# Гори, ведьма!

Мирт и Клевер

В городе, полном ведьм, никогда не стихает борьба за власть. Огонь магии, который в них горит, делает их не способными ни к миру, ни к покою. Говорят, что под городом спит птичий бог и видит сон обо всех ведьмах, которые ходят по его земле. И когда проснется, от его крика небо треснет пополам, и всякий ужас обернется плотью, а земля провалится под каждой ведьмой, и не будет им ни костра, ни кургана, ни помина. Бог лежит глубоко и спит крепко, но глаза его остры и все видят.

– Всю ночь бормотала себе под нос, а под утро затянула какой-то заунывный мотив, у меня чуть сердце от тоски не остановилось, ей-богу. В окно бы вышел, если б были тут окна, – клялся Илье с Лешей дежурный, едва в себе от счастья, что его смена закончилась.


Уставшие красные глаза и тени под глазами ясно говорили, что эта ночь далась ему нелегко.


И не мудрено – голос твари из линолеума, громкий и скрипучий, они услышали еще из коридора. Первое, что Леша увидел, войдя, было несчастное лицо дежурного, обращенное к столу с мониторами, а рядом на столе, с почетного места, посреди расчищенного от мятых исписанных стикеров и ровных папок с документами, лежал, от избытка чувств подрагивая загнутыми краями, линолеумный круг, который они все в Отделе между собой называли «оно». Оно с выражением и со сменой голосов отыгрывало какую-то дрянную пьесу про болотную ведьму, проклятое веретено, деревенскую девку, обезумевшую от любви, и несчастного парня, повинного лишь только в том, что этой девке приглянулся. В маленьком кабинете дежурного скрыться от его переменчивых обертонов было совершенно некуда.


– … Бросил он веретено в печь и всю кудель следом! И тотчас девка из невесты его любимой превратилась в кикимору болотную. Испугался молодец, да и за вилы схватился. Рухнула она тогда на колени, взмолилась: «Алешенька, свет мой ясный! Ради тебя я к ведьме-то пошла, ради твоей любви только, голубь мой сизокрылый!» – пропищал линолеум, изображая блажную девку, да так пискляво, что зубы сводило.


Леша наградил его кислым взглядом и отошел подальше, но дежурный уже схватил линолеум со стола и подрагивающими руками пихнув Леше в грудь, заполошно зашептал с настойчивостью, свойственной только одержимым и людям, которые держатся из самых последних сил: «Забирайте уже обоих, пока я тут сам с ума не сошел!»


Пьеса, как видится, длилась уже не первый час.


«Как смеешь ты говорить мне о своей любви!» – взревело оно так, что Леша вздрогнул и в панике едва не разжал руки, кривясь от высоких децибел и накала страсти. «– Заблазнила, спортила, бесовка! – Не губи, Алешенька! – заплакала кикимора. – Ради тебя я такою стала, душу свою христианскую у ведьмы на веретено выменяла, на веретене нитку сплела, а ниткой крепко-накрепко тебя к себе привязала, и теперь тебе свет без меня мил не будет, и никуда нам друг от друга не деться!» – голос твари даже не сбился, изображая деревенскую драму, пока его передавали из рук в руки.


– Было за это время что-нибудь внятное? – без особой надежды спросил Илья у дежурного.


Тот покачал головой, устало потирая виски.


– Ладно, отвезу его после обеда, покажу кое-кому – может чего расскажут, – вздохнул Илья. – Эту тоже выпускай, – кивнул он на монитор, где Яра, развалившись на спине, механически возила по полу рукавом.


– Сгорело в печи веретено, сгорела кудель, и нитка сгорела вместе с колдовством. Уехал Алешенька в другую деревню, взял себе невесту из местных, женился. Жена его новая понесла скоро, дите родилось – ну вылитый Алеша. Стали они втроем жить, да поживать. А кикимора…


Что стало с кикиморой, Леша не узнал, потому что Илья уже скатал разговорчивый круг и крепко зажал под мышкой, чтобы не развернулся.

***

Ведьма сидела на столе, причесанная, умытая, накормленная всеми обещанными ей обезболивающими, и прихлебывала кофе из офисной кружки. Леша пропустил момент, когда она успела куда-то позвонить, чтобы ей привезли чистую одежду, и теперь разглядывал ее, стараясь не сильно пялиться. Черное, как зимняя ночь, платье, начиналось кружевами прямо у нее под горлом и заканчивалось оборками только над щиколотками. И она все еще носила перчатки! Кажется, это была другая пара, Леше не совсем был уверен: тонкая кожа, тоже черная, разумеется, матово блестела, и отчего-то совсем не выглядела неуместно. Аспидный оттенок будто вымыл весь цвет из ее волос и глаз, один только не до конца заживший росчерк на ее губах слабо выделялся на монохромном фоне. В чудном сочетании с почти мертвяцкой бледностью и запавшими глазами, платье делало из нее что-то среднее между огромной фарфоровой куклой и нарядным викторианским трупом. Приятно было осознавать, что даже несмотря на то, что дела у Яры явно были ни к черту, хотя бы чувство стиля ей не изменило.


