Взмах над морем
Р. Е. Бар

Иоаннушка Дизайнер обложки

Цветущий пень Корректор

© Р. Е. Бар, 2023

© Иоаннушка, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-6599-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ДЕНЬ 1 (суббота)

На улице опять холодно. Я раздражённо вздыхаю, порядком устав от того, что последние полторы недели улицы города постоянно страдают от хлёстких ударов ветра по холодным стенам домов и незакрытым форточкам. Но погода, и так не подходящая для августа, разумеется, не считаясь с моими желаниями, с каждым днём только ухудшается, так что мне остаётся лишь сильней укутаться в куртку.

Помогает слабо: в такую стужу старая кожанка не лучший помощник.

По-хорошему, давно уже пора её выкинуть, но я почему-то всё откладываю это на потом – впрочем, у меня всё равно вряд ли хватит денег на покупку новой. Мысль об отсутствии денег сразу же приводит к неприятному вспоминанию о том, что хозяйка квартиры опять повысила арендную плату. Я недовольно корчусь и клянусь самому себе, что если она когда-нибудь поднимет аренду ещё, уже в третий раз, то я пусть и не убью её, но точно найду способ ей отомстить. Подкину ей блохастую кошку или сожгу её любимую книгу, которая, как мемориал, стоит в центре её книжного. Мысль эта – из разряда «просто нагадить», но какое-то моральное удовольствие всё равно приносит.

Грина медленно плетётся за мной. Старая немецкая овчарка уже давно не резвится в кустах и не бегает по полю. Медленно переставляя лапы, она только и делает, что каждую минуту поворачивает морду то влево, то вправо, реагируя на каждый услышанный звук. Вставать каждый день в полшестого утра – далеко не самое приятное в жизни действие, но эта старая псина гадит ровно в шесть, и сколько бы я ни пытался её переучить – ничего так и не вышло. Я всё чаще задумываюсь, почему до сих пор не выставил её обратно на улицу.

А я ведь на самом деле никогда и не хотел собаку – мне бы о себе для начала позаботиться. Но вот опять я с самого утра на ногах и опять – в этом маленьком парке недалеко от дома. Я бы предпочёл, конечно, гулять перед домом, но тогда мне опять придётся выслушивать недовольные ворчания соседей – лучше уж пройти пару лишних кварталов.

В парке грязно. Вчерашний дождь полностью размыл все тропинки, превратив их в чёрно-коричневую смесь. Ботинкам моим, без сомнения, кранты: вряд ли удастся когда-нибудь отмыть их после такого. Я стараюсь не думать о том, как мне придётся отмывать Грину.

Деревья тоже грязные. Кроны их уже не зелёные, а болотного цвета, вперемешку с коричневым. То и дело помятая листва опадает на землю и, неприятно шумя, крошится под ногами. Ветки все понурые, и создаётся впечатление, что ты бродишь среди ив. Сильными ударами, никого не щадя, дождь уничтожил все стремления деревьев расти вверх и зеленеть.

Я сам чувствую эти удары. Раз. Два. Раз. Два. Три. Раз. Грина негромко лает и рвётся в сторону, замечая на дереве белку. Я недолго размышляю над тем, чтобы позволить собаке поймать добычу, но, понимая, что маленькое животное не заслуживает такой смерти, тяну поводок на себя.

– Не сегодня. Пойдём.

Я то и дело с беспокойством поглядываю на небо – как бы дождь опять не пошёл. Вон та туча слева выглядит совсем хмурой. Погода ужасна. Ещё одно доказательство того, что жизнь – дерьмо.

Я подгоняю овчарку и направляюсь к выходу. Собака недовольно лает, ей хочется погулять ещё, но я настойчив.

– Не сегодня. Скоро может пойти дождь.

Грина ещё раз подаёт голос, но, понимая, что изменить уже ничего не получится, кое-как плетётся сзади, двигая лапами ещё медленней, чем обычно. Она изо всех сил пытается растянуть прогулку. Я, наоборот, хочу как можно скорее вернуться домой, хоть и не тороплю собаку. Еле переставляя ноги, под стать овчарке, я в очередной раз вздыхаю. У меня нет желания быть здесь. Мне не хочется вставать в такую рань из-за животины. Не хочется в очередной раз терять день жизни на работе. Если честно, признаюсь я сам себе, мне не хочется ничего. Только спрятаться под одеялом и заснуть.

Перед тем как свернуть на нужную улицу, я ещё раз бросаю взгляд на небо и, убедившись, что дождь не начнётся в ближайшие минуты, решаю заглянуть в кофейню. Кофе я пью редко – обычно как раз именно в такие вот дождливые дни, когда всё, чего тебе хочется, – это сидеть дома и смотреть какие-нибудь сериалы. Но дома сейчас холодно, Интернет барахлит, а меньше чем через час я должен быть на работе. Когда я вспоминаю об этом, меня охватывает чувство непередаваемого раздражения. Боже, я же работаю в маленькой пекарне… Да кому вообще нужны все эти пирожки и булочки в восемь часов утра? Они и в девять никому не нужны. Они вообще мало когда кому-то нужны – только детям да любителям сладкого. Но те появляются всегда только после обеда, после школы или работы.

Чёрт, как же хочется спать! Я непроизвольно мотаю головой, и Грина, повторяя за мной, тоже трясёт мордой. В кофейню с собакой нельзя, так что я оставляю её около входа. Надо бы, конечно, привязать её к перилам, но я никогда этого не делаю.

Грина, впрочем, никогда и не убегает.

В зале никого нет, что меня не удивляет: было бы куда страннее, если бы тут в такое раннее время кто-то был. За кассой тоже пусто. Сначала в голову приходит мысль, что заведение ещё не работает, но, увидев, что возле кассового аппарата лежит чей-то телефон и что вся подсветка горит, я понимаю, что продавец просто куда-то отошёл. Это вызывает лёгкую усмешку. Каким идиотом надо быть, чтобы оставить всё вот так, – просто подарок для воров! Для меня, впрочем, это только хорошо: можно спокойно выбрать себе напиток без пристального наблюдения, которое всегда вызывает во мне отвратительный дискомфорт. Ассортимент в этой кофейне небольшой, так что я останавливаю свой выбор на простом эспрессо. Чуть подумав, всё же решаю взять латте – он будет послаще. Так как продавца всё ещё нет, осматриваю прилавки с десертами. Меня до сих пор, даже спустя почти пять месяцев, поражает их разнообразие.

Когда-то я думал, что из кондитерки существуют только вафли и печенье с вареньем или, может быть, ещё желе. Так и не привыкнув есть сладкое и стараясь быть с ним поаккуратней, я всё равно каждый раз засматриваюсь на красиво украшенные чизкейки, сотни видов мороженого, на романтичные круассаны и аппетитные макаруны. Я посмеиваюсь над самим собой, вспоминая, как, впервые попробовав всё это, я так объелся, что потом ещё два дня не было аппетита. Вообще.

Я быстро пробегаю взглядом по рядам и всё же решаю взять булочку с маком. Иронично: работая в пекарне, я покупаю булку тут.

Мысли о работе душат. Это маленькое здание, больше смахивающее на каморку и спрятанное между двумя большими магазинами одежды, без посетителей, с видом на дорогу и гаражи вдалеке, и на нём нет даже нормальной вывески – лишь небольшой старый указатель, толку от которого нет никакого, но который хозяин ни менять, ни убирать не собирается, как ни уговаривай. Работа мечты…

Платят там, само собой, гроши. Хотя с учётом того, как идут дела, удивительно, что вообще что-то платят… Качая головой, я понимаю, что жаловаться мне, конечно, грех. Не имея никакого образования, я должен радоваться, что вообще получилось найти хоть какую-то работу. Сиди в этой пекарне с утра до ночи, уткнувшись в телефон или в сотый раз пересчитывая зубочистки-салфетки, и не жалуйся. Разве у тебя плохая жизнь?

Кассира всё ещё нет. На часах – семь двадцать три. В голову приходит понимание, что мне нужно успеть завести Грину домой до работы, но мысли кажутся совсем неважными. Я прикрываю глаза, чувствуя усталость во всём теле. Ничего не хочется. Действительно ничего. Всю жизнь презирая тех, кто опаздывает, я в последние месяцы сам перестал приходить куда-либо вовремя. Заставлять себя что-то делать с каждым днём становится всё сложней.

Я со слабой надеждой раздумываю, может ли быть так, что у меня появилась смертельная болезнь?

Подхожу к окну и ещё раз кидаю взгляд на небо. Туч стало больше, но дождя пока нет. На противоположной улице в ровный ряд выстроились маленькие магазинчики: обувной, булочная, цветочный, продукты «24 часа»… Перед ними через каждые три метра разбили красивые клумбы с пионами. Не так давно на них ещё росли астры, а до этого – фиалки. Интересно, кто их меняет?

Сейчас эти яркие цветы кажутся инородными среди всей этой унылой сырости, серого асфальта. Сквозь мутные разводы на стекле я вижу воздушные линии электропередачи, чью-то старую Toyota Comfort, припаркованную около урны, и спящий уличный фонарь, одиноко стоящий среди кустов шиповника.

Вдруг из-за угла обувного магазина виднеется скомканная тень, а за ней – скрючившаяся маленькая старушка. Её курчавые волосы спрятаны за зелёным платком, а лёгкий разноцветный сарафан, резко контрастирующий на фоне общего пейзажа, кажется сейчас совсем не по погоде. Появляется непроизвольное желание зажмуриться, но я сдерживаюсь.

Бабулька медленно плетётся по каменистой тропинке, периодически останавливаясь и на что-то облокачиваясь. Тележка, катящаяся позади неё, подпрыгивает в такт шагам хозяйки – вверх, вниз, вверх, вниз. Перед поворотом старушка останавливается и недолго думает, куда свернуть.

Мне становится интересно, что она выберет и куда она вообще направляется в такое раннее время, но мой взгляд судорожно перенимает другое движение: следом за пожилой леди, метрах в шести от неё, идёт девочка. Она продвигается ещё медленней, чем старушка, из-за чего её легко не заметить, приняв за часть общего пейзажа. Я содрогаюсь: на секунду мне мерещится, что это моя сестра. Из прошлого, когда она была ещё маленькой, разумеется. Девочке на вид лет восемь-девять. Наваждение длится не дольше секунды – девчушка и близко не похожа на Лену. Но это окончательно привлекает моё внимание. Понаблюдав, я понимаю, что схожесть и впрямь вовсе не во внешности – скорей, в движениях. А может, даже и не в них, а в той лёгкости и уверенности, что девочка источает. В чём-то, что я никак не могу понять. Но в чём-то есть точно.

Левую руку девочка неотрывно держит на стенах магазинов, проводя по ним своими тоненькими, слишком длинными для её возраста пальчиками. Когда те оказываются на гладкой поверхности стекла, она замирает на долю секунды, проводит рукой вперёд-назад, будто ощупывая его, и продолжает свой путь. Её длинные пряди чёрных волос то и дело путаются в листьях пионов, но она, кажется, этого совсем не замечает.

Девочка останавливается, дойдя до булочной, и я даже думаю, что именно сюда она и направлялась. Но девчушка внутрь не заходит. Отсюда мне не видно её лица, и поэтому я не могу даже приблизительно догадаться, о чём она думает.

Когда девочка разворачивается ко мне спиной, я могу разглядеть, что на её футболке сзади что-то написано, – правда, у меня не получается прочитать, что конкретно. Наверное, она что-то высматривает за витриной, поскольку следующую минуту незнакомка не движется, и даже её свободная футболка замирает, не шевелясь от ветра.

Я вижу, как расслабляются её плечи. Кажется, я даже вижу, как она дышит. Мне почему-то тоже становится спокойней, но, когда девочка вдруг резко поворачивается назад и продолжает свой путь, я дёргаюсь. Походка её теперь легче. Создаётся впечатление, что она и вовсе не касается земли, хотя я отчётливо вижу, как потрёпанные кеды ступают на запылённый тротуар.

Ещё через пару метров девочка останавливается у цветочного. Сейчас он ещё закрыт, но перед входом стоит небольшой столик, на котором красуются горшки с хризантемами и азалиями. Девочка скользит над ними рукой и, уткнувшись пальцами в аглаонемы, гладит широкие листья. Затем она проводит по стеблям и, задев большим пальцем землю, – по глиняному горшку. Девочка ненадолго задерживает на нём ладонь, прежде чем переместиться на шаг вправо.

Я замечаю, как её рука тянется в сторону кактуса, и моё сердце начинает судорожно биться в опасении, что сейчас девчушка поранится, но она всё с той же лёгкостью в движениях дотрагивается кончиками пальцев до иголок и замирает. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, девочка проходится пальцами вдоль растения, еле-еле задевая кончиками колючки: будто бы гладя, она изучает растения.

Мою идиллию нарушает неприятный скрип, пронзив меня тысячью игл. Я отхожу от окна, разворачиваясь, и понимаю, что это вернулся продавец. Парень лет семнадцати явно удивлён, что у него есть посетитель в столь раннее время: он замирает, быстро рассматривая меня, издаёт непонятный звук, сродный то ли удивлению, то ли возмущению, и быстро возвращается к кассе. Убедившись, что ничего не пропало, он извиняется за своё долгое отсутствие – я отвечаю, что это ничего и что я совершенно не тороплюсь.

На часах уже семь двадцать восемь. Продиктовав, что хочу, я возвращаюсь снова к окну, но ни старушки, ни девочки уже не видно. Исчезла и чёрная Toyota Comfort. Улица совсем поникла. Парень за моей спиной чем-то шуршит, и вот уже звук работающей кофемашины заполняет гробовую тишину. Через пару минут всё готово. Я достаю деньги, говорю короткое «спасибо» и, взяв заказ, направляюсь к выходу. Кофе ужасно горячий, и я боюсь, что выроню стаканчик ещё до того, как выйду на улицу. Пакет с булочкой, аккуратно упакованной в бумажную салфетку, качается, свисая с другой руки.

На улице похолодало ещё сильней: ветер разыгрался не на шутку. Грина, как и ожидалось, всё так же сидит около ступенек. Заметив меня, она лениво привстаёт и поворачивает морду в сторону пакета. Я шикаю, давая понять, что это не для неё, и поднимаю с тротуара конец поводка – видно, сильный порыв ветра сдул его с перил. Теперь он стал грязным и мокрым, и я, недолго думая, кладу его на большую спину собаки – если Грина захочет, она и так пойдёт за мной, без привязи.

Овчарка поворачивает голову, внимательно наблюдая за моими действиями. Почувствовав склизкий кусок плотной ткани у себя на спине, она лишь фыркает, но не возмущается и поводок не сбрасывает.

Осматривая дорогу, я вдруг испытываю желание пройти через ряды магазинов, которые я видел из окна кофейни, через горшки с цветами и через булочную. Ничего интересного и нового я там не найду – это я понимаю, но пройтись всё равно хочется. Я решаю, что это глупо, и сворачиваю на свою обычную дорогу до дома.

Девятиэтажка встречает меня знакомыми одинокими балкончиками и ярко-красным граффити около двери второго подъезда. Появилось оно ещё месяц назад, но раздражает меня до сих пор. «Радуйся», – приказывают выпуклые буквы. Радуйся…

Лифт, к счастью, работает, и мы с Гриной поднимаемся до седьмого этажа за считанные секунды. Площадка перед квартирами большая и светлая, перед серым окном стоит ваза с крестовником. Зелёные шарики листьев спускаются до подоконника и спадают вниз. Я с иронией замечаю, что в подъезде лучше, чем на улице.

Стараясь не разбудить Глеба, тихо прохожу внутрь квартиры, зная, что иначе мне сильно влетит. Мужик он, конечно, неплохой, но часто бывает вспыльчив. А ещё любит долго и много спать. Когда он работает, я вообще понятия не имею. А работает ли? Хотя хозяйке квартиры платит всегда вовремя. Я тоже стараюсь. В пекарне иногда задерживают зарплату, но до сегодняшнего дня я всегда успевал заплатить за комнату в срок.

Я запускаю собаку внутрь, и Грина сразу же проходит на кухню. Она знает, что, когда Глеб встанет, он сразу же её покормит, – за это я ему очень благодарен. Когда я искал жильё, то был уверен, что делить квартиру не только с тощим неопрятным парнем, но ещё и с большой собакой никто не захочет. Однако Глеб сразу проявил к Грине дружелюбие, а со временем, замечая, что иногда я забываю её покормить или выгулять вечером, сам стал за ней ухаживать. Мне это жизнь, несомненно, облегчило, но я всё же стараюсь не злоупотреблять его добротой. Сейчас, правда, мне опять некогда заниматься Гриной, так что приходится оставить её на соседа.

По ламинату расползаются коричневые лужицы. На месте, где сидит собака, – комья грязи. Что ж, было бы здорово, если бы Глеб её ещё и помыл.

Я хочу взять зонтик, но поблизости его не оказывается. Чертыхаюсь. Но у меня нет времени его искать. Стараясь громко не хлопнуть, закрываю дверь. Подъезд всё такой же светлый и дружелюбный, голубые стены сливаются с белым потолком, и я думаю, что вот так и должно выглядеть настоящее небо. Голубой. Белый. Небо. Облака. Лёгкие. Нежные.

Я кидаю стаканчик от кофе и пустой пакет в урну и вызываю лифт. Зелёные цифры бегают по серебристому экрану. Один. Два. Три. Тройка задерживается, мигая раза два, высаживая пассажира. Четыре. Пять. Я стараюсь не моргать, когда шестёрка начинает оживать. Вот она распрямляется, вот протягивает руку, опускает голову, и вот зрителям улыбается уже не шесть, а семь. Двери с тихим жужжанием раскрывают створки, и я захожу внутрь. Неторопливо лифт начинает падать.

Мне приходится вызвать такси. Дождь всё-таки начался. И кажется, будто сегодня он ещё сильней, чем был вчера. Попробую добраться пешком – точно заболею. А денег на лекарства не осталось. Пересчитывая кучку мелочи, я молюсь, чтобы её хватило хотя бы на поездку.

Машина приходит почти сразу же. Белый Isuzu Gemini 1995 года. Я даже не сразу соображаю, что это за мной. Старая и сильно потёртая, машина, тем не менее, создаёт хорошее впечатление: видно, что за ней старательно ухаживают.

Я сажусь за водителем. Тот представляется и, уточнив адрес, тихо трогается с места. Звон бьющихся капель становится все ясней и ясней: долетая до стекла, они умирают, разбрызгиваясь по всей поверхности. От сильного ветра и из-за движения машины они соскальзывают и, скатываясь справа налево, срываются, улетая в неизвестное пространство. Друг за другом они совершают одну и ту же эту ошибку.

Я смотрю, как за окном стремительно проносятся парк, в котором я был всего пятнадцать минут назад, и различные здания. Неточные, размытые сквозь залитое дождём окно, они превращаются в смесь серых оттенков. Лишь здание печати выделяется на их фоне, удивляя своим ярко-оранжевым цветом.

Я вспоминаю, что одна девушка, которая выпустилась на год раньше меня, устроилась туда работать. Становится интересно: а взяли бы туда меня? Я плохо представляю, что там нужно делать, но, думаю, справился бы. Помню, когда я был ещё совсем мелким, мы с Бруно хотели сделать собственную детдомовскую газету. «Мы станем знаменитыми, – уверял меня он. – Все будут приходить и рассказывать нам свои новости, а мы их будем записывать».

Идея была провальной с самого начала. У нас и ручки-то не всегда находились, а карандаши береглись больше одежды, так что, чем бы мы «печатали» свою газету, я не представляю. Мне было не больше десяти, но уже тогда я понимал, что ничего путного у нас не выйдет. Интересно, чем сейчас занимается Бруно? Может, он тоже работает в этом оранжевом здании и выпускает газеты? Хотя кто их сейчас читает…

А может, всё-таки стоило его послушать? Попробовать, набраться опыта? Вдруг бы вышло! Были бы сейчас он, Лена и я какими-нибудь состоятельными редакторами…

Становится смешно от этой мысли.

Я прошу остановить на углу улицы: пекарня находится около узкой части дороги, и развернуться там водителю будет сложно. Таксист предлагает всё же довезти меня до конечной точки, но я отказываюсь, отдаю деньги под его участливое: «Промокнешь же, парень» и быстро выскакиваю из машины. Бежать и прятаться от дождя не хочется, но я заставляю себя идти быстрей.

Замок открывается сразу, и я проскальзываю в помещение. Меня тут же окутывает запах выпечки. Лёгким шёлком он ниспадает на мою голову, лицо, плечи. Ещё ничего не разогрето, но аромат исходит не от булок – он в стенах, в потолке, в столах и стульях, в прилавке, в стёклах, во мне. Он уже вросся. Стал неотъемлемой частью окружающего мира.

Я зажигаю свет – признак того, что пекарня заработала, – и открываю кассу. По инерции я разогреваю вчерашнюю выпечку, выставляю всё на прилавок и начинаю замешивать новое тесто. Сам я пеку редко – обычно мне привозят готовые продукты, но иногда, когда мне особенно скучно, я делаю маленькие булочки или пиццы. Большего здесь и не сделаешь. Хоть и подразумевалось, что всё должно быть «с пылу с жару», на деле тут нет почти никакого оборудования и никаких продуктов.

Я дёргаюсь, когда слышу внезапный звон колокольчиков над дверью. Мягкое тесто подпрыгивает вместе со мной, застревая между пальцев. Стройная высокая леди в сером костюме приветливо улыбается. Я с недоверием оглядываюсь на часы. Восемь двенадцать. Женщина неспешно проходит к правой витрине. Лёгкое цоканье её туфель отражается от пола и разносится по воздуху, смешиваясь с запахом выпечки. Её русые волосы мокрыми прядями спадают до плеч. Я вижу, как с самых их кончиков стекают струйки воды, расползаясь маленькими лужицами на воротнике. Но посетительница, кажется, даже не замечает этого.

Мне хочется спросить, почему она тут в такую рань, почему не на работе, а если она только едет туда, то почему не торопится и не переживает за мокрую одежду, но я молчу.

Женщина вдруг ахает и, взмахнув руками, улыбается шире.

– Это то, что я искала!

Я с любопытством протягиваю шею, желая понять, что её так восхитило. Подойдя ближе ко мне, она объясняет:

– Ко мне сын приезжает, а он обожает манник с творогом. Я его печь не умею.

Тут женщина опускает взгляд, будто стыдится такой ужасной оплошности.

– И никак не могла его нигде купить. А Гарри должен приехать уже сегодня! Я даже не знала, что тут есть пекарня. Вот мне повезло!

Она смотрит на меня и улыбается. Я киваю в ответ.

– Так Вам манник?

Женщина кивает. Я прохожу к нужной полке и начинаю упаковывать товар. Краем глаза я вижу, как она рассматривает меню, которое у нас написано на чёрной доске на стене, что висит за кассой. На манер, как это делают в кофейнях.

– Кто это всё писал?

Посетительница поворачивается обратно ко мне и указывает на меню.

– Я.

Мне становится не по себе, так как я думаю, что она вот-вот сделает мне какое-нибудь едкое замечание. У меня корявый почерк, и я не уверен, что написал все названия верно.

– Вы красиво пишете.

Эти слова меня поражают. Я перевожу взгляд на список, но там начерчены всё те же кривые закорючки, что и вчера. Мне кажется, что женщина смеётся, и опять поворачиваю голову в её сторону, чтобы в этом убедиться, но она смотрит уже в окно. Я так и не понимаю, была ли это издёвка или всё-таки нет. Хочется верить, что нет. Мне приятно. Наверное, стоило бы сказать «спасибо», но я просто киваю. Глупый жест: женщина всё равно его не видит.

Я называю цену, чтобы вернуть её внимание, и протягиваю заказ. Покупательница, кажется, о чём-то задумалась – её плечи немного дёргаются, когда она слышит, что её зовут. Предлагаю женщине переждать дождь тут, в пекарне, но она отказывается. Я слышу, как звон от её каблуков затихает, и мне опять становится интересно, куда она направляется.

Коридор чистый. Слишком чистый для этого здания. Ни подтёков, ни отковырянной штукатурки. Незнакомая девушка ведёт меня вперёд, крепко держа за руку. У неё коричневые волосы и смуглая кожа. Я смотрю на маленьких голубых дельфинчиков, которые булькают и резвятся на её платье. Они совсем крохотные, и рядом с ними я кажусь себе взрослым и сильным. Я бы даже мог их съесть! Но я этого не сделаю: пусть живут. Мне нравится, как они плавают по ткани платья.

Я осматриваюсь вокруг. Не плавают ли они ещё где-то? Но стены просто жёлтые. И пол просто жёлтый. А потолок просто белый. И мебель везде тоже белая. Я расстраиваюсь. Мне хочется, чтобы тут было больше красок. Больше дельфинов и растений. Девушка иногда поворачивается и смотрит на меня. Что, интересно, она хочет? Проверяет, не сбежал ли я? Но она же держит меня за руку. Небольно, но ладонь уже затекла.

Я хочу высвободить пальцы из её хватки, но боюсь, что на меня накричат. Взрослые всегда кричат по пустякам. Девушка улыбается мне. Я тоже ей улыбаюсь. Но вообще я не понимаю, почему мы улыбаемся друг другу, – ведь ничего смешного и весёлого не происходит. Вот если бы она дала мне сейчас мою красную машинку, которую у меня Вовка отобрал в воскресенье, вот тогда я бы точно улыбнулся. Потому что по машинке я скучаю. Если мне ещё кто-нибудь её вернёт, то я буду долго-долго улыбаться. А может, даже и посмеюсь. Но не как дурак, а немного, чтобы прилично.

Комната, в которую меня заводят, тоже белая. Но стол, за которым сидит мужчина, красный. А стул у него чёрный. И цветы у него есть. На подоконнике.

– Привет.

– Здравствуйте.

Перед столом стоит девочка. У неё светлые кудрявые волосы и горбатый нос. А глаза у неё болотные. Но вообще она красивая. И сарафан у неё красивый, только вот без дельфинчиков. Девочка, наверное, тоже меня рассматривает, потому что зрачки её бегают, а пальцы неловко перебирают друг друга. Я тоже начинаю нервничать. А она, замечая, что я замечаю, что она изучает меня, начинает нервничать ещё больше. И я начинаю нервничать ещё больше. И я так уже нервничаю, что ничего не вижу и не слышу. А почему я нервничаю, я не знаю. Наверное, люди просто так нервничают, чтобы не забывать, как это делается.

