точно мы знаем одно: кхалон – окно в другой мир. Окно в мэвр. Так мы его называем. Название это официальное, так что пустопорожним словотворчеством заниматься не нужно. До сего дня предпринято три экспедиции и все они, к сожалению, провалились…

Атмосфера мэвра для людей токсична. Что-то распылено в том воздухе, и даже своевременное возвращение домой не спасало от чудовищных мутаций, которые заканчивались смертью. Человеческий организм не выдерживал и обращался в кадавра, порождённого больной фантазией чужой эволюции.

Очередную экспедицию собирали, потому что у неё появился шанс выжить – скафандры новой системы, разработанные специально для погружений в другой мир. Последние три года инженеры «Исследователей мэвра» трудились только над ними, изобретая параллельно столько всего, что хватило бы рядовой лаборатории до конца времён.

– … потому добровольцы, готовые рискнуть своими жизнями – наши герои. Мы не можем гарантировать вам полной безопасности, но вы навсегда войдёте в историю как первопроходцы.

Разве мог Йоним отказаться? Всю его жизнь реальность ограничивалась картой Хаолама, пусть большой, но полностью открытой. Судьба сама толкнула его в объятия неизвестности, и он никогда бы не простил себе, если бы страх перед неизведанным заставил его отказаться от мечты это самое неизведанное познать.

Он проснулся на мгновение раньше третьего и за долю секунды после первого. Его соратников звали Ки Зако и Яфе Кавив. Оба погибли в течение полугода.

Их готовили так усердно, что иногда Йониму казалось, что убивает не враждебная атмосфера мэвра, а тренера и учителя. Он не раз задыхался, чувствовал, что готов выблевать вместе с остатками завтрака собственное сердце, хотел отрубить себе голову от нестерпимой боли, которая пронизывала виски, глаза и темечко. Его тело стало каменным и выносливым, а в голове-таки уместилась вся известная на тот момент информация о мэвре и устройстве скафандров, все протоколы на случай непредвиденных ситуаций. Спустя полгода ему казалось, что командование никогда не разрешит экспедицию, но вот Шакх Косим вернулся с широкой улыбкой на губах и тревогой в глазах, сжимая в руках бумагу, подписанную ректором. Добро.

Кажется, накануне они почти не спали. Пытались, ворочались, а затем плюнули и проговорили всю ночь. Яфе Кавив всегда много шутил, но в эту ночь приглушённый хохот не умолкал ни на секунду. Ки Зако то и дело мечтательно рассказывал, что будет делать после экспедиции. Конечно, готовиться к следующей, но вместе с тем попробует уложить все полученные данные о мэвре в трактат для будущих новопосвящённых.

«Чтобы им не пришлось штудировать столько чепухи», – объяснял Ки.

Утро выдалось сумбурным, но каждое движение, слово, минута была подчинена одной цели. Косим прочитал последний инструктаж, команда наскоро позавтракала и провела контрольную проверку оборудования. За облачением в скафандры наблюдала половина лаборатории. За погружением – все, кто мог покинуть рабочее место. Не было речей и прощальных слов, Шакх запретил даже думать о провале операции.

– Заходите, исследуете ближайшую территорию, выходите. Ничего больше, – твердил он с первого дня подготовки. Тогда это казалось пустяком, странноватой прогулкой, но теперь, когда настало время осуществить задуманное, в сердца добровольцев прокрался страх. Они стояли втроём, оцепенев от несомненной реальности происходящего. Ки Зако пришёл в себя первый. Обернувшись к своим, он улыбнулся, постучал пальцами по куполу скафандра и направился к кхалону.

Окно, повисшее между полом и потолком, фантом овального провала с имплицитной бахромой по краям, переливающийся серебром и антрацитом, висит прямо в воздухе, слегка подрагивая, словно ткань, подвешенная нерадивым декоратором. Йоним до сих пор помнит едва слышный звук, который исходит от кхалона. Походит на песню, которую исполняет кто-то далеко-далеко, с неясным мотивом, но медленной, гипнотизирующей мелодией. Иногда в неё проникает какой-то посторонний звук, что-то среднее между расстроенной виолончелью и скрипом ржавой шестерёнки в невозможном механизме.

Ки Зако дошёл до кхалона, вытянул руку и погрузил её в мерцание. Она тут же провалилась вглубь и потянула его за собой.

«Увидимся», – сказал он и шагнул внутрь. За ним последовал Яфе Кавив, а спустя ещё секунду и Йоним Гон.

Несколько секунд он висит в пустоте. Кажется, что внутренности сжимаются в его теле, превращаясь в плотный шарик совмещённых функций. Сердцебиение отдаётся в желудке, из-за чего тот бурлит, и отголосок этих вибраций проникает в лёгкие, заставляя кислород превращаться в незнакомый газ с кислым привкусом. Йоним задыхается и вместе с тем глубоко дышит. Он шевелит руками, но двигаются – почему-то – ноги. Перед глазами постоянно что-то вспыхивает, но тут же темнеет, так что впору заподозрить энтоптический феномен.

«Ч… что происходит?!» – думает Йоним, и в эту же секунду всё заканчивается. Он лежит на твёрдой земле, в его лёгких полно кислорода, а вокруг ветер шелестит листвой. Не будь скафандра, он подумал бы, что очутился в Южном парке Университета. В поле зрения первопроходца попадает край сапога. Несколько секунд Йоним прислушивается к себе, но никаких посторонних ощущений в теле не обнаруживает. Он двигает пальцами рук – и они слушаются, как и пальцы на ногах. Осторожно, чтобы ненароком не повредить скафандр, Йоним встаёт и оглядывается. Всё это время Ки Зако и Яфе Кавив стоят рядом, но не спешат помогать. И Йоним быстро понимает почему.

Они в другом мире. Теперь, когда пейзаж предстаёт во всей красе, вытянувшись к горизонту, мозг лихорадочно ищет соответствия с привычной реальностью, но, не находя, скатывается в паническое повторение мантры:

«Я в другом мире, я в другом мире…» – твердит про себя первопроходец, неосознанно пытаясь протереть глаза, но натыкается на стеклянную сферу шлема.

Мэвр состоит из знакомых предметов, которые непостижимый художник раскрасил в непривычные цвета. Там, где в Хаоламе зелёный и голубой, здесь – лиловый и оранжевый, переходящий в алый вдалеке. Деревья, если их можно таковыми считать, высоки и тонки, а их листва под воздействием – хочется верить – ветра перемещается по длинным веткам, образуя диковинные фигуры. Покрывающая землю трава – лиловая, а полотно реки, по крайней мере, больше всего оно походит на реку, поблескивает чернотой, как будто русло наполнено не водой, а нефтью.

«Ведь это и может быть нефть», – думает Йоним и наконец-то справляется с собственными руками. Он не знает, первый ли пришёл в себя, делает несколько шагов и касается ближайшего коллеги. Тот оборачивается. Это Яфе Кавив. Йоним читает в его глазах удивление, граничащее с шоком.

«Невероятно», – говорит Йоним, артикулируя губами так, чтобы Яфе смог прочесть. Тот кивает, закатывает глаза, обводит зрачками два полных круга. Йоним переводит взгляд на Ки Зако. Тот по-прежнему стоит не шевелясь. Первопроходцы кивают друг другу и подходят к командиру.

Дальнейшее Йоним помнит смутно. Обрывки, что память сохранила, лучше бы уничтожить, навсегда изъять и смыть, но нет такого средства, чтобы избавиться от пережитого кошмара. Цикарон выделили из лимфы много позже, во-времена, когда мар Гон уже обрёл прозвище Филин и кое-как смирился с тем, что произошло во время экспедиции.

Развернув Ки к себе, Йоним и Яфе обнаруживают, что внутри скафандра командира кто-то есть. Стекло изнутри затянуто лиловой слизью, а прямо на уровне глаз экстатически извивается щупальце с крошечными коготками. Протоколы тут же летят к чертям, потому что ничего подобного «Исследователи мэвра» не предполагали.

Сохранность обладателя скафандра под вопросом. Яфе тянется к клапану на шее, чтобы открыть шлем, но Йоним бьёт коллегу по руке. Если эта тварь проникла в один костюм, то сможет пробраться и в другой. Он понимает это с такой ясностью, что тут же отшатывается от командира, спотыкается и падает, но Яфе успевает схватить его за руку. Он хватает друга и притягивает к себе. Совладав с ногами, Йоним смотрит на товарища, и его глаза округляются от ужаса. По скафандру ползёт нечто, отдалённо напоминающее улитку. Оно уже добралось до задней поверхности шлема, и Йоним видит, как улитка выворачивается и обнажает с десяток острых шипов, торчащих во все стороны.

«Оружие», – успевает подумать Йоним. Он даже выхватывает нож с гигантской ручкой, специально разработанной так, чтобы орудием можно было пользоваться в защитной перчатке с непомерно огромными пальцами. Исследователь ловит напуганный взгляд Яфе, который и не подозревает об опасности, но тварь оказывается быстрее. Содрогнувшись, она подпрыгивает, переворачивается в воздухе, метя шипами прямо в стекло, и падает вниз. Яфе запрокидывает голову, пошатывается и наклоняется вперёд. Йоним взмахивает ножом, лезвие рассекает чудовище пополам. На скафандр Яфе брызжет чёрная жидкость, закрывая обзор. Йоним пытается стереть кровь существа, но только размазывает его по стеклу. Он не видит, как сквозь крошечное отверстие в куполе проникает отравленный воздух и капает на лоб и глаза напарника чёрная жижа. До изучения её свойств и названия «лимфа» остаётся пять неполных лет.