Она громко отхлебнула, ничуть смущенная его пристальным разглядыванием. Наоборот, что-то в ней было демонстративное этим утром, веселое, злое и отчаянное. Оно сулило много проблем, и Леша в безнадежном оптимизме надеялся, что не ему. Вообще-то, каким бы не стал исход Совета, он больше никогда не собирался оставаться с ней наедине или даже пересекаться. Это он себе твердо обещал и собирался придерживаться своих обещаний во что бы то ни стало. Но у всех как-то вдруг нашлись какие-то неотложные дела, и даже Варваре Илья нашел что-то важное и срочное. И вот, посмотрите где он сейчас со своими обещаниями: совершенно один, сидит, развлекает ведьму, которая со своим волчьим дружком, к нему, кстати, у Леши тоже есть вопросы, протащила его через тот свет и обратно, как будто это ерунда.


Казалось бы, недавние события должны были его чему-то научить, возможно, говорить «нет», или хотя бы какой-то осторожности, но Леша по-прежнему говорил «нет» только здравомыслию.


Яра, понятия не имея о его душевных терзаниях, вызывающе причмокнув, раскатала на языке кофейную жижу, как будто пытаясь найти там неведомые вкусовые оттенки, а после дернулась, будто от избытка нервной энергии и спросила:


– А молоко есть?


– Есть, – холодно ответил он.


Пусть знает, что ее кривляния здесь не приветствуются.


– В холодильнике, – он уточнил на случай, если ведьма ожидает, что он хотя бы пальцем пошевелит для нее.


У ведьмы хватило наглости укоризненно поднять брови.


– Ты все еще обижаешься на меня.


Леша возмущенно засопел.


– Нет, – соврал он, даже не пытаясь казаться правдоподобным.


Ответом ему стал неопределенный звук, который мог означать все, что угодно. Повисло молчание, душное и вязкое, какими бывают все неловкие молчания. У Леши все внутри зазудело от внутреннего конфликта. Он разрывался между невыносимым ощущением неловкости от тишины, нежеланием первым идти на примирение и раздражением от того, что самой ведьме, как видно, было в этом молчании вполне комфортно. Яра еще раз дернулась, невесть от чего, и мелко закачала ногой. Жестко опершись на руку, свободную от кофе, она рассеянно разглядывала на стену за его плечом, бросая взгляд то к одной, то к другой точке. За спиной у Леши была только карта города, где он отмечал все случаи найденных химер в архиве, которые смог найти, в надежде отыскать какую-то закономерность. И теперь, заметив, что Яра разглядывает карту, он не мог избавиться от любопытства. Желание прервать тишину назойливо требовало выхода, становясь похожим на статику, трещало и жужжало в его голове множеством одинаковых мыслей. Обреченно вздохнув, Леша, наконец, сдался, признавая поражение перед лицом своего невроза.


– Для чего вообще ведьмы делают химер? – откашлявшись, спросил он.


Яра вздрогнула, резко дернув коленом, будто чужой голос вырвал ее оттуда, где она пребывала мыслями, так резко, что какая-то часть сознания не успела вернуться обратно в тело. Прежде чем ответить, она несколько раз моргнула, совсем по-кукольному, будто ей нужно было время, чтобы собраться обратно в наглую насмешливую ведьму.


– Много для чего, – заторможено проговорила она. – Для охраны, для работ, как материал для экспериментов…


– Как материал для экспериментов, – медленно повторил Леша, пытаясь игнорировать холодное гадкое чувство, поселившееся в его желудке при этих словах.


– Да, – рассеянно подтвердила ведьма. – Папа какое-то время, несколько лет, на самом деле, много экспериментировал с химерами, когда хотел вернуть маму. Он, конечно, сжег ее тело, потому что органика… хрупкая и со временем она все равно бы… – Яра неопределенно махнула рукой, будто это что-то объясняло, и быстро облизнула губы. – Но все же сохранил пару прядей, немного крови, на всякий случай. Пытался сделать что-то, но так и не смог получить того, чего хотел.