И когда я уже нервничаю как мастер с чёрным поясом по нервничанию, я слышу, как мне говорят, мол, эта девочка – моя сестра. Но этого не может быть! У меня нет сестры. И братьев нет. И родителей. У меня есть только я. Так я им и говорю. Но мужчина в ответ возражает.

Я смотрю на девочку ещё раз и думаю, что мы совсем не похожи. У неё и волосы чуть темней, и ростом она выше. А глаза у меня как трава, а не как болото. А она, наверное, точно так же думает про меня.

ДЕНЬ 2 (воскресенье)

Что ж, давайте согласимся, что мир был бы слишком хорош, если бы мы легко просыпались рано по будням и могли спать допоздна по выходным.

Сощурившись, отказываясь открывать глаза полностью, я указательным пальцем дважды бью по экрану телефона, пока тот наконец не подсвечивается. На фоне бушующего моря Айвазовского большие белые цифры недружелюбно показывают «05:03». Не желая верить в такую жестокую реальность, я несколько секунд не отрываю взгляд от цифр, надеясь, что время вот-вот изменится. Сегодня же воскресенье, мой единственный выходной! Организм, за что?!

Я снова закрываю глаза, кладу телефон обратно под кровать и переворачиваюсь лицом к стене. Мысли сонно плавают, перетекая с одной стороны в другую и обратно. Ни на чём конкретном не сосредотачиваясь, я всё равно о чём-то думаю, не думая при этом вообще.

Будто впадая в транс, то ли засыпая, то ли нет, я никак не могу опустошить голову. Мне кажется, я провожу в такой мутной полудрёме ещё час. Но вновь с неохотой кидая прищуренный взгляд на часы, я вижу «05:27». Хочется недовольно взвыть, но сил хватает лишь на разочарованный выдох. Вставать с кровати совсем нет желания. Только спать, спать, спать, спать…

Из коридора доносится лай – Грина проснулась и требует идти на прогулку. Вот кто спать вообще не любит! Когда она успела выйти из комнаты? Я вновь переворачиваюсь, меняя бок. С собакой нужно гулять. Всегда.

И ей, разумеется, нет дела до того, что ты хочешь поспать! Одни проблемы… Но сегодня лай Грины не заставляет меня вставать. Когда угодно, но не сегодня, не в воскресенье. В воскресенье мучается Глеб. По лицу расползается приятная улыбка.

Несмотря на свою щуплость, Глеб любит спорт. Каждый вечер он пробегает по три круга по кольцевой тропе в ближайшем парке. Сумасшествие! Я не могу даже до магазина дойти. Где сосед только находит силы? По воскресеньям же Глеб бегает утром. Давнейшее одолжение, что он мне сделал. Бегать утром, заодно выгуливая собаку.

В последнее время я всё чаще задумываюсь о том, что мужчине просто меня жалко. Помогает не во имя доброты – помогает из жалости. Так ли это? Я пытаюсь себя отговорить. Нет, конечно, не так.

С силой зажмурившись, я запрещаю себе о чём-либо думать, избавляя голову от хаотичного мусора непонятных размышлений, и резко, чтобы не успеть поменять решение, сажусь, открывая глаза. Поспать всё равно не выйдет – лучше уж встать.

Когда я захожу на кухню, мой сосед уже сидит за столом. На плите шипит и гавкает сковородка с омлетом, разбрызгивая капли подсолнечного масла по всей комнате. Повар из Глеба ужасный.

Грина тоже уже на лапах. Она крутится около мужчины, смотря то на него, то на возмущающуюся сковородку. Когда я прохожу вглубь, собака лишь мельком обращает внимание на посторонний шум и опять разворачивается к газовой плите.

– Ты что-то рано сегодня.

Глеб удивлённо смотрит на меня – ведь даже по будням я встаю позже. Я в ответ лишь пожимаю плечами.

– Сам не понимаю, чего это я так.

Сон был беспокойный. Не помню, чтобы мне сегодня что-то снилось, но такое ощущение, что мозг всю ночь работал на полную.

Когда я последний раз нормально спал?

– Я могу сегодня сам её выгулять.

Я киваю на Грину. Честно говоря, гулять с ней я не хочу от слова совсем, но раз я встал, то должен это сказать. Заставлять Глеба всегда возиться с собакой вроде как неправильно. Я надеюсь, что он откажется от моего предложения.

– Да, это было бы здорово.

Сосед с улыбкой машет головой. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Я тоже улыбаюсь и надеюсь, что это выглядит достаточно правдоподобно: да, конечно, Глеб, я тоже рад погулять с собакой, почему нет.

Я сажусь за стол, оказываясь напротив плиты и Глеба, и невольно смотрю на омлет.

– Прости, там только на одного – я не думал, что ты так рано встанешь. Обычно по воскресеньям ты дрыхнешь до десяти.

Я вскидываю руку: мол, ничего страшного. Жирный кусок из яиц продолжает угрожающе шипеть, и я задумываюсь, не подгорел ли он вообще. Наверное, отсутствие второй порции – это даже хорошо. К тому же в холодильнике должен быть творог.

Мне приходится хорошенько перерыть все продукты. Когда я спрашиваю о пропаже у Глеба, тот лишь пожимает плечами. Наконец я вижу небольшой белый свёрток за помидорами. Хотел бы я удивиться, как творог там оказался, но понимаю, что и я, и Глеб – не самые аккуратные люди, так что у нас может быть всё. Рядом с творогом – пакетик изюма. На секунду я замираю. Взять этот пакет, запереться в комнате, съесть всё разом. Хватит ли этого количества? Я передёргиваю головой, отгоняя наваждение. Нахожу полуторапроцентное молоко – Глеб пьёт только такое – и делаю себе завтрак.

Творог сладкий, но я всё равно насыпаю в тарелку ещё две ложки сахара. Мы молчим. Мужчина, кажется, о чём-то задумался. Омлет уже вовсю прыгает и орёт, разнося по кухне запах гари, но Глеб даже не смотрит в его сторону. Я думаю окликнуть мужчину, но потом решаю выключить плиту сам.

Я уже начинаю есть, когда тот наконец обращает внимание на происходящее.

– Вот блин!

Глеб растерянно осматривается, будто не понимает, что произошло.

– Спасибо.

Он аккуратно подходит к еде и так же аккуратно перекладывает содержимое сковородки на тарелку. Я вижу, как вместе с омлетом выливается струйка жёлтого жира или масла, и меня начинает мутить. Соседа это, однако, совсем не пугает. Он садится на прежнее место и как ни в чем не бывало начинает поглощать горелые жирные яйца. У меня появляется желание поскорей уйти, так что я начинаю есть быстрее.

– Слушай…

Глеб оставляет в покое тарелку и поднимает взгляд на меня.

– Ты же сегодня опять будешь раздавать листовки своего HelpHeaven?

Я киваю.

– Как всегда. Я вроде пока ни разу не пропустил эту работу. Подработку.

Мужчина криво улыбается и потирает плечо.

– Ну да, ну да. Деньги сами собой не появятся, понимаю.

Он секунду молчит, о чём-то размышляя, но потом продолжает:

– Хотя я, если честно, парень, не пойму. Ты же говорил, что художникам и музыкальным группам у вас там проще деньги добыть. Чё ты листовки-то раздаёшь?

Я молчу. Компания HelpHeaven создавалась для помощи бездомным и тем, кто готов тратить уйму времени за гроши. В общем, для таких, как я. Фирма позволяет получать деньги, используя свои таланты и умения. Ты можешь играть на гитаре, надеясь, что зрители оценят твой труд парой шелестящих купюр, или делать макияж таким же беднякам, или, как я, раздавать листовки. Чем больше раздал, тем больше получил. Такую работу дают всем, но как раз из-за того, что конкуренция ужасно большая, нет никакой возможности получить приличный доход. Или хотя бы более-менее нормальный. Конечно, если ты музыкант или умеешь писать рассказы, то будешь получать побольше, так как это более интересно людям, но даже так денег будет хватать разве только на еду.

Я убеждаю себя, что для меня это только подработка. Подработка, от которой я, тем не менее, не могу позволить себе отказаться. Денег катастрофически ни на что не хватает. Как же я от этого устал… И это будет длиться вечность! Деньги, деньги, деньги, деньги, деньги… Почему всё так сложно?

– Ты, кажется, говорил, что умеешь на чём-то играть.

Я понимаю, к чему ведёт Глеб, и от этого почему-то неприятно в груди. Ну да, умел. На барабанах. Да только что с этого проку? Я в последний раз играл лет в пятнадцать. Да и была ли это игра? Можно ли называть музыкантом того, кто учился нотам у Джошуа?

Конечно, признаюсь я сам себе, было бы прикольно выступить на сцене в качестве музыканта. Стоять среди толпы, что окружила тебя плотным кольцом, что восхищённо снимает тебя на камеры телефонов. А может, даже сколотить свою группу. Или сыграть со «Свечами»…

Я бессмысленно вожу ложкой в белой массе и неохотно засовываю порцию творога себе в рот. Вот кто действительно умеет играть. Понятное дело, что многие приходят послушать «Свечей», что найти видео с ними в Интернете – на раз-два. Большие знаменитости в маленьком мирке. Я уверен, что они за один вечер зарабатывают раза в два больше, чем я за весь день. Но на то они и «Свечи».

Разве я так смогу? У меня нет ни умений, ни инструмента, ни друзей. Ни таланта. На долю секунды я представляю, как стою среди той самой толпы, играю вместе с ребятами из «Свечей», а вокруг сотни светлячков камер и одобрительные выкрики…

Но нет. Ты не музыкант. Ты не достоин. Ты ничтожество. Раздавай свои листовки и будь рад, что годишься хотя бы на это!

– Да меня и так всё устраивает. Я же это просто ради удовольствия делаю.

Глеб мне не верит. Я вижу это по его глазам и по тому, как его губы расползаются в недовольной гримасе. Я боюсь, что сосед начнёт учить меня уму-разуму, но он, к счастью, не пытается этого делать.

– В общем, я просто хотел попросить.

Глеб откидывается на спинку стула, и я с облегчением понимаю, что тема моего заработка закрыта.

– Мне в аптеку нужно, пару лекарств там купить.

Он слегка смеётся. И хоть смех этот нарочито наигранный, я улавливаю в нём нотки грусти.

– Жесть я старый! Таблетки уже нужны.

Я хочу сказать, что если бы он не бурчал в свои тридцать пять, как в шестьдесят, то и не чувствовал бы себя таким старым. Но я, конечно же, молчу.

– А, понимаешь, у меня вроде как планы на вечер. Нужно кое с кем встретиться.

Я догадываюсь, что речь о его девушке.

– Не мог бы ты меня выручить? Я тебе название могу написать, если боишься забыть. А деньги у меня на комоде возьми. Я буду очень благодарен.

Я недолго раздумываю и соглашаюсь. В конце концов, Глеб тоже всегда мне помогает. Аптек у нас в округе достаточно, и искать не придётся. Сосед радостно благодарит меня и кидает несколько ломтиков колбасы Грине. Та ловит один ещё в полёте и сразу же поднимает с пола второй и третий. Я думаю о том, что с каждой минутой кухня покрывается жиром всё сильней и сильней, но тоже бросаю пару кружочков «Докторской». Собака воодушевлённо скачет, но больше её никто не угощает, и она, посмотрев на Глеба – подавая тем самым знак, – уходит в коридор.

– Кажется, кто-то спешит на прогулку. Вы сегодня подозрительные пташки!

Сосед смеётся, кивая на меня. Мне требуется минута, чтобы вспомнить, что сегодня Грину выгуливаю я.

– Точно!

Я неохотно встаю, кидая последний взгляд на остатки творога. Больше не хочется.

– Я доем.

Глеб показывает мне большой палец, и я вежливо улыбаюсь, выходя в коридор, откуда уже лает Грина. На часах пять тридцать два. Когда я прохожу мимо, собака уже сидит под дверью и виляет хвостом. Но мне нужно ещё минут десять на то, чтобы одеться.

На улице солнце, но я ему не доверяю – надеваю любимую футболку с псом-детективом, но всё равно беру с собой кожанку. Наверное, стоит надеть джинсы, но я всё же выбираю длинные шорты.

Я мельком смотрю в зеркало и обуваю кеды. Волосы уже отросли, и на фоне выкрашенного чёрного нелепо проглядывают светлые корни. Нужно будет сходить подстричься и подкраситься.

Чуть подумав, я решаю взять с собой на всякий случай зонт. Затем нахожу ключи с красным смайликом на их привычном месте – в коробке с мелочью. Беру их, кидаю в карман немного денег. Грина встаёт, пропуская меня, и я открываю дверь. Поводок на этот раз я не беру. Вчера вечером его брал Глеб, и куда он его положил – я не знаю, а искать неохота. Поэтому собака без проблем выскакивает на площадку и идёт в сторону, где находится лифт. Я прощаюсь с соседом и иду за овчаркой. Приходится ждать минуты три, прежде чем железные створки наконец распахиваются перед нами.

Погода кажется хорошей. Всё ещё прохладно, но солнце уже приятно пригревает. Небо чистое, без облаков, приятного светло-голубого цвета. Только с восточной стороны тают яркие разводы жёлтого и розового. Красиво…

Я должен признать, что если ты выспался и никуда не торопишься, то город в такое время кажется прекрасным. Тихий и сонный, он убаюкивает тебя, нежно гладя по голове. Хочется просто медленно идти по улочкам и вдыхать свежий воздух. Я неожиданно понимаю, что могу именно так и поступить. Что ж, возможно, мой ранний подъём – это и не плохо.

Я хочу направиться в сторону парка, но Грина поворачивает налево, и я не сопротивляюсь её желанию. Мы проходим через дорогу по пешеходному переходу и выруливаем в сторону торгового центра. На улице безлюдно, но по проезжей части проносится немного машин. Я сдерживаю невольный порыв заткнуть уши, когда за грузовиком с брёвнами мчатся сразу два мотоциклиста, разнося ревущий шум по всей округе и будя жителей ближайших домов. Грине это тоже не нравится, и она протяжно воет, а потом начинает лаять вслед уходящему транспорту.

Мы ещё немного идём по этой дороге, а потом сворачиваем в сторону магазинчиков поменьше. Я надеюсь, что все свои дела овчарка сделает до того, как мы до них дойдём. Она, кажется, это понимает и идёт в сторону газона. Тоже не лучшее место, но людей нет, так что ладно.

Я пока останавливаюсь и ещё раз оглядываюсь. На этой улице кое-где уже встречаются люди, но их всё равно немного. Интересно, почему они уже не спят? И даже не дома?

Я замечаю маленькую собачку рядом с одной девушкой. Хозяйка животного тоже видит меня, и мы обмениваемся взмахами рук. Когда ко мне возвращается Грина, наш неспешный путь продолжается.

Примерно через двадцать минут я выцепляю взглядом темноволосую девочку. Она кажется мне отдалённо знакомой, и, чуть подумав, я догадываюсь, что видел вчера именно её. Поражённый, что натыкаюсь на незнакомку второй день подряд, я пока не осознаю, что мы находимся на той же самой улице, только немного дальше. Теперь мы идём по одной дороге, навстречу друг другу, и с каждым шагом мне удаётся разглядеть девчушку всё лучше и лучше.

Как я сразу и подумал, она явно ещё из начальной школы. Правда, сейчас я больше склонен думать, что ей всё же лет десять. Класс четвёртый, да. На ней та же одежда, что и вчера, и рука её всё так же неотрывно держится за стену.

Когда фасад очередного магазинчика заканчивается и облокотиться больше не на что, ладонь девочки всё равно остаётся на весу – только шаги у незнакомки становятся ещё меньше и её другая рука тоже немного приподнимается. Всё это кажется мне странным. Я стараюсь не пялиться совсем уж в открытую, чтобы девочка не испугалась, но всё равно постоянно поднимаю взгляд, наблюдая за её движениями.

Как и вчера, она ненадолго останавливается около какого-то цветочного магазина. Перед ним прилавка с цветами нет, и маленькая ручка девочки проводит лишь по воздуху, рассекая его.

Лишь когда между нами остаётся не больше двух метров, я понимаю, что она слепая. Тёмные чёрные глаза безвольно смотрят вниз, гипнотизируя разбросанную под ногами щебёнку. Я изумлённо смотрю на то, как спокойно девочка продолжает идти, распахнув руки, и мне кажется, что она даже не замечает меня. Я сдвигаюсь вправо, пропуская девчушку, и не успеваю отреагировать, когда она несильно врезается в Грину, которая шла рядом.

– Ой!

Девочка резко останавливается, поворачивая голову в сторону собаки, явно не ожидая какого-либо столкновения. Я уже хочу отодвинуть овчарку и извиниться, когда незнакомка начинает говорить:

– Это Ваша собачка?

Детское личико поворачивается ко мне. Безжизненные глаза застывают чуть ниже моего лица, и я понимаю, что девочка вполне представляет, где я стою. Она счастливо улыбается. Её левая рука всё ещё лежит на спине собаки. Я автоматически киваю и лишь потом осознаю глупость своих действий.

– Да.

Голос получается сухим, но я честно стараюсь привести его в норму.

– Да, моя. Грина зовут.

Лицо девочки забавно вытягивается.

– Странное имя.

Её голос звучит легко и беззаботно. Она немного думает, прежде чем сказать, что это имя ей всё-таки нравится.

– А я могу её погладить? У собачек всегда такая приятная мягкая шёрстка.

Я сомневаюсь, что у Грины мягкая и приятная шерсть, и эта мысль меня неожиданно расстраивает – не хочется разочаровывать ребёнка. Наверное, я слишком долго молчу, потому что девочка убирает руку со спины овчарки и улыбается уже не так широко.

– Да, конечно. Гладь сколько хочешь, она не кусается.

Собеседница опять расцветает.

– Классно! Спасибо!

Она разворачивается к Грине полностью и засовывает руки в её шерсть. Девочка гладит её, нелепо протягивая руки взад-вперёд, почти полностью ложится на собаку и весело смеётся.

– А знаете.

Незнакомка опять поворачивает голову ко мне. Её левая рука переносится со спины на голову Грины и ласково треплет её макушку.

– …никакая собачка не будет кусаться, если её не злить.

Я улыбаюсь. Порываюсь сказать, что, конечно же, так и есть, но потом передумываю: не хочу врать ребёнку.

– К сожалению, некоторые кусаются просто так.

– Это невозможно.

Девочка говорит это уверенным, твёрдым голосом, и кажется, что она безоговорочно права, хотя я понимаю, что это не так.

– Они кусаются, только если им кто-то сделал что-то плохое. Или если они понимают, что им сейчас сделают что-то плохое. Они просто защищаются.

Она немного затихает и опять разворачивается в сторону Грины.

– Кирилл говорит, что все так делают. И люди, и животные, и птицы… Но собачки и вправду всегда хорошие. Если не болеют. А если болеют, то их нужно вылечить – и они опять будут добрыми. Ваша же собачка не болеет?

Девочка обеспокоенно крутит головой.

– Вы же её лечите?

Честно говоря, Грину я к ветеринару никогда не водил. Но она вроде ни на что и не жалуется, так что я решаю, что ответ мой вполне правдив.

– Конечно, лечу. Она у меня самая здоровая собака в городе.

Девочка радостно машет лохматой головой и активнее гладит Грину. Овчарка же в такт её рукам виляет хвостом и тихо лает, выражая свою благодарность.

– Это хорошо, что она у Вас самая здоровая.

Мы стоим так ещё немного. Я внимательно слежу сначала за детским личиком, а потом перевожу взгляд на ладошки. Они маленькие, смуглые. Девочка аккуратно, но быстро проводит пальцами по шёрстке – будто играя на арфе, она перебирает коричневые волоски, путая и лохматя их. Собака льнёт к ней, пытаясь получить ещё больше ласки, и та с удовольствием выполняет эту немую просьбу. Мне это всё кажется необычным, словно такого не может быть. Проносится мысль, что, будь я немного тупее, даже не догадался бы, что эта девочка слепа.

– У Вас классная собака.

Собеседница кивает, будто подтверждая сказанное.

– У неё не очень длинная шёрстка, но зато пахнет приятно. Не все собачки приятно пахнут.

В последний раз проведя ладонями по спине Грины, малышка убирает руки.

– Спасибо, что разрешили её погладить.

Я неловко улыбаюсь и очень радуюсь, что она меня не видит.

– Да не за что.

Девочка улыбается мне, кивает и уходит. Я вижу, как она опять вытягивает руки, а когда доходит до лавочки, то проводит по ней, изучая узоры-завитки на спинке. Я наконец вижу, что написано у девочки сзади на футболке, – «Freedom».

Ребёнок немного подпрыгивает, когда идёт, – и мне тоже неожиданно хочется идти подпрыгивая. Грина рядом довольно лает и начинает кружиться. Ей тоже хочется прыгать.

Двери вагона разъезжаются, и я выскакиваю из кабины. Шум метро заполняет всё свободное пространство. Множество людей шныряют туда-сюда – они бегают, о чём-то переговариваются и шутят. Большинство проходят молча, спеша на работу или задумываясь о чём-то своём. Тысячи желаний, стремлений, разочарований и радостей витают вокруг. Они смешиваются с сильными потоками воздуха, которые создают быстрые поезда, и разносятся по всему подземному миру. От станции до станции. От милой старушки до грустного ребёнка. От серьёзного бизнесмена до беззаботной актрисы. Мечты и восхищения вдыхаются сотнями ртов и носов.

Я быстро иду – почти бегу – среди толпы. Быстро к лестнице, вверх по эскалатору, не задерживаясь на турникете. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Я вываливаюсь из дверей вместе с сотней других людей и делаю глубокий вдох. Двенадцать ноль шесть. У меня ещё достаточно времени, чтобы успеть забрать листовки. Это хорошо. Можно пройтись не торопясь.

Я сворачиваю на центральную дорогу и вливаюсь в общее движение. Здесь шумно, но зато большая вероятность раздать все флаеры. Когда я захожу в серое здание HelpHeaven, меня встречает Лидия. Красивая женщина лет сорока – сорока трёх, она работает в этом пункте раздачи уже около пяти лет. Почему Лидия до сих пор не нашла себе нормальную работу, притом, что отучилась в техникуме, я не понимаю. Она говорит, что это из-за того, что ей очень нравится именно это место, но мне трудно в это поверить: никто не захочет работать на постоянной основе здесь.

Мне приходится встать в очередь, чтобы получить листовки, так как желающих подработать сегодня достаточно много: за последний месяц пришло много новичков, и теперь здесь всегда слишком людно. Меня это раздражает. Во-первых, теперь мне приходится очень долго ждать, прежде чем я могу заняться делом. Во-вторых, листовок теперь не всегда хватает, а если и хватает, то их очень тяжело раздать.

От новичков одни проблемы. И если они так бесят меня, то интересно, как они раздражают тех, кто полностью существует на деньги только от этого заведения. Должно быть, их бешу и я.

– Опять возьмёшь рекламу стоматологической клиники?

Я перевожу взгляд на Рому Поводыря. Почему все кличут его Поводырём, я не знаю, но звучит это забавно. Рома немного старше меня: ему, наверное, лет двадцать. От него вечно пахнет сигаретами, и ходит он в давно уже выцветшей бордовой рубашке. Неплохой вроде парень, но мне становится порой неуютно от его чрезмерного дружелюбия. Сколько раз я его игнорировал, а он будто и не понимает, что не хочу я с ним общаться. Да и ни с кем тут. Что проку? Близких друзей мне уже поздно заводить, а так, чтобы поболтать на работе, чтобы время убить, я не вижу смысла. Поэтому я еле-еле киваю и возвращаю взгляд на затылок впереди стоящей девушки.

– Как всегда, молчаливый. Хех. А я вот думаю на этот раз взять листовки интернет-магазина. Что думаешь, хорошая мысль?

Я думаю, что мысль ужасная. А ещё думаю: на кой чёрт интернет-магазину понадобились бумажные флаеры? Заказали бы рекламу на других сайтах – было бы куда эффективней и проще.

– Попробуй. Может, и сработает.

– Ага, попробую.

Поводырь замолкает и начинает рассматривать рукав своей рубашки. Мы молчим минут пять.

– А я вчера был на концерте.

Он опять поворачивается в мою сторону. Улыбается.

– Не знаю, что за группа играла, но музыка у них что надо, честно. Мне кажется, она любому понравилась бы. Универсальная такая, знаешь.

Я ничего не отвечаю, но Рома всё равно продолжает:

– Билеты-то мне случайно достались. Денег на них, как ты сам понимаешь, у меня нет. А это подруга где-то достала. Но я прям очень этому рад. Вот бы ещё раз на этих ребят сходить!

Поводырь мечтательно задумывается.

– Н-да… Знаешь, если бы они работали у нас тут, то, наверное, смогли бы получать гораздо больше, чем «Свечи».

Он грустно вздыхает, и я слабо улыбаюсь, чтобы поддержать его.

– Ага, жаль.

К нам подходят ещё двое ребят с девушкой. Громкие и весёлые. Они присоединяются к Поводырю в обсуждении музыки. Я изредка поддакиваю, когда кто-то обращается ко мне напрямую или дёргает за руку, но при первой же возможности отхожу в сторону. Они это, конечно, замечают, но ничего не говорят, что меня радует. Приходится подождать ещё двух человек, и я наконец забираю свою рекламу. Небольшая стопка дешёвой бумаги с зелёным рисунком скоро превратится в немного мелочи, а может, если повезёт, и в немного купюр.

Я проталкиваюсь между людьми в коридоре, выхожу и направляюсь в сторону метро – туда, где побольше народу. Около самой подземки стоять не имеет смысла: люди там очень спешат – никто и не заметит твоего присутствия, что уж говорить о большем.

Так что я направляюсь к своему любимому месту – к библиотеке. Когда я только начал подрабатывать таким образом, то брал рекламу чего-то молодёжного, современного, думая, что молодые люди будут брать листовки чаще, но со временем понял, что делать нужно полностью наоборот. Куда проще впихнуть что-то пожилым. Возможно, они более доверчивы и глупы, а может, наоборот, более внимательны и неравнодушны.

В любом случае, с тех пор я стараюсь, если есть возможность, брать листовки с рекламой аптек или магазинов с бытовой утварью и раздавать их около библиотеки, в которую с куда большим рвением ходят именно люди в возрасте. Как по мне, так я помогаю и себе, и им. Ведь вряд ли представители старшего поколения узнают о новых местах из Интернета, а ещё более сомнительно, что они каждую неделю исследуют весь город, гуляя компаниями.

Когда я приближаюсь к любимому повороту около библиотеки, где самый большой поток проходящих людей, я понимаю, что сегодня не мой день: там идут ремонтные работы. Приходится развернуться и, обойдя несколько зданий, остановиться около продуктового магазина. Тут возможность заработать деньги меньше, но место всё равно хорошее.

Я выбираю угол, в котором не буду мешать прохожим, и достаю из сумки буклеты. Мимо идут молодая семья и темноволосый мужчина, и я очень радуюсь, когда какой-то подросток забирает у меня первую на сегодня листовку. Рабочий день начался.

Я начинаю чувствовать утомление на пятом часу. Боль – на седьмом. Ноги нещадно затекли и устали из-за того, что я постоянно стою, а руки так и норовят уронить пачку листовок на землю. Однако день сегодня удачный – мне удаётся раздать достаточно много. Возможно, если я ещё сильнее постараюсь и буду более активным и настырным, то смогу раздать всё до последней. Было бы неплохо.

По дороге проносится очередной лихач, и я удивляюсь, как много людей не переживают о своей жизни. За сегодня перед моими глазами проехали два гоночных автомобиля, несколько машин, которые гнали под сто пятьдесят, и шесть мотоциклов. Рёв от их езды будет звучать у меня в голове ещё как минимум сутки.

Вспоминается сегодняшняя ссора каких-то маленьких пацанов, которую я увидел, наверное, через полчаса после того, как пришёл сюда. Идя рядом, они ни с того ни с сего начали ругаться на всю улицу, что-то не поделив. Что конкретно, я так и не понял, но ругались мальчуганы долго и знатно. Младший всё выкрикивал оскорбления, со временем проклиная уже не только собеседника, но и кучу другого народа – прям как та старушка, что целый час выясняла отношения с продавцом. Бедный парень…

Бабулька всё грозилась, что добьётся его увольнения, но чувствуется мне, что после такого он сам уйдёт. Она так визжала, что я уже сам подумывал найти себе местечко в стороне от этого магазина. Когда старуха уходила, я отошёл как можно дальше и спрятал все листовки за спину. Бережёного Бог бережёт.

У меня остаётся ещё листов пятнадцать, и мне удаётся раздать их в ближайшие сорок минут. Я с блаженством тянусь, разминая мышцы, – спустя несколько часов без особого движения я перестал их чувствовать. И вот наконец наслаждение и отсутствие ноющей боли во всех конечностях!..

Я окидываю взглядом округу, ища наблюдателя. Тот оказывается всего в трёх-четырёх шагах от меня, около соседнего магазина. Вот бы тоже работать наблюдателем! Стоишь по полдня, следишь, чтобы все на твоём участке работали честно. А кто их знает на самом деле – может, они и не следят вовсе? Есть ли наблюдатели у наблюдателей?

Подойдя, я получаю молчаливый кивок-приветствие и картонную карточку с зелёной галочкой, нарисованной от руки. Теперь можно обменять её на деньги.

Я вспоминаю просьбу Глеба, только когда уже подхожу к дому. Блин! Приходится развернуться и идти обратно. Сейчас уже поздний вечер, многие частные магазины закрыты, так что я решаю сразу же идти к аптеке, которая, как я знаю, работает круглосуточно. Лучше сразу направиться туда, чтобы не бегать потом от одной к другой.

Я любуюсь небом. Солнца уже почти не видно: оно ещё не очень низко, но его красноватый диск закрывают крыши зданий. И создаётся впечатление, что это дома источают разноцветный свет. Розовые разводы и фиолетовые полосы. На небе почти не остаётся голубого. И уже становится виден маленький, почти прозрачный месяц. Ещё не набравшись силы, он сейчас светлый, белый. Скоро он потемнеет, станет телесным, а потом – цвета охры, а затем наконец ярко-жёлтым. И будет сиять, излучая свет ярче всего в ночной мгле. Красиво. Вот бы остаться в этом моменте. Навечно. И никогда больше не возвращаться в будничную реальность.

На улице хорошо. Дождя сегодня, на удивление, и вправду не было. Почему-то я даже разочарован. За последнее время я к нему привык, как бы глупо это ни звучало.

Нужное мне место располагается на третьей улице, так что мне приходится сделать несколько поворотов. Эта часть города встречает меня менее приятным видом: серые, безжизненные бетонные блоки, стоящие бок о бок, целуются и прячутся друг за дружку. На первых этажах – неприметные магазинчики, не все из которых сразу-то и заметишь. И растений нигде почти нет. Только если изредка увидишь фиалки у кого-нибудь, кто живёт на тех редких незанятых первых этажах. Неплохой район, но глазу зацепиться здесь не за что. По-обыденому удручающе. Мне сразу вспоминается аккуратный нежный пейзаж около кофейни, в которой я был вчера.

Вспоминается и Кир. Давно я его не видел. Правда, давно… Я задумываюсь: может, навестить его? Позвонить? Написать?

Но я опять игнорирую этот бессмысленный шум в голове. Мы не виделись с Киром уже около четырёх месяцев, никак с ним не связывались – так смысл делать это сейчас? Такова жизнь. Сначала ты дружишь с кем-то на протяжении нескольких лет, а потом вы не созваниваетесь или не списываетесь даже на праздники. Это нормально, и не надо ничего с этим делать.

До аптеки остаётся уже совсем немного. Я смотрю в сторону, где, как мне кажется, находится дом Кира, в который он переехал… Нужно посмотреть название таблеток, Глеб скинул его по SMS. Это из-за меня загнулась наша дружба, да?.. Нужно достать деньги. Интересно, а он всё-таки стал встречаться с той рыжей девушкой из продуктового? Было бы здорово, если бы у них всё получилось. Она казалась классной…

Я пытаюсь прикинуть, когда мы с Киром сказали друг другу последние слова. Что это были за слова? У меня в голове всё как в тумане. Тот месяц… Я не помню его вообще. Одни эмоции и чувства, но ничего из того, что происходило, никаких фактов и событий. Мне кажется, что в первые дни Кир всегда был рядом. Когда же он ушёл?..

Воспоминания даются тяжело и неприятно, и погружаться в них совсем не хочется. Я твёрдо говорю себе: «Хватит». Я слишком много думаю. Нужно быстрей добраться до аптеки – она уже где-то неподалёку, вроде за кинотеатром, если память мне не изменяет. Кстати, там рядом есть и зоомагазин. Можно сходить заодно и туда. Я плохо помню, не закончились ли любимые лакомства Грины, но можно купить про запас. А ещё можно взять корм для рыбок Глеба. Думаю, он обрадуется. Он этих рыбок любит больше, чем себя, своих приставучих родителей и девушку, вместе взятых.

Глеб всё же странный. Рыбки – это ведь даже не собака. Вот его симпатию к Грине я ещё могу более-менее понять, но рыбки…

Мне стоит поторопиться, если я хочу успеть в зоомагазин.

Нарина смеётся, когда я прошу у неё палочки. Её смех подхватывают Сэм и Сюин.

– Ты это серьёзно, мелкий?

Я не могу понять, почему это так забавляет девушку.

– Не смейте со своим дружком даже близко подходить к моей барабанной установке, а то я вам все конечности поотрываю!

– Ага! И к моей гитаре!

– Да и вообще, идите-ка вы отсюда!

Сэм и Сюин переглядываются и яростно кивают друг другу. Мол, правильную мысль озвучивают.

– Серьёзно, катитесь-ка отсюда. Вы ещё мелкие и тупые, чтобы играть на музыкальных инструментах!

– На НАШИХ инструментах!

Нарина вскидывает руки, и мальчики поддакивают ей.

– На наших инструментах вам вообще никогда нельзя играть. Даже спустя вечность.

Я думаю, что это нечестно: это не только их инструменты. Их подарили всем, всему Дому. Я смотрю на друга и знаю, что Кир думает так же. Но спорить со старшими нельзя – это я хорошо усвоил. Старшие всегда бьют, если ты с ними не согласен. А поскольку они всегда сильней, то достаётся постоянно больше всего именно тебе. И чем сильней их бью я, тем больней они бьют меня. Поэтому я молчу. И Кир молчит – он не дурак. Мы оба всё прекрасно понимаем, но мои глаза так и устремляются в сторону красивых, сверкающих барабанов. Я никогда на них не играл, но думаю, что это очень весело. И громко. Очень громко – и потому весело.

Мне хочется выхватить манящие барабанные палочки из кривых пальцев темноволосой мымры. Хочется постучать ими сначала по головам прыщавого Сэма и прилизанного Сюина, а потом – по блестящим жёлтым тарелкам. И чтобы весь Дом сбежался посмотреть, дабы узнать, кто создаёт эту прекрасную грохочущую музыку. А Кир играл бы, как он хотел, на гитаре. И тогда о нас сразу же все узнали бы и мы бы стали популярными. А ещё нам бы было очень весело.

Но старшаки не подпускают к инструментам. Взрослые – отстой. Я уже подумываю всё-таки что-то сказать им в ответ, но Кир мотает головой, чтобы мы ушли. Мне становится интересно. Я чётко знаю: когда он так машет, это означает, что у него есть какой-то план или замысел. Это круто.

Кир предлагает проникнуть сюда завтра утром, когда у старших будут уроки. Я говорю, что в это время будут уроки и у нас. А Кир отвечает, что мы можем притвориться, что у нас несварение, чтобы нас оставили в комнате. Я не уверен, что это хорошая идея, но очень хочу научиться играть на барабанах. И потому соглашаюсь.

Глупые Нарина, Сэм и Сюин ничего не подозревают. Я чувствую себя великим тайным правителем или шпионом. Мы ещё немного обсуждаем с Киром, как будем наикрутейшими певцами, и идём есть, ведь уже почти двенадцать, уже почти обед.

На следующий день я прошу Лену, чтобы она помогла нам с Киром и постояла на стрёме, пока мы будем играть. Сестра не в восторге от этой идеи. Она говорит, что для неё нет никакой выгоды и что будет слишком подозрительным, если мы все разом заболеем, и мне приходится её уговаривать. Лена упрямая, но мне удаётся начать с ней торг. Она соглашается только тогда, когда я обещаю, что она тоже сможет поиграть на чём угодно после нас. А ещё приходится пообещать ей новый браслет. Я не знаю, где его взять, но Лена очень любит браслеты, так что я постараюсь найти для неё лучший.

Мы ждём, пока все уйдут, и осторожно выскальзываем из комнаты. В классе с музыкальными инструментами никого нет, и мы с Киром, оставив Лену в коридоре, заходим внутрь. Я быстро бросаю взгляд на сестру. Она показывает большой палец и разворачивается к окну. Надеюсь, что нас всё же не спалят.

Я с восторгом смотрю на барабаны. Теперь между нами нет преграды в виде корявой коротковолосой восьмиклассницы. Офигительно! Кир сразу же несётся к красной гитаре – она выглядит круче, чем коричневая, а я наконец беру барабанные палочки. Дрожь проходит по всему телу – я в предвкушении. Когда я подхожу к установке, то с трудом могу поднять руку: боюсь, что промахнусь и не смогу ударить как надо. Кир кивает мне. Мы одновременно бьём по инструментам. У меня начинает стучать и звенеть в ушах. Непередаваемые ощущения! Я плавлюсь в восторге. Руки сами непроизвольно начинают бить по всему, что видят. Слева мне подыгрывают мёртвые оры гитары. Играть из нас никто не умеет, но нас это не останавливает.

Мгновение – и Лена заглядывает к нам с широкими глазами.

– Почему так громко?! Что вы делаете?!

Я гадаю: кричит она для того, чтобы мы услышали её через грохот нашей «игры», или из-за возмущения. Я понимаю, что стоит что-нибудь ответить ей, но вместо этого лишь сильней бью по тарелкам. Руки не останавливаются.

За спиной Лены появляется учительница.

– Что тут за шум?!

ДЕНЬ 3 (пятница)

Я вновь столкнулся с той слепой незнакомкой в следующую пятницу.

В очередной раз просыпаясь в пять тридцать, я проклинаю старую собаку. Вставать с кровати с каждым днём всё сложней. Я отчаянно задаюсь вопросом: «Ну почему она должна гулять именно в это время?». Я бы всё равно спокойно успевал выгулять её до работы, если бы вставал попозже. Но нет.

Пять минут, чтобы заставить себя подняться, пять минут, чтобы одеться, десять – поесть, ещё пять – проверить соцсети. И вот в без пяти шесть я на улице.

Погода пасмурная, прохладно. Я решаю дойти до продуктового, так что сразу же сворачиваю на соседнюю улицу. Мы проходим пару кварталов, и я останавливаюсь около двухэтажного дома. Грина тоже прекращает движение. Она осматривается и, понимая, что я хочу сделать, без приказа идёт к лестнице, садясь около прохода. Я, как всегда, оставляю поводок непривязанным и захожу внутрь здания.

Я хочу купить себе что-нибудь попить, так что направляюсь в дальний угол магазина – туда, где ровными рядами выстроены разноцветные баночки газировок и картонные прямоугольники с соком. Напротив, около соседних стендов, неопрятный мужик лет сорока пяти кряхтит, сгорбившись над полкой с алкоголем. От него несёт перегаром и потом, и у меня нет никакого желания подходить к нему слишком близко.

Я останавливаюсь в паре шагов от стенда с чипсами и делаю вид, что усиленно что-то выбираю, втайне надеясь, чтобы этот тип поскорей ушёл и я смог бы спокойно выбрать себе напиток. Но незнакомец не торопится. Он тщательно изучает третью снизу полку и, ничего не выбрав, отходит чуть вправо, начав разглядывать уже четвёртую – с сидром.

Я жду ещё немного и, наконец полностью осознавая, что мужик никуда не уходит, пытаюсь рассмотреть ассортимент издалека. Зрение у меня неплохое, но со своего места видно мне мало. Так ничего и не выбрав, я решаю зайти в другой магазин.

Выйдя на улицу, я не обнаруживаю Грину. Место, где ещё несколько минут назад сидела собака, пустует. Это странно, потому что Грина никогда раньше не уходила. Я смотрю по сторонам и с удивлением понимаю, что её действительно нигде рядом нет. Неужто наконец сбежала? Я никогда не стремился оставлять овчарку у себя на всю жизнь и никогда не привязывал её к себе, но понимать, что она и вправду ушла, – странно. Так странно!.. Я никогда об этом не задумывался, но вообще мне даже мысль в голову не приходила, что она не будет ждать меня всегда и везде.

На душе появляется неловкое чувство. Непонимание? Смятение? Я останавливаюсь, преграждая редким прохожим путь, не имея представления, что теперь делать. Мне стоит искать собаку?

Я уже и вправду начинаю пытаться её найти, когда вдруг слышу лай. Я смотрю по сторонам, но так и не могу обнаружить, откуда он доносится. Мне требуется ещё немного времени, чтобы сообразить, что звук раздаётся с другой стороны магазина. Сам того не ожидая, я слишком быстро обхожу вокруг здания и вижу следующую картину: около запасного выхода стоят два подростка лет тринадцати, и один из них держит знакомый мне зелёный поводок. Грина, рыча и лая, стоит чуть поодаль. Её шерсть вскипела и поднялась дыбом, спина выгнута, из пасти стекает слюна. Собака изо всех сил пытается вырваться, вытягивая шею, но ошейник крепко держит её.

Я замечаю, что у одного из пареньков в руке нож, и по спине проходит невольная дрожь. Я понимаю, что они собираются «поиграть» с собакой, а то и вообще провести на ней какие-то эксперименты. Я окликаю подростков. Резко повернувшись ко мне, они несколько секунд изучают меня и, видимо решив, что я не представляю для них никакой опасности, возвращаются к своей добыче. Темноволосый ещё сильнее дёргает за поводок, и лапы собаки против её воли проскальзывают по гладкому асфальту, присыпанному песком.

Я кричу подросткам ещё раз, но теперь поворачивается лишь тот, что с ножом. Он сплёвывает на землю. Поведение столь неподходящее его возрасту, что кажется ещё более мерзким.

– Чё надо?! Иди куда шёл!

Пацан неотрывно смотрит на меня, а я начинаю беситься. Мелкие подонки, издевающиеся над животным, да ещё и не боящиеся взрослых!

– Это моя собака!

Я уже и вовсе ору, стараясь, чтобы мой голос звучал более устрашающе. Кажется, это не работает.

– Если это твоя псина, то надо было за ней следить, лошпед.

Они оба смеются, а я понимаю, что сейчас переломаю им все кости. Но только я начинаю приближаться к ним, как в глаза бросается опасный блеск в руке у смуглого. Точно. Нож. Ничего, один нож не помеха, справлюсь.

Я подхожу к подросткам вплотную. За моей спиной лает, разрывая связки, Грина. Я хочу попросить их отпустить собаку по-хорошему в последний раз, но успеваю произнести лишь пару звуков, когда темноволосый бьёт меня в живот, заодно обсыпая щедрой порцией мата.

Мне удаётся перехватить его руку, но теперь удар наносит второй. С запозданием я понимаю, что ему почти удалось проехаться по моему боку лезвием ножа. Я быстро, не дольше секунды, осматриваюсь, не понимая, почему никто не поможет мне. Вокруг – никого. Улица находится по ту сторону магазина, и оттуда не видно всего происходящего, а за магазином – только мусорка и щебёнка. Здесь не ходят люди.

Смуглый ещё раз вскидывает лезвие, но я уворачиваюсь. Неожиданно до меня доходит, что меня всё равно порезали, – рана щиплет и неприятно ноет. Я резко отстраняюсь, понимая, что и у второго парня есть нож. Озаряет мысль закричать, чтобы меня услышали на той стороне, но я сдерживаюсь – это будет невиданный позор. Взрослый парень кричит о помощи, не в силах справиться с двумя молокососами.

В Доме у меня было правило: не бить того, кто младше. Но думаю, что сейчас это правило вполне можно нарушить. Я замахиваюсь и пару раз подряд ударяю смуглого по лицу, одновременно хватая его за ту руку, в которой он держит нож. Он отшатывается, но не произносит ни слова. Я сразу же поворачиваюсь ко второму, хватая свободной рукой второй нож. Кончик лезвия разрезает подушечку среднего пальца. И, о чёрт, это больней ударов!..

Теперь обе моих руки заняты – и это проблема. Зато Грина, поняв, что она свободна, наконец набрасывается на первого парня. Она кусает его за ногу, и тот, крича от боли, выпускает нож, чтобы схватиться за раненое место. Пользуясь моментом, я вырываю оружие у второго и бью его по животу. Я вижу, что Грина в ярости – она и не собирается останавливаться. Собака не отпускает ногу парня, когтями царапая его руку. Парень орёт, и я думаю о том, что сейчас сбежится народ и что тогда у меня будут огромные неприятности. Это меня выставят злодеем! Нужно сматываться.

Я хватаю Грину, давая понять, что нам пора. Она не хочет отпускать обидчика, и я начинаю всерьёз бояться, что она откусит от пацана добрый кусок мяса. Я поднимаю с земли поводок, который теперь никто не держит, и несколько раз резко тяну его на себя. Наконец собака перестаёт мучить своего обидчика и поворачивается ко мне.

Я секунду прикидываю, куда лучше скрыться, и начинаю быстро бежать по щебёнке, в противоположную сторону от магазина. Второй парень – которого не кусали – ещё пару раз разъярённо замахивается на меня, но бежать за мной не решается.

Обернувшись в последний раз, я вижу, как он помогает другу, до сих пор сидящему на земле, держась за больную ногу. И ещё я вижу нескольких людей, которые всё же обогнули магазинчик, среагировав на шум, и тут же прибавляю скорость.

Я прячусь за редкими деревьями в надежде, что меня не будут искать. Конечно, эти ребята скажут, что я сам на них набросился, да ещё и с собакой. Боже, я только что избил детей! Нет, я не должен испытывать чувство вины. Подонка нельзя жалеть только потому, что он младше тебя. Подонок – всегда подонок.

Мне стоит проверить свои порезы. Я ищу, куда можно сесть, но поблизости ничего подходящего не обнаруживается, так что приходится устроиться прямиком на земле. Грина садится рядом. Она всё ещё зла, и я слышу, как она негромко рычит. Собака сначала смотрит, что делаю я, а потом начинает тянуть и грызть поводок. Я понимаю, что она хочет снять ошейник, и помогаю ей. Избавившись от неприятной вещи, за которую её держали, овчарка издаёт радостный облегчённый лай. Я улыбаюсь и обнимаю её, утыкаясь в тёплую шею. Она кладёт свою мордочку на меня.

Сердце дико колотится, и я наконец осознаю, что всё это время дико боялся за Грину.

Мне требуется пара минут, чтобы перевести дух, а потом я, отпустив мягкую шерсть, начинаю осматривать себя. Самая безобидная рана – на пальце. Но, чёрт, щиплет она сильнее всего. Как о бумагу порезался. Наиболее кровоточит рана на животе, но и она не смертельна. Я нахожу в заднем кармане носовой платок и прикладываю его к порезу. Думаю, кровь быстро остановится.

Появляется желание нервно смеяться. Давно я не влипал в такие неприятности! До сегодняшнего дня я не дрался года два… Да, точно, это было в шестнадцать, за два года до того, как я стал свободен на все четыре стороны. Я дрался с Джефри. Хороший парень, мы с ним иногда курили в туалете. Кстати, когда я курил в последний раз? Не припомню. Наверное, тогда же, года два назад, и курил. Когда брать сиги постоянно не у кого, а покупать – непозволительно дорого, особенно не покуришь. Оно и к лучшему: если уж и умирать, то от чего-нибудь поинтересней, чем от рака лёгких.

Я несколько раз проверяю рану. Кровь, хоть уже и не так сильно, но всё равно идёт, и я сильней прижимаю платок к ране. Грина беспокойно тычется туда носом, и я легонько отталкиваю её, чтобы не мешала.

Окончательно успокаиваюсь я минуты через две. Ещё раз протерев обе царапины, я встаю. По-хорошему, нужно бы пойти домой, но мне не хочется. Адреналин до сих пор шумит где-то внутри. Грина встаёт на все лапы, и мы идём дальше. Деревьев становится всё больше и больше, и я понимаю, что мы заходим в парк. Никогда раньше не был с этой стороны.

Я всё ещё хочу пить. Немного подумав, я решаю пойти в сторону кофейни, в которой был неделю назад. Она не так далеко от моего дома, и там можно взять чего-нибудь горячего. Сейчас мне тепло, но я осознаю, что это только из-за бега. Через несколько минут мне станет куда прохладней. Сегодня не так зябко, как вчера, но погода всё равно не сахар – не простудиться бы.

Я не сразу догадываюсь, в каком направлении мне идти с этой стороны парка, так что для начала я решаю просто пойти прямо, надеясь, что смогу сориентироваться позже.

Эта часть парка не очень красивая – сразу понятно, что люди тут ходят редко. Никто не планировал делать тут нормальный вход. За всё время, что я шёл, я ни разу не увидел лавочку или фонарь. Сейчас утро, и тут светло, но ночью здесь наверняка стоит непроглядная темень из-за плотной листвы, закрывающей кусочки неба. Тут нет ни цветов, ни аккуратных тропинок, и я удивлён этим. Я думал, что за всем парком присматривают одинаково.

Я прохожу ещё несколько метров по протоптанной узкой тропинке, когда наконец попадаю на более-менее облагороженный участок со скамейками и даже маленьким фонтаном. Я прохожу ещё немного и наконец понимаю, как мне выйти на нужную дорогу. Грина резво бегает среди цветов, и я удивляюсь, как быстро она забыла про нападение. Собака грызёт какую-то ветку и кажется вполне счастливой. Я улыбаюсь.

Я смотрю на часы и, убедившись, что могу не торопиться, решаю пройтись более длинным путём – заодно и прогуляюсь, и проветрю мозги. Я почти дохожу до нужного выхода из парка, когда замечаю маленькую тёмную фигуру около одного из фонтанов, разбросанных по всему парку. Та же самая девочка, что не так давно гладила Грину и которую я видел из окна кофейни. Она стояла, облокотившись на край фонтана. Маленькие капельки брызг бились о её лицо, а она подавалась к ним всё ближе и ближе. Вытянув левую руку вперёд, девочка достала до потока выбивающейся из шланга воды – та, разбиваясь о ладонь, ещё сильней брызгала по сторонам.

Я не видел отсюда, но и так точно знал, что верх платья девочки весь мокрый, как и её лицо. Я сразу вспомнил, что в прошлый раз она была одета не так: в обе предыдущие встречи на ней была футболка, а теперь – лёгкое летнее платье. Одежда и так совсем не по погоде, а девочка ещё и намочила её. Не заболела бы.

Я продолжаю идти, но Грина, тоже замечая темноволосую знакомую, разворачивается и направляется к ней. Я пытаюсь остановить собаку, но та не слушается – она в считанные секунды добегает до ребёнка и начинает кружиться рядом, ожидая, когда её погладят. Старая хитрая псина! Запомнила, как в прошлый раз незнакомка её гладила. Видя, как Грина с таким желанием бежит к тому, кто проявил к ней ласку, я задумываюсь о том, что сам глажу её крайне редко и что, наверное, это надо исправить. Все мы нуждаемся во внимании.

Девочка оборачивается на звук раньше, чем собака успевает уткнуться в неё носом. Она смеётся и весело треплет макушку овчарки. Потом чешет уши. Грина заливается радостным лаем, виляет хвостом.

Я неспешно подхожу к этим двум. За последние полторы недели я уже в третий раз вижу эту девчушку, и мне кажется это странным. Скорее всего, она живёт где-то рядом, ведь я всегда вижу её в пределах одной и той же улицы. Но почему тогда я не натыкался на неё раньше? Когда я оказываюсь в двух шагах от незнакомки, она поднимает голову выше и переводит взгляд на меня. Её глаза смотрят куда-то мне в грудь или шею, и от этого я чувствую себя неуютно.

– Здравствуйте.

Она поднимает левую руку и приветливо машет мне. Грина переводит взгляд – посмотреть, почему теперь её гладит только одна рука, – и недовольно ворчит.

– Рада вас снова встретить.

Я изумлённо замираю. Рада вас снова встретить? Она нас узнала?

– Как ты поняла, что это мы?

Я стараюсь сделать свой голос доброжелательным, чтобы не обидеть девочку таким вопросом. Выражение её лица не меняется, и я решаю, что у меня это получается.

– По запаху в основном.

Она возвращает левую руку на шерсть собаки, и Грина, поняв, что всё внимание приятно ласкающих рук опять направлено на неё, снова начинает радостно вилять хвостом, мордой задевая юбку жёлтого платья.

– Кажется, я говорила, что Ваша собака хорошо пахнет. Сразу понятно, что она домашняя. И лай у неё звонкий. А шерсть не сильно длинная. А правое ухо немного кривое около уголка. У неё, наверное, там травма, да?

Я понимаю, что девочка ждёт ответа, но я могу лишь с удивлением пытаться разглядеть ухо собаки. Если хорошо присмотреться, то и вправду – кончик правого уха не устремлён вверх, а согнут вправо и немного вовнутрь. А я и не замечал никогда…

Я говорю девочке, что она права, но на самом деле понятия не имею, когда и из-за чего ухо так искривилось. Может, это вообще с рождения? Когда я впервые увидел Грину, было ли ухо уже таким?

– Зелёная собачка милая.

Девочка опять направляет взгляд куда-то вниз. Наверное, на овчарку. Я не сразу понимаю, о чём она.

– Зелёная собачка?

Незнакомка тихо смеётся.

– Ну да, эта собачка.

Она показывает на Грину.

– Но почему она зелёная?

– А она не зелёная?

Девочка растягивает улыбку и опять разворачивает лицо куда-то в мою сторону. Говорит так, что я не могу понять, шутит ли она или реально думает, будто Грина зелёного цвета. Она считает, что собаки бывают зелёными? Почему-то меня это расстраивает. Конечно, я понимаю, что она сама не видит цветов, но неужели ей никто об этом не говорил?

– Разве её имя не от слова «зелёный»?

Я тихо посмеиваюсь.

– Нет. Мы назвали её так потому, что любили писателя Александра Грина. Но твой вариант мне тоже нравится.

– А она, правда, не зелёная?

– Нет, не зелёная.

Я немного молчу, а потом вдруг спрашиваю:

– Хочешь, я тебе опишу расцветку её шерсти?

Девочка явно смущается, и мне становится страшно, что я обидел её.

– Хочу. Но у Вас не получится.

В нежном детском голоске проскальзывает грусть, но я понимаю, что она не винит меня ни в чём. Она просто знает, что никто не сможет этого сделать.

– Почему?

– Я знаю названия цветов, но я не знаю, что это такое. Я их не вижу. Если бы я видела, я бы знала, как они ощущаются. Но я знаю, что у всего есть цвет. И что у чего-то он всегда один и тот же, а у чего-то – нет. Хотя иногда я путаюсь и в тех вещах, у которых один и тот же цвет. К примеру, я знаю, что небо голубое. Но однажды я слышала, как взрослые восхищались небом, которое было оранжево-малиновым. Я не знаю, как небо может быть сразу двух цветов, да ещё и не голубым. Это всё так сложно.

На душе у меня становится странно. Что-то вроде умиления и жалости смешивается в моём сердце. Мне сразу вспоминается Лена – умная и ответственная, она порой не понимала самых элементарных вещей: почему надо одеваться, когда выходишь из комнаты, почему нельзя пить молоко вместе с соком, почему улитки не могут ползать быстрей. Если бы мне сказал это кто-то со стороны, я бы подумал, что она отсталая. А ведь Лена умная, умней меня и наших ровесников. А может, даже и некоторых взрослых.

– А я попытаюсь.

Желание описать девочке Грину кажется теперь обязательным делом.

– Кстати, как тебя зовут?

Я надеюсь, что она не побоится и ответит мне. К счастью, так и происходит.

– Лилия.

– Ого, очень красивое имя. Как цветок.

Я вижу, что девочка старается скрыть широкую улыбку, которая расползается по её лицу. Выходит это плохо, но я молчу, делая вид, что не заметил её приятного смущения.

– Ты когда-нибудь трогала мокрый песок, Лилия?

Она отрицательно качает головой. Меня это разочаровывает. Теперь придётся придумать другую аналогию. Я немного раздумываю.

– А трогала молодые деревья?

На этот раз девочка говорит «да».

– Большая часть шерсти Грины как молодые деревья – светло-коричневая. А уши, кончик носа и левая лапа – чёрные.

– Как небо ночью?

– Ага.

– А на ней есть звёзды? Ночью иногда есть звёзды. А они не чёрные, а белые или жёлтые.

Я внимательно рассматриваю собаку.

– Нет, звёзд нет.

Лилия наигранно кривит лицо.

– А жаль.

– Ага, и мне тоже.

Я знаю, что девочка не заметит моего движения, но всё равно киваю. Та успокаивающе кладёт ладонь собаке между ушей.

– Но ты всё равно красивая, Грина.

Лилия ещё усердней гладит собаку. Та, конечно, просто в восторге. А я удивляюсь, как такая маленькая девочка, ростом ненамного больше самого животного, так легко удерживает овчарку на месте и сама не падает от некоторых особенно сильных толчков Грины.

Я замечаю, что Лилия мельком отрывается от собаки, чтобы почесать собственные руки. Покрасневшие и шершавые пятна выглядят как сыпь. Я вспоминаю, что она чесала руку и в прошлую нашу встречу, и догадываюсь, что у девочки, скорее всего, аллергия на собачью шерсть, но её это, кажется, совсем не волнует. Стоило бы отодвинуть ребёнка от животного, объяснить, что аллергия – это опасно, но я не смею нарушить идиллию. Смотря на них двоих, я улыбаюсь. Внутри что-то тёплое, уютное и домашнее. Приятные воспоминания. Поверх них – красная пелена. Я стараюсь не обращать на неё внимание. Не сейчас.

Я боюсь, что буду казаться подозрительным, если буду говорить что-то ещё, поэтому мы стоим молча.

– Жалко, у меня нет собаки.

Лилия грустно улыбается, играясь с ушами Грины.

– Родители не разрешают?

Как правило, это основная причина, почему детям не удаётся завести питомца. Хотя, с учётом аллергии девочки, правильно делают. Лилия отрицательно качает головой.

– Мои родители любили животных. Но в детском доме нам запрещают кого-либо заводить. Даже рыбок! Представляете?

Она, видимо, удивлена такой несправедливости и очень этим недовольна. Но меня больше поражают слова о детском доме. В голове стелется туман, и всё кажется нереальным. Она такая же. Она тоже из Дома… У меня мгновенно портится настроение, в памяти всплывает слишком много непрошеных эпизодов из прошлого.

Мне хочется спросить у девочки, что случилось с её родителями, но у меня хватает ума промолчать.

– Но воспитательница говорит, что я тут ненадолго, меня должны перевести в школу для слепых или что-то типа того, и я очень надеюсь, что там мне разрешат завести собаку. Или хомячка – они такие маленькие, громкие и быстрые. Я трогала одного, когда мы с мамой ходили к её подруге.

Я знаю, что хомячки слишком быстро умирают, так что это не лучшее животное для ребёнка. А ещё я уверен, что и в школе Лилии не разрешат никого заводить. Но ей этого пока лучше не знать.

– Если ты хочешь завести хомячка, то бери джунгарского. Он толстенький, активный, и содержать его нетрудно.

Девочка расцветает, явно радуясь тому, что кто-то поддерживает её желание.

– Хорошо! Спасибо за совет! Когда буду выбирать хомячка, попрошу именно джунглийского!

Лилия исковеркала название, но я не стал её поправлять. Моё внимание обратило на себя то, что она сказала «когда», а не «если». Девчушка и вправду уверена, что у неё всё получится. Интересно, был ли я таким уверенным в детстве?

– Как думаете, мне позволят завести двух хомячков?

Я немного помолчу, делая вид, что задумался.

– А ты хочешь сразу двух? Может, лучше завести одного? Вдруг тебе будет тяжело с ним?

– Но ведь ему будет скучно.

Девочка наигранно надула щёки.

– Я не хочу, чтобы ему или ей было грустно.

Я призадумываюсь.

– Знаешь, мне кажется, хомякам лучше, когда они одни. Тем более, так вся твоя любовь будет доставаться только ему, и он будет очень счастлив.

Лилия обдумывает эти слова и, согласившись с моими выводами, пару раз кивает.

– Наверное. Но, знаете, друзья – это всё равно очень важно.

Я соглашаюсь. Иметь в своей жизни хороших друзей – это и впрямь очень круто. К сожалению, не у всех они есть.

– А у Вас много друзей?

Девочка с любопытством ожидает ответ, а я удивляюсь, как вовремя она у меня это спрашивает. Не читает ли она случаем мысли?

– Не особо.

Я отвечаю честно. Улыбка на детском лице понемногу угасает, и я чувствую себя виноватым. Наверное, стоило солгать.

– А почему? У меня есть Кирилл и Соня. Они очень клёвые. Я могу вас познакомить.

Я представляю, как меня знакомят с десятилетними Кириллом и Соней. Мы рассказываем о себе интересные факты: они – как пробовали мороженое со вкусом киви, а я – как играл в карты на раздевание. Соня говорит, что у неё новое платье – розовое в белый горошек, а я говорю, что видел однажды такое на девчонке, которая иногда заглядывала к Джефри по ночам. А потом Кирилл предлагает мне окурок, а я говорю, чтобы он выкинул эту гадость, и протягиваю ему пачку «Царских». А рядом смеётся Лилия и просит угостить её тоже, и я протягиваю ей длинную белую сигарету. А ночью мы идём в клуб. Но почти сразу уходим – никто из нас не любит такие места. Поэтому мы идём на заброшку, и я помогаю им всем взобраться на крышу. И вот мы лежим все вместе, руки разбросаны и переплетены, мы смеёмся и обсуждаем «Джанго освобождённого», а потом встречаем рассвет и клянёмся в вечной дружбе. Всплывшая в голове картинка смешит меня, но я стараюсь сдержаться и не заржать.

– Спасибо, но мне и так неплохо.

– Но ведь у тебя есть тот, с кем ты можешь поиграть?

– Наверное.

Я вспоминаю вчерашний вечер. Вспоминаю Кира.

– У меня был очень близкий друг, с которым я играл, не переживай.

– Был?

Лилия обеспокоенно замирает.

– С ним что-то случилось?

– Нет, с ним всё в порядке.

– Но почему вы тогда не играете сейчас?

Я проклинаю себя за эту оговорку. Мне не хочется расстраивать девочку и говорить правду, но я понимаю, что идти на попятную уже поздно: она хоть и ребёнок, но не глупая же.

– С некоторыми друзьями ты просто перестаёшь видеться. Со временем. Это нормально.

Я пытаюсь объяснить ей, что это не страшно, но чем больше я говорю, тем больше начинает казаться, что я пытаюсь убедить в этом в первую очередь самого себя.

– Это печально.

Лилия тяжело вздыхает, подводя итоги моим рассуждениям.

– Ты должен опять поговорить со своим другом.

Теперь настаёт моё время удивляться.

– Боюсь, Лилия, он не будет рад меня видеть. Мы не общались с ним уже несколько месяцев.

– Но ведь вы лучшие друзья!

Она говорит это с полной уверенностью, что лучшие друзья не расстаются, и я не знаю, что мне ответить.

– Были.

– Тогда увидься с ним!

Девочка отпускает Грину и протягивает руки ко мне. Собака недовольно фыркает и злобно глядит на меня. «Ты отобрал мою ласку!»

– Но это не так легко.

Холодные маленькие пальчики сжимаются вокруг моей правой руки, впиваясь в рукава кофты.

– Неужели ты не скучаешь?

Она сжимает свои ладошки сильней, не в силах мне поверить. Скучаю ли я? Я пытаюсь ответить на этот вопрос честно, но ответа не находится. Я думаю, что, возможно, общайся я с Киром до сих пор, жизнь, может, была бы хоть немного ярче.

Но мысль эта слабая и тихая. Её заглушает другая. Общаться с одним человеком целую вечность невозможно. И уж лучше наша дружба прервётся так, чем…

Я не чувствую в себе сил с кем-то общаться. Гулять, смеяться, шуметь на всю улицу… Кажется, я уже давно забыл, каково это. Скучаю ли я? Может. А может, и нет.

– Я всегда смогу встретиться с ним, если захочу.

Лилия перестаёт улыбаться и отпускает мою руку.

– Ты врёшь.

Она говорит эту фразу так уверенно, будто знает это лучше меня.

– Если бы ты это мог, то уже встретился бы. Но ты боишься.

Слова неожиданно звучат слишком по-взрослому и колют сердце. И я уверен, что голос у девочки не поменялся, просто это сами слова такие. Правдивые. Я не знаю, что ей на это сказать. Она ждёт моего ответа, но тишина не прерывается. Я понимаю, что даже Грина примолкла, прислушиваясь к нашему разговору.

– Я думаю, Вы должны попытаться. Друзья – это слишком важно, чтобы от них легко отказываться. Я бы всегда боролась за Кирилла и Соню. Мы никогда не расстанемся.

Никогда – это слишком сильное слово. Когда-нибудь Лилия это поймёт.

– Хотите, я помогу Вам помириться с другом?

Я жду, что девочка улыбнётся, посмеётся, но она говорит абсолютно серьёзно. Я смотрю на Лилию и понимаю, что если откажусь, то сильно обижу её. А может, ещё хуже – разочарую. И я соглашаюсь.

Я думал, что это развеселит её, но она лишь кивает.

– Я думаю, что Вы должны встретиться с ним вживую. Я знаю, что люди могут общаться с помощью эсэмэсок – Кирилл говорит, так проще, но мне кажется, что лучше поговорить голосом и чтобы вы могли трогать друг друга.

Меня смущают слова Лилии, но я понимаю, что словом «трогать» она заменяет слово «видеть».

– И принеси ему подарок. Все любят подарки! Купи ему любимых конфет, или мягкую игрушку, или браслет.

Я представляю, как дарю это всё Киру. Вот он обрадуется! Так восхитится моим подаркам, что не просто выставит меня за дверь, а ещё и заботливо вызовет дурку!

– И, главное, скажи, что ты очень скучал. Это очень приятно слышать, когда кто-то говорит, что скучал по тебе. Я так маме иногда говорила, а она – мне. И нам обеим всегда было приятно.

На словах о маме девочка тепло улыбается. Где-то в глубине души появляется неприятное сожаление, что у меня мамы не было и я не могу узнать, каково это – скучать по ней.

Лилия продолжает рассуждать и советовать, и чем дольше она это делает, тем сильней кажется, будто мне действительно нужно сходить к Киру. Конечно, я могу этого не делать, а потом просто соврать. А вообще, возможно, я больше никогда и не увижу Лилию, и врать не придётся. А если и увижу, то я же всегда могу пройти мимо. И пусть это звучит по-скотски, но будем честны: тот факт, что она слепая, делает всё ещё проще.

Но девочка озвучивает правдивые вещи, я понимаю это. Она говорит и говорит, вытаскивая мысли и чувства, которые я пытался игнорировать. Конечно, я дорожу этой дружбой, конечно, я скучаю, конечно, я не против опять сыграть в морской бой, как в старые добрые, конечно, было некрасиво особо не интересоваться его жизнью после Дома. И, конечно, она права насчёт того, что это глупо – думать, что ты никому не нужен, что друзья не будут рады тебя видеть.

– Но ведь и он не звонил мне.

Этот аргумент кажется мне очень веским, но Лилия лишь фыркает в ответ.

– А он просто думает то же самое. Тоже боится. И ты ведь ему не звонил.

Мне плохо в это верится, но я должен признать, что Лилия может быть права. Я жду, пока он обо мне вспомнит, а он – пока я. А в результате мы просто прекратили общение.

– Я уверена, что у вас всё будет отлично, если вы поговорите.

Девочка заканчивает речь и возвращается к Грине, которая уже успела потерять к нам интерес и теперь спокойно лежала у её ног.

– Знаешь, я думаю, что очень важно делать всё возможное для того, чтобы исполнить желаемое, чтобы быть счастливым.

Я смотрю на эту маленькую, вечно улыбающуюся девочку, и мне кажется, что её уверенность и счастье передаются мне в вены.

– А ты сама хочешь чего-нибудь? Для счастья?

Вопрос задаётся сам собой, легко и просто. О чём может мечтать ребёнок? О сладостях и о новых друзьях, о животных и о классной игровой площадке, об игрушке и о велосипеде. А о чём может мечтать ребёнок из детдома? О внимании, о путешествии, о вкусной разнообразной еде. О семье.

– Наверное.

Лилия задумывается.

– Я бы хотела гулять когда вздумается, чтобы не приходилось сбегать по утрам, когда все ещё спят. А то я иногда очень сильно не высыпаюсь.

И тут до меня доходит, почему я всегда вижу её в одно и то же время и в одной округе.

Пользуясь невнимательностью и равнодушием взрослых, она тайно выходит за территорию, чтобы побродить среди магазинов. Я начинаю ругать себя за то, что до этого меня ни капли не смутил тот факт, что маленькая слепая девочка гуляет одна, без сопровождения, да ещё и в такую рань, когда людей на улице мало и с ней может случиться всё что угодно. Волнение за её жизнь опасно трепещет в груди.

– Тебе не стоит гулять одной. Лучше гуляй вместе со всеми.

Я стараюсь говорить дружелюбно, чтобы не быть похожим на сурового воспитателя. Лилия в ответ недовольно машет тёмными прядями волос. Густые брови опускаются.

– Нам разрешают ходить только по территории до прохладного скользкого забора. Мне никогда не разрешали выходить за него. А это нечестно! В Здании скучно. Я знаю там каждое место. Но там мало растений, а те, что есть, сухие и совсем не пахнут. Трава вся истоптана. А из здания доносится неприятный запах пота или хлорки. А тут не так.

Она отходит в сторону и протягивает руки на уровне груди, распахивая их, обнимая всё вокруг.

– Я тут впервые. Я ещё не заходила так далеко. Но мне здесь очень нравится. Тут много деревьев, и они все очень вкусно пахнут. Я готова часами сидеть и вдыхать этот древесный аромат. И трава тут длинная и мягкая, потому что тут по ней не ходят, а ходят по тропинкам. А ещё тут поют птицы! Я никогда не слышала столько птиц сразу! Но, знаете, мне и улицы нравятся. Там тоже есть кустики с цветами. Кирилл говорит, что это называется «клумбы». Они всегда есть около магазинов. О, а ещё там есть домик, из которого всегда очень вкусно пахнет – булочками и хлебом. У нас такой запах на кухне, когда тётя Нелли печёт пирог, если у кого-то день рождения. Домики и магазинчики сделаны из разных материалов, а не как у нас – всё одинаковое. Мне очень нравятся домики из дерева. Хотя однажды древесина очень сильно уколола меня, и потом очень-очень долго болел палец, пока дядя Ирог не помог мне. Правда, сначала, когда он сказал, что сейчас что-то вытащит из пальца, мне стало ещё больней. Казалось, что дядя хочет меня убить. Но он сказал, чтобы я немного подождала, и боль пройдёт. И она прошла! Я не знаю, что дядя Ирог сделал, но мне это помогло. Кирилл сказал, что у меня была «заноза». Надеюсь, что больше она не приклеится к моему пальцу. Поэтому я теперь боюсь деревянных домов. Но иногда я всё равно дотрагиваюсь до них – аккуратно, чтобы заноза меня не заметила. А ещё мне нравится сидеть на лавочке и слушать, что говорят прохожие. У нас в Здании все разговоры об одном и том же. И никогда о простых, домашних делах – только о работе. А мои приятели – только о настольных играх и о том, что будет на ужин. А тут люди говорят о многом. Иногда я даже не понимаю, о чём они, но это всё равно очень интересно. Я потом иногда, если узнаю что-то особенно классное, рассказываю это Кириллу и Соне. Кирилл знает, что я гуляю одна, а Соня – нет. Она болтушка и обязательно проболтается учительнице, и тогда за мной будут очень сильно следить и я не смогу больше гулять тут.

Я слушаю Лилию, и на душе становится хорошо. Мне с трудом верится, что такая простая вещь, как прогулка по обычной улице, может сделать кого-то настолько счастливым. Мне захотелось показать девочке центральную улицу или улицу Марка Чёрного, которые даже по моим меркам необычайно красивы. Она была бы в восторге. И сразу приходит сожаление от того, что я не смогу этого сделать: даже если Лилия согласится пойти со мной, добираться туда очень долго – мы не успеем вдоволь находиться там за ту пару часов, которая у неё есть.

– А ещё эти прогулки позволяют мне узнать мир.

Я слушаю Лилию ещё внимательней.

– Я знаю, что с помощью зрения можно узнать, что находится на большом расстоянии от тебя. А я так не могу.

Она опускает голову и перестаёт улыбаться. Мне хочется сказать что-нибудь, что её успокоит и взбодрит, но я не знаю, что говорить.

– А ещё я знаю, что есть специальные аппараты, которые поднимают тебя высоко-высоко, и тогда ты можешь увидеть ещё больше. Я не про самолёты – эти штуки как-то по-другому называются. А ещё шары… Соня рассказывала, что однажды они с папой летали на воздушном шаре, и, поднявшись в небо, она увидела буквально всю Землю. Она сказала, что могла рассмотреть каждый дом и каждую речку. А ведь она даже не двигалась, представляете?! Мне кажется это чем-то невозможным! Но если это правда… Чудо.

Кажется, что Лилия совсем погрустнела. Но я ничего не могу сделать. Я бессилен.

Почувствовав настроение девочки, Грина подобно кошке трётся мордой о её ногу.

– Ты бы тоже хотела полетать на воздушном шаре?

Лилия неопределённо качает головой.

– Я бы всё равно ничего не увидела.

Она грустно посмеивается.

– Меня можно посадить в корзину и подуть вентилятором, сказав, что мы летим, и я бы поверила, ни о чём не догадавшись.

Мне стало совсем жаль эту маленькую несчастную девочку. Что должно происходить в жизни, чтобы говорить так про саму себя?

Полная уверенность, что её обманут. Нет, ещё хуже – полная уверенность, что её легко обманут. Но вот вам правда: человек не станет говорить, что его легко обмануть, если другие его в этом не убедят. Или Лилия сама сравнивает себя с другими?

– Я бы не стал тебе врать. Знаешь, ты бы сразу поняла, что находишься в воздухе, если бы взлетела. Это несравнимое чувство.

На самом деле я понятия не имею, можно ли почувствовать полёт. Я сам даже на самолётах не летал. Да я даже на колесе обозрения не был!

– Правда?

Лилия задаёт вопрос с недоверием, и я спешу заверить её, что это чистая правда.

– Знаешь, если у тебя всё же будет возможность полетать на воздушном шаре или прокатиться на фуникулёре – не отказывайся. Поверь, это не только красивый вид. Прохладный свежий воздух и ветерок, обволакивающий лицо, лёгкое пошатывание и шелест крыльев мимо пролетающих птиц…

Я не договариваю, пугаюсь, что опять говорю не то, что следует. Дурак, где же у неё появится такая возможность? Но девочка опять улыбается, хоть и слабо. Её лицо в тумане фантазий.

Я тоже задумываюсь. Верно, прохладный ветер, пушистые облака. Небо яркое, почти белое, лишь с голубым отблеском. Солнце заставляет жмуриться. Но чёрные зрачки напротив прозрачно смотрят через широко открытые веки, украшенные пушистыми ресницами. Несмотря на узкий разрез, глаза Лилии сейчас кажутся необычайно большими. Редкие порывы воздуха путают до ужаса длинные смоляные волосы. Взлетая, они на секунду превращаются в причёску Медузы Горгоны. Чёлка лезет в глаза. А потом наступает затишье, и волосы вновь покоятся волнами на плечах. Около глаз – небольшие морщинки. Яркие, будто накрашенные губы расплываются на пол-лица. Тонкие смуглые пальцы перебирают в воздухе, будто стараясь что-то поймать. Вдыхая всей грудью, девочка жадно ловит запахи. На несколько минут замирает, вслушиваясь. Отпивает из бутылки, когда мы пролетаем над речкой. Так тихо. Ни сотни детей вокруг, ни шума города. Нет стен. Нет этого прогнившего старого забора. Нет ворчливых и грубых попечителей. Нет расписания, обязательных занятий, насмешливых ровесников и опасных старшаков.

Она впервые чувствует, что такое свобода.

– А знаете, что ещё сделает меня счастливой? Прямо сейчас.

Я с интересом хмыкаю, давая понять, что весь во внимании.

– Мороженое!

Лилия весело подскакивает на месте, раскидывая руки. Будто и не прекращала улыбаться.

– Что ж, меня бы это тоже осчастливило.

Мы смеёмся. Я удивляюсь, как быстро она откинула печальные мысли, снова улыбаясь. Я уже думаю, что слова насчёт мороженого – это намёк, и она ждёт, что я куплю его ей, но девочка в последний раз проводит по шерсти Грины и вытирает руки о жёлтую юбку своего платьица, отстраняясь.

– У нас в Здании есть мороженое – я знаю, где его прячут. Я бы очень хотела вынести его Вам, чтобы угостить, но мне кажется, что я уже не успею.

Я спешу заверить её, что в этом нет нужды, – я и сам могу купить какой-нибудь пломбир.

– Может, лучше я куплю мороженое тебе?

Лилия вежливо отказывается – говорит, что, наверное, ей уже пора. Я отвечаю, что могу посмотреть на часах время, чтобы она точно знала, но она опять отрицательно мотает головой.

– Мне ни о чём это не скажет.

Девочка смущённо улыбается.

– Я ведь не могу ориентироваться по часам. Хотя я слышала, что есть такие, которые озвучивают цифры. Но у меня их нет. Я просто чувствую, когда мне что-то надо делать. Я всегда доверяю этому чувству, потому что оно редко меня подводит – только если я очень долго сплю. Тогда оно может опаздывать.

Мы направляемся к выходу из парка. Я предлагаю Лилии свою руку, чтобы ей было проще, но она цепляется за собачий ошейник. Так мы и идём: девочка держится за Грину, я веду Грину за поводок, а Грина спокойно переваливается с боку на бок между нами двумя.

– У Вас есть любимые цветы?

Лилия спрашивает это внезапно, и мне даже приходится призадуматься.

– Наверное, нет.

Я думаю ещё немного.

– Хотя мне нравятся нарциссы. А у тебя?

– Гиацинты. У них очень нежный, но сильный запах. Они всегда стояли у папы и мамы в комнате на подоконнике.

Мы неспешно проходим несколько десятков метров вместе. Я знаю, что уже порядком опаздываю на работу, но ни о чём не жалею. Мне хочется проводить Лилию до Дома, но она говорит, что лучше дойдёт сама. Я волнуюсь, что с ней может что-то случиться, но заставляю себя вспомнить, что она и без меня прекрасно справляется. Кажется, ей не нужна ничья помощь. Мы желаем друг другу удачи и расходимся.

На улице бушует ветер, а мне непривычно тепло.

Я прихожу на работу с опозданием в час. Никто, конечно, меня за это не ругает, потому что владелец пекарни никогда сам в ней не бывает, но я всё равно чувствую себя немного виноватым.