Яфе, честь ему и хвала, хладнокровно ждёт. Он выполняет протокол безукоризненно, и единственное, в чём он был виновен – в любопытстве, что толкнуло его на смертельно опасное путешествие. Когда кровь твари соприкасается с глазным яблоком, Яфе чувствует сильное жжение, а в следующее мгновение – нестерпимую боль, пронизывающую всё тело.

Йоним ничего не видит. Он растирает жижу по стеклу, и потому рука, взметнувшаяся вверх и ударившая по шлему, застаёт его врасплох. Стекло выдерживает, но Йонима отбрасывает назад. Он скатывается вниз, пытается ухватиться за землю, но пальцы в раздутых перчатках лишь скользят по траве, и поэтому он падает.

Едва ли спуск длится больше минуты, но страх успевает отравить и голову, и сердце.

Остановившись, Йоним первым делом проверяет шлем. Целый. Первопроходец кое-как поднимается и осматривает местность, в которой оказался. Никакого движения. Он стоит на небольшом пятачке свободного пространства, который со всех сторон окружает кустарник с крупными овальными листьями. Они дрожат на ветру, то и дело приподнимаясь и показывая нижнюю часть, которая намного светлее верхней. Ещё пять минут назад это привлекло бы внимание Йонима, и он бы выдвинул несколько гипотез, но сейчас ему нужно во что бы то ни стало попасть наверх. Один из его друзей уже погиб, и он не должен допустить смерти второго.

Уклон не особо крут, но тяжёлые подошвы проминают жирную землю и скользят, оставляя глубокие борозды. Время неумолимо течёт, только штурм холма проваливается. Хрупкая надежда спасти Яфе, вытянуть его обратно в СЛИМ, разбивается на мелкие осколки. Последний оставшийся в живых первопроходец падает на землю, облокачивается спиной о холм и закрывает глаза. Нужно собраться с мыслями, придумать, что делать дальше.

Что-то нежно и незаметно оплетает ногу Йонима. Лишь когда петля затягивается, он открывает глаза и с ужасом понимает, что кусты обступили его со всех сторон. Пятачок метра три в диаметре, внезапно ужимается до островка, в котором едва можно повернуться без того, чтобы не коснуться листьев. Теперь он видит, какие они мясистые и что дрожь подчиняется незаметному на первый взгляд ритму. Нож остался наверху, а пистолет… Да что пули могут сделать с кустами?!

Петля на ноге продолжает сжиматься, и теперь Йоним чувствует шипы, которые в любой момент могут разорвать плотную ткань.

Он прощается с жизнью. Быстро, но обстоятельно. Один из возможных исходов экспедиции – самый пессимистичный – сбывается на его глаза. При всём желании жить он не видит ни единого шанса спастись. Тёмный порог смерти, той, которая разинула зев, уже не пугает его так сильно, как несколько часов назад.

Звук, проникающий внутрь костюма, кажется Йониму галлюцинацией. Откуда в чудовищном мире, где буквально каждое живое существо хочет тебя убить, детское хныканье? Ещё не громкий крик, но его предвестник. Йониму доводилось слышать нечто подобное в больнице, в детском отделении. Этот звук заставляет его вспомнить дом, Хагвул, простую и спокойную жизнь, которую он потерял навсегда. Горечь усиливается стократно, и первопроходец бросается в гущу кустов, чтобы одним махом избавиться от отпущенного ему времени. Но кусты, вопреки ожиданиям мужчины, расступаются.

Тот отросток, что сжимал голень, ослабевает и уползает восвояси. Прямо на глазах листья сжимаются, а корневища двигаются, тошнотворно перебирая мясистыми отростками. Впрочем, они не столько освобождают дорогу Йониму, сколько образуют тропу. Выбора у мужчины не остаётся. Он делает первый шаг, надеясь, что уж куда-нибудь она выведет.

Дорожка петляет, то и дело один из кустов, будто ослушавшись приказа, преграждает Йониму путь, но сразу после уже другой, более податливый отросток, отходит в сторону, открывая новый ход в смертоносном лабиринте.

Чем дольше он идёт, тем отчётливее слышит хныканье. Сомнения пропадают – где-то рядом плачет ребёнок. Помимо воли Йоним ускоряется. Звуки становятся громче. В очередной раз тропа виляет и выходит на полянку.

Тяжело поверить глазам. Йоним замирает, хотя опасность наступает на пятки. Тянется рукой к шлему, натыкается на стекло, несколько раз моргает. В центре свободного от веток и корней пространства, одетый в длинную, поблескивающую медью хламиду, сидит младенец.

– Не может быть, – шепчет первопроходец, и малыш реагирует, будто слышит его. Он прекращает хныкать, трёт глаза кулачками, поднимает голову и смотрит на пришельца.

Конечно, сходство с человеческим существом есть: голова, два глаза, руки и ноги. Дальше начинаются различия, например – в цвете кожи. Большую часть тела крошечного гуманоида укрывает хламида из незнакомой Йониму ткани, но голова открыта, и два огромных янтарных глаза изучают его с любопытством и даже, кажется, весельем.

«Он должен меня бояться…» – недоумённо размышляет Йоним. Он легко представляет, как выглядит для этого существа. Выпуклый белый костюм, круглая голова, непонятные приборы и устройства на груди, поясе, руках и бёдрах. Но ребёнок протягивает к нему ручки и что-то лопочет. Слов – если это слова – мужчина не различает, но ощущает сильное желание взять мальчика на руки и защитить его во что бы то ни стало.

«Откуда я знаю, что это – мальчик?!» – думает первопроходец. Может ли беззащитный ребёнок быть ещё одной ловушкой мэвра? Желание с каждой секундой становится сильнее, висок пронзает боль. Йоним не связывает два этих факта – некогда, да и потрясение даёт о себе знать. Медленно подойдя к мальчишке, он осторожно поднимает его на руки и прижимает к себе.

– Откуда ты здесь? – спрашивает он одними губами. Конечно, ребёнок не может его слышать, а если бы и мог, то вряд ли бы понял язык из другого мира, но вместо того, чтобы продолжить лопотать или вновь захныкать, он прижимается к шлему лбом, упирается в него обеими ладошками и смотрит внутрь. Вспыхнувшее видение чуть не заставляет Йонима вновь упасть, он чудом удерживается на ногах. Лишь много позже первопроходец поймёт то, что показал ему мальчик, но в тот момент его пронзают волны страха, и он бросается бежать.

Кустарник отступает, но всё более неохотно. Несмотря на тряску, мальчик в руках мужчины клюёт носом. Когда показывается нечто, похожее на утоптанную дорогу, Йоним прибавляет ходу, хотя его лёгкие и готовы вспыхнуть. Последние метры он преодолевает, надеясь, что костюм выдержит атаку плотных ветвей.

Йоним вываливается на лиловую траву. Мальчика он прижимает к груди, чтобы твари до него не дотянулись. Ребёнок беззаботно свернулся калачиком и спит, будто бы его жизни теперь ничего не угрожает. Самое время перевести дух и подумать, что делать дальше, но времени на отдых нет. Ему нужно добраться до безопасного места, а единственное известное ему – очень далеко. В другом мире.

«Кхалон», – повторяет про себя Йоним, медленно поднимаясь. Перед ним раскинулась долина, но чужеродная красота больше не притягивает взгляд. Импульс гонит его, подстёгивает изнутри, словно обезумевший кучер надсадно хрипящую лошадь, и противиться ему невозможно. Стоит только допустить мысль о том, чтобы остановиться и всё обдумать, как тут же накатывает ноющая боль. Потому мужчина идёт. Он переставляет ноги, хотя и думает, что больше не сможет. Высматривает холм, несмотря на то, что перед глазами всё плывёт.

«Мне… нужно… кхалон», – мысли повторяются, каждый раз искажаясь всё больше, словно на пластинке с дефектом. Кхалон – ответ, спасение, отдых. Он превращается в смысл жизни Йонима, и тот забывает обо всём, кроме серебристого фантома окна и мальчика.

Нужно идти, чтобы спасти ребёнка. И он идёт.

>>>

– Ты ведь почти изжарил мой мозг, – говорит Йоним. После такой долгой паузы, что любой другой давно бы ушёл, Хэш продолжает сидеть в кресле и смотреть в окно. Он не читает мысли старика, просто чувствует отдельные эманации на уровне ощущений, воспринимает их автоматически, как хорошо настроенное радио. Эту связь никому не под силу разорвать.

– Защитная реакция. Я до сих пор не знаю, как это сделал, ты же знаешь.

– Знаю, Хэш. Но истории это не меняет.

– Да, не меняет.

Они оба виновны без вины. И теперь, спустя столько лет, прошлое настигает их, заставляет вспомнить не только события, но и давние обиды.

Хэшу рассказывали о том, что происходило с Йонимом после того, как он вернулся. Вывалился из кхалона, скрючившись и едва дыша. Подоспевшие медики ожидали увидеть что угодно, кроме годовалого обитателя мэвра, разумного и очень похожего на человека. Конечно, их разделили: выжившего отправили в лазарет, приходить в себя, а младенца, у которого тогда ещё даже не было имени, заперли в исследовательской камере и наблюдали, разрабатывая систему общения.

Просыпаясь, Йоним бился в страшных судорогах и требовал вернуть ему ребёнка, но делал это на языке, которого никто не понимал, похожего на сочетание свистящих и щёлкающих звуков, в котором тяжело было разобрать не то что слова, а язык в принципе. Мальчик же, наоборот, будто впал в анабиоз: он почти не двигался, всё время спал или делал вид, что спит. Из всего предложенного он пил только воду, да и то изредка. Так продолжалось около недели, пока в качестве эксперимента путешественника и коренного жителя мэвра не попробовали воссоединить. Состояние обоих улучшилось за пару часов. К тому же, мальчик явно понимал своего названного отца, а Йоним мог переводить то немногое, что рассказывал ему мэврианский туземец.

– Я приношу свои из…

– Не стоит, Хэш, мой мальчик, – перебивает ректор и смотрит на гиганта. – Ты просто хотел жить, как и я. Нам повезло встретить друг друга в тот момент. Что же до сегодняшнего дня…

– Ты можешь меня отпустить.

– Куда?

– В мэвр. Я бы отправился в свою собственную экспедицию, может быть, нашёл родных и… наладил контакт. Я вернусь, ты же знаешь.

– Да. Но я не могу тебя отпустить. Мэвр опасен.

– Для людей.

– И для тебя тоже. Теперь – да. Ты слишком долго пробыл среди нас, мы вырастили тебя. Страшно подумать… тридцать лет. То, что оберегало тебя тогда, давно пропало.

– Или нет…

– Хэш, ты знаешь, я не могу тебя отпустить. Не сейчас. Когда кизеримы активизировались пуще прежнего. Нас некому защитить.

– Я обучу новенькую. Юдей.

– Ей всё равно не сравниться с тобой. Никому не сравниться.

Хэш редко проявляет чувства. Многие считают, что это из-за того, что он их не испытывает вовсе, но Йоним знает, что гигант мало кому доверяет, потому предпочитает не высовываться. Филин научился вычислять порывы Хэша по мельчайшим движениям, едва заметным оттенкам голоса.

– Значит, ты можешь рисковать моей жизнью тут. Но не хочешь, чтобы я отыскал родных. Боишься, что я останусь с ними.

– Нет.

– Боишься, что предпочту свой народ вашему?

– Хэш, я…

– Понимаю. Можно?

Охотник встаёт, подходит к кротовой норе и тянется к потайной ручке. Йоним хочет его остановить, да только не знает, как. Что бы он сейчас ни сказал, это будет звучать жалко. К тому же да, он боится. За Хэша и за себя, за СЛИМ и Хагвул, за всех тех несчастных, вроде Юдей, которые могут стать невинными жертвами человеческого любопытства. Его, Йонима, любопытства.

– Да, сынок, – тихо шепчет ректор Университета, когда дверь мягко встаёт на место за вышедшим посетителем, так и не дождавшимся ответа.

ГЛАВА 6

Кошмар напоминает о себе бьющим в набат сердцем и промокшей насквозь подушкой. Чуть позже Юдей поймёт, что пострадала ещё и простынь, но пока она укрывается тканью с головой и медленно осознаёт, где находится. Тусклый свет словно тот коридор из сна, а резкие свистящие звуки, шорохи и обрывки голосов сливаются в параноидальный шёпот. Женщина вздрагивает, когда открывается дверь.

Первым в проёме появляется столик на резиновых колёсиках. Его катит перед собой медсестра. Маска доброжелательности застыла на её лице, но, приглядевшись, легко прочесть за ней и тревогу, и сомнение. Юдей не видит ничего, хотя пристально смотрит на вошедшую женщину.

– Что случилось? – спрашивает медсестра. Подходит ближе. Сквозь пелену собственных забот она наконец-то замечает, что пациентка ведёт себя странно.

– Я… – Юдей чувствует слабость в руках и ногах, голова кружится, хотя она лежит. – Мне… нехорошо.

– Я позову доктора.

– Не надо.

– Дайте-ка я… ох, нужно перестелить!

Юдей не писалась в детстве, но слышала истории о сверстниках, с которыми это случалось регулярно.

«Я что, обоссалась?» – думает она, и ей становится смешно. Взрослая женщина не справилась с мочевым пузырём. Впрочем, судя по ощущениям, сил в организме немного, даже головой тяжело шевелить, так что утрата некоторых функций вполне оправдана, всё ради экономии энергии.

«К тому же, мокрая кровать – не самое страшное, что может произойти», – спокойно подмечает Юдей.

– Дайте… воды… – просит она. Медсестра наполняет стакан из кувшина и подаёт пациентке. Юдей тянется за ним правой рукой, но предплечье вспыхивает, будто в нём разжигают маленькую жаровню. Приходится брать стакан левой. Она осушает его в три больших глотка.

Тем временем медсестра успевает выйти и вернуться со стопкой чистого белья.

– Я всё сделаю, не волнуйтесь.

– Спасибо.

Руки и ноги Юдей трясутся. Она постоянно чувствует слабую раздражающую вибрацию во всех мышцах. Опираясь на левый локоть, женщина кое-как поворачивается, спускает ноги с кровати, но дальше дело не идёт. Она не уверена, что сможет стоять, даже если её будет кто-нибудь поддерживать.

– Вставайте.

– Я пытаюсь, – раздражённо бросает Юдей и прикладывает остаток сил, чтобы принять вертикальное положение. Её пошатывает. Медсестра протягивает руку, и Юдей не столько опирается, сколько падает на неё. Пять шагов до стула превращаются в изматывающий переход.

– Что… что со мной? – спрашивает она. Стул слегка покачивается под ней, и эта особенность щекочет мозг возможностью рухнуть на пол.

«Глупости», – обрывает поток мыслей Юдей, но спустя пару секунд вновь возвращается к ним.

– Организм потерял слишком много жидкости, – отвечает, наконец, медсестра, пристально разглядывая подушку. – Отсюда слабость и тремор. Нужно восполнить недостаток воды. Сейчас налью ещё.

Не то чтобы Юдей хочет пить, но тёмные пятна на матрасе и пододеяльнике, мокрая насквозь больничная пижама, которая пока приятно холодит разгорячённую «прогулкой» кожу, убеждают, что вода сейчас сродни лекарству. Хотеть её необязательно.

Медсестра цокает, сворачивает снятое бельё в один большой тюк, берёт его, подушку и одеяло и выходит из палаты. Юдей успевает выглянуть в коридор и понимает, что там света не намного больше, чем внутри, и стены сделаны из того же бурого необработанного кирпича.

«Странное место», – думает Юдей, откидываясь на спинку. Стул надсадно скрипит. Женщина замирает, мысли уносят её далеко, а взгляд скользит по тусклым стенам, кровати, тумбочке, пока не натыкается на кисть, лежащую на колене. Пальцы слегка подрагивают, но с этим Юдей смирилась. Она смотрит на чёрные наросты, хмурится. Неприятное «приобретение». Детали разговора с гигантом возвращаются кусочками пазла, Юдей выхватывает из них незнакомые слова: «СЛИМ», «кизеримы», «мэвр», «кхалон».

«…больше вы не человек…», – вспоминает женщина. Эта мысль, словно брошенный в озеро камень, рождает где-то в желудке волны. Тошнота, страх или предвкушение?

«Хотя, может это из-за воды», – отрешённо думает Юдей и возвращается к изучению наростов.

Каменистые на вид образования растут, судя по всему, прямо из кости. Юдей помнит их острыми, но сейчас они напоминают плоские кольца – любимое украшение восходников, обитателей Восточной Великой империи. Только там предпочитают золото и серебро. Полированные пластины закрывают фаланги пальцев целиком, ограничивая носителя в движениях. Глупая демонстрация статуса.

Поставив стакан на пол, Юдей осторожно трогает наросты. Поверхность холодная и твёрдая на ощупь. Точно камень. Но вместе с тем каждое прикосновение ощущается так, будто пальцы касаются живой кожи.

«Как такое возможно?» – лениво перекатываются мысли.

Возвращается медсестра, отдаёт уже заправленное одеяло и подушки пациентке, а сама идёт к кровати, переворачивает матрас и застилает его.

– Сейчас вернусь с водой и сполосну вас, – говорит медсестра, направляясь к двери.

– Сто… стойте, – просит Юдей. – Не… не надо. Я сама.

– Простите, гэвэрэт Морав, но я вас до душевой не донесу. К тому же, вам нельзя напрягаться, а мы, похоже, уже перевыполнили сегодняшнюю норму физических нагрузок. Не волнуйтесь, пожалуйста.

Юдей хочет сказать что-то ещё, но медсестра её не слушает. Возвращается она минут через десять, с большим тазом, губкой и чистой пижамой.

– Вам удобно?

– Да, вполне.

– Тогда давайте помогу раздеться.

Юдей отрешённо даёт медсестре снять с себя одежду. Странно, но в больнице происходящее будто бы искажается в кривом зеркале: обычно, когда тебя раздевают, чувствуешь, как минимум, лёгкое возбуждение или вспоминаешь эпизоды из раннего детства. В стенах же, пропахших лекарствами и дезинфицирующими средствами, те же самые действия не вызывают никакой реакции. Ни стыда, ни содрогания. «Да, я не могу сейчас сделать этого сама, так что помогите мне, пожалуйста». То же самое с кормлением неподвижных больных. Юдей никогда не думала о том, что будет испытывать, если вдруг окажется в больнице и будет не в состоянии позаботиться о себе. Быть может, конечно, что-то в ней сломалось, но пока медсестра стягивает прилипающую к коже дурно пахнущую пижаму, женщина проваливается в эмоциональную пустоту, безвоздушную зону, в которой нет не то, что мыслей, но даже и намёка на переживания.

Прикосновения губкой, мягкие, но настойчивые, вырывают её из небытия, но думает она совсем не о себе, своём внешнем виде или медсестре, а о словах гиганта. О том, что она больше не человек.

«Из-за вот этих штук на пальцах?» – думает Юдей.

– А Хэш… Хэш Оумер сейчас здесь? – спрашивает она. Медсестра замирает, будто пациентка надавила на больное место, но тут же возвращается к работе.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… он здесь? В СЛИМе, да?

– Простите, гэвэрэт Морав, но всё, что касается мара…

– Я просто хочу извиниться, – устало перебивает медсестру Юдей. – Просто извиниться. Больше ничего.