От ее слов Лешу затошнило. Яра продолжила говорить, не заметив его реакции, и он вдруг, с удивившей его самого уверенностью понял, что ни за что не нашел бы в себе силы прервать ее. Он чувствовал, что находится на пороге какой-то непрошенной, и от того еще более ценной искренности. Ведьма всегда неохотно делилась внутренними переживаниями, что было понятно, и каждая мелочь о том, что ее волновало естественно пробуждала в нем жадное любопытство. Он даже не мог понять, что в его интересе больше: тщеславного стремления быть тем, кто узнает ее секреты или темного, боязливого любопытства об неприглядной стороне ведьмовской жизни, грязной, противоестественной, и все равно притягательной. На какой черт ему было нужно знать о ней такие вещи, думать не хотелось.


– Химеры все-таки не совсем живая плоть. Это просто… мясо. Как только магии, которая бы держала все клетки в нужной форме, становится недостаточно, они почти моментально окисляются, теряют структуру и все начинает гнить.


Память услужливо бросила Леше в лицо видения серой, пронизанной темными сосудами плоти, скользкой, влажной и мертвой.


– Я видел одну. Она была похожа на червя, с зубами, как из ужасов, – пробормотал он слабым голосом.


Яра дернула головой в чем-то между понимающим кивком и судорогой.


– У червей несложное строение. Нет скелета, простая кровеносная система, нервная еще проще. Хороший выбор. Такое колдовство… непростая вещь, когда магия облекает желание в материю. Нужно знать, как устроено то, что ты собираешься воссоздать, уметь сконцентрироваться на этом, и не позволить разуму блуждать. Иначе вместо того, что ты хотел, магия вытащит наружу месиво из твоих навязчивых мыслей и страхов. Оттуда, я думаю, и всякие бредовые навороты, вроде зубов. Если конечно это не было целью. Тогда, наверное, все нормально, – тускло проговорила она, пожимая плечами.


«Папа одно время много экспериментировал с химерами… пытался сделать что-то, но так и не смог получить того, чего хотел».


«Кусок органики, который начнет гнить, когда магия перестанет поддерживать ее структуру».


«Не позволить разуму блуждать, иначе магия вытащит наружу месиво из твоих навязчивых мыслей и страхов».


На секунду Леша позволил своему разуму беспомощно барахтаться, переполненному мыслями о взрослении Яры и ее брата в одном доме с попытками повторить тело их матери. Неудачными попытками. Он заставил себя не рассматривать эти мысли так уж пристально, не задерживаться на них достаточно долго, чтобы не упасть в ужас слишком в глубоко – будет нехорошо, если его стошнит прямо сейчас. Сколько лет Яре было, когда начались эксперименты? Они с братом участвовали? Видели ли они результаты? Как они… участвовали ли они в… утилизации останков? Должны же они куда-то деваться. В голове у него промелькнуло несколько безумных картинок того, как Яра, выглядящая моложе, чем сейчас, копает позади дома яму, чтобы похоронить там беспорядочное месиво из недоразвитых человеческих органов, похожее и одновременно непохожее на ее мать, а после сажает сверху розовый куст. У Леши голова шла кругом. Ком в животе из слабости, омерзения и неуместной жалости, которую никто не просил, и которая не нужна, почти заставил его произнести слова, которые, он знает, Яра не оценит. Да что там, скорее всего, придет в ярость и скажет в ответ что-то резкое и жестокое, и непременно ранит его, каким-то чудом нащупав больную точку. Но он все равно хотел произнести их так сильно, что почти не мог себя сдержать.


Он вдруг вообразил свою собственную семью, на месте Бажовых: себя на месте Яры, свою мать, бойкую и легкую – мертвой, а отца, мягкого и веселого, который ругался на телевизор и всегда здоровался с уличными животными – холодным и отчаянным человеком, потратившим годы в тщетных попытках вернуть хотя бы тень того, что давно мертво. Потребность утешить почти смогла вытеснить у него из головы былую обиду за все неприятное, что Яра успела казать и сделать. Леша отвернулся, чтобы ведьма не смогла увидеть его лицо и то, что на нем, без сомнения, отобразилось.


Мог бы не стараться – ее взгляд, широкий, интенсивный, бегал по комнате, не задерживаясь нигде подолгу, разве что все время возвращался к карте, чтобы скользнуть от одной точки до другой и снова сбежать куда-то еще.


– В любом случае, химера – это редкость. Верховные раздают своему шабашу не так много магии, чтобы тратить ее на такие вещи, как сложные в обращении поделки из органики, – продолжила она, понятия не имея о эмоциональной буре, которую он устроил у себя в голове.


– На что тогда ее тратить?