Ещё не успев дойти до здания, я замечаю пару девушек, которые стоят около двери. Что-то в последнее время стало слишком много покупателей по утрам, удивительно.

Приветствуя девушек, я открываю дверь, чтобы мы прошли внутрь. Я обслуживаю их на автомате, а в голове всё ещё крутится наш с Лилией разговор. Навязчивей всего – момент про встречу с Киром. Что-то вновь закручивается в груди, как вчера. Какие-то смутные, непонятные мне самому чувства. Будто-то слова задели что-то внутри меня. Невидимые колокольчики. Звяк. Звяк! Разве случайность, что второй день подряд жизнь напоминает мне про друга?

Я мотаю головой, отгоняя раздражающие мысли, и стараюсь сосредоточиться на покупательницах. Но эти назойливые размышления всё равно возвращаются. Зачем ворошить прошлое? Мы все разошлись. Наша общая история закончена. Жирная, окончательная точка всей той, другой, жизни.

Я немного поёживаюсь, представляя нашу встречу. Как давно мы с Киром разговаривали? Что я вообще ему скажу? Будет ли он рад меня видеть? Разве я могу быть в этом уверен? Я думаю о том, что мы были лучшими друзьями… О том, что больше это не так. Да, глупо было надеяться, что у нас будет «дружба до самой смерти»…

Я дёргаюсь, когда ощущаю, что стою в луже. Нет, лучше уж так. Лучше сохранить у себя в голове его вечный приветливый образ.

Мысли жужжат роем и жалят. Я чувствую, как они всё бьются и бьются о стенки моего мозга. Тысячи «до», тысячи «после».

Голова начинает болеть. «Ему будет приятно». «Он будет осуждать, что ты его бросил». «Он ведь твой друг, он поймёт». «Ты вспомнил о нём, только когда это понадобилось тебе». «Ты хороший друг». «Ты ужасный друг». Друг, не друг, друг, не друг, друг, не друг…

Я листаю социальные сети, но красивые фотографии и смешные картинки слабо помогают отвлечься. Я решаю заняться выпечкой – сделать кексы с изюмом. Это немного заглушает назойливое жужжание в голове, но чувства сомнения и беспокойства не оставляют меня в покое – мои движения дёрганые.

Посетители приходят и уходят, и я уже начинаю забывать о навязчивых мыслях, когда ближе к четырём в пекарню заходит компания подростков. Они весёлые и шумные, но ведут себя прилично. Их пятеро. Две девушки: одной, той, что явно помладше, лет тринадцать, другой – около пятнадцати, – и три парня, примерно того же возраста. Они все долго откапывают у себя мелочь и мелкие купюры, а потом отдают все деньги парню с зелёной прядью. Тот ещё раз всё пересчитывает, уточняет, кто что хочет, и идёт ко мне. Протянув с улыбкой деньги, перечисляет названия. Мне приходится напрячь всю свою память, чтобы запомнить огромный список, в который входит половина всего существующего ассортимента этой булочной. И я уверен, что всё равно что-то забыл.

Пока я собираю заказ, ребята садятся на барные стулья около окна. Места только три, так что два парня остаются стоять. Но их это, кажется, не расстраивает. Все сначала что-то весело обсуждают, а потом начинают спорить. Но спорят по-доброму, подкалывая друг друга и шутя. Я уже видел эту компанию. Они приходили сюда и во вторник, и на прошлой неделе. Но сейчас я никак не могу отделаться от ощущения, что ребята пришли сюда не просто так. И даже понимая всю нелепость своих мыслей, я слышу, как в голове кто-то так и кричит: «Это знак!».

Когда я всё приношу, компания не уходит. Подростки говорят мне «спасибо» и сразу начинают есть, продолжая болтать. Я возвращаюсь на кухню, чтобы сделать ещё одну порцию кексов, но их голоса все ещё очень хорошо слышны мне. Я плохо разбираю конкретные фразы, но догадываюсь, что они обсуждают новый сезон «Доктора Кто». Он всё ещё выходит? Давно я не смотрел сериалы. Да и фильмы тоже. Чем я вообще занимаюсь в свободное время? Проскальзывает ироничная мысль, что у меня нет свободного времени, а сразу за ней другая – «Почему так?». Я не отвечаю на этот вопрос.

Наконец голоса стихают – я только слышу, как на прощание мне звучат колокольчики над входом. По-хорошему, надо бы их снять, тут и так хорошо слышно, если кто-то входит: полы не меняли вечность, и они скрипят похуже двери.

Меня накрывает воспоминаниями. Дуновениями ветра они проносятся быстро, но чётко. Об играх в прятки на дворе, о перекидываниях в карты. О шушуканьях про новые игрушки, о сплетнях про влюблённые парочки. О лишней съеденной порции, о нарушении комендантского часа. Кир. Джефри. Джошуа. Воспоминания ноющие, будто не мои. Но тёплые.

Я заворожённо смотрю на тесто, замешивая его. Где-то совсем далеко – спрятанные мысли о том, как Лена учила меня печь.

Я так и не нашёл новых друзей. Общаться всё сложней. Слов всё меньше.

Я вновь чувствую на шее удушающую петлю. Рёбра сжимаются, так и норовя хрустнуть. Тишина накрывает меня, забирая остатки чувства покоя.

Я думаю о том, что я совсем один.

Что это уже не изменить, что это навсегда.

Я из Дома. Из Детского Дома.

Я никому не нужен.

Теперь нет.

Теперь навсегда сам по себе. До самой смерти.

Я думаю про Кира, и мне кажется, что он не будет рад меня видеть.

Я думаю о том, насколько же я жалок.

О том, что всё сломалось и ничего не починить.

И всё равно я не могу успокоиться. Стереть все мысли, отбросить глупые фантазии. Нелепой жижей бурлит глупая надежда, что… «А вдруг что-то изменится?»

Ещё немного поспорив с самим собой, я наконец признаю поражение и решаю, что сегодня же, пока не передумал, я схожу к Киру. Тут же появляется мысль, что лучше просто написать, ведь он может оказаться занятым. И потому что так проще. Но нет, лучше встретиться, как предлагала Лилия. Лицом к лицу.

В худшем случае я хотя бы прогуляюсь. Возможно, мне стоит взять с собой Грину – Кир её любит. Любил, по крайней мере. Даже если у меня не получится встретиться с другом, то я хотя бы просто выгуляю собаку. Овчарка, наверное, тоже обрадуется встрече с Киром: он всегда её баловал, угощая всем подряд. Я не уверен, что половину того, что он ей давал, вообще можно есть собакам. Но Грина не жаловалась. Я особо тоже.

Я вспоминаю предложение Лилии купить Киру конфеты и игрушку и по-доброму смеюсь. А что, если ради прикола и вправду подарить ему это всё? Так и представляю его поражённое щетинистое лицо. Его брови изогнутся в непонимании, и он посмотрит на свои руки, в которые я положу свои «дары». «И что мне с этим делать?» А потом он почувствует обиду и раздражение. «Ты забыл, что я диабетик?»

С другой стороны, можно и впрямь ему что-то купить – не с пустыми же руками идти. Вместо конфет – солёную рыбу, вместо игрушки – пиво. Светлое, как он любит. А может, лучше купить газировки. Я же не пью, а выслушивать на трезвую голову его нетрезвые мысли мне неохота. Кир, если напивается, становится самым главным в мире занудой и философом. Я никогда бы не поверил, если бы сам не слышал, что можно часами обсуждать, как сильно изменились чипсы за последние шесть лет и как тётя Нелли, с кухни, наколлекционировала уже столько пакетов, что из них можно построить целую дачу. Кир так любил напоминать про эти жалкие пакеты, что однажды мне даже захотелось наконец увидеть их самому. Убедился бы, что из них можно что-то построить.

Я ставлю кексы в духовку и засекаю время. Подумав, ставлю на всякий случай будильник – со своими затягивающими в болото мыслями я могу о них и забыть. А пожар никому не нужен. Затем я возвращаюсь к кассе, около которой уже стоит пожилая леди, обслуживаю её. После заходят ещё несколько человек. Посетителей сегодня побольше, чем обычно. Что-то удивительное происходит в эти две недели: то много посетителей, то кто-нибудь заявится с самого утра. В последние несколько дней моя жизнь идёт не по обычному расписанию. Непривычно. Странно.

Работа в пекарне заканчивается в восемь, но сегодня я не могу ждать так долго. Если в это время я только закончу работу, то к Киру я приду не раньше десяти, а это значит, что можно вообще уже не идти. Я думаю о том, что сегодня я прогуливаю почти весь рабочий день. Но если не навещу друга сегодня, то завтра уже и не попытаюсь.

В пять я убираю всё со столиков около окна. Хоть компания ребят и вела себя воспитанно, но мусор после них всё равно остался. Я переворачиваю табличку на двери так, чтобы с улицы виднелось «закрыто», написанное от руки корявым, но явно твёрдым почерком, недоумевая, кто же её написал и почему её ещё не поменяли на нормальную. Всё же хозяин странный.

Я размышляю, стоит ли мне зайти домой перед тем, как отправиться в магазин, или после, и решаю, что лучше после. У меня с собой немного денег, но, думаю, должно хватить. Хотя я тысячу лет уже не покупал солёную рыбу, так что не удивлюсь, если теперь она стоит несколько сотен за пачку. Что ж, если что, обойдёмся сухариками.

Интересно, Киру вообще всё это можно? Он уверяет, что подобная пища не вредит ему, но я в это слабо верю. Он всегда игнорировал свой диабет.

Мысли об этом приводят к мыслям о быстрой смерти. Я жмурюсь, обрывая себя на середине размышлений. Нет. Нет. Нет. Нет. Не думать.

Погода всё ещё пасмурная, но в целом тепло. Я удивляюсь этим погодным американским горкам: тепло, холодно; ветрено, сухо; зябко в куртке, тепло в футболке. Это как игры с температурой воды – русская рулетка.

Я планирую купить всё в продуктовом, который расположен через дорогу от пекарни, но, зайдя туда, натыкаюсь на такую очередь перед кассами, что быстрей будет слетать в магазин на Луну.

Приходится идти в гипермаркет, что находится на соседней улице. Конечно, может быть так, что то время, которое я потрачу на дорогу, будет не меньше, а может, даже и немного больше, чем время, которое я потратил бы на стояние в очереди, но так я хотя бы иду, а не копирую улитку, продвигаясь миллиметровыми шажками к кассирше. Можно подышать свежим воздухом и насладиться пейзажем. Пусть он мне уже до каждой мелочи знаком и смотреть на него не так интересно, но это всё ещё лучше удушающей очереди.

Передо мною всплывают кадры воспоминаний, как по улицам гуляла Лилия. Она шла аккуратно, неспешно. Я вдруг понял, что дело было далеко не в её слепоте. Конечно, из-за отсутствия зрения она не может идти в таком же темпе, как большинство остальных, но, когда мы с ней возвращались из парка, девочка шла куда быстрей, чем в тот день, когда она была около магазинов. Я вдруг догадываюсь, что шла она медленно потому, что хотела насладиться прогулкой, почувствовать каждый запах и каждую поверхность. Мне вспоминается, как она медленно проводила рукой по кирпичам зданий, изучая каждую щёлочку, как останавливалась около булочной и цветочного, чтобы насладиться ароматом, как гладила листочки растений, чтобы узнать, какая у них текстура. Тут же вспоминается и её восхищение, когда она обо всём этом рассказывала. А ведь я в тот раз, хоть и хотел пройтись по той же улице, не сделал этого, посчитал, что в этом нет смысла.

А теперь вот я точно так же не вижу смысла наслаждаться пейзажем, ведь он мне уже давно знаком. А вот Лилия бы наслаждалась. Она бы шла, затаив дыхание. Она бы еле ощутимо касалась стен, чтобы за них держаться. Она бы обязательно остановилась около маленького фонтанчика напротив обувного и, как сегодня утром, протянула бы ладони к воде, удерживая её поверх сложенных пальцев.

Я бы мог сводить Лилию в магазин игрушек. Её нос тонул бы в шерсти плюшевых медведей, а сквозь пальцы скользяще протекал бы «лизун». Маленькая девочка, не замечая других посетителей, стояла бы среди гор игрушек, которые она даже не может себе вообразить, и была бы счастлива. Я бы душу продал, чтобы меня в детстве кто-нибудь сводил в такой магазин. К сожалению, когда ты живёшь в детском доме, то даже не подозреваешь, что такой рай существует…

Тот ряд магазинов находится далековато от того места, где я сейчас нахожусь, но я решаю, что завтра обязательно пойду на работу через ту улицу. А сегодня можно научиться видеть красоту и на этой дороге. Может, я даже найду для себя то, чего не замечал раньше.

Я почти прошёл мимо гипермаркета. Утонув в мыслях и чувствах, я совсем забыл, что шёл в какое-то конкретное место. Дома и детские площадки проносились мимо меня. Я всё ещё не мог посмотреть на пейзаж «как в первый раз», но теперь мне очень этого хотелось. И только огромные красные буквы названий, покрывавшие неоновым светом всю дорогу, перекрывая бледно-жёлтый свет уличных фонарей, криком напомнили, что у моей прогулки есть цель.

В этом магазине людей тоже много, но благодаря большому количеству касс очередей нет. Кое-где стоят человека по два-три, но и они стремительно продвигаются вперёд. Я давно тут не был, так что мне приходится немного покрутиться в лабиринте стеллажей, чтобы найти то, что мне нужно. Я пересчитываю деньги и, убедившись, что мне точно на всё хватит, решаю взять, как первоначально и планировал, рыбу. Солёная рыба – любимый снек Кира. Будет звучать мерзко, если я скажу, что таким образом хочу «подкупить» расположение друга, но если не лгать и быть честным с самим собой, то с неохотой я всё-таки должен признать, что так оно и есть.

Из газировок я беру тархун. Солёная рыба и тархун – н-да, специфичное сочетание. И вот она, ирония – я застреваю на кассе. У покупателя не хватает денег, и всем приходится ждать охранника, который сможет убрать из чека лишние продукты. Его нет на месте уже минут пять, кассир почти потерял голос, стараясь докричаться до нерадивого коллеги, а высокий лысый мужчина покрывается третьим слоем пота из-за пристальных ненавидящих его взглядов, понимая, что именно из-за него собралась вся очередь.

Переходить на другую кассу смысла тоже нет. Во-первых, я зажат между столом кассира и девушкой с большой тележкой за мной. Во-вторых, видя, что наша касса не продвигается, все остальные покупатели уходят на другие, из-за чего, даже если я и перейду в другое место, то и там всё равно придётся стоять в очереди. На двух кассах кассиров вообще больше нет, хотя, когда я заходил, на месте были все.

Я разрываюсь между «меня это забавляет» и «как же хорошо я подумал про этот мир». С досадой замечаю, что у меня с собой нет наушников, – мне приходится слушать окружающих. Ощущение – будто мне просверливают черепную коробку. Шум. Гам. Крики. Споры. Где-то рядом маленькие дети. Смерч кружится всё сильней и сильней, погружаясь глубже в мой мозг. Мне хочется взвыть.

Почему-то кажется, что, даже если я сейчас заору во всю силу, меня никто не услышит.

Слишком много голосов. Слишком много личных дел. Что им проку от ничем не выделяющегося незнакомца? Я стараюсь заглушить всё в голове, покрыть уши густым туманом и сосредоточиться на чём-то хорошем и конкретном. Сначала мне кажется, что я не слышу. Иллюзия тишины, созданная мной. Но вот сквозь всё прорывается детский голос. Маленькая девочка разговаривает где-то совсем рядом – наверное, около соседней кассы. Ей года три, она ещё плохо выговаривает слова и немного шепелявит. Она рассказывает маме, как сегодня в садике танцевала со своей подругой. Все мальчики стеснялись и сидели за столами, а вот девочки, наоборот, очень обрадовались возможности потанцевать. Она просит у мамы новую юбочку, как у Кейти, потому что юбочка подруги красиво развевалась, когда девочка крутилась, а у неё – нет. Она спрашивает у мамы, можно ли будет потанцевать дома, когда они придут, и, видимо получив положительный ответ, радостно хлопает в ладоши.

Я всё ещё слышу её маленькие счастливые хлопки, когда до меня доносится разговор двух молодых людей. Первый голос – бархатистый, с хрипотцой – сообщает, что его владелец наконец нашёл работу. Голос второго человека изумлённый. Он спрашивает, что это за работа и есть ли там ещё вакансии. Потом наступает тишина, и я уже думаю, что потерял голоса в пустоте, но вот первый парень отвечает, что он устроился слесарем и что пока там, насколько ему известно, работники больше не требуются, но если он узнает, что какое-то место освободилось, то сразу скажет. Второй парень благодарит. Он предлагает купить выпивки и устроить тусу. Первый соглашается. Они начинают перечислять тех, кого можно позвать, и я перестаю вслушиваться.

Где-то слева от меня пожилой старичок охает и, кряхтя, что-то бубнит. Я слышу, как по полу что-то катится, и понимаю, что дедушка что-то уронил – мандарин или яблоко, – а теперь, согнувшись и еле приседая, он пытается поднять это что-то с пола. Он кряхтит ещё пару раз, а потом довольно выдыхает. «Я взял яблоки, милая. Что тебе ещё нужно для шарлотки?»

Сзади слышится цокот. Женщина на тонких шпильках проходит между мной и девушкой с тележкой. Она разговаривает с кем-то по телефону, обсуждая свою свадьбу: что-то про огромный зал с большими люстрами и длинный шлейф платья, который безжалостно был затоптан и испачкан.

Меня резко толкают вперёд. Открыв глаза, я понимаю, что в меня упирается холодный металл тележки. А я смотрю, девушка за мной очень приличная – все же мы знаем: если нужно, чтобы человек спереди прошёл подальше, с силой толкни его чем-нибудь. Я перевожу недовольный взгляд на неё, ожидая извинений, но она только медленно моргает и мерзко кривит рот, даже не скрывая своего нахальства.

Я разворачиваюсь обратно к кассе и кладу на ленту свои покупки. В голове опять шторм из взрослых криков, детского плача и общих споров. И так трудно поверить, что где-то среди этой адской песни есть радостные хлопки малышки, воодушевлённый разговор друзей, тихий добрый вопрос старичка и счастливые свадебные рассказы.

Когда я выхожу из магазина и смотрю на часы в телефоне, уже четверть седьмого. Знаю, что большую часть времени я потратил на прогулку, но мне всё равно кажется, что дело в очереди. Я сворачиваю на узкую тропинку, протоптанную людьми, чтобы сократить дорогу до своего дома, и ускоряю шаг. Понимаю, что опоздать я никуда не могу, так как ни на какое конкретное время я ни с кем не договаривался, но всё равно не хочу сильно задерживаться, а то точно приду к Киру ближе к десяти, будто и не сбегал с работы раньше положенного.

Дорога вся размыта из-за недавнего дождя, но меня это, на удивление, не раздражает. Главное – не забыть помыть кеды. Делаю себе заметку в голове не идти по этой тропинке с Гриной, а то потом придётся слишком тщательно отмывать собаку, что займёт уйму времени, которое мне неохота тратить на такие дела. Лучше пойду к дому Кира по дороге, по которой шёл в аптеку. Там и перекрёстков с машинами меньше – можно будет отпустить Грину без поводка.

Дома никого нет. Я этому удивляюсь, потому что Глеб всегда приходит раньше меня. Если он вообще куда-то уходит. Наверное, у него опять свидание. Девушка у него на редкость своеобразная, но неплохая. Помню, она приходила на день рождения Глеба, и мы отмечали его втроём – было довольно весело. Я ещё удивился, увидев, что эта девушка ест суши с макаронами, – думал, это из-за того, что она сильно проголодалась и готова сейчас съесть что угодно и как угодно, а оказалось, нет. Это просто её конёк – есть несочетаемые продукты вместе. Такое зрелище аппетит мне убивает напрочь, так что если приходится питаться в обществе Глеба и его девушки, то я стараюсь съедать всё побыстрей, пока охота.

Я зову собаку, и Грина тут же выбегает из кухни. Она, наверное, тоже что-то ела. Делаю себе ещё одну пометку в голове – проверить нарезанную колбасу, которая лежала около холодильника. Что-то мне подсказывает, что там её уже нет. Или осталось только несколько кусочков – скорей всего, надкушенных. Хорошо, что ещё немного колбасы лежит в холодильнике. Там, кажется, всего лишь одна «попка», но это самое вкусное, так что я не жалуюсь.

Мне тоже хочется чем-нибудь перекусить, хоть я и съел сосиску в тесте перед уходом с работы, но я отбрасываю эту мысль – и так слишком медлителен. Поем потом солёную рыбу. Я беру ошейник, чтобы Кир не делал мне замечание, мол, я не забочусь о своём питомце. Но надевать его я не стал. Может, потом, когда подойдём ближе к дому друга. Я проверяю, всё ли я взял, и выхожу из квартиры. Грина быстро проскальзывает между дверной рамой и мной, прежде чем я захлопываю дверь и закрываю замок. Мне требуется около сорока минут, чтобы дойти до дома Кира.

На самом деле, для этого нужно минут двадцать пять, но чем ближе я подхожу, тем медленнее начинаю идти. Это не страх – это неуверенность. И я начинаю из-за этого раздражаться. Можно подумать, я горы тут покоряю или в огонь прыгаю!

Дойдя до нужного подъезда, я понимаю, что забыл самое главное – номер квартиры. Я всеми силами пытаюсь его вспомнить. На уме вертятся два числа: пятнадцать и семнадцать. Какой из этих номеров верный, я не знаю, так что приходится звонить в обе квартиры.

Сначала я набираю семнадцатую. Пара писков, я даже не успеваю собраться с мыслями, как мне отвечает нежный женский голос. Я спрашиваю про Кира – мне говорят, что я ошибся. Извиняюсь за беспокойство и набираю следующие цифры. На сей раз мне отвечает голос подростка. Я удивляюсь, что у Кира в гостях делает пацан лет семнадцати, но невозмутимым голосом прошу того открыть дверь. Тогда голос спрашивает, к кому я, и, когда я отвечаю и уже тяну руку к дверной ручке, мне сообщают, что никакой Кир в этой квартире не живёт.

Пребывая в шоке, я молчу, и звонок с той стороны прерывается. Я начинаю паниковать при мысли, что ошибся домом. Тогда я ни за что не смогу отыскать жилище Кира. Мне становится обидно за все сомнения, которые недавно меня нещадно грызли, а сейчас не имеют никакого значения.

Может, оно и к лучшему? Что я тут делаю?

Я задираю голову, высматривая окно, по-моему, нужной квартиры. Стараюсь посчитать, какой же у неё номер, ориентируясь на её местоположение и количество квартир. Но, сколько их на одном этаже, я точно не знаю. И в том, что смотрю на нужное окно, я уже тоже не уверен.

Я несколько минут мечусь, наматывая круги перед подъездной дверью, решая, уходить или нет. В очередной раз спрашиваю себя: «Нужно ли это мне?». Я думаю, что можно подождать, пока кто-то зайдёт в подъезд, и пройти внутрь с этим человеком. Но проблема в том, что не факт, что кто-то это сделает. Есть вероятность, что я простою тут несколько часов и ничего не добьюсь. Ещё немного поспорив у себя в голове, я всё же решаю остаться и даю себе полчаса. А потом можно уходить.

Я достаю телефон, сажусь на лавочку рядом с домом и залипаю в социальные сети. Меня постоянно тянет посмотреть на окно, так что я разворачиваюсь так, чтобы оказаться к дому спиной, и с ещё большим усердием утыкаюсь в экран мобильника. С интересом погрузившись в видео про разрушение мифов, я чуть было не пропускаю мимо ушей пронзительный писк, оповещающий, что кто-то выходит из подъезда. Я резко подрываюсь и, почти сбивая удивлённую девушку с ног, заскакиваю внутрь. Брюнетка с непониманием происходящего и возмущением глядит мне вслед, но я не останавливаюсь, бегом поднимаясь по ступенькам. Я замираю на втором этаже, убедившись, что тут ей меня не видно. Я вскочил с лавочки, волнуясь, что дверь закроется раньше, чем я успею зайти, а потом мне стало стыдно переходить на обычный шаг перед девушкой. Она бы точно посчитала меня подозрительным и, возможно, опасным из-за моего странного поведения. Пусть лучше думает, что я просто опаздываю и поэтому несусь сломя голову.

Я делаю пару вдохов-выдохов, успокаивая шум в ушах от резких движений, и тут с паникой вспоминаю о Грине. Я думаю, что собака осталась на улице. Осмотрев подъездную площадку и лестницу, я убеждаюсь в своей правоте. Приходится спуститься обратно. Я медленно открываю дверь, проверяя, нет ли за ней той брюнетки, и жестом подзываю собаку к себе. Грина отрывается от рассматривания какого-то мусора и подбегает ко мне. Мы медленно поднимаемся по этажам, и я стараюсь на вид узнать нужную дверь. На каждом этаже по четыре квартиры. Внимательно осмотрев четвёртый и пятый этажи, я понимаю, что всё верно: нет здесь нужной мне двери. С разочарованием я начинаю спускаться обратно, но передумываю и, развернувшись, поднимаюсь выше. Вдруг я просто немного ошибся?

Квартира Кира оказывается на восьмом этаже. Тридцать первая. Я не знаю, что чувствовать, – я ошибся на четырнадцать квартир. Проверяю пакет с «подарками», смотрю на Грину, которая села около моих ног. Проносится мысль надеть ошейник, но я откидываю её: и так нормально. Наконец стучу по тёмному дереву.

Четыре коротких стука и один сильный. Наш личный код, которым мы с пацанами пользовались ещё в детстве. Сейчас меня это забавляет. Этот «тайный шифр» пришёл будто из фильма или книги, потому что в реальной жизни практической пользы от него никогда не было. Сначала за дверью – мёртвая тишина, но потом слышатся тихое шарканье по полу и бурчание. Я слышу, как Кир, перед тем как открыть дверь, громко зевает.

Тёмное дерево отодвигается в сторону. Я с удовольствием замечаю, что дверь не скрипит. И вот мы видим друг друга. Я наблюдаю, как расслабленное после сна лицо вытягивается, а веки, до этого опущенные на половину глаз, поднимаются на нужное место.

– Привет.

Мне кажется, что это говорю я, но на самом деле первым здоровается Кир. Он быстро оглядывает меня и неуверенно отходит, освобождая место на тот случай, если я решу зайти. Я киваю ему и улыбаюсь.

– Здорово. Я тут подумал… Давненько мы с тобой не виделись.

Я поднимаю пакет, показывая, что пришёл не с пустыми руками, и взглядом спрашивая, можем ли мы сейчас пообщаться. Кир широко улыбается и отходит ещё глубже в квартиру, давая мне пройти.

– Блин, мы, кажется, уже целую вечность не тусили. Я уже и не ждал, что ты когда-нибудь заявишься.

Я снимаю кожанку и пытаюсь понять, куда её можно повесить. Видя моё замешательство, Кир выхватывает куртку из моих рук и вешает её на длинную ручку шкафа. Грина вертится между ног. Мне хочется ответить что-то вроде: «Ну, ты знаешь, вечно эти дела и дела», но я понимаю, что не хочу врать, произнося типичную отговорку. Мы оба знаем, что это неправда. Не так я уж был и занят. И, уверен, он тоже.

– Никогда же не поздно?

И фраза эта звучит как извинение.

– Никогда не поздно.

Кир кивает.

Он наклоняется и наконец гладит Грину, которая уже вся извертелась в попытках привлечь к себе внимание. Мы проходим на кухню. Комнатка эта небольшая, но передвижение по ней, на удивление, не доставляет дискомфорта. Я сажусь около окна – на самое удобное, на мой взгляд, место.

Ещё светло. Мне становится обидно из-за того, что сейчас лето и небо будет тёмным лишь ближе к двенадцати. У Кира большие окна без штор, и пейзаж отсюда открывается просто великолепный. Друг предлагает мне что-нибудь выпить и суёт кусок черничного пирога. В животе шевелится пустота, напоминая про голод, но чернику я не люблю, так что отказываюсь.

– Ну, ты как всегда.

Он закатывает глаза, но я знаю, что он смеётся.

– Хоть раз бы согласился съесть что-нибудь, что тебе предлагают.

Я хочу возразить, но Кир прав. В большинстве случаев я отказываюсь от предложенной пищи. Стыдно признаваться, но, думаю, всё дело в том, что я слишком привередлив в еде. Юля любила шутить, что я не принимаю угощения из-за страха, что меня отравят, и, честно говоря, я уже сам начинаю верить в эту шутку.

Кир накладывает себе пирог на маленькую тарелку, берёт чайную ложку, которой будет есть, стакан с водой и садится напротив меня. Место около стены не очень удобное – сидящий там оказывается зажатым в узкой щели между столом и обоями, – но я понимаю, что друг сел туда, так как хочет меня видеть, пока говорит. Я оценил эту жертву. Мне хочется сказать, что, наверное, лучше не есть сладкое, ведь у меня в пакете солёная рыба, да и при его диабете это далеко не лучшее решение, но я решаю смолчать.

– А я видел тебя недавно.

Кир говорит это, как всегда, с набитым ртом – это его фишка – и машет ложечкой в сторону оконного стекла. Между нами неловкость, но мы оба стараемся её игнорировать.

– Я тут на мусорку ходил (мусоропровод опять, мразь, забился), и тут смотрю – ты. Шёл куда-то в сторону магазов. Хотел тебя окликнуть, но не стал.

– Ага, я в аптеку гонял. И в «ЗооРай».

– А, за кормом?

Друг кивает на Грину, которая примостилась под столом в надежде, что её тоже чем-нибудь угостят. Потом он чешет ей за ушами.

Я делаю странный жест плечами.

– За кормом. Только не для неё, а для рыбок.

Кир щурится одним глазом.

– Это для того мужика, что с тобой живёт, или ты тоже аквариумом обзавёлся?

Я недовольно кривлю рот, когда он говорит про Глеба.

– Ага, для мужика.

Я специально выделяю последнее слово.

– Да ладно тебе, ему ведь уже лет сорок.

Кир пожимает плечами и проглатывает ещё одну часть пирога. Я понимаю, что друг не имеет в виду ничего плохого, но всё равно становится как-то обидно за соседа. Хочется его оправдать.

– Ему тридцать пять.

Кир лишь угукает, показывая, что всё это ему до лампочки. Ещё раз прокрутив в голове наши слова, мне вдруг хочется задать важный, как мне кажется, вопрос.

– Слушай, а почему не позвал-то?

Парень напротив меня прекращает жевать и замирает, видимо пытаясь понять, о чём я.

– А… Да просто.

Я догадываюсь, что он не хочет продолжать, но мне почему-то очень важно услышать ответ. Что-то тихо жужжит в лёгких.

– Нет, Кир, ну серьёзно. Почему?

Друг какое-то время молчит, опустив взгляд.

– Ну, мы в последний раз обменивались сообщениями месяца четыре назад… И ты сам знаешь, какие они были: пара стандартных вопросов и сухих ответов. Ты после того… Ты же после того, как ушёл из Дома, считай, все связи с нашими разорвал. Так что, может, ты не хотел бы со мной пересекаться. Или просто торопился куда, а я помешал бы… Не хотел тебя тревожить и смущать, в общем.

Он странно дёргается, и я догадываюсь, что ему неловко всё это говорить. Он решил для себя, что наша дружба закончилась? Он прав?

В голове всплывают слова Лилии, и я уточняю:

– Ты ведь не писал мне больше потому, что я не писал тебе?

Я чувствую, как Киру неуютно. Его тело будто уменьшается в размерах и вжимается в стул.

– Ну да. Типа того. Сначала не хотел тебя лишний раз тревожить, хотел дать время… Ну, начать всё заново. А потом уже и неловко как-то стало. Не писал, не звонил, а тут объявился бы. Не очень-то хорошим другом я оказался…

Кир избегает болезненных воспоминаний. Речь его спокойна и аккуратна, но сердце у меня всё равно сжимается, а ноги вновь начали промокать. Я промаргиваюсь, стараясь избавиться от наваждения. Смотрю на Кира и напоминаю себе: «Вот он, твой лучший друг. Сидит напротив, рядом. Никуда не делся. Он всё ещё часть твоей жизни».

– Как я сегодня у тебя на пороге?

Он кивает, посмеивается. Я копирую его. Вот так вот. Лилия была права.

– Смешно, правда? Сначала ты не можешь встретиться с другом по веской причине, потом не звонишь, потому что тебе стыдно, что ты не звонил до этого, потом ты не звонишь, так как уже прошло много, по твоим меркам, времени и ты думаешь, что это будет неловко. А твой друг всё это время думает точно так же. И вот у вас уже взаимные обиды из-за того, что никто не звонит, и поэтому сами не звоните. Каждый ждёт SMS от другого, но каждый не пишет SMS сам.

– А ведь достаточно всего одного предложения. Конечно, если тебя игнорируют каждый раз, то это уже не дружба. Но ведь не попробуешь – не узнаешь.

– Ага.

– Ага.

Мы улыбаемся друг другу. А я всё никак не могу выкинуть из головы мысль, что если бы не этот случайный разговор с незнакомой девочкой, то меня бы сейчас тут не было. Да, бывает, дружба проходит со временем, но так же случается не всегда. А я, кажется, забыл об этом. «Я ещё кому-то нужен?» Теперь я даже немного благодарен тому утреннему случаю со шпаной. Если бы эти отмороженные подростки не напали на нас с Гриной, то я бы пошёл домой абсолютно другой дорогой и не встретил бы Лилию. Должен признать, я благодарен ей.

При воспоминании о драке заново начинает ныть порез на животе. Что забавно, автоматически посмотрел я на порез на пальце. Он, на удивление, не щипал, хотя утром по болевым ощущениям ощущался хуже. Кир замечает, что у меня поменялось выражение лица, и спрашивает, в чём дело. Первая мысль – соврать. Но зачем? Рана щиплет, и я неожиданно задумываюсь, что стоило бы её промыть. Не знаю, будет ли толк, ведь уже целый день прошёл, но хуже точно не станет. Я приподнимаю кофту и показываю порез.

– Ну ни хрена!

Кир встаёт из-за стола и подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть мою «боевую» ссадину.

– И что случилось? Или сам?

Я кривлюсь.

– Ага, я ведь всегда сначала сам себя ножом разукрашиваю, а потом всем вокруг показываю своё творение.

Кир раздражённо хмурится.

– Ты можешь порезать себя и случайно, мы оба это знаем. На свой день рождения ты резал хлеб и наполовину прорубил себе палец. Кровищи было немерено! Помнишь, как Юля с её гемофобией чуть в обморок не упала?

Я киваю. Кир, разумеется, прав. После того случая Юля наотрез отказалась, чтобы мы собирались у нас, – говорила, что теперь каждый раз в нашей с Леной комнате вспоминает море «кровищи», и её начинает тошнить. Хотя справедливости ради стоит сказать, что она и до этого нашу комнатушку недолюбливала. «Слишком тёмная!» Что ж, у всех свои замашки.

– Мне бы промыть её.

Кир спрашивает, не поздно ли уже, а я честно говорю, что не знаю. Он кивает.

– Ну, ты видел, где ванная. Помочь?

Я благодарю за предложение, но отказываюсь. Для того чтобы промыть рану, помощь не нужна. Я дохожу до раковины, смачиваю руку и дотрагиваюсь до живота. Тут же дёргаюсь и отскакиваю в сторону – дико холодно. Кручу кран. Мне приходится ждать ещё минуту, чтобы вода стала более-менее приемлемой температуры. Пробую ещё раз.

Когда я уже почти закончил, в ванную заходит Кир с полупустой баночкой перекиси водорода и старым пластырем.

– А ты богат на аптечку.

– Я, в отличие от некоторых, не влипаю в дерьмо.

– Туше.

Появляется коварное желание, чтобы с Киром хоть раз в жизни тоже что-нибудь приключилось. Не обязательно плохое – просто что-нибудь необычное. Его жизнь слишком скучна.

Иронично хмыкаю: «Мне ли это говорить?».

Я обрабатываю рану перекисью. Она щиплет несильно, но всё равно неприятно. От заботливо протянутого пластыря я отказываюсь.

– Ну, так расскажешь, что стряслось?

Я смотрю на Кира, понимаю, что он по-настоящему за меня волнуется, и смущаюсь, не привыкший к подобному вниманию. Мне неловко. Я не хочу доставлять неудобств. Не хочу, чтобы из-за меня переживали. Я того не стою.

– Это история на всю ночь.

Я, конечно, преувеличиваю. Для драматизма.

– Ну, мы никуда не торопимся.

Я заканчиваю обрабатывать рану, и мы проходим в комнату. Она, в отличие от кухни, большая и свободная. Потолок высокий, из-за чего помещение кажется ещё просторней. На большой стене – той, что напротив двери, – висит огромная плазма. Рядом стоят дешёвые колонки. По бокам расположены старые «бабушкины» шкафы. Напротив телевизора набросаны кресла-мешки тёмно-синего цвета. Около бокового окна – стол и стул на колёсиках. В комнате также есть ещё несколько тумбочек и полок, на которых стоит всякое барахло. Я прохожу круг по комнате, наслаждаясь тем, как мои ноги тонут в высоком зелёном, наподобие травы, ковре.

Подойдя к окну, вижу маленький розоватый цветочек. А вот это что-то новенькое. У Кира раньше никогда не было растений, хотя в Доме нам разрешали их держать. Он никогда не видел в них смысл, что меня всегда поражало. Так же сильно, как теперь поражает то, что тут, наоборот, есть растение. Интересно, откуда этот цветок? Кир сам, что ли, его купил?

– Ты чё там?

Я поворачиваюсь и вижу, что друг, развалившись на мешках, ждёт меня.

– Смотрю, ты цветком обзавёлся.

– Ага, вот захотелось чего-то. Послушался вашего совета.

Я киваю, одобряя его действия. Так жилое пространство хоть немного поживей выглядит. Я падаю рядом с другом и начинаю рассказывать. Кир внимательно слушает, уточняя некоторые мелочи. Он действительно хороший слушатель. Я и забыл.

Сначала я объясняю свою забывчивость тем, что мы с Киром слишком давно не виделись, но потом понимаю, что мы и до этого давно так не разговаривали. Всё же… Иногда приятно вот так посидеть в доверительной обстановке, поболтать о чём-то. Я рассказываю со всеми подробностями, какие только могу вспомнить: о неопрятном мужике лет сорока пяти, что горбился над полкой с алкоголем, о том, как вышел и не нашёл Грину, о ножах, которых оказалось два, о побеге. Я признался, в том числе и самому себе, что очень испугался за собаку. А потом я говорю о том, как нашёл новый вход в парк, как увидел Лилию и как не хотел к ней подходить. И я всё рассказывал и рассказывал, наслаждаясь тем, что меня слушают, и уже не мог остановиться. Мне хотелось поведать обо всём, что произошло со мной за то время, что мы не виделись. Мне требовалось высказаться. Я слишком долго молчал о себе.

– Так ты решил прийти ко мне из-за той девчонки?

– Лилии, да.

– Ну, спасибо ей.

Кир широко улыбается.

– Это точно.

Это точно.

Мне хотелось пересказать наш с ней разговор, но я понял, что не смогу сделать это так, чтобы он не показался сухим и глупым. Но чем больше я говорил о Лилии, чем больше думал, тем больше мне казалось, что мне стоит как-нибудь её отблагодарить. Может быть, тоже дать ей какой-то совет. Только вот я не знал, нужна ли ей помощь в чём-то или нет. Если и нужна, то она мне ведь об этом не говорила. Может, стоит купить ей подарок?

С другой стороны, девочка ничего такого для меня и не сделала. Подговорила пообщаться с Киром? Ну, может быть. Но она ли является причиной моего решения?

Сомнения и вопросы заполняют мою голову. Хочется спросить у Кира, что он об этом думает и что посоветует, но я понимаю, что он в ответ лишь пожмёт плечами. Он не общался с Лилией. Это не ему говорили о великолепии парка, не его собаку хвалили, не его отчитывали из-за трусости. Он не видел детской невинной улыбки, не видел, как девочка, еле касаясь своей ладошкой разных поверхностей, изучала мир. Как она смотрела на собеседника, когда смеялась, хотя ничего и не видела.

Я чувствую себя обязанным сделать что-нибудь для Лилии. Отблагодарить. Помочь. Порадовать. Сделать маленького ребёнка счастливым.

Кир предлагает устроить ночь кино. Я соглашаюсь и, вспомнив, говорю о пакете с покупками, который остался на кухне. Друг мямлит, что сейчас всё принесёт, и выходит, оставив мне пульт от телика, чтобы я начал искать, что посмотреть. Я листаю список из сотни экшенов. «Дэдпул», «Ритм-секция», «Типа крутые легавые», «Матрица», «Сквозь снег»… Фильм за фильмом проносятся передо мной. Я пытаюсь сосредоточиться и выбрать, что поинтересней, но мысли мои всё ещё витают вокруг другого.

«Крепкий орешек». Она говорила, что любит мороженое. Купить его? «Чужие». О чём она мечтает? О прогулках. Но я не смогу исполнить эту её мечту. «Смертельное оружие». Познакомиться с её друзьями? Но как это ей поможет? «Дэнни Цепной пёс».

– Ну что, выбрал что-нибудь?

Кир кидает мне пакет и плюхается рядом.

– Спасибо за рыбу. Я давно её не ел, уже соскучился.

Я достаю бутылочки с тархуном, и мы, в шутку чокаясь, начинаем свою трапезу. Кир выбирает «Рейд», но не включает.

– Слушай, а может, ужастик посмотрим?

Я соглашаюсь. Кир переходит во вкладку «Ужасы» и выбирает «1408».

– Ты же не против?

Фильм этот мы уже как-то смотрели, но он мне нравится, так что я не прочь пересмотреть. Интересно, какая из альтернативных концовок попадётся сейчас?

– Врубай.

Кир нажимает на старт, и фильм начинается. Я удобней устраиваюсь в кресле и перемещаю свою часть рыбы поближе к себе, кладя её так, чтобы она не скатилась с кресла-мешка. Кир делает то же самое.

– Ну, погнали.

В два часа ночи я говорю, что мне, наверное, уже пора, но друг лишь смеётся надо мной.

– После нескольких ужастиков подряд? Да ты и до поворота не дойдёшь – умрёшь от инфаркта, когда услышишь мяуканье какого-нибудь котяры.

Я уже открыл рот для возмущения и оправдания своей храбрости, но Кир поднимает правую ладонь в жесте «подожди».

– Оставайся. У нас же ночь кино, не? А ща прошла только половина ночи. Подрыхнешь потом у меня.

И я соглашаюсь. Кир включает «Дом восковых фигур».

– Я рад, что тебе лучше. Я боялся, что ты так и не сможешь выбраться из своего кошмара. Прости, что не писал, я должен был… Рад, что ты сегодня здесь.

Я натянуто улыбаюсь, но Кир неотрывно смотрит на экран телевизора, так и не поворачиваясь, так что я опускаю уголки губ назад. Наблюдая за тем, как человека заживо покрывают воском, я сжимаю губы. Нет, лучше не стало. Даже сейчас, рядом с близким другом, наслаждаясь кино… Я смотрю на Кира и думаю о том, что эта встреча ничем не помогла. Ощущения не изменились.

Перед сном в голову опять лезут мысли о Лилии. Она оказалась права. Я был уверен, что Кир не захочет общаться. В конце концов, это то же я – причина разрыва общения, да? Отстранился, замкнулся.

Я признаюсь самому себе, что в каком-то роде меня это успокаивало. Правильно ли я поступаю, вновь навязываясь другу? Я сжимаю одеяло, кусая губы. Меня не покидает ощущение, что всё это ложь. Иллюзия, в которую я так хочу поверить. Мысли, что я лишний, что дружелюбность Кира наигранна, не исчезают. Мне страшно. В голове всплывают ненужные воспоминания, собственные демоны вновь зловеще нашёптывают, почему никогда не стоит ни к кому привязываться.

Стараясь увести мысли в другое русло, пока не начался приступ паники, я включаю телефон. На переднем плане – огромные белые цифры, показывающие время. За ними – картина Айвазовского. «Буря на море ночью».

Смотря на пенящиеся волны, я вновь проматываю события сегодняшнего дня. Вновь вернувшись к встрече с Лилией, я вспоминаю разговор о фуникулёрах и воздушных шарах. «Меня можно посадить в корзину и подуть вентилятором, сказав, что мы летим, и я бы поверила, ни о чём не догадавшись». Посадить в корзину… Я вновь съёживаюсь, отчётливо слыша внутри себя голос девочки. Сколько её радости и жизнелюбия задушил Дом? А сколько другие люди?

Путешествия… Я горько улыбаюсь. Она не одна о них мечтала.

Делая пару успокаивающих вдохов-выдохов, чтобы избавиться от нежелательных мыслей, позволяя телу полностью расслабиться, я откладываю телефон в сторону и погружаюсь в сон.

На периферии сознания появляются размытые картины полёта. Прохладный ветер, пушистые облака. Небо яркое, почти белое, лишь с голубым отблеском. Солнце заставляет жмуриться. Но чёрные зрачки напротив внимательно смотрят через широко открытые веки, украшенные пушистыми ресницами. Несмотря на узкий разрез, глаза Лилии всё равно сейчас кажутся необычайно большими. Редкие порывы воздуха путают до ужаса длинные смоляные волосы. Взлетая, они на секунду превращаются в причёску Медузы Горгоны. Чёлка лезет в глаза. А потом наступает затишье, и волосы вновь покоятся волнами на плечах. Яркие, будто накрашенные, губы расплываются на пол-лица. Блестящие глаза всматриваются в разнообразные деревья, которые сейчас, с высоты полёта, по размерам кажутся не больше пуговиц. Тонкие смуглые пальцы крепко держатся за корзину. Вдыхая всей грудью, девочка ловит запахи. Когда мы пролетаем над речкой, она восторженно охает, говорит, что очень хочет когда-нибудь поплавать. На лодке или на катере, конечно. Так-то она плавать не умеет. Я понимающе соглашаюсь, так как и сам не умею. На несколько минут она замирает, вслушиваясь. Так тихо. Ни сотни детей вокруг, ни шума города. Нет стен. Нет этого прогнившего старого забора. Нет ворчливых и грубых попечителей. Нет расписания, обязательных занятий, насмешливых ровесников и опасных старшаков… Отвлекаясь от её лица, я сам смотрю на всю эту красоту вокруг. Сначала вниз, потом на бесконечное голубое полотно. Укачанный монотонностью парящего движения, я ощущаю, будто я не в небе, а на тех самых волнах.

Уже пропадая во тьме, я задумываюсь, что будет, если устроить этот полёт.

Мои нервы сдают, и я начинаю кричать. Одно дело, когда эта глупая псина грызёт мебель, а другое дело – когда она ломает мои вещи. Хотя и первое – это не очень хорошо. Мне хочется задушить глупое животное. Разве немецкие овчарки не должны быть умными? Ну да, будет она умной – Лена её так разбаловала, что хуже просто не может быть.

– Она опять сожрала мой журнал!

Я указываю в сторону цветных кусков бумаги, которые валяются вокруг кровати.

– Начни уже смотреть за своей монстрихой! Или я расскажу взрослым, что ты пускаешь собаку в Дом! Мы это уже обсуждали!

Я кричу и кричу, кипя от ярости. Лена машет руками, давая знак, чтобы я был потише, ведь нас могут услышать, но мне пофиг. Грина испортила уже четвёртый мой журнал в этом месяце. А ведь так трудно достать новые! А ещё эта псина пометила мою майку и правый носок. Их, конечно, постирают, но носить из этого я ничего больше не буду. Никогда.

– Да тише ты! Грина просто уже в возрасте! И она никогда не жила в доме.

Я вижу, как Лена пытается казаться строгой и холодной, но удаётся ей это с трудом. Тёмно-зелёные глаза бегают с опаской, смотря то на меня, то на дверь комнаты. Она боится, что из-за шума кто-нибудь зайдёт. Голос, несмотря на все её усилия, не кажется страшным – он молящий.

Мне хочется назло сестре закричать ещё сильней, чтобы меня точно услышали. Чтобы сюда пришли. Чтобы увидели, узнали, что она прячет в Доме собаку. Чтобы Грину наконец выкинули обратно на улицу. Но я сдерживаюсь. Лена обожает это глупое животное, и если из-за меня она его лишится, то точно никогда меня не простит. У Лены талант к игнорированию людей, и я знал, что если она вычеркнет меня из своей жизни, то это навсегда. Она будет игнорировать все признаки моего существования с изяществом балерины. Я видел, как Кир буквально кричал Лене на ухо, а она спокойно продолжала читать. Со мной будет так же. Ну, может, не прям вечность, мы всё же родственники, но долго. Очень, очень, невыносимо долго.

Поэтому я с неохотой подчиняюсь и говорю уже куда тише.

– В возрасте, не в возрасте – мне по барабану. Это уже не смешно, Лен! Я теперь до конца жизни не смогу читать журналы?

Сестра сжимает лицо. Ей хочется что-нибудь сказать, возразить, но возражать не из-за чего.

– Я достану для тебя кусок пирога.

По куску пирога за испорченную вещь. Откуда и как Лена достаёт эти пироги, я не знаю, но своё обещание она всегда выполняет. Правда, сейчас мне пирога не хочется – уже наелся.

– Тогда давай я договорюсь, чтобы ты смог залезть на Дуб, а?

Сердце у меня делает сальто. Лена, правда, сможет это устроить? Дуб около ворот принадлежит только старшим, нас к нему и за километр не пускают. Он огромный, высокий и широкий. Его ветви возвышаются над крышей Дома. На его стволе есть несколько приколоченных ступенек, но старшие ими не пользуются – они запрыгивают на него как кенгуру. Иногда они сидят на нижних ветках, но чаще всего устраиваются посередине дерева. Когда людей много, может показаться, что дерево облепила стая разноцветных птиц. Шум из-за смешанных разговоров кажется их чириканьем. Они сидят на всех ветках и смотрят на нас. С Дуба можно увидеть всё. Старшие видят, кто гуляет, а кто бродит в коридорах Дома. Они могут увидеть, что ты ешь и что читаешь. А ещё они могут увидеть, что происходит за воротами. Могут увидеть магазины и чёрно-белые машины.

А есть те, кто не боится залезать даже на самый верх. Макушка Дуба опасна. Но оттуда слишком много видно. Можно разглядеть заводы и детские площадки с весёлыми семьями, старую страшную крышу Дома, которая уже гниёт, и драки около сарая. А ещё с верхушки дерева намного проще упасть, потому что ветви там уже не сильные и толстые, а молодые и тоненькие.

На Дуб хотят все. Потому что все мечтают всё увидеть и узнать. Посмотреть вниз и почувствовать, как ты возвышаешься над всеми и вся. Увидеть каждое окно Дома и понять, что для тебя больше не существует тайн. Ты всевидящ.

– Ты сможешь?

Я трясусь от предвкушения и молю, чтобы Лена сказала уверенное «да».

– Да.

Я знаю, что ещё ничего не решено и что радоваться рано, но я не могу сдержать дрожь и улыбку до ушей.

– Ты лучшая!

Я с размаху обнимаю сестру. Она крепко обнимает меня в ответ. Если такова плата за вред от Грины, то я готов сам отдавать собаке свои журналы.

– Но ты не должен никому говорить о Грине, как мы и договаривались.

Я отхожу от Лены и киваю.

– Ты же знаешь: я не предам тебя.

Она улыбается.

Конечно, я никому никогда не расскажу о её питомце. Грина – та ещё проблема, но она делает Лену счастливой. А значит, несмотря ни на что, я позабочусь об этой собаке.

ДЕНЬ 4 (суббота)

Придя на работу, я первым делом разогреваю не продавшуюся вчера выпечку, по очереди засовывая в микроволновку булочки и пирожки, чтобы придать им вид только что приготовленных. Маленький обман, который не особо меня волнует, хотя, конечно же, должен.

Я ужасно не выспался. На лице застыла маска безэмоциональности – даже моргать тяжело. Кажется, что стоит моим векам пробыть в закрытом положении на долю секунды дольше, и я вырублюсь. Упаду ничком на пол и, даже не проснувшись от сильного удара, отправлюсь на несколько часов в царство Морфея.

Несмотря на физическую слабость, сознание моё вовсю бушует. Навязчивыми предложениями тянутся мысли о воздушном шаре. Я чувствую, как разум старается меня отговорить, но идея, пришедшая в голову вчера перед сном, на удивление, не пугает, а, наоборот, успокаивает. Будто я нашёл выход из этой бесконечной тёмной петли. И чем больше я думаю, чем больше сомнений крутятся во мне, тем отчётливей я понимаю, что точно это сделаю. Решение давно принято – осталось только доказать это самому себе.

Мысли заставляют дрожать и нервно теребить в пальцах браслет. Кажется, что у меня зашкаливает адреналин. Ноги зудят от желания сейчас же броситься к телефону, чтобы найти компанию, которая устраивает рядом с нашим городом полёты на воздушных шарах. Или, возможно, на дирижаблях.

В холодильнике лежит тесто для булочек, крича, чтобы на него обратили внимание, но я решаю, что займусь им позже. Сейчас же я быстро раскладываю товар на прилавки – хоть и выходит небрежно, всё равно ничего не переделываю. Я наскоро мою руки, чтобы на них точно не осталось какой-нибудь начинки или крема, и хватаю телефон.

Трафика у меня немного, но послезавтра будет пополнение, так что ничего страшного, если сейчас я даже весь израсходую. Я открываю браузер и вбиваю запрос в поисковик. Почему-то мне казалось, что нужный результат найдётся сразу, но вот она, жестокая реальность… Много рекламы и сайтов следуют друг за другом, но ничего из этого мне не подходит. Я замечаю, что все предлагаемые полёты проводятся в других городах, далеко отсюда, и начинаю пугаться, что вовсе не смогу найти ничего подходящего.

Закончив просматривать первые три страницы, я на всякий случай снова их проверяю и читаю ещё парочку – до пятой страницы, а потом убеждаюсь, что всё-таки оказался прав. Ничего, что мне бы подошло. Чёрт!

Обида и жуткое разочарование ломают тело. Ещё не успев толком обдумать свои мысли и собрать их в одно целое, я уже морально настроил себя на успех этой выдуманной операции. А теперь всё разрушилось. Смесь неприятных эмоций заливает каждую клеточку, каждый орган и течёт по всем венам и артериям, а в затылке чувствуется покалывание из-за раздражения. Хочется обидеться на весь мир.

Я тяжело вздыхаю и пытаюсь по-другому вбить запрос – вдруг поможет. Быстро окидывая взглядом новые результаты, подмечаю, что две трети из них уже просмотрены, – и от других тоже никакого толку. В сердце теплится надежда, что если скорректировать запрос лучше, то я найду желаемое, но я знаю, что так не будет. Закрываю все вкладки и прячу телефон подальше – так, чтобы вовсе не видеть его. Понимаю, что гаджет тут ни при чём, но почему-то от этого действия всё равно становится немного легче.

Я непроизвольно осматриваю помещение. Взгляд опять утыкается на холодильник, в котором ждёт своей участи тесто. Я достаю его и начинаю разминать в руках, согревая, хоть делать ничего и не хочется – настроение безвозвратно ухудшено. Я делю тесто на части и пытаюсь придать каждому кусочку вид булочки, но, если честно, выходит отвратно. В конце концов, я бросаю эту затею. Убирать тесто лень, так что я оставляю его на столе.

Недолго смотрю на улицу: погода сегодня не хорошая и не плохая – что-то среднее, – но за окном всё равно некрасиво. Всё грустное, подавленное, и нет ничего, что могло бы привлечь взгляд. Я нахожу телефон и опять утыкаюсь в него. Меня так и подмывает ещё раз поискать информацию о воздушных шарах, но я сдерживаю эти бессмысленные порывы.

Проходит больше двух часов, когда на пороге появляется первый покупатель. Мальчик лет десяти вежливо здоровается и почти бежит к витрине с маленькими пиццами. Я поначалу слежу за ним, ожидая заказ, но он выбирает так долго, что в результате я возвращаюсь к пролистыванию ненужных мне новостей в телефоне и начинаю читать что-то о запуске нового самолёта. Новостная статья, связанная с полётами, заставляет меня вновь задуматься о воздушном шаре. Не сдержавшись, я всё же вбиваю новый запрос.

Минут через пять-шесть мальчуган наконец определяется, что будет покупать, и подходит к кассе. Я не успеваю убрать телефон прежде, чем посетитель нагибается и с любопытством смотрит, что же такое я там читаю.

– О-о-о! Вы полетите на шаре?

Мальчик с удивлением вытягивает лицо, и в его глазах плещется настоящее восхищение, а мне кажется, что вот такое же лицо, скорее всего, было бы и у Лилии, скажи я ей о полёте. Если бы только я смог найти тех, кто устраивает подобное!..

– Хотел, но не полечу.

Мальчик перестаёт улыбаться, будто это он лишился чего-то важного.

– А почему?

Я отвечаю честно.

– Оказывается, у нас в округе никто не предоставляет такие услуги.

– Это грустно, – вздыхает тот.

Я соглашаюсь.

– Жаль я тоже не знаю, у кого есть шар. Я бы Вам сказал, – сочувствующе говорит паренёк. Искренне и по-детски.

– Спасибо.

– А Ваши родители тоже не знают?

Мои родители? Ох, если бы я знал, что они знают. Если бы я хотя бы их самих знал…

– Нет.

Мальчишка протягивает мне выбранную пиццу, чтобы я мог сообщить ему, сколько она стоит.

– Знаете, я спрошу у своего папы. Он у меня умный и точно поможет. Он всё знает.

Я киваю и несильно улыбаюсь. Подросток тоже кивает, протягивая мне мелочь.

– Спрошу, ага. Он точно поможет, вот увидите!

Меня слегка поражает отзывчивость этого мальчишки, так что я действительно благодарю его. Он же забирает свою пиццу и, помахав рукой, убегает. Я уверен, что, уже выйдя из пекарни, тот забыл о своём обещании, но меня, на удивление, это несильно расстраивает.

А если его отец и вправду поможет?..

Я недолго перевариваю произошедшее, и меня осеняет. Спросить у отца – вот что мне нужно! Родителей у меня нет, но зато есть эта пекарня и десятки посетителей. Какова вероятность, что кто-нибудь поможет? Городок у нас маленький, и тут никому нет дела до подобного, да и воздушные шары сейчас не очень популярны… Но всё же. Что с меня убудет?

Я не успеваю продумать свои действия, когда сразу же за ушедшим мальцом заходит старушка. Она направляется сразу ко мне и, даже не смотря на прилавок, просит три булочки с маком. Я быстро упаковываю их ей. Предлагаю другую выпечку, но она отказывается, забирая протянутый пакет, а я пытаюсь справиться с бушующей паникой в голове. Нужно спросить. А будет ли смысл? Тем более эта женщина уже не молода, откуда ей знать? Нет, наоборот. Воздушный шар – транспорт тоже не новый. Спросить?

– Извините, а Вы не знаете: у нас тут катают на воздушных шарах?

Старушка замирает, а потом протягивает деньги.

– Нет.

Её голос холоден – сказала как отрезала. Неприятно.

– Могли бы быть и поулыбчивей. Я ничего такого не спросил.

Я знаю, что такая дерзость мне же и аукнется, но не сдерживаюсь. Я вижу, как старуха краснеет от возмущения: от злобы всё её лицо перекашивается и становится ещё страшней, хотя казалось, что это невозможно.

– Ты сам-то неулыбчивый что-то, хам.

Она кидает деньги – то ли на стол, то ли в меня – и уходит, напоследок изо всей силы хлопнув дверью. Та в ответ на такое обращение жалобно ноет, что-то хрустит, но всё же остаётся на месте.

Стыда я не испытал, но на душе стало ещё хуже. Вот и спросил… Разве люди станут помогать другим? У кого бы я ни попытался узнать, все скажут «нет», лишь бы я отвязался. Точно так же, как это происходит, когда я раздаю листовки. Ведь ни у кого нет времени взять на ходу, даже не останавливаясь, бумажку – а ведь её можно будет выкинуть в мусорку уже через пару метров. Мне же этот секундный поступок помог бы заработать на жизнь. Но зачем? Так будет и тут. «Воздушный шар? Парень, да ты спятил!» Мне становится дико обидно. Сразу за всё.

Следующий покупатель приходит через сорок минут. К этому времени я уже успокоился и повторно занялся выпеканием булочек. На это раз дела идут куда лучше. Конечно, я всё ещё подавлен, но руки работают автоматически.

Замечая около входа мужчину с мальчишкой, я даже слегка удивляюсь, подумав было, что это тот самый подросток, который обещал поговорить с папой. Но нет, это не он. Мужчина зовёт продавца, и я выглядываю из дверного проёма кухни, показывая, что я на месте, и поднимаю ладони, чтобы было видно кусочки теста на них. Покупатель говорит, что готов подождать, пока я помою руки. Я невольно восхищаюсь: в чёрном смокинге и в блестящих туфлях, он будто только что вышел со званого ужина. Его сын одет так же, и это создаёт великолепное зрелище. Они будто аристократы из девятнадцатого века. Я же на их фоне кажусь бездомным, что носит всё то, что найдёт в мусорке. Я выгляжу убого даже на фоне ребёнка. Эта мысль, на удивление, не обижает, но точно поражает.

Даже волосы у мальчишки аккуратно уложены и закреплены. Меня так и порывает расспросить, почему они такие нарядные и почему пришли в таком виде в это забитое место, но я, как всегда, прикусываю язык. Не моё это дело.

– Жареный пирожок с картошкой, пожалуйста. И чебурек.

Сделав заказ, мужчина начинает доставать кошелёк, но тут мальчик подходит к нему и указывает пальцем на что-то другое.

– Ты же хотел чебурек.

Ребёнок пожимает плечами.

– Передумал.

Отец вздыхает, немного раздумывает и затем разворачивается обратно ко мне.

– Извините, можно вместо чебурека хачапури с сыром?

Я киваю. К счастью, я ещё не начал разогревать заказ.

– Конечно.

Я засовываю всё в микроволновку и ставлю таймер на пару минут, чтобы еда разогрелась получше. Пока отец с сыном о чём-то разговаривают, я ещё раз обвожу их взглядом. В воздухе витает их лаконичная и неспешная речь, они говорят тихо, и я почти ничего не слышу, хоть и нахожусь рядом. Я даже вздрагиваю, когда мальчик вдруг начинает громко хохотать. В устоявшейся тишине это подобно выстрелу из танка. Мужчина тоже смеётся, но не так задорно. Слабая, но искренняя улыбка застывает на его лице.

Мне вдруг становится завидно, что я никогда не мог – и уже никогда не смогу – вот так стоять и смеяться со своим отцом. В Доме были и хорошие, добрые воспитатели, но и они почти никогда не смеялись. Я смотрю на счастливых посетителей и чуть успокаиваюсь. Мне даже немного кажется, что я тоже член их маленькой семьи. Интересно, а мама у мальчика такая же весёлая и элегантная?

Микроволновка начинает пищать. Я пытаюсь достать из неё продукты максимально аккуратно, но всё равно умудряюсь обжечь правую руку.

– Всё в порядке? Не сильно обожглись?

Мужчина в костюме заботливо смотрит на меня, что я аж неожиданно смущаюсь. Перед посетителем хотелось выглядеть подобающе, а теперь становится стыдно за свою рукожопость.

– Всё хорошо, просто слишком сильно разогрел. Лучше не ешьте это прямо сейчас, подождите немного.

Я хочу переложить выпечку на тарелку, но мужчина говорит, что они возьмут всё с собой. Упаковав заказ, я забираю деньги – и вдруг чувствую, что могу задать свой вопрос.

– А Вы не знаете, у нас рядом кто-нибудь устраивает полёты на воздушных шарах?

Мужчина поднимает на меня удивлённые глаза, и мне опять становится неловко. Мальчик повторяет реакцию моего первого сегодняшнего покупателя, услышав о воздушном шаре, словно загорается весь и начинает внимательно слушать наш с его папой разговор. Я смотрю на широкую улыбку ребёнка и вспоминаю слова грубой старухи о том, что я не улыбаюсь. Воспоминание о ней неприятно отзывается где-то внутри, но я игнорирую это чувство, сосредоточившись на более приятной реальности. И улыбаюсь. Мне даже видеть себя со стороны не нужно, чтобы понять, что улыбка эта вышла неловкой и чуть смазанной, но мужчина улыбается в ответ.

– Прости, не имею понятия. Никогда не интересовался.

Ну, как и ожидалось. Не сказать, что я разочарован, но всё равно немного неприятно. Мальчик тоже разочарованно ахает. Стараясь не поддаваться пессимистичному настрою окончательно, я прощаюсь с посетителями.

– Пап, а давай узнаем про шары! Я тоже хочу покататься, это здорово!

На моём лице натянутая улыбка, но, услышав слова ребёнка, я слегка улыбаюсь уже по-настоящему. Что ж, на этот раз мне хотя бы не грубят. Может, всё же поспрашивать у покупателей?..

Я всегда морально уставал от них: каждый день куча людей, что приходят и уходят, кто-то из них кричит, кто-то хамит, кого-то не устраивает каждое твоё движение… И для каждого ты просто автомат, который выдаёт еду. Но, с другой стороны, сейчас эта ситуация может мне помочь: хуже не станет, если я всё-таки задам им вопрос. Это неловко и стыдно, но умом я понимаю, что на самом деле ничего страшного в этом нет. Эти люди потратят пять секунд на ответ, уйдут и никогда больше и не вспомнят об этом вопросе, а уж тем более обо мне. Я успокаиваю себя: ничего страшного.

Колокольчики над дверью снова брякают, а по помещению разносится цокот каблуков. Я узнаю вошедшую посетительницу: это та стройная леди, которая чуть больше недели назад приходила сюда, чтобы купить сыну манник с творогом. Мы здороваемся.

– Вам опять манник?

Женщина удивлённо смотрит на меня, и я понимаю, что она не помнит наш прошлый разговор.

– Да…

Она, кажется, настораживается, а я начинаю переживать, что напугал её.

– Вы его уже брали недавно. Для сына. Я просто запомнил.

– А, так тогда тоже Вы работали? Ваш манник с творогом великолепен! Сын был в восторге.

Плечи посетительницы расслабляются, и она легонько вскидывает руками, жестами описывая его восторг. Мне становится приятно, что моя стряпня кому-то так понравилась, и, кажется, даже немного краснею.

– Огромное спасибо.

Женщина небрежно машет рукой – мол, это же правда. На этот раз она берёт два куска, и я догадываюсь, что один – для неё самой. Сегодня на ней лёгкое платье, но выглядит она так же восхитительно, как и тогда. У меня вдруг проносится мысль, что эта леди вполне могла быть женой предыдущего покупателя – такая же элегантная и воспитанная. Она говорит громко и жизнерадостно, но это не режет слух – наоборот, её голос кажется очень красивым.

Но сегодня эта женщина выглядит задумчивой. Глаза у неё уставшие, мышцы рта расслаблены. Мне хочется, чтобы она улыбнулась, но даже протянутые манники не меняют выражение её лица.

– Извините, а Вы не знаете кого-нибудь, кто устраивает полёты на воздушных шарах?

Я улыбаюсь. Женщина задумывается, явно не ожидая такого вопроса, а потом отрицательно качает головой. Она тоже улыбается мне.

– Прости, не знаю.

Я хочу сказать: «Ничего страшного», но колокольчики над дверью снова звенят, и я отвлекаюсь. В кондитерскую входит красивая девушка, скорей всего, чуть постарше меня. В глаза сразу же бросаются окрашенные в цвет седины передние пряди, остальные волосы – натурального светло-русого цвета.

– До свидания! Спасибо за манники.

Я дёргаюсь и возвращаю взгляд на женщину.

– Это Вам спасибо за то, что их покупаете. До свидания.

Мы киваем друг другу на прощание, и женщина уходит.

– Мне пирожок с капустой.

Девушка неуверенно улыбается. Я тоже ей улыбаюсь, и мне даже кажется, что сегодня сам день состоит из улыбок. Все улыбаются, улыбаются, улыбаются… И лишь одна ворчливая старуха хмурится где-то у себя в каморке. Внутри у меня шевелится что-то странное и недоверчивое, я будто не могу или не хочу верить в то, что не все покупатели подобны той. Я чувствую, что разум хочет мне что-то объяснить, но игнорирую его зовы.

Я киваю, принимая заказ, а девушка в ожидании направляется к окну и начинает любоваться пейзажем. На самом деле любоваться там нечем, но она всё равно не отходит, продолжая разглядывать унылую улицу. Я вспоминаю, как точно так же смотрел из окна кофейни. Был ли тот пейзаж лучше того, что сейчас за окном пекарни, или мне так только казалось? Может, я тоже смотрел на обычные, ничем не примечательные здания и дороги, хоть и видел что-то красивое? Мне хочется спросить у незнакомки, что же так привлекло её внимание.

– За окном сегодня хмуро.

Девушка поворачивается, услышав мои слова.

– Пожалуй. Но мне это даже нравится.

Покупательница возвращается обратно к кассе. Она стоит на расстоянии вытянутой руки от меня, такая мягкая, будто вся состоит из пастельных тонов. Девушка всего на пару сантиметров ниже меня ростом, и мне хорошо видно её светлое лицо. Фигура её полновата, глаза – блёкло-карие, а кожа то ли загорелая, то ли от природы с рыжим оттенком. Если рассматривать все части её тела отдельно, то девушка кажется даже нелепой. Но я моргаю, переставая сосредотачиваться на чём-то конкретном, и передо мной опять стоит милая и симпатичная покупательница.

– Впервые вижу, чтобы парни не осветляли волосы, а наоборот.

Я неловко посмеиваюсь, непроизвольно трогая пальцами свои лохмы. Я так и не дошёл до парикмахерской, а за неделю корни отросли ещё сильней.

– Ну да. Мне нравится чёрный цвет волос.

Девушка кивает.

– Тебе идёт.

– Спасибо, тебе тоже.

Копируя моё поведение, она дотрагивается до своих сизых прядей.

– Мне кажется это прикольным.

Мы смотрим друг на друга, и я подмечаю, что, на удивление, не испытываю дискомфорта. Понимаю: эта покупательница не нахамит. Приятно, когда тебе делают комплименты. В голову приходит мысль, что их слишком мало в наших жизнях.

И ещё приятней, когда тебя просто не осуждают.

– Ты давно покрасилась?

Микроволновка пищит, сообщая о выполнении разогрева. Я неловко кривлю губы и направляюсь к печи.

– Прости.

Возвращаясь, я протягиваю девушке пирожок. Она мнётся и нервно чешет кисть руки, даже не сразу замечая меня. Но когда её взгляд наконец встречается с моим, дёрганые движения резко прекращаются. Незнакомка улыбается ещё шире и забирает товар. Мне кажется, что девушка сейчас развернётся и уйдёт, но она почему-то не сдвигается с места.

– Где-то месяц назад.

К своему искреннему удивлению, я понимаю, что девушка не против со мной поговорить. В груди отзывается что-то приятное. Одновременно с этим чувствую смущение. Я не могу вспомнить те времена, когда в последний раз вот так с кем-то знакомился. Когда-то очень давно… Ещё в первые десять лет жизни, наверное. А потом ты просто начинаешь знать людей как друзей друзей, приятелей друзей друзей, приятелей приятелей друзей друзей… Или вообще никого не знать.

Я начинаю вдруг думать о том, что нужно тактично прервать наш разговор и разойтись. К чему сейчас заводить новые знакомства?

Но, с другой стороны, почему бы и не поболтать с кем-нибудь, пусть и незнакомым? Несколько брошенных друг другу фраз не обязывают людей тут же становиться друзьями.

Мне хочется узнать имя девушки, но я слишком стесняюсь спросить у неё прямо.

– Это тоник?

– Нет. У меня тётя в парикмахерской работает, она меня покрасила.

– О, круто. Слушай…

Я тяну последний слог, медленно затихая, как это всегда делают в кино. Девушка понимает намёк.

– Хлоя.

– Красивое имя. Хлоя, ты не хочешь кофе? За счёт заведения.

Уже после того, как я произнёс это вслух, до меня начинает доходить, что фраза звучит как дешёвый подкат. Становится стыдно. Но Хлоя соглашается. Я понятливо киваю и иду к столику, где делаются напитки.

– Какой любишь?

– Латте.

Я наливаю девушке стаканчик кофе и делаю ещё один напиток для себя. Других посетителей пока нет, а значит, у меня есть минутка, чтобы перекусить самому. Я беру себе булочку с маком, которую испёк не так давно, взглядом предлагаю другую булочку Хлое, но та отказывается. Я отдаю ей латте. Девушка отходит чуть в сторону и садится перед окном, а потом поворачивается в мою сторону. У неё всё ещё нервная улыбка, хоть и, скорей всего, искренняя. Я буквально вижу неуверенность Хлои. И, тем не менее, смотря на меня, она делает приглашающий взмах рукой.

– Ты не идёшь?

Я с приятным удивлением понимаю, что девушка рассчитывала на то, что я пойду за ней.

– Прости, но мне лучше оставаться у кассы. Вдруг кто-то зайдёт.

На самом деле, поболтать с кем-то я сейчас не против. Но, сомневаясь, что мне стоит это делать, что в этом есть какой-то смысл, я отрицательно качаю головой.

Хлоя, кажется, в мой аргумент не верит, поэтому встаёт и возвращается туда, где стояла до этого.

– Тоже любишь латте?

– Ага.

– А ты постоянно тут работаешь? Место выглядит очень уютным.

Я кивком подтверждаю тот факт, что каждый день работаю здесь, а потом бегло осматриваю помещение. Уютное? Я не помню, что думал о пекарне, когда устраивался сюда, – наверное, мне вообще было не до внешнего вида, – а теперь я слишком привык к этой обстановке. Была ли пекарня на самом деле уютной? Пожалуй, мне хотелось бы верить, что да.

Хлоя говорит, что кофе отличный. Я отвечаю, что буду рад, если она станет почаще сюда приходить и покупать его.

– Смотри, вдруг это место станет моим логовом, в котором я буду проводить одна или с приятелями большую часть времени. Как в «Друзьях». Что тогда будешь делать?

– Ну, я буду получать больше чаевых.

Мы смеёмся. Чистый и яркий звон смешивается с извечным запахом выпечки. Я, как и Хлоя, смотрел этот ситком, так что разговор плавно переходит на тему сериалов. Сначала мы говорим о «Друзьях», потом об «Игре престолов», а затем – об «Убийстве на пляже». Мы перескакиваем с темы на тему, обрывая предложения, потому что слова не успевают за мыслями, постоянно смеёмся и дискутируем.

Хлоя оказывается очень упрямой – переспорить её невозможно. Но я особо и не стараюсь. Со временем я замечаю, как с неё спадает напряжение. Правая рука всё реже тянется к расчёсанной левой. Увлёкшись разговором, девушка будто бы перестаёт нервничать. Меня это подсознательно радует. В чём бы ни заключалась причина её беспокойства, кажется, она о ней забыла. Я и сам на время забываю о своей настоящей жизни.

Мы разговариваем, даже когда в пекарню заходят другие посетители. В такие моменты Хлоя отходит немного в сторону, чтобы не мешать, но мы хорошо слышим друг друга. Я всё ещё расспрашиваю посетителей, не знают ли они чего-нибудь про воздушные шары, и продолжаю получать отрицательные ответы. Каждый раз от этого становится обидно, но разговор с Хлоей не даёт долго зацикливаться на неприятных мыслях.

Остатки нашего кофе уже давно остыли, а небо за окном немного просветлело, хотя погода не изменилась. Я со смущением ловлю себя на том, что чувствую себя в своей тарелке и что я не против посидеть так ещё раз. Незаметно проносится мысль, что, встреться мы когда-нибудь раньше, то могли бы, пожалуй, стать хорошими друзьями.

Где-то через час девушка говорит, что ей уже пора. Оказывается, она вышла на улицу только из-за того, что для супа ей понадобилась морковь, которой не оказалось дома, а в пекарню она зашла лишь потому, что та находится по пути к магазину. Я соображаю, что Хлоя направлялась в тот самый продуктовый, в который вчера и я заходил. Надеюсь, ей повезёт больше, чем мне.

Мы обмениваемся страницами в социальных сетях и на всякий случай номерами телефона. Что ж, видимо, девушка тоже не прочь со мной пообщаться. Проскальзывает какая-то странная мысль, что «что-то» вовсе и не так, как я думаю. Но я не понимаю, о чём речь. Но зато я обращаю внимание на другое – всё же нужно встретиться с Хлоей как-нибудь ещё раз. Тут же в голову приходит забавная идея, что стоит познакомить её с Киром: тому нравятся такие девушки. Но, будто резко выйдя из транса, я качаю головой, прогоняя неуместные размышления.

В пекарне я задерживаюсь до позднего вечера: только после десяти я наконец закрываю помещение. Я переработал целых два часа, но глупое чувство надежды, неприятно скользящее по спине, заставляло продолжать расспросы покупателей о полётах на шарах. Даже после конца рабочего дня я не мог пересилить себя и уйти – хотелось поспрашивать ещё хоть у немногих людей. А вдруг они бы помогли?

Мысль о том, что я могу пропустить того, кто мог бы оказать помощь, превратила меня в параноика. Меня прорывало спрашивать и спрашивать, и чем дольше я слышал отрицательные ответы, тем сильнее становилась вера, что «ну вот сейчас-то, спустя столько времени, мне точно повезёт». Не повезло.

Мышцы вокруг рта горели. Следуя собственному совету, я старался всегда улыбаться, когда с кем-либо разговаривал. Чаще всего люди улыбались в ответ, и это было приятно – такие посетители говорили любезно и вежливо, а потому даже отрицание с их губ не звучало обидно. Были и те, кто никак не реагировал, не менял эмоции на своём лице. Я, честно сказать, поначалу думал, что таких будет большинство. Но, как оказалось, люди предпочитают отвечать на улыбку улыбкой. Хотелось бы верить, что искренней.

Конечно, среди покупателей нашёлся и вечно всем недовольный.

– Чё лыбишься? Придурок, что ли? Или я тебе не угодил?

– Нет. Просто улыбаюсь.

– Улыбка без причины – признак дурачины, так что убрал лыбу быстро!

– Грубость без причины – вот признак дурачины.

Чаевых этот мужчина, конечно, не оставил, да и заказ забирать не стал. А я лишь в очередной раз убедился, что он придурок, увидев на столе несколько купюр. Глупец забыл забрать деньги, которыми расплачивался. На удивление, он за ними так и не вернулся. Постыдился, что ли. Я никогда не считал, что улыбка – это что-то важное, но его реакция была неадекватной.

Несмотря на поздний час, мне всё равно хочется пройти по той улице, где находится кофейня, хоть через неё дорога домой длиннее. Конечно, сейчас эта улица уже не будет такой красивой, как утром или днём, но дело в действительности не в этом. Я зеваю. Хоть мозг и работает на полную, организм моляще требует сна.

Я направляюсь к надземному пешеходному переходу и, пройдя по нему, сворачиваю в сторону Кофейной улицы. Это, разумеется, неофициальное название. Вообще Кофейной её окрестили из-за большого количества сосредоточенных здесь ресторанов, кафе, пабов и баров. Но нужно было прозвать эту улицу Разгульной или Тусовочной – это, как по мне, лучше бы описывало реальность. Но имеем то, что имеем.

Улица эта всегда была шумной. В каждом заведении на полную громкость играла музыка, и всё это смешивалось между собой в нечленораздельную какофонию звуков и превращалось в несвежий смузи. Ещё хуже становилось потому, что музыка эта была абсолютно разная: вот классическая мелодия вливается в попсовую песню, а вот – рэп дополняет рок. Я думаю, что если кто-то захочет по собственному желанию сойти с ума, то ему непременно нужно сюда.

Утром на Кофейной, конечно, тихо и прилично, но ближе к ночи начинается веселье. Шумный люд кажется мне инородным в тишине других частей города. Квартал, где расположена «моя» кофейня, находится немного дальше. Я прохожу мимо заведений и мимоходом смотрю на их посетителей. Из бара доносятся волны вибрации, прошибая даже на улице. Люди там отдохнувшие или же приятно напряжённые, весёлые и безбашенные.

Сразу за баром расположен паб. Дверь его распахнута настежь, так что очень легко увидеть всё, что происходит внутри. Там сидят в основном мужчины от сорока до шестидесяти лет, а женщин я насчитал всего две. Одна из них уже похрапывает, лёжа головой прямо на барной стойке: храпа я, разумеется, с улицы не могу слышать, но женщина так отчётливо и так сильно открывает рот и подёргивается во сне, что сомнений в этой догадке у меня нет.

В пабы я никогда не ходил – мне там делать нечего. Даже если бы я употреблял спиртное, то не стал бы напиваться в рассаднике алкашей и сумасшедших пьяных компаний.

С другой стороны улицы открывается полностью противоположная картина. Влюблённые пары и группки друзей сидят за аккуратными столиками в ресторанчиках – некоторые из них устроились на открытой площадке, и они мне больше симпатичны. Я бы на их месте тоже сел за уличный столик.

Сейчас уже темно, и над верандами и на столах горят фонарики, создавая иллюзию нашествия светлячков, что делает атмосферу будто наполненной магией. Мне хочется остановиться и рассмотреть каждого из посетителей по отдельности, услышать, о чём эти люди говорят, какие у них планы. Мне интересно, празднует ли вон та пожилая пара, разрезающая торт, годовщину свадьбы, мне интересно, почему грустит светловолосый парень, что сидит у окна, и о чём задумалась женщина с собакой. Мне хочется пойти туда самому, потратить все деньги, что только есть с собой, но насладиться этим вечером по полной.

Хочется сидеть не двигаясь и вдыхать аромат цветов и еловых веток, развешанных над столиками для красоты; хочется смотреть на звёзды, краем глаза замечая яркий танцующий огонёк свечи, которая будет стоять посреди столика… Интересно, эти свечи чем-нибудь пахнут? Я смог бы почувствовать и их аромат?

Окружающий шум, на удивление, сейчас не раздражает. В нём хочется растворяться, плыть в нём, как в реке. Хочется утонуть. Я встряхиваю голову, выходя из полудрёмы. Ощущение внутри такое, будто я прямо здесь, на улице, и засну. Приходится ускорить шаг.

Впереди остаётся всего несколько кафешек, когда кто-то очень массивный сбивает меня с ног, врезаясь в мой бок с правой стороны. Я даже не ругаюсь. Я вообще не успеваю осознать, что произошло. Когда я более-менее прихожу в норму, чувствую, как меня резко дёргают за руку и ставят обратно на ноги. Голова опять кружится от резкого движения, и я моргаю, стараясь сфокусировать зрение.

– Сорян.

Возле себя я вижу пьяного, чуть полноватого мужчину, который, размазанно улыбнувшись, поднимает руки ладонями вверх в знак примирения.

– Сорян, малой.

Ему на вид лет сорок пять, не меньше. Хотя, возможно, так только кажется из-за хмельной рожи и бороды, которая торчит клочьями.

– Сорян, малой. Спешу.

Я, на удивление, понимаю речь мужчины без проблем. Говорит он, вопреки моим ожиданиям, более-менее чётко. Я хочу от него отойти, но тут мужик замечает кого-то чуть в стороне от нас, хватает меня за рукав и срывается на бег. Для алкоголика сорока с лишним лет бежит он слишком быстро. Я всё пытаюсь отцепиться, вырвать ладонь, но он держит её крепко.

– Сорян, малой. Погоня.

У меня мелькает мысль, что, должно быть, мы убегаем от охранников какого-нибудь бара, в котором он не заплатил или с кем-то подрался. Однако, посмотрев назад, я понимаю, что ошибся. Во время бега среди толпы людей плохо видно наших преследователей, но одежда у них точно не рабочая. Она даже не чёрная. На одном мужчине – красная толстовка, на втором – белая майка. Я вижу, что за ними бежит ещё и женщина, но она слишком далеко, чтобы я успел её рассмотреть.

Я начинаю паниковать и дёргаю рукав ещё раз, но толку снова нет. И тут до меня доходит, что нужно просто плюнуть на кожанку и снять её. Я стягиваю куртку с левой руки и ещё раз дёргаю правой, но оторваться от мужчины всё равно не могу. Кожанка безвольно висит на моей правой руке, болтаясь между мной и мужиком, из-за чего бежать становится ещё неудобней. Видимо, незнакомец сжал вместе с кожанкой и кофту. У меня непроизвольно выходит взвыть от разочарования.

– Не боись так, ща оторвёмся!

Мужчина поворачивается в мою сторону, стараясь на меня посмотреть (хотя на деле его взгляд блуждает где-то за моим плечом), и подмигивает. Его самодовольное лицо кажется мне до тошноты мерзким. Хочется врезать мужику от всей души, но я вовремя осознаю, что тогда нас нагонят те мужчины и женщина, а чего ожидать от них, я не знаю. Чёрт!

Незнакомец резко сворачивает, и я чуть не падаю – ноги, не ожидавшие такого приключения, переплетаются в узел.

– Ну, ты чё!

Говорит он это таким простым и в то же время разочарованным голосом, будто я сделал неправильный ход в шахматах, а не чуть не пострадал по его вине. Мне снова хочется врезать этому мужику. Вот же козёл!

Он оглядывается назад, чтобы проверить, оторвались ли мы. Поняв, что за нами всё ещё продолжается погоня, мужчина начинает бежать ещё быстрей. Я же думаю, что больше никогда не смогу почувствовать своих ног.

Адская боль, вызванная непривычкой бега, заполнила икроножные мышцы. Мужик бежит, сильно шатаясь, отчего нас то и дело заносит то влево, то вправо, и я поражаюсь, как нам всё ещё удаётся не рухнуть. Ну, хотя бы ему. Я, может быть, и умудрился бы устоять. Мужик, видно, непроизвольно, ещё сильней вцепляется в мою руку, и теперь начинает болеть ещё и она. Точно синяк будет.

Мы опять сворачиваем и вдруг оказываемся на какой-то тихой безлюдной улице. Спальный квартал, догадываюсь я. Странно, что незнакомец привёл нас сюда – мне казалось, что ему нужно тёмное место, где он сможет остаться незаметным, но тут вовсю горят уличные фонари.

Из некоторых окон разливается яркий жёлтый – или, реже, белый – свет. Я успеваю краем глаза увидеть, как из поворота, откуда мы прибежали, показываются наши преследователи, прежде чем мужчина опять дёргает меня в сторону. Теперь мы мчимся по узкой тропинке между домами. Тут нет фонарей, но на улице не настолько темно, чтобы нас вообще не заметили. Мы добегаем до какого-то старого сарая, и мой похититель пролезает внутрь его через дырку, образовавшуюся среди сгнивших досок, потащив меня за собой.

– Фу-у-у-х!

Его тяжёлое дыхание слышится как из рупора. В сарае, несмотря на проблеск света из отверстия, очень темно и пахнет сыростью и старостью. Мужчина наконец отпускает мою руку, и потрёпанная, помятая после бега кожанка падает на пол. Я морщусь, когда где-то раздаётся тихий плеск, – надеюсь, на полу просто вода и ничего больше. Предплечье, за которое меня держали, разражается тупой болью, и ему вторят ноги. Скоро адреналиновый эффект пройдёт, и мне станет совсем хреново.

– Ты только не кричи, малой. Если будем вести себя тихо, они нас не найдут.

Но мне хочется кричать! Даже не кричать – орать! Раздражение, злость и омерзение витают вокруг меня темной аурой. Главный вопрос так и норовит выскользнуть наружу: какого хрена?! Но я молчу, потому что ещё больше я хочу не проверять, что будет, если нас обнаружат. Что бы им ни было нужно от этого мужика – теперь уже будет нужно и от меня. Поэтому мы оба молчим, пытаясь восстановить дыхание. Я почти задыхаюсь, и складывается ощущение, что из-за наших громких вдохов и выдохов снаружи нас слышно куда лучше, чем если бы мы разговаривали вслух. Я стараюсь дышать тише и реже, но от этого становится только хуже.

Кажется, проходит целая вечность. Боль от синяков, вновь ноющий шрам, гадкий запах сырости и гнили, а ещё вонь, исходящая от незнакомого алкоголика, смешиваются во мне в отвратительный коктейль, и я буквально чувствую всю эту мерзость на своём языке. Начинает тошнить.

Мы ждём бесконечных шесть-семь минут, пока мужчина наконец не прерывает тишину.

– Эгей! Как всегда!

Мужик противно смеётся, и при этом всё его тело шатается. Я слабо понимаю, о чём он говорит, но уточнять у меня никакого желания нет.

– Всегда срабатывает, малой, меня ещё ни разу тут не ловили. Идиоты! Я бы в такие места первым делом заглядывал, если бы кого-то искал.

– Класс.

Фраза, состоящая из одного слова, получается хриплой, смешанной с выдохом, и я не уверен, что мой сарказм вообще услышан. Впрочем, это неважно. Поскорей бы уже отсюда уйти.

– А я смотрю, ты вообще спортом не занимаешься. Ты чё, парень, это же… Это же во!

Мужчина пьяно машет, силясь мне что-то объяснить, но для меня он, в лучшем случае, как танцующая обезьяна. Хотя нет, в её танцах и то больше смысла. Незнакомец продолжает что-то бормотать и нелепо размахивать руками, но логика всего этого исчезла окончательно. Я пытаюсь незаметно и медленно уйти.

– Э, ну ты куда это? Постой, говорю! Ну не спеши, постой!

Пьянчуга опять хватает меня за руку – к счастью, на этот раз левую, – и сам подходит ко мне поближе.

– Ты это, не обессудь. Прости, что схватил так, я это… По дурости.

Он смотрит прямо в глаза, из-за чего мне становится очень неуютно, но зато кажется, будто говорит он абсолютно искренне. Пьяные глаза слезятся, и мне приходится приложить усилия, чтобы не забыть, что это не слёзы раскаяния. Злиться на незнакомца почему-то не выходит, и это очень раздражает. Тот всё продолжает бормотать извинения, и я в конце концов сдаюсь. Решив, что ругаться с нажравшимся мужиком – не лучшее развлечение, я отвечаю, что всё в порядке. И тут же задаю вопрос, поддавшись любопытству.

– Кто за нами гнался?

Если уж я влип в эту историю, то хочу хотя бы знать все её подробности.

– А!

Мужчина сначала машет рукой, мол, это фигня, а потом начинает смеяться.

– Телефон я у них украл.

– Что?!

Я думал, что он задолжал денег или по пьяни влез в драку, но воровство – это не то, чего я мог ожидать. Я стою изумлённый и таращусь на собеседника. Так, оказывается, нас пытались догнать не качки-громилы, а потерпевшие? Чёрт! Если бы я сразу это знал!.. Нужно было всеми силами остановить этого мужика, чтобы ему не удалось сбежать.

Боже, я что теперь, соучастник? Надеюсь, те ребята не смогли рассмотреть моего лица, я не хочу увидеть его на доске объявлений с надписью «Разыскивается»… Украл телефон, ну конечно. Перепродаст по дешёвке и на полученные деньги купит себе несколько бутылок плохого пойла. И выпьет всё в один день. И будет счастлив. И срать он хотел на то, что нарушает закон и что забрал у кого-то не только сам телефон, но и личные фотографии из отпуска, например, воспоминания о котором хотелось навсегда запечатлеть, или важные файлы по работе, которые хранились в заметках и из-за пропажи которых человека могут запросто уволить. А этому пьянице вообще нет никакого дела ни до кого и ни до чего, кроме горячительных напитков. Отброс общества, не иначе.

– Какого чёрта?! И ты впутал в это ещё и меня!

– Ну прости, малой. Прости. Да ты не парься, нас же не засекли! Хочешь, я те часть доли потом отдам?

Я презрительно морщусь. Это мерзко.

– Не нужны мне твои деньги.

Я замечаю, как мужчина облегчённо расслабляется, – явно обрадовался, что не придётся делиться деньгами. Охренеть! Становится ещё более мерзко. Как можно было докатиться до такого?

– Ты должен вернуть телефон.

Мужик пьяно булькает – видимо, это у него смех такой, – а потом пару раз хмыкает.

– Ты серьёзно это, малой? Дурак, что ли?

Меня опять накрывает желанием хорошенько набить его бухую рожу. Голос мой начинает звучать угрожающе, хотя сам я понимаю, что в случае чего ровным счётом ничего ему не сделаю.

– Я не собираюсь участвовать в преступлении! Так что раз ты втянул меня в это, то теперь мы должны вместе вернуть телефон. Не повезло тебе.

Последние слова я произношу, разумеется, с сарказмом, но мужик, судя по его реакции, похоже, этого не понимает.

– Слушай, малой, мне надо семь…

Я не даю ему договорить, резко оборвав.

– Не надо этого. Мы оба не дураки.

Мужчина внимательно смотрит на меня, пытаясь предугадать моё поведение, а потом тяжело выдыхает. Неприятный поток перегара вырывается из его рта и окружает нас, будто сжимая меня в удушье. Тошнить начинает серьёзно.

– Мы их всё равно теперь не найдём.

Он пожимает плечами, пытаясь изобразить сожаление. Правдоподобно это у него не выходит, и сцена с раскаянием получается максимально жалкой. Мне хочется возразить мужчине, сказать, что это не так, что мы легко найдём этих людей, ведь он знает их, а ещё они наверняка напишут заявление о краже. Но потом я понимаю, что мужик прав. Не надо быть экстрасенсом, чтобы догадаться: он украл телефон у первых же бедняг, которые попались ему под руку. Он понятия не имеет, кто они. И в полицию ведь тоже не пойдёшь – меня арестуют вместе с реальным вором. Кто будет проверять, вру я или говорю правду насчёт того, что оказался в этой ситуации случайно? Меня привлекут к ответственности!

Хочется придумать что-то ещё, но в голову, как назло, ничего не приходит. Это добавляет к и так уже огромной мусорке неприятных ощущений и чувств бессилие. Что же делать?

– Да ты не нервничай так, а. Нашёл, из-за чего кипиш устраивать. Такой паинька.

Меня перекашивает от этой издёвки. Я пытаюсь опять выйти из сарая, и на этот раз мужик ковыляет за мной.

– Понимаешь, малой, жизнь такая…

«Не жизнь такая, а ты такой», – проносится у меня в голове. Но вслух я ничего не отвечаю.

– Эй, эй! Да чё ты, малой, так взъелся?

Я от души начинаю отчаянно стонать. Малой, малой, малой, малой, малой, малой, малой, малой…

– Вот тебе хотелось чего-нибудь очень-очень сильно? А, малой? Ну вот чтоб прям ты очень чего-то хотел? Не знал почему, но хотел-хотел? Вот и я хочу. И мне для этого нужны деньги.

В голове невольно рождается ассоциация, как я хочу устроить для нас с Лилией полёт на воздушном шаре. А мужик говорит об алкоголе. Как же мерзко, что две такие вещи оказываются рядом и становятся объектами одного сравнения. Нет. Нет в этих желаниях ничего схожего между собой.

– А если ты чего-то хочешь-хочешь, то оно… Ну, ты всё ради этого делаешь.

Я усмехаюсь.

– Если я что-то и делаю, то только в рамках нормального поведения.

Мужик производит резкий гортанный звук, отшатывается, почти падая, и неприлично ругается из-за этого.

– Да никто, малой, ничего не делает в рамках «нормального поведения»! Нет никакого «нормального поведения»! Ты мне тут ещё про пришельцев давай начни затирать! Поведение! Ха! Нарушил ли я закон? Разумеется. Но «нормальное поведение»? А чё я сделал-то? Своровал! Обманул! Да люди каждый день врут! Что это, если не норма?

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на собеседника. Его лицо, всё поплывшее, в слабом освещении отдаёт неестественной желтизной, но выражает веселье. Он точно уверен в своей правоте.

– Ты знаешь, малой, у меня машина есть, Toyota Comfort. Старая колымага, но когда-то была о-го-го. Да не суть!

Мужик машет рукой и от такого резкого движения опять косится вбок, соприкасаясь кончиками пальцев с землёй.

– Я на ней как-то гнал по трассе и случайно сбил кого-то: то ли пацана, то ли женщину. И я, пока меня никто не спалил и номера не запомнил, – фиг же его там знает, может, тот человек выжил – смотался. Уехал, сбежал, понимаешь, малой? И чё? Нарушил я закон? Да, каюсь. А «нормальное поведение»? Не-е-е-т. Потому что это нормально для людей – убегать. Потому что это нормально для людей – спасать свою шкуру. Ну, чем бы я помог тому, кого сбил, если бы меня поймали? Деньгами? Так деньги тому незачем. Моральной поддержкой? Так от меня она ему не нужна. Он бы меня послал куда подальше, вот и вся моральная поддержка. Понимаешь, малой? Ничего я не нарушал. Жизнь такая.

Услышанное повергает меня в шок. Чужие слова никак не хотят укладываться в голове, потому что я не хочу осознавать их смысл. Что сделал этот алкаш?! Я убеждаю себя, что просто неправильно разобрал его пьяный лепет. Мне хочется, чтобы это был бред моего воображения. Мне хочется наорать на мужика. Хочется высказать ему такое, что он на всю жизнь запомнит. И я буду прав. Но мужчина отвратительно пьян, и неизвестно, насколько опасен. Мозг уверяет, что подобный тип угрозы представлять не может. В то же время этот же мозг просит быть осторожным и от греха подальше не влезать в конфликт с незнакомцем.

Мне хочется хотя бы объяснить, что всё, что наговорил сейчас мужик, – полная чушь, что нельзя всегда всё спихивать на других или на жизнь, что нужно уметь нести ответственность за свои дела и слова, что оправдать поступок, который вредит другим, невозможно, но я лишь больно прикусываю собственный язык. Конечно, соблазн вдолбить этому пьянице, что он может делать что угодно лишь в том случае, если это никак – абсолютно никак! – не влияет на кого-то ещё, велик, но рот отказывается открываться. Даже слабое угуканье не может вылететь из моего горла. Голова нещадно трещит. Речь мужика походит на белый шум, который с каждой секундой всё больше и больше сводит с ума. Я готов уже разрыдаться от желания, чтобы меня оставили в покое, оставили одного.

– Так что ты, малой, не переживай так сильно. Чё ты? Ты запоминай, что я говорю, запоминай. А то, знаешь, в последнее время все что-то всегда переживают. Из-за каждой мелочи. Каждой! То не делай, это не трогай… Да тьфу и блин! То заденешь нежные и особенные чувства какого-нибудь оборванца, то экологии навредишь. Сто лет люди делали, что хотели, и всё было хорошо, все были довольны. А теперь экология! Понапридумывали фигни всякой, лишь бы мозги нам парить и деньги экономить, делая не пластмассовые, нормальные, трубочки, а бумажные, которые прям во рту и размокают. Ты думаешь, те богачи, которые гнались за нами, будут плакать из-за этой мобилы? Да они новую себе купят, и всё! Вот ты видел когда-нибудь, чтобы человек, после того как у него украли телефон, без него ходил? Нет, они всегда просто-напросто покупают ещё один. Я думаю, что пропажа телефона – это ни для кого и не проблема. «Потерялся? Ничего, купим новый». Вот если бы они не покупали новых, если бы для людей были бы важны телефоны, если бы они оплакивали их, то это было бы совсем другое дело. Я разве монстр, чтобы красть вещь, которой дорожат? Если бы я был уверен, что после того как я заберу у человека телефон, он не станет больше никогда в жизни покупать другой, то я бы не стал воровать. Я разве монстр? Нет!

Мы делаем петлю и возвращаемся на дорогу, где находится пекарня. Мужик всё не отстаёт, ведя свои странные проповеди, и я начинаю паниковать, думая, как дойти до своего дома так, чтобы он не узнал, где я живу. Плутать, наматывая круги, пока он не выдохнется и заснёт прямо посреди дороги? Тогда я уже смогу спокойно наконец вернуться домой. Но, скорей всего, вырублюсь раньше я сам, и это я буду валяться посреди дороги. Может, просто послать этого пьяницу? Небезопасно. Как же от него отделаться?..

– Ты, малой, помни: если чего-то хочешь, то стремись к этому, даже если остальные говорят, что ты не должен так поступать. Откуда этим остальным знать, что тебе делать, а?

Мужик копошится в карманах и достаёт оттуда пачку бумажек. Половина их летит на дорогу, и ветер, обрадовавшись новым игрушкам, сразу подхватывает их и раскидывает ещё больше. Мужчина протягивает одну мне, а остальные небрежно, скомканно засовывает обратно в карман. Бумажка вся помятая, что меня нисколько не удивляет, а на потёртой поверхности чёрной ручкой написан номер телефона.

– Ты, малой, хороший, мне нравишься. Бери мой номер, слышишь? И звони. Всегда, когда захочешь что-то сделать. Ты не стесняйся. Понимаю, знакомы мы плохо, но, поверь, я мужик что надо. Ты звони, когда приспичит, не стесняйся, слышишь?

Мне хочется тут же выкинуть этот мусор, но собеседник не отводит глаз, на удивление долго сосредоточив взгляд на мне. Я содрогаюсь и засовываю бумажку в передний карман джинсов.

– А потом всю жизнь проводить в бегах или за решёткой?

Я вскидываю скептический взгляд на собеседника. Сколько раз его уже ловили правоохранители? Или он такой ловкий, что его ни разу не находили?

– Не, ну ты, малой, не загибай. Не пойман – не вор, ну и всё такое. Я ж не говорю тебе, что надо через закон переступать. Я говорю: «Не сдавайся!»

Я снова усмехаюсь.

– Да нет, похоже именно на то, что говорите. Вы сами только что закон нарушили, «стремясь к желаемому». Вы уж определитесь.

Мужик шмыгает носом, чихает и трёт глаза.

– Да ты не сравнивай, у меня ж выбора нет – мне приходится. Да и я аккуратный. А ты аккуратный? Да не, неважно, ты меня не слушай… Не слушай дурака. На нары не надо. Этого и я не хочу. Но у меня выбора нет, понимаешь? Вот говорят, что выбор есть всегда. У меня нет! Нет его у меня! Мне приходится!

Он срывается на крик и орёт так, словно оправдывается, будто я обвинил его в чём-то неприличном. Незлобно кричит, но горячо, ярко. Руками трясёт. Мне это начинает казаться комичным.

Я сворачиваю направо, не доходя до пекарни. О том, что я здесь работаю, ему тоже не стоит знать, а то заявится ещё как-нибудь, потребует еды или, что хуже, опять начнёт разговор.

Я уже не чувствую ног, вместо них – бездонная дыра боли. Переставляю я их чисто механически, и поэтому каждую секунду мне кажется, что я сейчас упаду. Незнакомец тоже еле держится на ходу, весь шатается и дёргается. Клетки моего мозга уже делают ставки, решая, кто из нас двоих упадёт раньше. Рана на животе начинает болеть сильней, явно не улучшая ситуацию. Надеюсь, она хотя бы не будет кровоточить. Конечно, порез несильный, но и я в медицине не разбираюсь. Синяк на правой руке тоже ноет. Боже!..

– Да это неважно. Эх, сейчас бы бутылочку… Ты что любишь? Водку? Настойку? Или ты богатый и любишь коньяк? Ох, как давно я не пил коньяк! Всё бы отдал… Слушай, малой, а у тебя его нет, а? Поделился бы. Жадничаешь? Тогда я куплю! Хочешь, весь телефон отдам? Он, конечно, намного дороже стоит, но раз такое дело… Всё равно он легко мне достался. А? Хочешь? Ты можешь его вернуть, или что ты там хотел с ним сделать?.. Все в выигрыше! Ну чё, по рукам? А? Ты что, молчишь, что ли? Соглашайся, малой! Соглашайся!

Я смотрю на мужчину, шатающегося из стороны в сторону. Когда он подходит достаточно близко, всегда задевает моё плечо своим, толкая. Я поражаюсь, как этот пьянчуга ещё может ходить и говорить так, что его, пусть и не всегда, но можно понять. Сколько он выпил?..

Взгляд мужика плавает в пространстве, не останавливаясь на чём-то конкретном даже ни на секунду, но я знаю, что он ждёт моего ответа. Он вообще слишком хорошо соображает и ориентируется для человека, который еле передвигает ноги. «Практика!» Я издаю безразличный смешок. Практика, это точно.

Я раздумываю над тем, поверит ли мужик, что у меня в помине нет никакого коньяка, или посчитает, что я вру, и с ещё большим усилием начнёт со мной торговаться? Что мне делать во втором случае? Если я буду огрызаться, то он точно решит, что я просто жмот и не хочу с ним делиться, но не отстанет.

Время идёт, и я понимаю, что чем дольше я тяну с ответом, тем хуже мне же и будет, но так и не могу придумать, что ему сказать.

– А! Ты чё, жмотишь, малой?

Ну вот, началось. Думай, тупая голова, думай!

– Тебе что, телефон уже не нужен? Или ты ещё что-то хочешь? Раз молчишь, значит коньяк у тебя есть, просто отдавать ты его не хочешь. А? Верно говорю, малой?

Я готов закричать от бессилия, но тут у меня наконец появляется идея. Я молниеносно продумываю дальнейший план действий и резко останавливаюсь.

– Хочешь коньяк?

Я стараюсь произнести это посолидней и без неприязни. Мужчина начинает скабрёзно лыбиться.

– О, наконец переговоры начались. А то я как со стенкой, ей-богу. Ты, я смотрю, не особо общительный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.