Тишину палаты нарушает только плеск воды в тазу да стук капель о каменный пол. Медсестра молчит. Пациентка тоже.

– Простите, но я правда не могу вам сказать, – неожиданно говорит она, и Юдей вздрагивает. Поднимает голову, смотрит женщине в глаза.

– Так приведите того, кто может, – холодно бросает она. Медсестра отводит взгляд и хмурится. Внутри Юдей бушует ураган. Почему она… так разговаривает с этой женщиной? Она ведь не сделала ей ничего плохого. Откуда этот тон и эта надменность, так похожая на…

«Ты не она!»

Чтобы отвлечься Юдей вновь пускает взгляд прогуляться по скудному интерьеру палаты. Над кроватью она с удивлением замечает большое прямоугольное зеркало, больше напоминающее окно.

«Оно было там всё время? – думает женщина. – Конечно да, не могло же оно появиться только что».

>>>

– Она же нас не видит? – спрашивает Реза, когда взгляд Юдей Морав упирается в зеркало. Хак хмыкает в ответ, продолжая наблюдать за девчонкой.

«Что-то в ней есть», – думает она, и эта мысль одновременно приятна и пугает. То предвкушение, когда видишь перед собой подарки и готовишься их открыть. Хак давно не получала подарков, если не считать неприятные повороты судьбы вроде чудовищной формы артрита, который прямо сейчас превращает её суставы в ноющие очаги боли. Доктора пробуют найти лекарство, но охотница не питает иллюзий.

«Пара лет, может быть пять, – выдал прогноз главврач госпиталя. – Это при условии, что мои экспериментальные препараты сработают как нужно. Без лечения – максимум год».

Хак никому не рассказывает о строго очерченном сроке, да и кому ей открываться? Конечно, Хэш бы её выслушал, а потом весь извёлся, пытаясь придумать способ спасти от неизбежного. Он всегда был таким, с самого первого дня, только тогда никто этого не понял, кроме неё. Потому она и смогла пробиться сквозь толстую стену отчуждения, которую мальчишка из другого мира выстроил между собой и людьми. И будь хоть какой-то шанс, она бы воспользовалась упёртостью Хэша, но то, что сжирает её, родом не из Хаолама. Вряд ли по этому миру бродит ещё один мутант, хлебнувший лимфы кизеримов.

– Это не то чтобы проверенная технология, – бурчит Реза в ответ на реакцию Хак.

– Элоим, дай мне терпения, – шепчет под нос охотница, впрочем так, чтобы ибтахин услышал. – В СЛИМе все технологии непроверенные. Включая меня. Пора бы уже привыкнуть, Ипор!

Реза хмуро смотрит на Хак, а та в ответ улыбается. Ну сколько можно! Да, ибтахины отвечают за безопасность СЛИМа, следят, чтобы ни один даже самый мелкий слух не просочился наружу, что с каждым годом делать всё сложнее. Аппетиты лаборатории растут, штат увеличивается, ибтахинам приходится полагаться на «непроверенную» технологию корректировки памяти. Хак часто бывает смешно от непроходящей серьёзности Реза, от того, что он смотрит на мир вокруг исключительно враждебно, всегда подозревая людей – и своих, и чужих – в коварстве.

Ибтахин, наконец, отворачивается, раскрывает блокнот на чистой странице и начинает что-то быстро-быстро писать.

«Очередной отчёт лояльности, – с пренебрежение думает Хак. – Как Мадан ещё не захлебнулся в этих бреднях?»

– Когда уже наш шпрехшталмейстер выйдет на сцену? – спрашивает охотница, чтобы отвлечь Резу. – Я не хочу подсматривать за девочкой целый день.

– Мар Наки явится, когда посчитает нужным.

– Ты же в курсе, что он всем, буквально всем разрешил обращаться к нему на «ты»?

Реза не отвечает. Он продолжает заполнять белый лист строчками убористого мелкого почерка, угловатого и резкого, как и сам ибтахин. Для него субординация – основа порядка. Он не понимает панибратства директора и за спиной всегда называет его не иначе, как «мар Наки».

Работа Резы сложна, он постоянно держит в голове сотни переменных, потому весь остальной мир формируется в его голове по остаточному принципу. Та же строгая иерархия – всего лишь способ гармонизировать окружающий хаос, как и разделение на «свой/чужой», к которому Реза прибегает каждый раз, когда в его поле зрения попадает новый самостоятельно действующий объект.

«Ты сухарь», – однажды сказала ему Хак, а ибтахин даже не принял её слова за оскорбление. Сухарь прост и эффективен, он насыщает желудок, лёгок в хранении и перевозке и долго сохраняет свои свойства. Неожиданный комплимент для Резы.

Комната наблюдения погружается в тишину, и только скрип ручки нарушает её гладкое течение. Хак зевает, убеждается, что ибтахин целиком погружен в работу, и начинает массировать колено. Помогает слабо, больше создаёт иллюзию того, что она справляется с собственной хворью.

«Ну же, Мадан. Давай. Мне что, целый день здесь торчать?!»

>>>

Юдей чувствует себя лучше. Усталость и слабость сводят неловкость на нет, чистота будто проникает сквозь поры и двигается вглубь организма. Женщина закрывает глаза и отдаётся происходящему целиком. Старается даже мысли из головы выкинуть, но они всё лезут и лезут. Она представляет, как эта же медсестра с той же деловитостью обмывает какого-нибудь мужчину.

«Хэша, например».

Щёки розовеют. Впрочем, некому это заметить. В палате слишком тусклые лампы.

Переодевшись в свежую пижаму, Юдей кое-как встаёт, ковыляет к постели, забирается под одеяло. Отовсюду пахнет чистотой, бельё и пижама пропитаны ею насквозь. Свербит в носу, и пациентка чихает.

Её знобит. Спать не хочется, но в глазах появляется муть, стоит только прикрыть веки. Юдей трёт глаза, стараясь от неё избавиться, но не выходит.

Медсестра заставляет её выпить ещё воды, и в этой настойчивости заметен жёсткий отсвет недоброжелательности.

«Это из-за тех слов. И чего я на неё взъелась?» – вновь думает Юдей. Вину легко свалить на мрачную палату и общее недомогание, но настоящий источник вялой агрессий – безальтернативность.

Вся жизнь Юдей до этого момента состояла из череды импульсивных выборов. Сам факт того, что она оказывалась на распутье, успокаивал её после того, как оседала пыль и ничего уже нельзя было изменить. Ведь это по своей воле и ничьей другой она сбежала из дома, подделала документы, работала с контрабандистами.

Кизерима, ранение и больничную палату она не выбирала.

– Простите, – произносит Юдей. – Я не должна была так… говорить ту… Простите.

Медсестра смотрит на пациентку со смесью гнева и сочувствия. Не совсем понятно, как ей удаётся соединять эти чувства в одном взгляде.

– Я…

Стук в дверь гасит слова медсестры. Она опускает глаза, показывает пальцем на столик с уже остывшей едой и идёт к выходу. Юдей не замечает её страха. Только уныло рассматривает сероватое пюре на тарелке и думает о том, что оно, скорее всего, и горячее не отличалось приятным вкусом.

Небольшая возня перед дверью привлекает внимание пациентки. Она переводит взгляд и видит невысокого человечка в светлом костюме того странного оттенка, который тяжело назвать: то ли бледно-жёлтый, то ли какая-то разновидность бежевого, то ли светло-серый. Мужчина лучезарно улыбается медсестре и что-то тихонько ей говорит. Она смотрит на него прямо, не отводя взгляда. Незваный гость ниже медсестры, но кажется, будто он нависает над ней.

«Кто это?»

– …но? – заканчивает человечек, и медсестра, поджав губы, кивает.

– О, гэвэрэт Морав! – восклицает гость, переключаясь на Юдей. – Вы пришли в себя, как славно! Вчера не успел к вам заглянуть, дела-дела, но сегодня перенёс всё и тут же явился к вам. Как мне повезло, вы в сознании!

Он искрится энергией, довольством и оптимизмом. Первому Юдей даже завидует, остальное раздражает.

– Простите…

– О, не надо передо мной извиняться! Позвольте представиться – Мадан Наки, директор специальной лаборатории по исследованию мэвра, или СЛИМа, как изволят выражаться наши сотрудники.

Мадан останавливается у самой кровати, нависает над Юдей и говорит так громко и с таким удовольствием, что женщина испытывает резкое желание накрыться одеялом с головой.

– Мар Наки… – тяжело вздохнув, начинает она, но он взмахом руки прерывает её, идёт к стулу, переносит его к изножью кровати.

«Какой вертлявый», – думает Юдей, наблюдая за манипуляциями директора. В его движениях много суеты, а ещё неестественной цирковой гиперболы, словно он выступает перед невидимыми зрителями.

«Ещё достань платок и утри лоб», – думает Юдей, и тут Мадан действительно достаёт из нагрудного кармана цветастый платок.

– Прежде всего, дорогая Юдей, вы же не против, что я буду звать вас Юдей? Прошу вас, зовите меня Мадан. Вся эта официальщина с «мар» и «гэвэрэт» просто смешна, когда люди делают одно дело, не так ли?

– Мар… Мадан, простите, я всё же…

– О, не волнуйтесь, не волнуйтесь. Вам это вредно, Юдей. Расслабьтесь, откиньтесь на подушки. Смотрю, я прервал ваш ужин?

– Ужин? – тут же встрепенулась женщина. – Который час?!

– Что-то около семи, – задумчиво тянет Мадан, смотря в зеркало за её спиной. – Так я вас отвлёк?

Юдей пару секунд изучает круглое лицо директора. Качает головой.

– Нет. Мне не очень хочется есть.

– Чудесно. Чу-де-сно!

– А… Прос… Мадан, чем обязана вашему вниманию? – спрашивает Юдей. Она пытается настроиться на лад собеседника, но у неё нет ни сил на притворство, ни желания угождать тюремщику. Исподволь зреет семя конфликта: высказать ему всё, что она о нём думает, и заявить, что никакого сотрудничества и «одного дела» не будет, просто потому, что удерживают её здесь насильно, и всё! Чудесным образом Мадан становится персонификацией страхов и недовольства женщины, так что Юдей решает, что она, надавив на него, сможет решить нынешнюю проблему и вернуться в реальный мир.

«Хэш. Надо извиниться, – резко всплывает мысль, – и посмотри на свои руки. Придётся до конца жизни носить перчатки».

Мадан молчит, изучая лицо Юдей. На его губах играет улыбка, но глаза, холодные и будто неживые, входят в тревожный контрапункт. Физиономия директора словно разделена на две независимые части. Юдей выныривает из омута собственных рассуждений, замечает горизонтальную двуликость и вздрагивает.

– Думаю, у вас есть ряд вопросов, – отвечает директор, – а меня интересуют формальности, которые вы не утрясли с Хэшем Оумером. Слушаю вас.

Директор говорит медленно, при этом сохраняя прежние интонации, что звучит угрожающе.

«Что он может?» – думает Юдей и вспоминает, что находится чёрт знает где, в тёмной комнате, окружённая докторами, выходцами из других миров и Элоим знает чем ещё.

– Где сейчас… Хэш Оумер? – спрашивает женщина, отводя взгляд. Легче смотреть в стену, чем видеть два глянцевых чёрных зрачка.

– Насколько мне известно – отдыхает. Охота выдалась непростая…

– Охота?

– Да. Он, кажется, разъяснял.

– Кизр…

– Кизеримы. Да, он охотится на них. Лучший фюрестер за всю историю СЛИМа.

– Фюрестер?

– Охотник, – отвечает Мадан и закидывает ногу на ногу. – Юдей, кажется, Хэш вам объяснял детали только вчера. У вас всё ещё проблемы с памятью?

Взгляд замирает на руках. Тусклые огоньки скользят по поверхности чёрных наростов.

– Нет. Я… К нему можно попасть?

Она решается и поднимает глаза. Смотрит на Мадана в упор и успевает заметить тень сального отблеска в чёрных бусинках.

– А он интригует, да? – спрашивает директор, и Юдей ждёт, что сейчас он ей подмигнёт или как-нибудь по-особенному изогнёт бровь. Происходит и то, и то.

– Я просто хочу извиниться.

– За что?

– За то, что грубо себя вела. И что оскорбила его.

– Как интересно…

Остатки храбрости покидают пациентку, она вновь отводит взгляд и делает вид, что изучает свои кисти.

– Думаю, в ближайшее время возможности появятся, ну а пока… Позвольте, Юдей, я проясню кое-какие детали. Смотрю, вы уже вполне свыклись с этими… штуками, – он показывает пальцем на наросты и притворно вздрагивает, – так что нового приступа не будет. Повторю вам то, что уже говорил Хэш – вы перестали быть человеком. No homo sapiens sapiens, если можно так выразиться. Но не волнуйтесь. Вы стали чем-то большим! Новой ступенью!

Юдей не столько чувствует злость, сколько замечает, как сильно дрожат пальцы. Она сжимает кисть в кулак, и наросты выдаются вперёд, будто когти. Ими так легко полоснуть директора по лицу, стереть улыбочку, проткнуть мерзкие жабьи глазёнки. Кто-то будто открывает плотину, и чёрные воды заполняют её голову. Юдей с трудом отводит поток в сторону. Стоит кулаку разжаться, как наросты возвращаются в прежнее спокойное положение.

Её будто под дых ударили. Она всегда отвергала насилие и старалась держаться от него подальше, принимая его только как крайнее средство защиты, но то, что на несколько секунд обуяло её сейчас, хотело причинять боль просто ради удовольствия. Одна мысль об этом была настолько приятна, что Юдей испугалась.

– Что со мной? – глухо спрашивает она. Мадан будто и не замечает перемены в пациентке.

– Видите ли, когда на вас напал кизерим, вы действовали так решительно, так смело…

– Вы видели?

– Эм… что? Нет! Я делаю такой вывод, потому что вы сидите сейчас передо мной, живая, а ваша единственная крупная рана уже почти зажила, – директор кивает на правую руку, Юдей смотрит на бинты, почему-то лиловые, и чувствует, как сильно под ними печёт. – Но видите ли в чём дело: когда кизерим вас укусил, он впрыснул вам в сосуды немного своей лимфы. Так мы называем жидкость, которая заменяет им кровь. Она оказывает на человеческий организм… некое воздействие.

– Хотите сказать, что кизерим нарочно хотел превратить меня в себе подобное?

– Нет-нет, что вы. Думаю, в его повадках впрыскивание лимфы – всего лишь способ охоты, как яд для змей. Обездвижить, убить – не более того. Но вместо этого ваше тело начало стремительно меняться. Чего таить, зачастую этот процесс оканчивается смертью.

– Почему?

– Мутации, несовместимые с жизнью, – пожимает плечами Мадан так, будто это какой-то пустяк. – Предвосхищая ваше негодование – мы никогда не проводили эксперименты самостоятельно. Все наши… подопытные – несчастные жертвы, как и вы. На первых порах, когда кизеримы только начали вторгаться, системы противодействия не существовало. У нас даже ибтахинов не было! Зато теперь осечки случаются редко.

– Но всё же случаются.

– Увы, – директор заламывает руки так, как будто действительно чувствует свою персональную вину за произошедшее. – Система не идеальна. И как бы мы ни старались, иногда кизеримы преподносят нам такие неприятные сюрпризы. Но Элоим пощадил вас, Юдей. Вы выжили! И теперь вы присоединитесь к нам и встанете на защиту Хагвула!

Юдей поднимает голову. Усталость переваливает через край, и к женщине потихоньку возвращаются эмоции: скептически изогнутая бровь говорит больше, чем слова.

– Юдей…

– Простите, Мадан, но позвольте мне сказать, – перебивает его Юдей, смерив директора гневным взглядом. – Как и Хэш – хотя подозреваю, что это всё же целиком ваше решение – вы подумали, что я с удовольствием соглашусь стать одним из этих ваших охотников на неведомых тварей, вот только вы просчитались. То, что одно из чудовищ чуть не позавтракало мной – ваша вина, и вы в этом только что признались. Значит, помимо лечения, я заслуживаю щедрой компенсации, о которой вы пока не обмолвились и словом. Знаете что, Мадан? Я не собираюсь становиться фюрьестерем, не собираюсь задерживаться в вашем отвратительном госпитале и в вашей лаборатории, о которой я ничего и никогда не слышала. Как только я вновь смогу ходить, так сразу и покину вас, забуду, как страшный сон, и… – она поднимает руку и перебирает пальцами в воздухе, – закажу набор перчаток, чтобы скрыть этот сувенир.

Меньше всего она ждала увидеть восхищение после своей гневной тирады, но на лице директора появляется именно оно.

– Поразительно! Я знал, что не ошибся в вас. Знал!

– О чём…

Видите ли, кизеримы хаотично прибывают в Хагвул и его окрестности каждый месяц.

– Юдей, вы просто замечательная. Великолепная! Поверьте, будь такая возможность, я бы лично доставил вас домой, осыпал компенсациями и пожелал всего наилучшего, но это невозможно, – Мадан разводит руками и виновато поджимает губы. – Видите ли, кизеримы хаотично прибывают в Хагвул и его окрестности каждый месяц. Путём сложных вычислений мы определяем примерную зону их появления и отправляем охотников, которые «загоняют» добычу на месте. Но дело вот в чём: после трансформации вы для кизеримов – словно маяк в океане беспросветной черноты. Мы не знаем, почему так происходит. Наверное они чувствуют в вас частичку родного мира. Даже если вы уйдёте, в конце октября вам опять придётся лицом к лицу столкнуться с существом из другого мира, и тогда можете пострадать не только вы.

«Кашива!»

Юдей пытается разглядеть в глазах Мадана намёк, но он, похоже, позволяет ей самой заполнить пустующую лакуну подтекста. Паяц, но искренний донельзя. Юдей не хочет ему доверять, но что ей остаётся? В одно мгновение она очутилась в мире, о котором ничего не знает, в законах которого не разбирается. Судьба подкидывает проводника, но вот незадача – он не кажется ей надёжным.

– Боюсь, у вас нет выбора.

«Я знаю! – хочет крикнуть Юдей. – Я не дура и прекрасно тебя поняла! Мой выбор: либо стопроцентно погибнуть от лап чудовищ, либо попытаться научиться с ними сражаться. И всё. Никаких альтернатив!»

– Я могла бы уехать.

– О, да! – чуть ли не кричит Мадан. – Вот только куда? Мы навели о вас справки. Восточная Великая империя вас не примет, а недавно они заключили какое-то хитрое соглашение с Западной, так что и туда вам ход закрыт. Остаются Острова, но мы-то с вами понимаем, что вы уже через неделю завоете с тоски, а через две – кончите жизнь самоубийством.

– Вы не…

– Юдей, психологический профиль – не такая сложная штука, особенно если у тебя под рукой несколько первоклассных специалистов, – Мадан вновь меняется, верхняя часть лица подходит расчётливому тирану, а нижняя – цирковому клоуну. – Мой вариант событий, уж простите за каламбур, самый вероятный. Но я предлагаю вам решение, прямо здесь и сейчас. Становитесь охотником. Ведь вы не просто будете рисковать собой, Юдей. Вы же учёный. Как думаете, чем занимается специальная лаборатория по исследованию мэвра? М?! Мы изучаем другой мир, Юдей! Другое пространство! Представляете? Вы только можете себе это представить?!

Она не может. Она вообще уже ничего не может, Юдей хочет только, чтобы Мадан поскорее ушёл. Будь её воля, она бы вообще никогда больше с ним не встречалась.

– Невероятно…

– Вот именно! Невероятно, невозможно, немыслимо. Но прямо здесь, у нас, на последнем этаже – настоящее окно в другой мир. Величайшая из возможностей, которая выпадает на долю учёного. Да, вы – археолог, но что мешает вам стать первым в мире неологом? Юдей, ведь вы понимаете, что рано или поздно…

«Меня покупают?»

– … нам придётся выйти из тени. Скрывать такой феномен от всего Хаолама – кощунство. И мы обязательно это сделаем, но только тогда, когда убедимся, что мэвр не представляет для нашего мира серьёзной опасности.

– К чему вы ведёте?

– Научные работы, монографии, трактаты, сборники эссе. Вы можете стать пионером новой науки, защитником города, свидетелем величайшей тайны Хаолама. Разве это не щедрая компенсация за нашу ошибку?

Юдей не чувствует ничего, кроме усталости. Энергия, хлынувшая в неё пять минут назад, иссякла, и только сейчас она понимает, что резервов больше нет, что она выжата и выпотрошена. Она всё. Слова Мадана полны смыслом, но не затрагивают её душу. Всепоглощающая серость медленно разъедает окружающий мир, и Юдей знает, что у неё совсем немного времени.

– Мадан, чего вы от меня хотите?

– Чтобы вы сказали «да». Поверьте, нам всем будет легче, если мы буд…

– Да.

– Что?

– Да. Я согласна.

– На что?

– На то, что вы предлагаете.

– Но…

– Мадан. Пожалуйста.

Что-то в её голосе заставляет директора замолчать. Юдей смотрит на него, но Мадан понимает, что она вряд ли его видит. Много ли толку с такого согласия? С другой стороны, у него ведь есть свидетели, важные свидетели, и это главное. Даст Элоим, Юдей не будет артачиться и не откажется от своих слов завтра.

– Простите мою бестактность, Юдей. Отдыхайте.

Новоиспечённая охотница откидывается на подушки, закрывает глаза и засыпает даже быстрее, чем Мадан успевает встать со стула. Несколько секунд директор довольно смотрит на Юдей, кивает зеркалу и уходит прочь.

>>>

– Согласие получено, – рапортует воздуху Реза. Он не отрывал взгляда от стекла с начала разговора и что-то чиркал в блокноте. Твердолобость ибтахина неприятно удивляет Хак.

– Ипор, не будь придурком. Девочка только-только пришла в себя, а наш дражайший накинулся на неё, словно петух на курочку. Если это согласие, то можешь прямо сейчас заколачивать меня в гроб и хоронить заживо.

Охотница поворачивается к Резе и неожиданно для себя натыкается на жёсткий, словно кирпичная стена, взгляд. Хак догадывается, что начальник ибтахинов особо не жалует иноземцев, иноверцев и прочих «ино», но настолько открытую холодную ненависть она видела лишь однажды. И то существо едва ли можно было причислить к человеческому роду.

– Что-то не так?

– Директор прислал нас, чтобы мы засвидетельствовали полученное согласие. Согласие прозвучало.

Обстановка в комнате быстро накаляется. Хак не любит, когда с ней обращаются как с дурой и марионеткой, а Реза, судя по всему, решил не просто дёрнуть за все ниточки разом, но ещё и выставить это как исполнение своего долга.

«Цонов сын», – думает Хак и встаёт.

– Если у тебя нет мозгов, это не моя проблема, – говорит охотница и направляется к выходу, но Реза не торопится уходить с дороги. Хак смотрит на него долгим взглядом кота, столкнувшегося с обнаглевшей мышью.

– Вопросы?

– Кажется, ты забываешь своё…

– Ипор, цепной пёс тут ты, но даже собаки понимают, когда хозяева их обманывают. Хочешь верить в «полученное согласие»? Верь. Но меня заставлять не надо.

Ибтахин молча разворачивается, забирает со стола блокнот. Хак замечает движение задолго до того, как Реза начинает шевелиться.

«Грёбаный дилетант».

Ручка замирает в миллиметре от зрачка ибтахина. Сам он дышит сквозь зубы из-за того, что его кисть выгнута под неестественным углом. Если прислушаться, можно заметить лёгкое похрустывание.

– Сколько ещё раз мне нужно отделать тебя, чтобы ты наконец-то понял? Можешь вылизывать ему задницу сколько хочешь. Согласия не было. И если девочка захочет уйти, я её держать не буду.

Хак отпускает ибтахина, тот падает на колено, цедит что-то неразборчивое и растирает кисть. Охотница замирает у двери.

– После укуса кизерима выбора у неё всё равно не осталось. А у тебя он был всегда, Ипор. И почему ты стал такой сволочью?

Оба наблюдателя покидают комнату. Реза закрывает дверь, и из-за бренчания замка Юдей на секунду просыпается, обводит осоловелым взглядом палату, переворачивается на другой бок и вновь засыпает.

ГЛАВА 7

Три дня Юдей проводит в смутном ощущении, что её обманули. И крупно. Ей уже приходилось бывать жертвой мошенников, и тогда чувство было похожим.

«Почему я согласилась?» – вновь и вновь спрашивает себя Юдей, но стоит ей наткнуться на ответ, женщина тут же бежит от него, не желая признавать часть своей натуры. В конце концов, кто она такая? Всего лишь человек.

«Уже нет, – грустно думает Юдей. – Хотела быть не такой, как все? Получай».

Основное занятие пациентки – наблюдение за тем, как медсёстры меняют повязку на её руке дважды в день. Бинты присыхают намертво, несмотря на густой слой лиловой мази, которая неимоверно жжёт и заставляет Юдей поскуливать от боли. Когда медсестра выходит из палаты, Морав сворачивается клубком, свешивает руку с кровати и старается не тревожить её. Несколько раз Юдей думает о том, чтобы отрезать руку. Или отрубить. Ей снятся сны: в первый раз конечность отсекают топором, во второй – большим кухонным ножом. Просыпаясь, она ненароком трясёт или шевелит перевязанной рукой, и та вспыхивает новым приступом боли.

На третий день Юдей даже привыкает и перестаёт обращать внимание на жжение. Куда сильнее её донимает одиночество. Хэш Оумер так и не появляется, доктора на ежедневном осмотре что-то бормочут под нос, а если и говорят с ней, то отделываются общими фразами. Заходит Мадан Наки, но его женщина не выносит. Он кажется Юдей ненадёжным, в чём-то даже опасным: много слов, много мелких движений. Она устаёт от директора в первые пять минут, а он остаётся ещё на полчаса, чтобы «не дать гостье заскучать».

«Я пленница, а не гостья», – думает Юдей, но продолжает улыбаться и делать вид, что слушает Мадана. В бесконечном словесном потоке она часто слышит незнакомые термины и слова, явно относящиеся к СЛИМу, но не просит их пояснить, потому что до последнего отказывается верить, что её «да», сказанное под давлением и в состоянии крайнего изнеможения, окончательное.

«Я ещё смогу отказаться», – думает она и представляет, как вернётся домой, бросит пальто на крючок, сядет на кухне. Кашива, как обычно, будет помешивать что-нибудь ароматное в кастрюльке и попросит её рассказать о том, как прошёл день. За тихой беседой и ужином Хагвул незаметно и мягко укроет ночь, и, засыпая, Юдей подумает: «А не так всё и плохо».

«Вот только теперь мне придётся объяснять, где я пропадала целый месяц».

Четвёртый день обещал стать точно таким же, как и три предыдущих. Проснувшись, Юдей садится в кровати и упирается взглядом в дверь. Скоро придёт медсестра: принесёт завтрак и в очередной раз сменит повязку. Ночью Юдей снился какой-то сон, но она его не запомнила. Лишь обрывки: она и Хэш стоят над обрывом, а внизу бушует чёрный океан.

«Только ты сможешь его поймать», – говорит Хэш. Гигант одет во всё чёрное и сливается с обступившим их мраком, но его выдают глаза. Две ярко-жёлтых идеально круглых монеты. Они светятся и разгоняют тьму, но Юдей точно знает, что дальше ей придётся пойти одной.

«Ну и чертовщина».

Хочется лезть на стену от скуки.

Она слышит скрип задолго до того, как входит медсестра. Обострившийся слух – проблема для Юдей, она и до этого спала чутко, а теперь замечает каждый шорох. На адаптацию ушло два дня. Она подозревает, что трансформация затронула не только слух и кожу, но никто не торопится ей ничего объяснять, потому она изучает своё новое тело по мере необходимости.

– Доброго утра, – говорит медсестра. Юдей выдавливает улыбку и машет в ответ. Взгляд скользит по столику: тарелка с пресной молочной кашей, ложка, кувшин с водой, стакан, металлический поднос с ножницами. Банки с лиловой мазью нет. Пациентка хмурится, а медсестра, продолжая улыбаться, снимает поднос с тележки и кладёт его на кровать.

– Давайте сюда руку.

– Что вы…

– Давайте, не бойтесь.

Повязку снимают. Кожа выделяется светлым пятном, но сестра заверяет, что вскоре цвет придёт в норму. Юдей ожидала увидеть чудовищный рубец, но на руке вообще не осталось следов нападения кизерима.

– Я…

– Поначалу сбивает с толку, но дайте себе время привыкнуть. Кстати, вас сегодня выписывают. Ждём директора.

Юдей резко поднимает голову и смотрит на медсестру. Сплошное радушие, ни тени издёвки.

«Выписка?»

Возможность покинуть клетку, конечно, маячила на горизонте, но подсознательно женщина не верила, что сможет выбраться на волю. И свобода, так просто скользящая ей в руки, ошеломила Юдей.

«Не на волю…» – поправляет она себя, но надежда с радостью уже зашипела пузырьками под кожей. Доктор появляется где-то через час вместе с Маданом Наки, и Юдей тут же понимает, что мечты о Хагвуле, знакомой кухне и Кашиве останутся мечтами.

– Что ж, похоже, вы готовы покинуть сей приют! – говорит директор, широко улыбаясь. – Ваша комната готова. Сегодня вы ещё отдохнёте, познакомитесь со СЛИМом, а завтра начнём обучение. Ну что, скажем госпиталю «пока-пока»?

Он обводит руками комнату и усмехается будто бы беззлобной шутке, но Юдей ощущает знакомый укол раздражения, а сразу за ним – страх перед этим милым человечком.

«Чудовище», – настаивает внутренний голос.

>>>

Прогулка до комнаты становится и посвящением. Юдей запоминает немногое. В основном тусклый свет и целых два контрольно-пропускных пункта. Все, кого они встречают по дороге – солдаты в чёрной форме с диковинными ружьями наперевес. Строгие взгляды и казённая усталость, приобретённая будто одновременно со вступлением в должность, заставляют ёжиться и ждать подвоха. Юдей постоянно отводит глаза.

«Беженец на птичьих правах», – думает она, пока Мадан показывает документы. Директор не теряет жизнерадостности, старается втянуть проверяющего в какой-то бессмысленный разговор. Безрезультатно.

– Реза Ипор, их начальник, – говорит Мадан, стоит им пройти сквозь вторую толстую дверь и выйти на широкую лестницу, – строго относится к протоколу и требует того же от всех своих сотрудников. Они хорошие ребята, так что бояться не стоит. Просто работа… понимаете, они пытаются обеспечить секретность, а с каждым годом…

Юдей кивает так, будто понимает. Они поднимаются наверх на два этажа. Физическая нагрузка действует на женщину ободряюще: ноги заполняются бурлящей энергией. Неожиданный эффект. В пору спрашивать у директора, есть ли в СЛИМе спортивный зал. Но тут он распахивает очередные двойные двери.

«Кампус», как его назвал Мадан, не охраняется, хотя, прежде чем попасть в основной коридор, они пересекают предбанник, где вполне может уместиться контрольный пункт.

– У нас тут что-то вроде гостиницы, – поясняет директор, галантно придерживая дверь. Юдей проходит внутрь.

Коридор кампуса в действительности обставлен как отель средней руки. Она может поклясться, что останавливалась точно в таких же пристанищах по пути на археологические площадки Великой Восточной империи. Тот же толстый однотонный ковёр на полу, деревянные панели, полусферы плафонов, приплюснутые к потолку.

– Почему везде такой тусклый свет? – спрашивает Юдей.

– Заметили? – притворно удивляется Мадан. – Да, кое-какие проблемы налицо, но мы работаем над их решением.

– Университет производит весь далак в Хаоламе. Не можете позволить себе лишний генератор на этаж?

– Поверьте, Юдей, над этим вопросом бьются наши лучшие инженеры. Вопрос решается. Пойдёмте.

Она думает, что её поселят в комнате подальше от входа, но директор останавливается у двери с цифрой пять и достаёт из кармана изящный ключ.

– Прошу!

Комната небольшая, меньше палаты, но не в пример уютнее. Мебель, определяя назначение пространства, наделяет его смыслом, а значит – простором. Юдей нравится намечать будущий быт: небольшой закуток слева от двери подойдёт для переодевания, справа, там, где стол и книжный шкаф – для работы, а у противоположной стены удобная на вид кровать. Простые, но сделанные на совесть предметы. Пол, холодный и твёрдый, без каких-либо швов, намекает на цельный камень.

– Вещи мы подбирали на свой вкус, – говорит Мадан, открывая шкаф. – В будущем у вас будет возможность забрать кое-что из квартиры. Вашу подругу мы уведомили, для неё вы работаете над секретным археологическим проектом и временно вынуждены проживать на территории Университета.

– А что потом?

– Потом, как правило, люди забывают своих друзей. Жизнь идёт своим чередом, закручивает в стремительный круговорот: повышение, предложение от любимого, свадьба, обустройство дома, дети… Как славно, что вам не доведётся познать этот хаос.

Юдей пристально вглядывается в лицо директора, но в его глазах ни капли иронии.

Шкаф заполнен наполовину. В основном блузы и штаны, навроде тех, что подошли бы фехтовальщикам или любителям лесной охоты, да пара свитеров. Юдей уже забыла, каково это – носить что-нибудь, кроме больничной сорочки. Сбоку притаился длинный плащ, тяжёлый даже на вид, с широким поясом и глубоким капюшоном. Из обуви – две пары ботинок на толстой подошве и домашние тапочки.

– Бельё в тумбочке, – поясняет Мадан. – Дверь напротив кровати – ванная. Горячую воду дают с шести до восьми по утрам и с восьми до десяти по вечерам, но сегодня я попросил сделать для вас исключение. Там должно быть всё необходимое. Вам хватит двадцати минут на сборы?

– Вполне.

Директор кивает и занимает кресло в «гардеробном» углу. Женщина в недоумении смотрит на него, но он замирает, словно истукан, и не замечает взгляда свежеиспечённой хозяйки комнаты. Юдей кашляет.

– Да, простите? – спрашивает Мадан, отрывая взгляд от набалдашника трости.

– Не могли бы вы выйти?

Несколько секунд директор безо всякого выражения изучает её лицо, потом хлопает себя по лбу, виновато улыбается и выскальзывает за дверь. Оставшись одна, женщина медленно опускается на кровать и осматривает комнату.

«Похоже на Академию», – думает она, и сердце сжимается, но не от воспоминаний, а от горечи. Теперь Академия гэвэрэт Тохар для девушек кажется чем-то таким далёким, что до него вовек не добраться даже с помощью воспоминаний. А ведь она стоит на одной улице с Университетом.

«Я здесь, – думает Юдей, сбрасывая халат, выданный в госпитале, – и никуда мне отсюда не деться».

Она решает, что обязательно поговорит с Маданом после душа. Выйдет в коридор и скажет ему, что произошла трагическая ошибка, что она не может быть никаким охотником на чудовищ, что её место за кафедрой, там, в другом мире.

«А как же новый рубеж?» – неожиданно подаёт голос тщеславие.

– Как-нибудь переживу, – говорит Юдей и ёжится, замечая, как глухо звучит голос.

«А чудовища?»

Она и думать об этом забыла. Теперь кизеримы будут охотиться на неё, если верить Мадану, всегда. Твари вроде того паука, а может быть и того хуже, устремятся именно к ней из-за какой-то там дряни в её крови. Этот аргумент крыть нечем. Разве что жалеть себя?

Горячая вода и мыло справляются с частью невзгод. Больничные запахи уходят вместе с пеной, их сменяют ароматы незнакомых Юдей цветов: свежих и остро-мятных. Слегка побаливает ребро слева, и после беглого осмотра женщина обнаруживает тени синяков. Напоминают отпечатки вытертых пятен на деревянном столе. Причёсываясь, Юдей нащупывает шрам от «поцелуя» кизерима. Волосы легко его скрывают, но теперь причёску так просто не поменять.

Время она не засекает, но ей кажется, что нет ничего плохого в том, чтобы заставить директора немного подождать. Выйдя из ванной, Юдей не торопясь перебирает одежду, выбирает тёмно-серую блузу и чёрные штаны, одевается и смотрит в зеркало.

Блуза отчасти скрывает худобу. Но вот лицо превратилось в маску, туго обтянутую кожей: резко выделяются острые скулы, нос, подбородок.

Внешний вид не столько поражает, сколько выпячивает произошедшие в ней и с ней перемены. Из зазеркалья на Юдей смотрит другая женщина, чужачка, обманом прильнувшая к зеркалу с той стороны.

«Я тебя не боюсь», – думает женщина и усмехается. Улыбка походит на оскал. В животе урчит. До этой секунды Юдей не понимала, насколько голодна.

– Я хочу есть, – громко, чтобы услышали с той стороны, говорит она, направляясь к двери. Конверт подворачивается под ногу, она наступает на него и оставляет отпечаток подошвы на кремовой бумаге.

«Юдей» – размашистая подпись. Внутри тёмно-синяя книжица со скрещенными треугольниками на обложке и записка.

«Юдей, буду ждать вас в кафетерии. Он этажом ниже. Обязательно возьмите документы. Ваш Мадан».

Тот же почерк, что и на конверте. Будто бы писал ребёнок-эстет. Юдей раскрывает книжицу.

«Удостоверение», – читает она. Теперь всё официально? Разве она не собирается переговорить с Маданом и заново обсудить вопрос своего будущего? Всегда можно рискнуть и уехать на Острова. Мало ли, что он говорит. Психологический портрет… Какого чёрта? У неё есть право решать, и она точно не хочет охотиться на чудовищ, это не её работа. Разве к этому она шла? Этого хотела?

«Фюрестер первого класса», – значится в графе должность. О том, что среди охотников есть какие-то классы, она не знала. Никто ей об этом не рассказал. Пока что.

«И не скажет, – думает Юдей, опуская книжицу в карман штанов и открывая дверь. – Сейчас со всем разберёмся».

Коридор пуст. Конечно, ведь директор ждёт новую сотрудницу в кафетерии. Логичней всего пойти к лестнице, но её тянет в глубину кампуса. Метров через пятьдесят коридор обрывается двухсторонней развилкой и манит потенциальными возможностями. Юдей замирает на перепутье. Ряды однотипных дверей уходят в обе стороны, но только левый коридор заканчивается большим окном. Рама то и дело вспыхивает белыми огнями, и женщина, не думая ни секунды, бросается к свету.

«Мотылёк», – улыбается случайной мысли Юдей. Она надеется увидеть за стеклом кусочек неба, затянутого тучами, туманный Хагвул, свою старую жизнь, к которой ещё можно вернуться, несмотря ни на что.

«Фейерверки? Какой-то праздник?» – лихорадочно размышляет она, но в голову ничего не приходит, так что происхождение огней остаётся загадкой.

В первые секунды она принимает черноту каменного свода за небо и радуется, словно ребёнок, получивший в подарок бесполезный воздушный шарик. Юдей жадно всматривается в него, пока яркая белая вспышка не выхватывает из темноты чудовищное устройство. Металл, толстые кабели, сплетение труб. Мешанина, в которой угадываются знакомые очертания, возведённые в совершенно невообразимый масштаб.

«Генератор?»

Генераторы электрического тока появились в Хагвуле пятнадцать лет назад, когда Университет внезапно представил их городу и предложил канцлеру установить по одному в каждый дом. Массивная стройка, прокладка кабелей и проводки шла целых два года, но теперь электрический свет заливает большую часть улиц и зданий Вольного города. Потекли заказы от обеих империй и с Островов, но Университет отказывал им и продолжает до сих пор. Проблема в топливе. «Далак», как его назвали, производит только Университет и то в ограниченном количестве. Юдей не знает, в чём там сложности, но подозревает ректора в спекуляции.

– Заблудились? – раздаётся совсем рядом, и женщина, вздрагивая, оборачивается.

Хэш стоит посреди коридора, возвышаясь над ней на добрых две головы. Кажется, он не узнаёт её. По крайней мере, несколько первых секунд.

– Я…

Взгляд гиганта холодеет.

– Мадан ждёт меня в кафетерии, но я не…

Хэш кивает, закрывает дверь. Пока Юдей раздумывает, пойти с ним или подождать, он исчезает за поворотом. Она закусывает губу и быстрым шагом следует за нечаянным проводником

>>>

Хэш молчит. Он не говорит, а порой, кажется, даже не дышит. Его массивное тело производит на удивление мало звуков, из-за чего Юдей чувствует себя источником всех шорохов, стуков, бульканий и всего прочего, что настигает её уши по дороге. Смятение, охватившее женщину, сродни тому, которое испытываешь, слишком поздно осознав ошибку. Она пытается оправдаться. «Разве я не была больна?». «Мне было плохо!». Не настолько, чтобы грубить. Легко сбросить всё на бестактность: это же надо заявить человеку, что его жизнь более ему не принадлежит. Сочувствие могло бы смягчить удар.

«А разве его не было?» – спрашивает себя Юдей и не находится с ответом. Она плохо помнит разговор, память сохранила лишь ощущение всепроникающего ужаса, когда прозвучавшее «вы больше не человек» раскрыло перед ней глубокую впадину безысходности, мгновенно заполнившуюся гневом.

– Хэш! – кричит Юдей, увидев, что он уже у дверей на лестницу. Охотник останавливается. Тяжело понять, что он испытывает – монолитная фигура непроницаема. Юдей ускоряет шаг. Хэш оборачивается, и женщина натыкается на взгляд, похожий на скалу, о которую разбиваются волны.

– П… п… простите. Я… мне не стоило тогда… говорить… Мне жаль. Я вас обидела. У меня не было никакого права называть вас монстром, тем более, что я теперь, – она поднимает руку, показывает кисть, – куда больше похожа на чудовище, чем вы. Простите.

Его лицо остаётся бесстрастным, но меняется взгляд. Едва-едва, будто плотно закрытую дверь прорезает лучик света, пробившийся сквозь узкую щёлку. Он ничего не говорит, просто смотрит на неё. Спустя, как кажется Юдей, целую вечность, Хэш склоняет голову в кивке, слишком долгом, чтобы быть простой формальностью. Ещё не прощение, но возможность его получить.

– Проводите меня? Я ещё не вполне освоилась.

Очередной кивок.

Юдей осмеливается подойти ближе. Только сейчас она замечает, что раньше сделать это ей не давал барьер, возведённый не чувствами вины и стыда, а чем-то извне. Он был невидим, даже не ясен, но исподволь давил на больное место, слабую точку в психике, отчего фигура в плаще казалась опасной и недосягаемой. Как часто происходит с подобными чувствами, лучше всего оно описывалось через то, чем оно точно не являлось, а его наличие стало очевидно только тогда, когда оно пропало. Юдей настороженно смотрит на Хэша, но он такой же, каким она запомнила его. Разве что глаза блестят чуть ярче, но это, похоже, вина освещения.

– Главная лестница, – говорит Хэш, открывая двери и пропуская Юдей вперёд. – Она связывает все отсеки, кроме кхалона и арсенала.

– Кхалона?

– Окна. В мэвр. Портал. Дверь в другой мир. Мы уже говорили об этом. Память…

– Всё в порядке. Просто… слишком много информации. Так значит, в мэвр можно попасть?

– Да. В него можно попасть, его можно и изучать. Этим занимаются тцоланимы, ну и фюрестеры. Опосредованно. Вы хорошо себя чувствуете?

– Да. Просто очень хочу есть.

– Пойдёмте.

Хэш направляется вниз.

– Чем ниже, тем важнее и секретнее отсек. Комнаты отдыха и кафетерий – второй и третий этажи. Первый… что-то вроде ширмы для СЛИМа. Там небольшая рабочая зона, подставные учёные. Четвёртый – госпиталь. Пятый делят пополам тцоланимы и мандсэмы, а на шестом проводят опыты. В основном вторые…

– Простите, Хэш, – перебивает Юдей, стараясь сделать это как можно мягче, – но кто такие тцо… тцоланимы, правильно? И мандсэмы?

– Тцоланимы исследуют мэвр. Составляют классификации, пытаются понять, как чужой мир функционирует. Благодаря им мы хотя бы примерно представляем, что такое мэвр, что в нём есть полезного или опасного. Их многие называют «жуками» из-за очков… Увидите и поймёте. Мандсэмы – наши инженеры и оружейники, название возникло слишком давно, чтобы кто-то помнил, что оно значит. Последние крупные научные прорывы Университета – их дело.

– То есть?

– Генераторы. Они открыли далак, изучили его свойства, потом собрали генераторы. Тот, что вы видели в пещере – особый проект СЛИМа. Как видите, со светом у нас туго.

– Я думала, генераторы придумал Сэкха…

– Подставное лицо. Вытянул золотой билет…

Западный корпус, в котором обучают инженеров и механиков, помимо традиции строить самую диковинную платформу на праздник Десяти Рыбаков, недавно прославился уродливой статуей Сэкхи Даруба, на голову которого студенты-первокурсники каждый год напяливают жестяной котелок.

– Но для нас мандсэмы, конечно, разрабатывают много чего. Тцарканы, кханиты…

– Подождите, я не совсем понимаю…

– Да, простите. Мне нравятся игрушки, – говорит Хэш и улыбается. При этом «игрушки» он произносит так обыденно, что, не зная контекста, Юдей бы в жизни не поняла, что гигант имеет в виду то оружие. Опасное, судя по тому, для борьбы с чем оно предназначается.

– В СЛИМе всего два… отдела?

– Это не столько отделы, скорее группы по интересам, и нет, их не два. Четыре. Есть ещё ибтахины – наша охрана и надзиратели, и фюрестеры. Мы.

– Охотники на чудовищ?

– На кизеримов, да. Последних немного. До вашего появления нас было всего двое.

– Двое?

– Почему вас это удивляет?

– Не знаю. После встречи с одним из них кажется, что лучше держать наготове целую армию.

Хэш хмыкает, но больше ничего не говорит.

– А чем занимаются ибтахины?

– Безопасностью, – в голосе Хэша прорезается раздражение. – Охрана СЛИМа, оперативная развёртка, контроль населения. Бывает, что кизеримы устраивают бардак в городе, тогда наши ребята обрабатывают свидетелей.

Замешательство Юдей выдают глаза.

– Не волнуйтесь, просто редактируют воспоминания с помощью газа.

– Как?!

– Есть способы, – пожимает плечами Хэш. Судя по всему, судьба очевидцев вторжения с той стороны его заботит мало. Юдей ёжится. Она отступает от гиганта на полшага, но пытается сделать это так, чтобы он не заметил.

Их путь подходит к концу. Дверь в столовую сделана из того же синеватого металла, что и остальные входы с главной лестницы. Похоже, каждый этаж по желанию руководства можно превратить в крепость.

«С кем они собираются сражаться здесь?»

>>>

Контрольный пункт встречает Хэша и Юдей хмурыми взглядами и небольшой очередью на входе. Видеть других людей, невооружённых и доброжелательных, непривычно. Мужчина и женщина лет сорока негромко переговариваются. Одежда простая, но принадлежность к учёным выдают белые халаты. Женщина о чём-то увлечённо рассказывает, активно жестикулируя, и Юдей замечает, что белые рукава покрыты буро-лиловыми подтёками. Мужчина внимательно слушает, улыбается и вдруг поднимает глаза и с любопытством окидывает взглядом Юдей. Она замечает у него на голове большие очки с вытянутыми фасеточными линзами.

– «Жуки»? – спрашивает она Хэша, незаметно кивая в сторону парочки. Гигант кивает. Юдей с удивлением отмечает, что охотник напряжён, хотя уж он-то точно проходит эту процедуру в тысячный раз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.