Яра фыркнула с маленькой самоуничижительной улыбкой.


– На маленькие мысленные внушения для своей выгоды тут и там, на продление жизни, молодости и красоты, на мелкие махинации, чтобы получить богатство, на что же еще?


Леша позабавлено хмыкнул. Это было больше похоже на то, что он усвоил о ведьмах, чем какие-то сложные эксперименты с созданием тел.


– Что ты собираешься делать? – просил он у Яры, наблюдая, как та с преувеличенным интересом разглядывает что-то на дне своей кружки.


Вместо ответа она неопределенно промычала, и уставилась в кофейное дно с еще большей настойчивостью, будто силясь разглядеть там свое будущее. Да только у растворимого кофе не бывает гущи, даже Леше это известно.


Снова повисло молчание. Нервно потея, он пытался придумать тему для беседы, но как назло, в голову не лезло ничего путного. Любые вопросы казались глупыми и неестественными. Возможно от того, что ему не хватало смелости спросить то, чего он действительно хотел. Так они и сидели: Леша, с каждой секундой все глубже увязающий в болоте беспокойства, куда сам себя же и завел, и Яра, с отсутствующим лицом, где-то глубоко в своих мыслях, пока, наконец, дверь не скрипнула, и в комнату бесшумно не вплыла Варвара.


– Пора идти, – прошелестела она, поймав ведьмин взгляд, темный и немигающий.


Та с неожиданным послушанием кивнула, спрыгнула со стола, и отступила за шкаф, где у них между стеной и старой пожелтевшей раковиной, притулился маленький холодильник, и хранилась всякая мелочь вроде чайных пакетиков, кофе, ложек и печенья. Под пристальными взглядами Леши и Варвары ведьма устроила настоящее представление из мытья одной единственной чашки. С размаху она открыла кран, и вода с утробным воем покатилась по трубам, струя кипятка ударилась о металлическое дно, окатив брызгами все вокруг. Затем долго трясла над губкой бутылку с моющим средством, пытаясь выдавить загустевшие остатки, нагнала полную раковину пены, утопила в ней чашку и принялась усердно тереть. Впору делать ставки, что случится раньше: ведьма выронит ее и разобьет к чертям или от усердия протрет на ней эмаль. К счастью, обошлось без потерь – закончив, наконец, Яра стряхнула с чашки капли и поставила ее на полку. Постояла с пару секунд, глядя в никуда, а потом вытерла об юбку мокрые перчатки и широким шагом поспешила к выходу, только бросив им обоим через плечо «Пойдем!». Как будто это они здесь всех задерживают.


Леша обменялся взглядом с Варварой и закатил глаза. Да ради птичьего бога, ведьма даже не знала куда идти!


В коридоре Варвара слегка перегнала ее, жестом подсказывая повороты. После всех эмоциональных усилий и нервов, которых ему стоила ведьма, деликатное присутствие, с которым Варвара бесшумно скользила по затертому офисному полу и вдоль бежевой штукатурки стен, было подобно прохладной воде в жаркий полдень. Яра же, следовавшая прямо за ней, ставила каблуки с основательным, весомым стуком, так, что от ее шага на старом покрытии оставались вмятины. Тень под ее ногами была густой и темной, намного темнее, чем Лешина. Следуя порыву, он отстал от нее еще на пару шагов, чтобы их тени не могли соприкоснуться и тут же отругал себя глупое суеверие.


Последние лет двадцать Совет традиционно проводили в небольшой переговорной, еще на излете Союза перестроенной из актового зала, одна половина которого сразу стала приемной начальника Отдела, а вторая прошла длинный путь от хранилища всякой всячины до той самой переговорной, по пути успев побывать комнатой отдыха и пережить затяжной ремонт, растянувшийся почти на десять лет. Именно в наследство от актового зала приемной Ильи досталась большая часть розетки из лепных колосьев и звезд, и остатки крюка, на котором когда-то висела многоярусная люстра с подвесками не то из стекла, не то из пластика. Леша видел эту люстру только на старых фото в архиве, огромную и сверкающую, во всем своем позднесоветском великолепии. В переговорной тоже, наверняка, осталось что-то такое же впечатляющее, но все это было скрыто за стенами из гипсокартона и навесными потолками.


У двери их уже поджидал Илья. Первым делом, следуя совсем недавно появившейся привычке, он внимательно и быстро осмотрел Варвару с ног до головы и обратно, как осматривал теперь всякий раз, когда она появлялась у него перед глазами, и только потом обратил внимание на остальных. Яра, поравнявшись с ним, нервно облизала губы и спросила негромко, так чтобы никто за дверями не услышал: