Элеонора Акопова
Пандемия любви
Трехтомник в одной книге

* * *

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме, включая размещение в сети Интернет для частного или публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Элеонора Акопова, 2024

1
Розовые купальщицы

* * *

В принципе, всё началось с Эльзы. Да-да, именно с неё. Когда я всё расскажу, вы и сами поймёте. Кто-нибудь, конечно, непременно скажет, что так не бывает, а я вот, представьте, верю. Потому что только с её появлением моя жизнь начала изменяться самым фантастическим образом.

А до этого я была страшно невезучей. Настолько невезучей, что хоть стой, хоть падай. За что ни возьмусь, всё наперекосяк получается. И так я и эдак, а оно, как по волшебству, наоборот выходит. Сначала я в такие глупости верить не хотела и возмущалась, когда мне знакомые на это намекали, но потом чувствую – деваться некуда, пришлось согласиться.

Зато вот характер свой я просто обожала. О, вы даже не представляете, какой замечательный у меня характер! И живётся с ним жутко весело. Это потому, что мне вроде как всё по фигу. Ну ничем меня пронять невозможно! В какие бы невероятные истории я не влипала, унынию никогда не предавалась. Чем круче передряга, тем сильнее креп мой неукротимый дух. А что ещё в такой ситуации делать прикажете?

Моему патологическому невезению поражались все. Не пойму, чем уж я так насолила старушке-фортуне, а только знать она меня не желала и при каждом удобном случае норовила об этом напомнить. Если мне что-то сильно понадобится, так сто пудов – «обед», «учёт», «ремонт», «выходной день». Хоть ты тресни. Тогда и решила я на этом не зацикливаться и делать вид, что всё идёт по плану, словно так и задумано великим режиссёром и властителем душ человеческих. Жизнь она ведь такая и есть – то трагедия, а то комедия и фарс. И только от тебя самого зависит, на какой спектакль тебе в конечном итоге продадут билет.

У меня и с универом так же вышло. Стремилась в МГУ на филфак, считая себя прирождённым филологом, мечтала, готовилась, все билеты назубок выучила, а потом вдруг в середине десятого класса, передумала, и после школы документы на философский факультет подала. Подумала: раз жизнь у меня такая непредсказуемая, то и подход к ней непременно нужен сугубо философский, и учиться этому следует профессионально, никакому дилетантству места не оставляя. Ну вот, значит, решила и скоренько за историю с правоведением засела. И что вы думаете? Поступила! С филологией, конечно, незадача вышла, но зато рассуждать и делать правильные выводы я научилась как нельзя лучше. Ведь с моей невезухой по-другому было просто не выжить!

Позднее-то я с ней уже сроднилась. Невзирая ни на что и университет окончила, и на работу устроилась, и даже спустя какое-то время замуж вышла. Так мы с ней рука об руку по жизни и двигались.

Муж мой, конечно, сначала этому сильно удивлялся, потом злиться начал, теории всякие разводил, вечно бурча себе что-то под нос, а потом вроде бы привык, рукой махнул. Однажды приходит домой и спрашивает:

– Ты сегодня случайно в наш гастроном сходить не планировала?

– Нет. А что? – говорю.

– Да ничего. Просто сгорел он. Дотла. Один остов остался.

Вообще-то я человек с развитым чувством юмора. А тут сама не пойму, отчего это мне вдруг так по уху ему заехать захотелось. Делать этого я не стала, а только съехидничала насчёт богатого урожая грязных носков, который мне сегодня удалось собрать на ниве нашей малогабаритной однокомнатной. Мой благоверный раскидывал носки где ни попадя в неимоверных количествах, однако же привычки своей стеснялся, потому что терпеть не мог, когда его на эту тему воспитывали.

Так вот, насчёт невезения моего. Анализировала я как-то это дело (я вообще очень анализировать люблю, не зря же философский факультет в моей жизни возник), и пришла к выводу, что не иначе как бесенята сдают на мне зачёты да практические семинары.

«Ах, вы, – думаю, – черти полосатые! Схожу-ка я в церковь, поставлю свечку, запляшете, когда все с переэкзаменовками на осень останетесь!»

Собралась, настроилась. Прихожу – а на дверях табличка висит: «Извините, храм закрыт на уборку».

«И на том спасибо, – думаю. – Уборка – не пожар всё-таки, слава богу».

А вот у Валюши, подруги моей с первого класса самой закадычной, на этот счёт своё особое мнение имелось.

– Не туда ты, – говорит, – мать, очередь занимала. Пока ты за ножками своими умопомрачительными стояла, бабы понепритязательней везуху-то всю и расхватали. Зато у них теперь волосёнки на головках такие реденькие, а ты об свою пепельную гриву все гребёнки пообломала. Тут уж, как говорится, «или шашечки, или ехать».

«Что ж, – думаю, – версия, в принципе, вполне перспективная. В магазинах на меня мужики и впрямь шеи сворачивают, а последние шесть котлет передо мной толстой тётке в кедах достаются».

И хочется мне содрать с моих ножек, что от самых ушей растут, изящные шпилечки итальянской фирмы «Нандо Муцци» (Валькин подарок на день рождения) и шарахнуть ими что есть силы по пустому прилавку.

Правда, я быстро одумываюсь.

«Что это вы так разволновались, Марианна Сергеевна, – говорю я себе голосом Мэри Поппинс в исполнении Натальи Андрейченко, – вам же по сценарию должно быть всё по фигу, вот и не порите мне тут отсебятину. Что ж поделаешь, если товар, выданный в небесной канцелярии, возврату и обмену не подлежит. И нечего удивляться, что это вызывает хроническое раздражение окружающих!»

Пожалуй, одна Валюша с самой юности к моей проблеме с пониманием относилась. Раньше даже бороться с ней пыталась. Забегает она ко мне как-то перед школьными выпускными экзаменами и словно между прочим спрашивает:

– Марьяш, ты туфли себе к выпускному уже присмотрела? А сапоги осенние?

– Нет, – говорю, – что-то не попадается ничего путного.

– Ясненько-ясненько… – задумчиво тянет Валька, а потом, словно решившись, заявляет:

– Слушай, ты, главное, ни во что не вмешивайся. Я сама этим займусь. Я уже всё продумала. Видишь ли, с тобой как в шахматах, главное, ходов на десять вперёд рассчитать, и чтоб с твоей стороны при этом никакой инициативы. Вроде как ты не при чём. А я уж свою, как ты говоришь, старушку-фортуну поднапрячь постараюсь – и дело в шляпе.

– Боливар не выдержит двоих, – говорю.

– А ты не каркай, – возмущённо подскакивает Валюша. – Вечно лезешь со своими прогнозами, Нострадамус липовый. Кто не рискует, тот знаешь что?

– Знаю.

– Вот и хорошо. Соседку мою помнишь, Люську, что в ГУМе работает?

– Помню, – вздыхаю я, – и что?

– Да вчера вечером прискакала, говорит, куртки «варёнки» грозятся выбросить к концу квартала и сапоги югославские. А это завтра уже, понимаешь?

– Пока не очень.

– Сейчас поймёшь, – торжественно заявляет Валька. – Короче, твоя задача какая? В гробу ты видала эту «варёнку», а на сапоги югославские тебе даже смотреть противно. Правильно? – И, не дав мне открыть рот, добавляет: – Вот и умница. Ты всегда всё правильно понимаешь. Интеллект не пропьёшь.

Я пожала плечами.

– Это мастерство не пропьёшь. А интеллект как раз запросто пропить можно.

– Вот видишь, – неизвестно чему радуется она, – я и говорю, что ты умница. Об этом и поразмышляй поподробнее, пока я в ГУМ смотаюсь. О судьбах интеллигенции в русской революции можешь посокрушаться. Главное, чтобы ни о каких сапогах в твоей светлой головке ни единой мыслишки не промелькнуло.

Наутро Валюшка в ГУМ побежала, а я темку себе для размышлений наметила, типа пресловутой «Отто Бисмарк и прусский милитаризм», и честно пыталась от неё ни на секунду не отвлекаться.

К обеду Валька нарисовалась. Потная, взъерошенная. Под мышкой – коробка. На диван плюхнулась и спрашивает:

– Ну и о чём ты тут, интересно, философствовала?

– О Бисмарке.

– Хреново. Получше-то ты никого не нашла? Этот, поди, фашист какой-нибудь? Так вот – «варёнки» вообще по нулям, а сапоги, не поверишь, себе-то взяла, а твой размер ну прямо передо мной кончился!

– Почему же не поверю? – удивилась я. – Всё как по учебнику. Вот если б только мой размер остался, не поверила бы.

Валька измученно откидывается на спинку дивана.

– Ну и озверелый у нас покупатель! Все туфли оттоптали, все бока локтями поистыкали. С ног валюсь.

У меня при этом ни один мускул на лице не дрогнул.

– Тоже мне новость, – говорю. – Скажи спасибо, что я не о Марии Стюарт в размышления ударилась, а то б тебе и вовсе голову оторвали.

– Не говори, – хихикнула Валька. – А знаешь, я твою эту, как её, даже зауважала. Железная старуха. Ни на какой козе не объедешь. Видать, моей до неё кишка тонка.

На том дело и кончилось.

А вскоре настали новые времена. На волне всеобщего роста социальной активности мы, разинув рот, смотрели по телевизору многочасовые прямые трансляции, обильно сдобренные всевозможными «плюрализмами» и «консенсусами». Дальше – больше, пошло и поехало. Такая жизнь завертелась, что хоть стой, хоть падай! Только что там рассказывать, все и сами отлично помнят.

К тому времени мы институты окончили, обе замуж повыскочили.

Словно снежинки, кружились мы с Валюшкой в вихре великих перемен, сами и не заметили, как нам по тридцатнику стукнуло. В связи с тем, что появиться на свет мы умудрились с разницей всего в один день, праздновать это эпохальное событие было решено совместно.

– Так экономнее, – авторитетно заявила Валентина и, усевшись на кухне, немедленно погрузилась в составление бесчисленных списков гостей, продуктов и всевозможных лакомств, хитроумные названия которых мне, человеку кулинарно безграмотному, внушали священный трепет. Ни одно из блюд, в приготовлении которых я смогла бы соответствовать, а именно: сосиски варёные, яичница-глазунья и бутерброд с колбасой – в списке не значилось. Очевидно, эти мысли без труда читались на моём лице, поэтому Валя строго сказала:

– Ты, главное, ни во что не суйся. Таким образом мы выйдем из ситуации с наименьшими потерями. Надеюсь, ты не станешь подвергать сомнению мои профессиональные способности?

Валентина вот уже три года работала поваром в довольно приличном ресторане, и мне ничего не оставалось как сдаться на милость победителя. Честно выполняя обязанности поварёнка, я старательно тёрла морковку и сыр, подавала муку и чистила яблоки, тихо радуясь про себя, что за конечный результат мне в итоге не придётся нести ни малейшей ответственности.

Надо признать, готовила моя дорогая подружка божественно, что лишь усиливало стойкую неприязнь моего мужа к Валюшкиной второй половине, изначально вызванную неистребимым пристрастием последнего к бесперебойному обеспечению семьи материальными благами. Сам он, мой супруг то бишь, испытывал к так называемому презренному металлу полнейшее небрежение. Добывать он его категорически не умел, а посему считал это пустое занятие недостойным истинного художника, коим себя и числил, напоминая об этом окружающим при каждом удобном и неудобном случае.

Отпраздновали вполне прилично. Гости дружно нахваливали Валюшкину стряпню, уписывая блюда согласно молодым здоровым аппетитам, рассказывали свежие анекдоты, произносили витиеватые тосты, танцевали, одним словом, веселились как положено.

Помимо всего прочего, друзья надарили нам кучу подарков. Не ударили в грязь лицом и наши благоверные. Валькин супруг, вместе с шикарным букетом роз, вручил ей восхитительную шубку из голубой норки, а мой – торжественно, при скоплении гостей, преподнёс свою последнюю работу с романтическим названием «Розовые купальщицы».

Собственно, купальщицы как таковые впрямую на полотне не просматривались. Однако, по утверждению самого автора, они должны были явственно предстать из хаоса мазков лишь перед тем, кто постигнет гармонию эмоций творца и проникнет тем самым в глубины его внутреннего зрения. По всей видимости, никому из присутствующих достигнуть означенных высот не удалось, и таинственные купальщицы так и остались скрытыми от наших непосвящённых взоров.

Когда разбрелись последние, самые стойкие гости, а наши благоверные мирно подрёмывали на диване, мы с Валюшкой закрылись в кухне, перемывая высоченные горы посуды и обмениваясь впечатлениями.

– Эх, Марьяшка… – Валька с хрустом потянулась и принялась мечтательно вытирать руки о передник. – Ты только прикинь – тридцатник… Не хухры-мухры, рубеж всё-таки. Стоит призадуматься.

– О чём?

– Ну, вообще, о жизни своей.

– Мне о ней, родимой, лучше поменьше задумываться. Зачем себе настроение портить в собственный день рождения?

– Вся ты в этом, энтузиазма ни на грош! – хмурится Валюша, с трудом упихивая в сушилку намытые тарелки. – Перемены тебе нужны, вот что я скажу! Уж какой год толкую, может, всё-таки пора завести ребёночка? Я-то уже двоих успела.

– Вот это точно, – киваю я. – И ему будет обеспечено сытое и счастливое детство, при условии, что мне удастся найти идиота, который согласится обменять пресловутых «Купальщиц» хотя бы на одну пачку памперсов.

– Ладно, чего ты? – пригорюнилась Валюша. – Не заводись. Его уже не переделаешь.

– А я и не пытаюсь.

Тёма эта была заезженная, надоевшая и исчерпала себя довольно быстро. Да и устали мы обе ужасно. Так что на том мы с Валькой отправились мужей расталкивать, чтобы улечься спать.

* * *

Следующий год пролетел просто как пять минут, и к своему тридцать первому дню рождения я пришла с итогом неизмеримо худшим, нежели к предыдущему.

Во-первых, моего мужа окончательно и бесповоротно поглотила неодолимая тяга к горячительным напиткам со всеми вытекающими отсюда последствиями. Как всякая творческая личность, своему увлечению он отдавался со всей страстью, на какую была способна его пылкая необузданная натура. На робкие увещевания знакомых и родственников он неизменно отзывался одной и той же поражающей своей глубиной фразой: «Художника может обидеть всякий!», или пафосно декламировал, выбросив, на манер пролетарского вождя, вперёд правую руку:

Не для весёлости я пью вино, Не для распутства пить мне суждено, Нет, всё забыть! Меня, как сам ты видишь, Пить заставляет это лишь одно.

Не стоит объяснять, что все эти пассажи, щедро приправленные похмельно-загульными откровениями великого Омара Хайяма, придали моей жизни непередаваемое своеобразие и, что самое неприятное, пробили сокрушительную брешь в нашем, и без того хилом, семейном бюджете.

Следующим номером праздничной программы стало то, что я потеряла работу. Наш издательский отдел безвременно расформировали, и я покинула стены родной конторы со статьёй «по сокращению штатов» и двухмесячной задолженностью по заработной плате.

Казалось бы, всё и так складывается как нельзя лучше, но нет предела совершенству, и «железная старуха» приберегла напоследок ещё один лакомый кусочек, который на общем фоне выглядел просто вершиной моего триумфа. А именно – очевидно, замечтавшись о своей счастливой доле, я несколько не вписалась в поворот и сошлась в рукопашной с фонарным столбом, который вздумал неосмотрительно перебегать мне дорогу. В результате моей доисторической «копейке» снесло полкузова, а движок, который непонятно каким образом ещё скрипел последние восемь лет, накрылся вчистую.

Эта заключительная новость привела чувствительную Валюшку в состояние полного экстаза.

– Ну ты, блин, даёшь, Тиккурилла! – завопила она в трубку, выслушав мой не слишком вразумительный рассказ. В минуты волнения Валька была в состоянии объясняться только рекламными слоганами. – Могла же убиться, дура! Чудом жива осталась, да ещё вылезла почти без единой царапины! Дуракам счастье! Ну когда ты наконец сделаешь что-нибудь путное в своей жизни, Мари и Анна, я тебя спрашиваю?! Ну хоть что-нибудь!

На самом деле за этой неприкрытой грубостью легко прочитывалась глубокая тревога за мою беспутную жизнь, и Валюшкин до мельчайших нюансов знакомый голосок предательски выдавал, что его хозяйка только что смахивала с ресниц слёзы и шмыгала носом.

– Ну что ты завелась, Валька? Со мной же ничего не случилось…

– Могла бы убиться, дура… – повторила Валя, но уже тихо и как-то очень жалобно.

Тут я почувствовала, что и сама зашмыгала носом. Пошмыгав с минуту, мы обе затихли.

– Ладно, Валюш, будем считать, что это ещё не конец света. Где наша ни пропадала. Мне не привыкать.

Валька надолго замолчала, потом я услышала в трубке щелчок зажигалки.

– Что дальше делать думаешь? – спросила она тоскливо.

– Поглядим, – пожала я плечами. – В конце концов, жизнь всегда сама подсказывает неординарные решения.

– Называй вещи своими именами. Если ты свои глупые выходки именуешь столь помпезно, то…

– Прекрати, Валя, – сказала я и зевнула. – Думай о хорошем. Ну, вдруг, например, моя старуха завтра на пенсию выйдет, а на её место заступит какой-нибудь румяный Санта-Клаус. Может такое быть?

– Ты любого Санта-Клауса обратишь в Кощея Бессмертного своим пофигизмом, – проворчала Валька.

* * *

На следующий день дождь зарядил с самого утра. Я проснулась в дурном расположении духа и взглянула на часы. Они показывали ровно семь утра. Я поморщилась.

Всё дело в том, что это время суток я не выношу органически. Нет, не спорю, что тысячи, возможно, даже миллионы жителей нашей планеты неизменно испытывают прилив бодрости и жизненных сил, встречая рассветные лучи. Только я не из их числа. Если бы кто-то задался целью представить себе мой утренний образ, ему бы стоило вспомнить об остатках вчерашней манной каши, налипшей на стенки кастрюли.

Обычно, несмотря на видимые усилия с моей стороны, сон долго не желает выпускать меня из своих цепких объятий, нашёптывая крамольную идею позабыть на время о делах насущных и всласть понежиться под одеялом. Но сегодня всё было иначе. Когда истекли первые благословенные секунды после пробуждения, пока ещё не включилась память, именуемые по латыни ‘’tabula rasa’’, что в переводе означает «чистый лист», и передо мной с неминуемой ясностью предстали недавние события, сон как рукой сняло.

Светлый образ моей ископаемой, но за долгие годы нашего альянса ставшей до боли родной и близкой «копейки», всплыл перед глазами, наполняя сердце невыразимой печалью. Мысль о том, что она безвозвратно покинула меня и тем самым сделала реальной угрозу в ближайшее время оказаться брошенной в пучину нашего самого чистого и безопасного в мире метрополитена, заставила мой лоб покрыться лёгкой испариной. Чтобы взбодриться, я решила принять душ.

Опасливо покосившись на мужнину половину кровати, я с облегчением обнаружила, что глава семьи не имел чести провести сегодняшнюю ночь в нашем уютном любовном гнёздышке, что, надо заметить, в последнее время случалось нередко. Может, будь на моём месте другая женщина, подобная тенденция наверняка обеспокоила бы её нежное сердце и, не приведи боже, явилась причиной горьких слёз. Я же, напротив, считала такие краткие передышки в общении с дражайшей половиной истинными подарками судьбы, ибо, в связи с вышеуказанными причинами, общение это с каждым днём становилось всё менее плодотворным и чаще всего сводилось к маловразумительному пьяному нытью с одной стороны и непробиваемому молчанию с другой.

Выпрыгнув из-под одеяла, я босиком прошлёпала в ванную.

Горячий душ неизменно придаёт мне бодрости, и минут через пятнадцать, когда я, завернувшись в полотенце, сидела в кухне с чашкой ароматного дымящегося кофе, самочувствие моё стало заметно улучшаться.

«В конце концов, – подумала я, – говорят, из каждого безвыходного положения есть минимум два блестящих выхода, остальные тоже вполне приемлемые. Обнаружить их, как правило, не составляет труда, надо только чуть-чуть пошевелить мозгами, чем мне и следует незамедлительно заняться».

Мои размышления прервал звонок в дверь.

«Кого ещё нелёгкая несёт с утра пораньше?» – с удивлением подумала я и, проследовав в коридор на цыпочках, нерешительно приникла к глазку. На площадке стоял Вениамин, мой младший товарищ и сосед по двору, вследствие оптического искажения казавшийся ещё более тощим и долговязым, чем на самом деле.

«Вот только тебя-то мне и не хватало, счастьице моё!» – выругалась я про себя, почти с неприязнью глядя на его вытянутую, бледную, как у всех рыжих, физиономию.

В другое время я бы, конечно, не стала от него скрываться. Вениамин, или, по-домашнему, Веник, был парнишка душевный и, пожалуй, имел только один серьёзный недостаток. Но зато какой! Открыв, по его разумению, в себе недюжинный поэтический талант, он кропал вирши буквально километрами, а затем без всякой пощады терроризировал ими окружающих. Особенно доставалось мне – во-первых, по-соседски, во-вторых, из-за природной кротости нрава. Отшить юное дарование как-то не хватало духу, и оно, надо сказать, беззастенчиво этим пользовалось. Но терпеть эту пытку сегодня, да еще с утра пораньше, на дурную невыспанную голову – нет, это было выше моих слабых сил!

Не открою, решила я, но тут Вениково лицо угрожающе приблизилось к глазку, и тишину разорвала очередь отрывистых звонков. Примерно на десятом по счету я сломалась, и, заскочив в комнату за халатом, полетела обратно к двери.

– Веник, мать твоя курица… – начала я ласково, но поведение гостя сходу меня озадачило. Вместо обычных бурных приветствий или хотя бы извинений за устроенный переполох, гость буквально рухнул у порога на корточки и уткнулся головой в колени.

– Всё, мне кирдык! – прошептал он еле слышно, терзая руками свою и без того вечно всклокоченную шевелюру. Но сегодня она выглядела так, словно её обладателя всё утро трепала стая разъярённых обезьян. – На сей раз доездился!

Веник всегда отличался неадекватностью реакции, но таким я его видела впервые. Сердчишко моё нехорошо ёкнуло.

– Ты что, сбил кого-то?! – спросила я, приходя в ужас от своей догадки.

– Хуже.

– Да что же может быть хуже-то, господи?!

– Машину раздолбал папашину, «мерин» его дурацкий! Всю морду снёс! Он, когда в командировку уезжал, сказал мне: «Убью, даже если просто в гараже появишься!» Я, в принципе, и не собирался, но тут, как назло, у «тойоты» моей движок скис, а без колёс – как без ног, сама знаешь… – Веник горестно замолчал и принялся дёргать себя за волосы с удвоенной силой. – Ну вот, дай, думаю, съезжу разок, проветрюсь. Вот и съездил. Кошка прямо под колёса кинулась, а у меня духу не хватило переехать её, проклятую. Я даже затормозить толком не успел, прямо на всём скаку в бетонную тумбу и впилился.

Схожесть нашей проблемы до того развеселила меня, что я вдруг совершенно неуместно захихикала.

– Ты чего смеёшься-то? – подскочил Венька.

– Извини, не хотела. Просто я сама вчера свою «копейку» в лучший мир отправила.

– Какая, к чёрту, «копейка»? – махнул рукой Венька. – Ты хоть прикидываешь, сколько он стоит-то?! Да за такие бабки всю площадь можно «копейками» уставить и ещё соседний переулок прихватить!

Вот тут я ужасно разозлилась.

– Ах ты, дрянь такая, – говорю, – значит, хочешь, чтобы я посочувствовала, что ты свои тачки дорогущие от безделья колотишь налево-направо, как пасхальные яйца, и не отвлекала ваше высочайшее внимание на свои мелкие, незначительные проблемки? А ну марш из моей квартиры, и чтоб духу твоего здесь больше…

Венька не дал мне договорить. Он обхватил меня руками и по-детски ткнулся лбом в моё плечо.

– Прости меня, слышишь? – заныл он, – Ну прости, ладно?.. Я сам не знаю, что плету, идиот. Мне такое будет, такое, ты даже представить себе не можешь… Ну не сердись, пожалуйста… Ты не слушай меня, я же всё понимаю… Просто мне страшно очень, вот дурь и сморозил… А ты что, её совсем, с концами расколошматила?

– Ещё с какими…

– А как же ты теперь без машины-то будешь?

Знаешь что, ты пока совсем-то не отчаивайся, я с ребятами поговорю, посмотрим, может, и придумаем что-нибудь, а?

Злость моя малость поостыла, но я всё ещё слегка дулась на Веньку, поэтому молча пожала плечами. Он немного потоптался у двери, потом смущённо сказал:

– Слышишь, неплохо бы мне санузел твой обследовать…

Нет, что ни говори, Венька – милый ребёнок, и я не могу на него долго обижаться!

– Дерзай, – подбодрила его я, тактично удаляясь в комнату. – Только дверью не хлопай. А то там на полке ведро с кистями. Чуть что – оно сразу в унитаз летит. Но может и на голову.

– Да помню я, – донеслось из туалета, и вслед за этим оттуда послышался страшный грохот.

– День – просто кошмар какой-то, – не вскоре появившись пред мои светлы очи, пожаловался Веник, красноречиво потирая макушку.

На правах гостя он разместился в нашем единственном кресле, и, скинув кроссовки, вытянул свои километровые ноги. Одна из них была в носке с дыркой на пятке, другая – на мыске.

– Я вот сейчас подумал – лучше бы мне вместе с этим вонючим «мерсом» гигнуться. По крайней мере, хоть с папашей бы объясняться не пришлось. Лежал бы себе в лакированном гробу – молодой, в красивом костюме, ко всему безучастный. Вокруг – лилии, Бах. Папа, чёрный от горя, рыдает. Худой такой, осунувшийся… всего-то килограммов сто тридцать в нём и осталось. Нет, ну чего ты улыбаешься, я серьёзно.

– Да чушь вы порете, мой юный друг. Какой бы там рассякой ни был папа, а всё же ты – его родимая кровиночка. Поорёт, поразоряется, может, в ухо разок даст – и простит. Что он, в самом деле, Иван Грозный, что ли?

– Ты его не знаешь, – со вздохом сказал Веник, шевеля пальцем, одиноко торчащим из носка. – Он потом при каждом удобном случае мне это поминать будет. Да и вообще я для него – конченый. Он вот – мужик, молодец, был каким-то там задрипанным инженеришкой, а теперь – босс, триста человек в подчинении, из загранок не вылезает, денег немерено. А я кто? Нахлебник, стихоплёт – позор семьи, одним словом. Нет, ничего хорошего меня не ждёт. Пахан если заведётся, так это минимум на полгода.

Веник, будучи единственным сыном очень состоятельных родителей, страдал весьма распространённым в наши дни комплексом. С одной стороны, он имел то, о чём многие его ровесники не могли и помыслить – собственную квартиру в элитном доме, нашпигованную разными домашними кинотеатрами и другими дорогими игрушками, машину, горы шмоток и все прочие тридцать три удовольствия. С другой стороны, в процессе становления Вениковой личности ни отец, ни мать участия толком не принимали. Первый – по причине хронической занятости работой, вторая – по причине хронической занятости собой и шофёром-любовником. Вдобавок отец, обладающий сильным, жёстким характером, сверх меры подавлял своё чувствительное, не приспособленное к жизни чадо. Его общение с сыном происходило в основном по телефону, посредством громогласных армейских команд, большинство из которых Веник, недотёпа и созерцатель по натуре, выполнить был просто не в состоянии.

Смотреть на этого соломенного сироту иной раз было жалко – даже принимая во внимание пачки баксов, которые нередко водились в его карманах. Вот и сейчас он сидел передо мной потерянный, грустный, малокровный, с гигантским нелепым кадыком и гречневой кашей веснушек на лице – ни дать ни взять необогретое, недолюбленное, приютское дитя, случайно разжившееся пятидесятидолларовой майкой. Чем я могла ему помочь? Ну разве что выслушать да пожалеть от души.

– Может, его ещё восстановить можно? – спросила я после тягостной паузы, имея в виду раскуроченный «мерседес».

– Можно-то можно, но это ж сколько бабла надо! Мне при всём желании столько не заработать. Тем более, если куда-то устраиваться, так это всё равно через отца.

– А когда он вернётся?

– Обещался завтра, а там – кто его знает. Может, через неделю, а может, и через месяц. У него всегда так. – Веник махнул рукой, потом вдруг вскочил и с места в карьер перешёл на крик. – А я вот сиди всё это время, жди, трясись и мучайся! Нетушки, нашёл дурака! Свалю, да так, что ни одна сволочь не найдёт! Хватит, надоело! Наймусь контрактником, а потом – на Кавказ, в Чечню. Фиг он туда сунется!

– Веник, детка, какой Кавказ? – попыталась я успокоить непутёвое чадо. – Ну ты ж не Лермонтов, в самом деле! Пойми, в Чечне нет джакузи, нет боулинга, там вообще ничего нет. Одни бандиты да наши менты. Да тебя, такого сладкого, вычислят ещё по дороге в военкомат. А потом с потрохами сдадут первому же чеченцу. Будешь сидеть в яме и оттуда звонить папе, выкуп просить.

– Ни за что не буду, пусть хоть зарежут!

– И зарежут!

– И ладно! И хорошо!

– Нет, не хорошо… Не смей этого делать!

Последняя моя реплика к разговору уже не относилась. Просто, в истерике бегая по комнате, Веник приблизился к моему единственному цветку – дереву денег и, варварски отщипнув мясистый блестящий листок, машинально сунул его в рот. В свете последних событий я восприняла эту выходку чересчур болезненно. Стоит ли объяснять, что в течение двух дней с момента моего увольнения на дерево возлагались особые надежды. Оно холилось с небывалым старанием и поливалось утром и вечером.

Веник отреагировал на мой окрик своеобразно: мгновенно перестав мельтешить, он сплюнул горький, изрядно пожмаканый лист на пол и отправился в ванную промывать рот.

– А не в Чечню, так в Югославию подамся, в Косово, добровольцем, – сообщил он по дороге.

– Это уже лучше. Во всяком случае, с джакузи там наверняка полегче.

– Вот всегда ты всё высмеешь и опошлишь, – посетовал благоухающий зубной пастой Веник, снова появляясь в комнате. Выглядел он уже более спокойным.

– Да нет, я ничего. Югославия так Югославия. Ещё к талибам можно.

– Ну да ладно. Ты лучше посоветуй, чего мне реально делать-то?

Я старательно повторила примерно то же самое, что и в начале наших дебатов – про родную кровь, отцовское всепрощение и прочие семейные ценности. Однако было видно, что Веника это не увлекает. Слушал он явно невнимательно и, похоже, думал о чём-то своем.

Прервавшись на полуслове, я выждала с минуту. Реакции не последовало никакой. Веник бестолково кружил по комнате, подозрительно напоминая курицу, которая ищет, где бы ей отложить яйцо.

«Главное, чтобы стихов читать не начал!» – мелькнуло в голове. И точно!

– Я тут, кстати, кое-что новенькое написал! – произнёс Веник, наконец облюбовав себе место под «Жирафом № 3». – Почитать?

«Очень кстати!» – чуть было не вырвалось у меня, однако, проклиная свою мягкотелость, я натянула фальшивую улыбку и согласно кивнула.

Веник мгновенно преобразился. Он как будто увеличился в объёме и, сощурив глаза, вперился в противоположную стену – как раз туда, где висел очередной радующий новизной замысла мужнин шедевр под названием «Чёрный треугольник».

Декламировал он в классической манере, с подвываниями и методичным покачиванием, выставив вперёд ногу в драном носке.

Произведение называлось «Песнь камикадзе». Чтобы не утомлять вас, приведу лишь небольшую его часть.

…Чашечка саке с дрожащей сухой травинкой,
И напутствие командиров,
И серебряное крыло, нагретое солнцем.
Белые ленты подшлемника хлопают на ветру.
Мы летим на закат, туда,
где океан сходится с небом.
Где красное окунается в синее
и становится чёрным —
Там уже заждались нас.
Вот и серая тень мелькнула справа по борту —
как кошка,
прошмыгнувшая за угол дома украдкой.
Глаза врага впереди —
две прозрачные студенистые медузы,
выброшенные штормом на берег Дзаяси.
В них нет ничего, кроме страха,
им не выдержать моего взгляда,
в котором – Император и Вечность.
Ближе, белоглазый, ближе —
бороздки пота на твоих щеках.
Ты не знаешь, как поёт
сердце камикадзе в последнем полёте,
как стрекочет сверчок в домике
под тростниковой крышей,
как прекрасна пара диких гусей в камышах…
Но я всё равно заберу тебя с собой —
мы будем, как два цветка
на одном сорванном стебле.
Ближе, белоглазый, ближе —
вечность уже раскрыла объятья
и встречает меня с материнской улыбкой.
И «банзай» миллиона самураев
громче рёва моей среброкрылой машины.
Девушка по имени Судзуки,
с лицом, подобным полной луне,
завтра наденет для меня белые одежды
и соберёт букет белых лилий.
Завтра стяг великой Империи Солнца
в мою честь поднимут товарищи,
а мать расплетёт свою косу
и посыплет волосы пеплом вулкана Фудзи.
Губы – мокрые бледные слизни,
выплёвывают слова, которых я не слышу.
Я пришел за тобой, враг,
не жми на гашетку напрасно.
Лучше посмотри на то золотое облачко,
что рыбкой проплывает над нами.
Оно плывёт на Восток, туда, где моя Родина.
Её бесстрашные сыновья уже греют моторы —
ты слышишь?
Они заменят меня
в этом ревущем небе над океаном,
где красное окунается в синее
и становится чёрным…

Минут через сорок, когда окаянный камикадзе наконец протаранил своего несчастного оппонента, я, честное слово, уже хорошо его понимала. Ибо то же самое с наслаждением сделала бы с Веником. А потом посыпала бы волосы пеплом вулкана Фудзи, окажись он где-нибудь поблизости.

– Ну как? – повалившись в кресло, умиротворённый и потный, как после акта любви, спросил новоявленный Басё.

– Неплохо, – выдавила из себя я, напряжённо соображая, что бы ещё такое ввернуть.

– Мне тоже так кажется, – не моргнув глазом отозвался поэт.

– Монументально. Хороший полноценный объём. – Я наконец овладела собой. – Есть удачные образы.

– Ну, объём, ты знаешь, это мой конёк. Не люблю, когда вещи короткие. Кстати, я вчера начал продолжение писать. Уже есть кое-какие намётки…

– Но герой ведь уже погиб? Что там ещё писать?! – Моему искреннему возмущению не было предела. Но Веник плевать на это хотел.

– У него осталась невеста. Через год она выйдет замуж за лётчика с американской военной базы. А призрак её жениха будет им являться. Могу почитать тебе до того места, когда…

Это было уже чересчур. Даже не дав себе труда скорчить хорошую мину, я довольно грубо намекнула Венику, что мне надо уходить. Причина была придумана более чем уважительная – деловое рандеву в поисках новой работы.

Выразив соболезнования по поводу почившей в бозе старой, Веник тем не менее продолжал сидеть в кресле и не двигался с места.

Я демонстративно извлекла из шкафа свой единственный титулярный костюм и энергично потрясла им перед бледным Вениковым носом. Ноль эмоций. Я надела костюм в ванной, вернулась в комнату и достала из сумки косметику. Веник сидел как вкопанный. Я сделала вид, что накрасилась. Веник сидел, покачивая головой и изредка шевеля губами.

– Я ухожу через две минуты, – не выдержав, гаркнула я наконец.

На этих словах Веник словно проснулся и вскочил на ноги. Я догадалась, что моих предыдущих реплик он просто не слышал.

– Да-да, конечно. Ты куда-то собралась, что ли? Извини, что побеспокоил. Я это… помочь тебе постараюсь. Одним словом… ладно, пойду. Я позвоню.

Он снова взъерошил волосы, махнул мне рукой и, прошествовав в коридор, захлопнул за собой дверь.

Я сняла костюм, вернулась в кухню, отхлебнула из чашки свой давно остывший кофе и глубоко задумалась. Картинки, одна безрадостнее другой, мрачно проплывали у меня перед глазами, выстраиваясь чередой и медленно исчезая за горизонтом, как караван верблюдов в аравийской пустыне.

Проведя с полчаса за этим бесполезным занятием, я наконец почувствовала, что оно мне страшно надоело.

«Куда вы засунули ваш хвалёный оптимизм, уважаемая Марианна Сергеевна? – В приступах меланхолии я всегда обращаюсь к себе по имени-отчеству. – В конце концов, вам должно быть прекрасно известно, что ничто так не мешает радоваться жизни, как сама жизнь. А посему следует немедленно отбросить все глупые мысли и приступить к более конструктивной части нашего заседания, а именно, к конкретным предложениям по реализации законного права на доблестный труд, который и должен привести к неуклонному повышению благосостояния трудящихся масс в вашем лице, драгоценная вы моя!.. Почему бы вам не посвятить сегодняшнее ослепительное, лазурно-солнечное утро, – я покосилась на мрачное, наглухо затянутое сизыми тучами небо и тонкие струйки дождя, бегущие по оконному стеклу, – поиску этой самой кормушки, то есть я хотела сказать – работы, ибо труд является жизненной потребностью и осознанной необходимостью буквально каждого строителя коммунизма».

Сделав это блестящее заключение, я опрометью кинулась в коридор и через секунду вернулась с толстым растрёпанным справочником предприятий и учреждений нашей славной столицы, а также с купленными вчера у метро газетами «Из рук в руки» и «Работа для вас».

Не утомляя подробностями, скажу лишь, что следующий час я провела отвратительно, поэтапно обзванивая эти самые предприятия и учреждения и предлагая себя в самых различных качествах, исключив лишь короткий список наиболее древних профессий, обычно обозначаемых незадачливыми соискателями вакантных должностей формулировкой «интим не предлагать».

В результате по истечении означенного времени я нимало не продвинулась в своём трудном деле, зато составила примерное представление о том, что же должна чувствовать представительница вышеупомянутой профессии на исходе напряжённого рабочего дня. Или, наверное, ночи. Этого я точно не знала.

Тщетность и бессмысленность подобной попытки предстала передо мной с такой ошеломляющей ясностью, что я даже расхохоталась.

«Ну что, нахлебалась, ослица?! Кто же в наше время таким образом работу ищет? Придётся тебе что-нибудь поумнее придумать. Давай-давай, шевели извилинами!» – Я прикурила сигарету и уселась на стул, подобрав под себя ноги.

Просидев в таком положении минут двадцать, я, к собственному неудовольствию, была вынуждена признать, что ни одна хоть сколько-нибудь полезная идея мою голову не посетила.

Нет, думаю, так не пойдёт. Сидеть толку мало, надо действовать. Вот только в каком направлении? Позвонить, что ли, кому-нибудь?

И тут-то меня осенило. Ну конечно же! Лёвик! Как я могла забыть о нём? Столько времени даром потеряла!

Я кинулась в комнату и, лихорадочно порывшись в сумке, извлекла на свет божий свою видавшую виды записную книжку, с которой не расстаюсь со школьных времён. Распахнув её на букве «л», я принялась накручивать диск.

О Лёвике следует рассказать отдельно.

Во-первых, он мой очень старый друг и самый верный воздыхатель. Во-вторых – удачливый бизнесмен и человек, отлично вписавшийся в новые времена, так что «новым русским» его мешает назвать только то незначительное обстоятельство, что он, собственно говоря, и не русский вовсе, а поляк. Меня это всегда удивляло, ибо во внешности его абсолютно не просматривалось ничего славянского. Я помню, как его мать, редкой красоты женщина, с белокурыми волосами и лицом, словно выточенным из кости, смеясь, рассказывала, что Лёвик унаследовал свои чёрные как смоль волосы и смуглую кожу от бабушки-гречанки, якобы ещё до революции похищенной и вывезенной в Россию каким-то безумным князем, от которого ей совершенно немыслимым способом помог сбежать Лёвиков дедушка, после чего и женился на ней ко всеобщему удовольствию.

Кроме того, Лёвик славился тем, что крайне редко отказывал, если к нему обращались с просьбами. Это снискало ему неизбывную любовь всех без исключения знакомых и родственников, но вряд ли сделало жизнь безоблачной, ибо, сколько я его знаю, он непрерывно находился в процессе разрешения чужих проблем.

С какими только просьбами к нему ни обращались! Устроить в институт чью-то племянницу, положить в больницу чью-то тёщу, определить на работу чьего-то зятя и прочее, прочее, прочее. Над неумением Лёвика сопротивляться чудовищному натиску оголтелых просителей я частенько едко подтрунивала, высмеивая его мягкотелость и излишнюю чувствительность.

Не стоит объяснять, что, готовясь сама выступить в этой роли, я испытала некоторое смущение и, заслышав в трубке знакомый низкий голос, неожиданно забулькала что-то нечленораздельное.

– Алло, Марьяш, это ты, что ли? – после некоторой паузы удивлённо спросил Лёвик.

– Да я, собственно… – тоже после паузы отозвалась я.

– А что у тебя с голосом? Что-то случилось? – В его мягком тембре явственно зазвучала встревоженная нота.

– Ничего у меня не случилось, – уже вполне справившись с собой, бодро ответила я. – Ты что забыл, что у меня никогда ничего не случается? А если что и случается, так мне это по фигу?

– Конечно, я помню, дорогая, – окончательно встревожился Лёвик. – И всё-таки, позволь полюбопытствовать по старой дружбе, не произошло ли чего-нибудь этакого, что тебе, разумеется, по фигу?

– Ничего, – тихо сказала я и вдруг совершенно неожиданно заревела.

– Я сейчас приеду, – коротко бросил Лёвик и повесил трубку.

Явился он минут через двадцать, и битых два часа я ему про свою жизнь рассказывала, не утаив ни одной леденящей душу подробности.

Надо сказать, что, помимо прочих достоинств, Лёвик обладает ещё одной уникальной особенностью – умением вытянуть из собеседника всё то, что тот в первоначальном замысле выкладывать совершенно не собирался. Наверное, из него получился бы хороший священник, тем более, что Лёвик абсолютно не болтлив (что само по себе редкое свойство), а посему тайна исповеди была бы твёрдо гарантирована.

– Чаю будешь? – наконец спросила я, в последний раз утерев насквозь промокшим платком опухшую физиономию.

– С удовольствием, – живо отозвался Лёвик, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. – Ты всегда умела прекрасно чай заваривать.

Тут он явно кривил душой, но сообщать об этом я сочла невежливым. И так обрушила на его голову кучу нелицеприятной информации, посему на сей раз с шуточками решила повременить.

– Слушай, может, пометёшь по амбарам? – поднялся он с табуретки, слегка разминая затёкшие конечности. – С вечера маковой росинки во рту не было. А тут ты меня так огорошила, что я с перепугу даже торт с собой прихватить не сообразил.

– Попробую, – кивнула я и нерешительно полезла в холодильник. Пошарив с минуту в его не слишком ароматных недрах, я извлекла на свет божий пару яиц, изрядно подсохший кусок сыра, банку горошка и две сморщенные сосиски.

– Не слишком-то густо, извини. Рябчиков, как видишь, не держим-с, и ананасов сегодня почему-то не завезли, – кашлянув, сообщила я.

– Не пыли, – бодро отозвался он, поворачиваясь к плите. – Ровно через пять минут я превращу всё это в сказочное блюдо. Ты сядь пока. – Лёвик был прекрасно осведомлен о моих кулинарных способностях.

Я покорно опустилась на стул и закурила. Некоторое время он молча колдовал над сковородкой, затем, обернувшись, спросил:

– Ну а сама-то что делать думаешь?

Сей резонный вопрос и без того занимал мои мысли с утра до вечера, поэтому отвечать на него всерьёз не имело смысла.

– На первое время можно попробовать пожарной каланчой устроиться, сутки через трое. Благо рост позволяет, – криво усмехнулась я.

– С работой решим, не вопрос, – махнул рукой Лёвик. – Я вообще спрашиваю.

«Если бы мне в голову пришла хоть одна толковая мысль, я бы уже давно так и поступила», – с тоской подумала я, но вслух сказала: – А что вообще?.. Вообще не знаю. Хотя знаю. Разводиться, конечно же… Вот только с делами разберусь немного, а то, сам понимаешь, без копейки за душой мне с этим не справиться.

Лёвик судорожно сглотнул и провёл рукой по волосам.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь, Мара. Так что, если ты… одного твоего слова… понимаешь?.. и я…

– Перестань, Лёвик, – выпрямилась я, отодвигая пепельницу. – Зачем начинать всё сначала? От этого не будет легче ни мне, ни тебе. И так на душе пакостно, а ты ещё…

Он виновато поморщился.

– Ладно, извини. Тебе действительно сейчас не до этого. Я просто… подумал, что… если вдруг… ну ты знаешь.

– Знаю, Лёвик, – вздохнула я. – И спасибо тебе. Только…

Он обречённо кивнул и уселся на табуретку, скрестив ноги.

– Ладно, не будем о грустном.

– Не будем, – тут же согласилась я.

– А насчёт работы не волнуйся, это-то как раз самое простое, – заключил он, раскладывая еду по тарелкам. – Давай, лопай, сама, небось, ещё не ела ничего.

Я утвердительно кивнула и взялась за вилку. От тарелки исходил манящий аромат. Быстро справившись с её содержимым, я разлила по чашкам свежезаваренный чай и, отхлебнув немного, сделала глубокую затяжку.

– В конце концов, всё ерунда, Лёвик. Проморгаюсь. Ты же знаешь, я не из тех, кто унывает.

Признаюсь, это было довольно странное заявление для человека, только что битых два часа распускавшего нюни, и доказательством тому служил мой мокрый носовой платок. Очевидно, Лёвик тоже заметил это, но вслух сказал:

– Конечно, знаю, дорогая. Всё будет хорошо. Насчёт работы я позвоню в ближайшие пару дней.

Ты, главное, не волнуйся. А сейчас мне пора, ещё в офис заехать надо.

Он подошёл и легко прикоснулся губами к моей щеке.

* * *

После ухода Лёвика, с полчаса промаявшись без толку, я решила выйти проветриться и заодно купить что-нибудь на ужин. Натянув футболку и джинсы, я вышла на улицу.

Дождь к тому времени уже кончился, тучи рассеялись, и лохматые хлопья бледно-серых облаков, как овцы, разбрелись по начинающему голубеть небу. Старательно обходя лужи, я потопала по направлению к гастроному.

Увидев на двери знакомую табличку «обед», я нисколько не удивилась и решила скоротать время, немного прогулявшись по скверу и подышав свежим воздухом. Усевшись на скамейку под раскидистой липой, я достала сигареты и принялась чиркать спичками. На ветру они гасли одна за другой, и прикурить никак не удавалось.

– Позвольте? – услышала я, и из-за спины возникла рука с горящей зажигалкой «зиппо».

Я машинально прикурила и только после этого удивлённо подняла глаза. Тем временем обладатель зажигалки, обойдя скамейку, нарисовался передо мной, и я смогла его разглядеть. Им оказался плотный мужчина в строгом тёмно-сером костюме и дорогих кожаных ботинках, сверкающих безукоризненным блеском.

Мне всегда импонировали мужчины, следящие за своей обувью. Однажды это уже сыграло со мной злую шутку. В период ухаживаний мой будущий муж неизменно появлялся передо мной в до блеска начищенных ботинках, что в немалой степени повлияло на мой выбор, который, к сожалению, сложился не в пользу его незадачливого конкурента, вечно шастающего в до дыр протёртых кроссовках. Теперь он стал председателем совета директоров какой-то нефтяной компании, и его жена не вылезает из массажных салонов.

– Спасибо, – сказала я.

– Не стоит. Добрый день, – вежливо произнёс незнакомец.

– Здравствуйте, – хмуро отозвалась я и сделала вид, что внимательно разглядываю носки собственных туфель.

– Погода налаживается. С самого утра лил дождь, – продолжил он.

– Я заметила, – бесцветным голосом отозвалась я.

– А сейчас заметно потеплело, – гнул своё незнакомец.

– Хочу сразу предупредить, я не поддерживаю уличные знакомства… – начала было я.

– И совершенно правильно делаете, – прервал он меня, присаживаясь рядом. – Всегда есть риск нарваться на неприятности. Кроме того, такой красивой женщине, полагаю, они и не требуются.

– Тогда в чём же дело? – буркнула я. – Ведь вы именно и намереваетесь со мной познакомиться.

– У меня абсолютно нет такого намерения, – шоколадным тоном произнёс незнакомец. – В этом нет ни малейшей необходимости. Мы уже знакомы.

Оторвав взгляд от туфель, я уставилась на него, широко открыв глаза. Его губы растянулись в улыбке.

– Вижу, этот незначительный факт с лёгкостью выпал из вашей памяти. Но я не в обиде. Совершенно естественно, что я запомнил хорошенькую женщину, а она меня нет.

– Но если вы напомните, вероятно, мне удастся… – пробормотала я, чтобы сгладить некоторую неловкость.

– Несомненно. Державин Глеб Анатольевич, – слегка наклонил голову незнакомец, – владелец галереи, где проходила персональная выставка работ вашего мужа. Смелый художник, должен заметить. Дерзкий, свежий взгляд. Выставка имела успех.

– Очень рада, – промямлила я, гася сигарету.

– На вернисаже вы были в голубом. Это несомненно ваш цвет. – Он слово в слово повторил моего мужа, и я вздрогнула.

– А вы что, тоже художник?

– Неслучившийся. Но, тем не менее, смею надеяться, что в живописи разбираюсь неплохо. Во всяком случае, так утверждают специалисты.

– Конечно… да-да… уверена… – машинально ответила я, несколько углубившись в собственные мысли и постепенно теряя нить разговора.

В день вернисажа я с утра чувствовала себя отвратительно. Насморк, температура и усилившаяся головная боль не улучшали настроение, и к четырём часам я ощущала себя совершенно разбитой. Когда муж явился за мной, чтобы препроводить в галерею, он был абсолютно пьян, и в роли провожатого пришлось выступить мне.

Дальнейшие события запечатлелись в моей памяти в виде сплошного туманного облака, шума, череды незнакомых лиц и громких восклицаний. Поначалу я сгорала от стыда, полагая, что состояние моего благоверного справедливо вызовет осуждение окружающих, но вскоре с облегчением заметила, что большинство присутствующих пребывает точно в такой же кондиции, что позволило мне благополучно расслабиться и отключить своё внимание от происходящего.

Вечером, оставив виновника торжества продолжать бурно праздновать в обширной компании друзей и коллег, я, едва добравшись до дома, заварила себе крепкого чаю с малиной, завалилась в постель и, пытаясь унять дрожь, укрылась тремя одеялами. Тусклыми вспышками в голове проплывали выхваченные из памяти картинки прошедшего дня.

Начисто осипшая от многодневных возлияний поэтесса Лола, падающая на грудь моего мужа с криками: «Гарик, ты гений! Это такое пространство! Это такая буря! Она разорвёт мне сердце!»

Огромный, до самых глаз заросший бородой детина в грязной серой толстовке, трубно возвещающий: «Вот это мощно, старик! Ты всех нас сделал! Клянусь, это вызов!»

Черноволосая тощая дама-искусствовед с размазанным по щекам гримом и двумя дюжинами браслетов на руках, перегарно шепчущая мне в ухо: «У Игоря дивный, дивный талант… как это должно быть эротично… вы счастливица…»

«Да, это чрезвычайно эротично…», – вяло подумала я, проваливаясь в зыбкий горячечный сон.

Вежливо кашлянув, Глеб Анатольевич вернул меня к реальности. По всей видимости, он задал мне какой-то вопрос и теперь ждал ответа.

– Извините, я немного задумалась. Вы что-то спросили?

Мой собеседник издал лёгкий смешок.

– Нет-нет, не беспокойтесь, ничего особенного. Я просто рассказывал вам, почему не стал художником. Но это не очень интересная история, так что не стоит сожалеть, что вы её не услышали.

Я почувствовала, как на моих щеках предательски проступают алые пятна.

– Простите меня, бога ради. Я сегодня не очень хорошо себя чувствую. К тому же сейчас тороплюсь, мне пора идти. Очень приятно было познакомиться, то есть, я хотела сказать – повидаться… Надеюсь, в другой раз…

Он продолжал с улыбкой смотреть на меня. Потом достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку и протянул мне.

– Если вам что-нибудь понадобится, вы всегда можете обратиться ко мне.

– Что именно? – глупо спросила я, поднимаясь со скамейки.

– Мало ли что, – протянул он задумчиво. – Всякое бывает. Впрочем, уверен, что когда-нибудь смогу оказаться вам полезным. Я редко ошибаюсь в таких случаях.

– Спасибо, – сказала я, пытаясь сгладить неловкость. – Это очень любезно с вашей стороны.

– Пока ещё не за что, – улыбнулся он, продолжая разглядывать меня, – но рано или поздно я всё-таки…

– В таком случае благодарю вас. Всего хорошего, – кивнула я и зашагала в сторону гастронома.

Сосиски с детства не вызывают у меня аппетита, но купила я именно их, потому что шпикачки стоили дороже. В конце концов, аппетит совершенно не обязательный компонент древнего как мир ритуала поглощения пищи.

– Пупсик, – проговорила стоящая за мной девица в платье от Гуччи со следами крайнего утомления на лице, явно порождённого не слишком блистательным антуражем окраинного гастронома, – ты полагаешь, нам стоит довериться здешней «брауншвейгской»?

Лично я бы этой колбасе с удовольствием доверилась. В лучшие времена непременно так и поступлю, а на сегодняшний вечер её функции придётся возложить на закалённые в пролетарской борьбе сырки «Дружба», ну а роль двадцатипятидолларового ликёра «Бейлис», который вальяжно держал в руке спутник девицы, вполне по плечу под рукоплескания зрителей исполнить купленному мною обезжиренному кефиру «Домик в деревне».

* * *

Войдя в наш двор, я увидела стайку ребятишек, толпящихся вокруг песочницы. Они галдели как воробьи и, отталкивая друг друга, пытались протиснуться ближе к середине.

Я крайне редко принимаю участие в детских играх. Ещё будучи ребёнком я находила в этом мало удовольствия, обычно предпочитая общество взрослых. Собственно говоря, с тех пор ничего не изменилось. Поэтому я крайне удивилась, когда, дойдя до подъезда, вдруг неожиданно развернулась и прямиком направилась в сторону детской площадки.

Иногда я совершаю немотивированные поступки и ни за что не взялась бы объяснить, по какой надобности решительно полезла в самую гущу галдящей детворы. Наконец они заметили меня, попритихли и даже немного расступились. Тогда я и увидела эту собаку.

Она лежала около песочницы, положив голову на лапы, и в её глазах не отражалось ничего, кроме беспросветной тоски.

– Тузик, Тузик… Жучка… как тебя… – монотонно выкликал белобрысый веснушчатый мальчик.

– Тётя Мариша, она потерялась, – доверчиво протиснулась ко мне шестилетняя Настёна с третьего этажа по прозвищу Кудряшка Сью.

– У неё шейка болит, – сказал белобрысый мальчик.

– Она добрая, – шепнула Настёна, беря меня за руку, – мы её уже гладили.

Я присела на край песочницы. Рыжая догиня тревожно повела глазами в мою сторону, но не сдвинулась с места, только мелко подрагивала. Она была грязная и очень худая. На шее болтался обрывок толстой верёвки, туго затянутой, так что шерсть под ней вытерлась, и на коже виднелись следы запёкшейся крови. Ухо было сильно расцарапано, на боку под проступавшими рёбрами зияла свежая рана.

– Откуда она взялась? – спросила я.

– Не знаем. Ребята говорили, что она давно за гаражами болтается, а вчера, вроде бы, собаки её подрали, вот она сюда и прибежала прятаться, – выступил вперёд невысокий мальчуган в голубой бейсболке. – Может, её хозяева бросили. Бывают такие гады…

Я придвинулась поближе и погладила шелковистую морду. Собака слабо вздрогнула и шевельнула хвостом.

– Голодная, наверное, – сказал мальчуган. – И замёрзла, поди, целый день под дождём-то… Я бы взял её домой, да мамка и слушать не хочет…

– И мне не разрешили, – кивнула Настёна. – Васька из тридцать восьмого дома тоже просил, а отец сказал: выпорю.

Я достала из сумки сосиску.

– Иди сюда, – тихо позвала я и протянула её собаке. С минуту она нюхала воздух, потом начала с трудом подниматься и, наконец, встала во весь свой огромный рост. Она была широкогрудая, с тяжёлой костью, только сильно исхудавшая и измученная. Её лапы дрожали. Сделав пару шагов, псина осторожно взяла из моих рук сосиску. Жевать не стала, а сразу проглотила, и это почему-то показалось мне трогательным и каким-то беззащитным. Потом она села рядом и, посидев с минуту, вдруг опустила мне на колени свою тяжёлую рыжую голову с рваным ухом.

– Сразу видно – домашняя. Полечить бы надо… Где же она теперь жить будет? – робко и словно бы ни к кому не обращаясь, задал вопрос мальчуган в бейсболке. Всё-таки дети очень умны от природы.

– У меня, – ни с того ни с сего брякнула я.

По всей видимости, этот безумный ответ нисколько не удивил никого из присутствующих, кроме меня самой.

«Ты окончательно свихнулась, милочка! Немедленно скажи, что это только на один день!» – скомандовала я себе.

– Ура… – шёпотом произнесла Настёна, – и я, конечно же, промолчала.

Капкан захлопнулся. Однажды в своей жизни я прыгнула с парашютом. Если уж быть до конца откровенной, я и не прыгала вовсе, это инструктор в самый последний момент просто вытолкнул меня из вертолёта. Я вспомнила об этом, когда серьёзный малыш в клетчатой курточке сказал:

– Мы проводим вас до подъезда. – В его голосе звучало подлинное восхищение.

Я глубоко вздохнула, слегка почесала собаке здоровое ухо и встала. Она подняла голову и уставилась на меня своими печальными карими глазищами. Я машинально похлопала ладонью по левой ноге.

– Ну что, пошли, что ли, девочка? Пошли-пошли. Домой.

Слово «домой» оказало на беднягу магическое действие. Гладкий рыжий хвост взметнулся вверх и начал описывать в воздухе весёлые восьмёрки. Я сделала несколько шагов.

– Рядом, – скомандовала я, ни на что не рассчитывая.

Догиня немедленно пристроилась сбоку и потрусила рядом, не отставая ни на шаг. Это вызвало бурю восторга в рядах маленьких радетелей за счастливую собачью жизнь.

– Я же говорил, домашняя! Смотри, дрессированная, команды знает. Скажите ей «сидеть», тётя Марина!

– Сидеть! – тупо повторила я, и собака сейчас же уселась рядом с моей ногой.

– Ух ты! Вот это да! Класс! – раздавалось со всех сторон.

У подъезда возбуждённая стайка снова окружила меня. Каждый старался что-то сказать на прощание.

– Вы здоровская!

– А как её звать будем?

– Мы к вам придём обязательно!

Наконец дверь подъезда захлопнулась, и мы медленно двинулись вверх по лестнице. Псина тяжело дышала, с трудом преодолевая ступени, но шла рядом как привязанная.

Так бок о бок мы и вступили в квартиру. Я сразу прошла в кухню и, бросив пакет с продуктами, опустилась на стул. Собака моментально устроилась рядом и хрипло задышала, высунув длинный тёмный язык.

– Ты, наверно, пить хочешь? – спросила я, не надеясь на ответ.

Но при слове «пить» животина вскинула голову и яростно замахала хвостом.

– Это чья ж ты есть, такая умная? – Я погладила золотистую голову и, налив в миску воды, поставила перед собакой на табуретку. Она принялась жадно лакать, а напившись, улеглась рядом на линолеум и уткнулась носом в мои тапочки.

«Господи, что же мне с тобой делать, горе ты моё? Только тебя мне и не хватало, – подумала я. – Хотя с другой стороны, до сих пор одни убытки были, а ты всё же какой-никакой, а прибыток. Авось перезимуем как-нибудь».

Следующие два часа ушли на осмотр и обработку ран, а также купание в ванной, куда собака пошла охотно, было видно, что к этому она явно приучена, и слово «мыться» среди прочих занесено в её активный словарь.

Вернувшись в кухню, я полезла по полкам, вспомнив, что у меня где-то валяется пачка «геркулеса», который должен был сохраниться, потому что я терпеть его не могу и есть не стану даже под страхом голодной смерти. Я заварила овсянку кипятком и накрыла крышкой, удовлетворённо подумав, что всё складывается как нельзя лучше, и, по крайней мере, хоть ужин нам обеим на сегодняшний вечер гарантирован.

В этот момент зазвонил телефон.

– Привет, Марьяш, – сказала трубка Валюшкиным голосом, – чем занимаешься?

– Собаку купала. Теперь ей кашу готовлю.

– Ты кончай шизовать, подруга, всё как-нибудь образуется. Я, собственно, тут рядом с тобой. Сейчас забегу. Ты одна?

– Нет, с собакой, – грустно ответила я.

– Говорю, не дури ты, ради бога. Через пять минут буду.

Когда раздался звонок в дверь, моя псина не залаяла, а лишь подняла голову и застыла, навострив уши. Так как в лежачем положении она занимала полкухни, мне пришлось перешагнуть через неё и пойти открывать.

Когда вошедшей Вальке наконец удалось подобрать челюсть, она только и смогла вымолвить своё любимое:

– Ну ты, блин, даешь…

– …Тиккурилла, – закончила за неё я. – А что, чем плохое имя? Я как раз над этим и ломала голову последние полчаса. Сокращённо – Тика. Как думаешь, подойдёт?

– Чья это? – потрясённо выдохнула Валька.

– Моя, – ответила я и вдруг явственно услышала, с какой гордостью это прозвучало. Заметила это и Валя, потому что уставилась на меня в немом изумлении.

– Откуда она?

– От верблюда, вестимо, – изложила я всё с той же глупой улыбкой.

– Видит бог, у тебя даже верблюды ненормальные. Впрочем, чего и ждать… Ну ты нашла время…

– Времени у меня как раз хоть отбавляй, я теперь совершенно свободная женщина абсолютно свободной страны. Вот со всем остальным немного похуже выходит, с кормёжкой, к примеру.

– Да кормёжка-то как раз ерунда, – махнула рукой Валька. – Я тебе этого добра сколько хочешь нанесу, вёдрами на работе выбрасываем. У всех наших собаки лоснятся, аж в дверь не лезут.

– Ох, как же я сразу не подумала об этом, Валюшенька! Горевала, что не прокормлю такую лошадь! – Я кинулась подружке на шею и звонко расцеловала в обе щёки.

– Ненормальная ты и есть ненормальная! – покачала головой Валька. – Самой жрать нечего, а она о собаке думает! Где ты выкопала-то её, скажи на милость?

– С улицы привела. Дети нашли, а мне вдруг так жалко её стало, худая, ободранная. Потерялась, наверное, или бросили. Представляешь, она все команды знает и вообще много слов разных. Совсем не злобная, детей любит. Пусть живёт, перебьёмся как-нибудь.

Валюша слушала молча, не сводя с меня глаз, потом присела на корточки и протянула к собаке руку. Псина осторожно обнюхала ладонь, затем чинно вложила в неё свою огромную рыжую лапу. На круглом Валином лице засветилось так хорошо мне знакомое выражение нежности.

– Ах ты, хрюшка рыжая, ты и здороваться умеешь! – Валентина обняла собаку за шею и ласково погладила между ушей. – Живи уж, раз приблудилась, а тётка тебя так откормит, что на миску свою и глядеть не захочешь, уж будь уверена.

Я присела на пол рядом с Валей и положила голову ей на плечо. Через секунду мы обе громко хлюпали носом и отчаянно тёрли глаза. С минуту псина внимательно смотрела на эту сцену, а потом приблизила к нашим зарёванным физиономиям свою чёрную морду и стала облизывать их горячим влажным языком. Ещё через минуту мы с Валькой, с двух сторон обнимая собаку, сидели на полу и хохотали, утирая рукавами мокрые лица.

Наревевшись и насмеявшись, мы уселись за стол пить чай с принесёнными Валей ещё тёплыми чебуреками и эклерами с заварным кремом.

– Слушай, – сказала она, когда мы, окончательно объевшись, откинулись на спинки стульев и закурили, – давай разными именами её звать попробуем, может, на какое и отзовётся?

– Давай, – обрадовалась я. – Отличная идея, как же я сама не додумалась!

Битых полчаса мы выкликали все собачьи и женские имена, какие только удалось вспомнить. Ноль реакции. Упрямая псина, наевшись овсянки, мирно дремала у наших ног.

– Вот наказание! – не выдержала Валя. – Да как же звать тебя, глупое ты животное?! Грета! Хильда! Эльза!

При имени Эльза собака открыла глаза и пошевелила хвостом. Мы замерли.

– Эльза! – тихо позвала я. – Хвост взметнулся вверх. – Эльза, Эльза, иди сюда.

Собака встала, подошла ко мне и уткнулась мордой в колени.

– Эльза, Эльза, хорошая девочка, – твердила я, гладя собаку по голове.

– С ума сойти можно, – обессиленно оперлась о стол Валентина. – Ну наконец-то! Бывает же такое… Скажи мне кто вчера, что буду так радоваться, обнаружив какую-то собачью кличку… А что, хорошее имя. Эльза, Лиза, Лизавета. Осталось только паспорт выдать. Интересно, она клубная или нет? На вид породистая. У нас во дворе такая гуляет. И окрас такой же. Хозяйка говорила, называется палевый с чёрной маской – ну то есть сама рыжая, а морда чёрная.

– У меня где-то книга про собак была, – подала я голос. – Надо посмотреть на полке. Пошли в комнату.

Мы встали. Собака поплелась за нами. Я немного замешкалась в коридоре, и в комнату Валя вошла первой.

– Мать честная! Что тут у вас творится?! – услышала я её вопль. – Переезжаете, что ли?

Заглянув в дверь, я еле устояла на ногах.

Всё в комнате было перевёрнуто, дверцы шкафа открыты, одежда в беспорядке валялась на диване, ящики стола выдвинуты, пол усыпан бумагами.

Увидев моё потрясённое лицо, Валя удивилась ещё больше.

– Хочешь сказать, что не ты всё это устроила?

– Не я, конечно.

– А кто же?

– Понятия не имею. Когда я в магазин уходила, всё было в порядке, а потом, пока с собакой возилась, купала, раны заклеивала, в комнату даже не заглянула. Ну а после этого ты пришла.

– И сколько времени ты отсутствовала?

– Часа два, наверное. Ждала, пока магазин с обеда откроется. Потом собаку увидела и вот…

– Очень интересно. А Игорь-то где?

– Не имею ни малейшего представления. Они сегодня ночевать не изволили-с. В мастерской, наверно. Он теперь частенько по неделе со своими дружками там обретается.

– Чёрт знает что такое, – пригорюнилась Валька. – Как же ты всё это терпишь-то?

– Да молча. Я этому только рада. Терпеть, на самом деле, приходится, когда он сюда заявляется. А когда его нет, так просто благодать божья.

– С ума сойти можно. А кто ж тогда погром устроил-то? Ладно, не психуй, сейчас разберёмся, – решительно сказала Валентина, увидев моё выражение лица. Состояние, в котором я пребывала, никто бы не назвал олимпийским спокойствием.

Она направилась вглубь комнаты, перешагивая через разбросанные на полу бумаги. Произведя беглый осмотр, Валька подошла наконец к письменному столу и, взяв в руки какой-то листок, пробежала его глазами и протянула мне.

– Та-ак, кажется, дело проясняется. Тебе тут послание оставили. Можешь ознакомиться.

На листе было нацарапано знакомым размашистым почерком:

«С некоторых пор понимание между нами отсутствует. Поэтому нет смысла объяснять мотивы моих поступков. Скажу одно: тебе, вероятно, это покажется странным, но есть ещё люди, которых мой талант не оставляет равнодушными. Мне предложили стоящее дело, которое требует моего присутствия в течение определённого времени. Вернусь через месяц или два, как пойдут дела. Полагаю, это не сильно опечалит тебя, если не сказать – обрадует. Счастлив, что могу временно освободить тебя от метаний моей бесприютной души. Художник должен чувствовать себя необходимым. Извини за беспорядок – собирался впопыхах. Маковецкий».

Слово «должен» было подчёркнуто двумя жирными линиями.

– Ну, что ты об этом думаешь? – озадаченно спросила Валя.

Я пожала плечами.

– И думать ничего не хочу. Какой-нибудь очередной пьяный бред. Мне бы лучше подумать о том, как привести в порядок комнату.

Скорее всего, мой вид всё меньше нравился Вале, потому что, поразмышляв с минуту, она заявила:

– Да, похоже, он совсем свихнулся. Знаешь, у меня завтра выходной, так что лучше я сегодня у тебя останусь. Вот только своим позвоню, чтобы не волновались. А потом мы с тобой приберёмся спокойно, поболтаем, как раньше…

Она мечтательно улыбнулась, видимо, вспомнив, как в юности мы частенько оставались друг у друга, ночи напролёт болтая о разных девичьих пустяках. В последние годы это случалось крайне редко, и мы обе были рады такой возможности.

Эльза, лежащая у двери, тихонько заскулила. За всей этой кутерьмой мы о ней совершенно забыли.

– Надо бы сначала собаку вывести, а то скоро совсем стемнеет, – предложила я, чувствуя, что моё настроение постепенно идёт вверх от предвкушения приятного вечера в обществе Валюши.

Мы отправились к вешалке одеваться, а Эльза радостно завозилась у двери в ожидании прогулки.

* * *

К вечеру стало намного прохладнее, поднялся ветер, и мы порадовались, что захватили куртки. Небо снова хмурилось и было сплошь затянуто серыми тучами, так что хорошей погоды на завтра явно не намечалось.

Сделав круг по двору, мы решили ещё немного прогуляться, чтобы подышать свежим воздухом, и медленно двинулись вдоль гаражей. Эльза бегала неподалёку, обнюхивая деревья и время от времени принимаясь выкапывать небольшие ямки так, что земля фонтаном разлеталась из-под её сильных лап в разные стороны.

– Раз уж ты вступила в славные ряды собаководов, придётся, наверное, обзавестись поводком и ошейником, – сказала Валя, – а то сразу найдётся много любителей совать нос в чужие дела и наводить порядок посредством жалоб в соответствующие инстанции, почему, дескать, выгуливают собак без поводка и намордника, и вообще, какого хрена поразводили тут, людям из-за них пройти негде. У нас на работе все собачники от таких стонут.

– Да, не было печали, – кивнула я. – Ну раз уж такое дело, придётся. Терпеть не могу иметь дело с нашей советской общественностью.

– Постсоветской, – поправила Валя. – Но приятней она от этого не сделалась, что правда то правда.

– Знаешь, – вспомнилось вдруг мне, – я сегодня случайно директора галереи встретила, где выставка Игоря была. Так неудобно получилось, он меня узнал, а я его, представляешь, нет. Солидный такой тип, ботинки начищенные, весь с иголочки. Визитку свою оставил, говорит, обращайтесь, если что понадобится. А что мне от него понадобиться может?

Валька пожала плечами.

– Мало ли что. Всякое бывает.

– Надо же, – усмехнулась я, прислоняясь к дереву, – именно так он и сказал. Слово в слово.

– Ну вот видишь, – кинула она, поднимая воротник куртки. – Да, кстати, с работой у тебя ничего не прояснилось? Я-то со всех дел сразу спросить забыла.

– Лёвик обещал подыскать что-нибудь. – И я рассказала Вальке об утреннем визите.

– Раз обещал, значит подыщет, можно не сомневаться, – с уверенностью кивнула Валюша. – Лёвик – скала. Вот уж кто настоящий мужик-то!

Сколько ж лет ты его мучаешь, с ума сойти можно. А он всё не сдаётся. Вот вышла б ты тогда за него замуж, жила бы теперь как за каменной стеной и в ус не дула! – Она мечтательно прикрыла глаза. – А как же он любил-то тебя, бог ты мой… Только твоё каменное сердце могло не дрогнуть. И чего тебе не хватало? Умница, душа добрейшая, и вообще… глянешь – залюбуешься, одни глаза чего стоят!

– Тут ты права, – подумав, согласилась я. – Только я никогда его с этих позиций не рассматривала. Просто друг детства. Вокруг меня вечно совсем другие типы крутились, ты же помнишь.

– Да уж помню, – кивнула она.

– Ну вот, а потом я вдруг неожиданно в Маковецкого влюбилась и замуж выскочила, так что с Лёвиком виделась довольно редко.

Так, болтая о том о сём, мы обогнули детскую площадку и вышли к расчерченной белой краской стоянке автомобилей. Эльза бежала чуть впереди, помахивая хвостом. Мы с Валей устроились на скамейке, решив выкурить по сигарете.

Не прошло и минуты, как Эльза вернулась, и мы увидели, что она тащит в зубах какой-то предмет. Усевшись рядом, она положила его мне на колени. Удивившись, мы принялись его рассматривать. Им оказался пухлый мужской бумажник из дорогой коричневой кожи. Я с некоторой опаской открыла его, и мы обе присвистнули.

– Где ты нашла это, Эльза? – испуганно спросила я собаку, как будто она могла мне ответить. Эльза, естественно, промолчала, дружелюбно помахивая хвостом и заглядывая мне в глаза с таким выражением, словно хотела удостовериться, что всё сделала правильно, и её хозяйка не имеет претензий.

– Молодец, Эльза, умница, хорошая девочка, – похвалила я и машинально потрепала рыжую холку, продолжая оторопело взирать на содержимое бумажника.

– Ну и денёк! – тихо простонала Валька, проведя ладонью по лбу. – Пошли-ка домой, там разберёмся, не хватало ещё на улице такими вещами трясти.

– Ты думаешь, стоит это домой тащить? – похвасталась бестолковостью я.

– А ты предлагаешь здесь бросить? – не унималась Валентина.

– Нет, но… не знаю… Слушай, может, лучше сразу в милицию?..

– Ты с милицией нашей когда последний раз сталкивалась? Когда про дядю Стёпу читала? «В доме восемь дробь один у заставы Ильича жил высокий гражданин по прозванью Каланча»?

– Чего ты взъелась? У меня и так проблем полон рот, а ещё это…

– Вот именно. Поэтому сначала надо разобраться спокойно, а не горячку пороть. А то как бы проблем не прибавилось. Свяжись только с нашими достославными органами, потом не оберёшься. – Валентина решительно поднялась со скамейки и потянула меня за рукав.

Эльза радостно побежала вперёд показывать дорогу.

Устроившись на кухне, мы принялись рассматривать свою находку.

Бумажник был явно дорогой, из тиснёной матовой кожи, с мудрёной монограммой, украшенной множеством завитушек. В нём находилась толстая пачка стодолларовых купюр, перехваченных банковской бумажной лентой, водительское удостоверение на имя некоего Селивёрстова Георгия Александровича, техпаспорт на автомобиль «шевроле-Каприс Классик», 1999 года выпуска, цвет тёмно-вишнёвый, несколько ресторанных счетов, две золотые кредитные карты «Виза» разных банков и тонкая стопка визиток с именем того же Селивёрстова.

Всё это мы разложили перед собой на кухонном столе и теперь молча пялились друг на друга, не зная, что сказать.

– Лихо, – первой нарушила молчание Валентина, прикуривая сигарету.

– Ты куришь фильтр, – равнодушно заметила я.

– Тьфу ты, пропасть! – поморщилась Валька, гася сигарету и немедленно закуривая новую. – Тут с вами с ума сойдёшь, ей-богу! Надо же такое! Кому скажешь, не поверят. Ведь ничего подобного с нормальными людьми не происходит, хоть сто лет проживи!

– Бог любит троицу, – задумчиво произнесла я, накручивая на палец прядь волос.

– Что? – не поняла Валька.

– Две находки за день, – продолжила мысль я. – Должна быть третья.

– Типун тебе на язык! – вскинулась Валентина. – Время-то уже одиннадцатый час. Надеюсь, обойдётся. Хотя с тобой ни в чём уверенной нельзя быть. В жизни не встречала человека, который бы так притягивал неприятности! – Она обхватила голову руками, закачавшись на стуле. – Ладно, что толку зря воздух сотрясать. Давай о деле подумаем.

– Позвонить надо человеку, что тут думать? – спокойно сказала я. – Он уже, поди, места себе не находит.

Валя повертела в руках пачку долларов.

– Ни фига себе! Десять тысяч. Одуреть можно. А кредитки! Он сейчас, наверное, банки обзванивает, чтоб к ним доступ перекрыли. Да ещё прав и документов на машину лишился. Теперь пока восстановишь, считай, на неделю вся жизнь парализована. Надо, действительно, звонить скорее.

Я набрала номер, указанный на визитной карточке. В трубке послышались длинные гудки.

– Не отвечает, – сказала я, наконец, честно прождав гудков пятнадцать.

– Попробуй на мобильный, – подсказала Валька.

Я снова принялась накручивать диск.

– Номер не может быть подсоединён в настоящий момент. Попробуйте перезвонить позднее, – отозвался в трубке металлический женский голос.

– Такая куча денег… – обречённо протянула Валюша, подливая себе кипятку. – Господи, в твоём положении…

– Что ты хочешь этим сказать? – сдвинула брови я. – Уж не считаешь ли ты, что…

– Да ничего я не считаю! – отмахнулась Валька, сгребла со стола документы и деньги и принялась рассовывать их по кармашкам бумажника. – Нет, это уму непостижимо! Твоя эта старушка-процентщица – как её там? – просто баба Яга какая-то! Большая затейница, ничего не скажешь!

– Что делать, уживаемся как-то, – хмыкнула я. – Привыкли друг к другу, иногда даже общий язык находим. Такой уж у неё характер, воспитывает, выходит, о моей же пользе печётся. Закаляет.

– Ну разве что в таком ключе это рассматривать… – усмехнулась Валюшка и откусила пирожное. – Слушай, – продолжила она с полным ртом, – а про уборку-то мы забыли совсем. Хватит чаёвничать, пора за дело браться. А попозже ещё раз позвонить попробуем.

Мы отправились в комнату с твёрдым намерением в сжатые сроки придать ей жилой вид.

– Прямо как Мамай прошёл, – проворчала Валя, собирая разбросанную по дивану одежду и аккуратно раскладывая её по полкам. – Слушай, а это ещё что такое? – через несколько минут воскликнула она, порывшись в шкафу.

– Ну что там ещё? – вяло отозвалась я, складывая в стопку раскиданные по полу бумаги.

Валентина держала в руках небольшую золочёную рамочку и потрясённо её рассматривала. Заглянув ей через плечо, я увидела фотографию незнакомой девицы в розовом неглиже. На её лице застыло то кокетливо-томное выражение, которое обычно сопутствует определённого рода обстоятельствам интимного, так сказать, свойства. Надпись на обороте свидетельствовала о том, что это впечатление было абсолютно верным. Она гласила: «Гарику с вечной любовью. Нам никогда не забыть эту ночь. Навеки твоя, Элен».

Девица с фотографии являла собой полную противоположность мне. Пухленькая, судя по всему, невысокого роста, с тёмными, очень коротко стриженными волосами и ярко накрашенными губками сердечком.

– Что за мерзкая пошлость! – с отвращением скривилась Валюшка. – И ведь каков негодяй! Я выудила это из-под стопки маек. Даже спрятать хорошенько не потрудился.

Меня нисколько не удивил праведный гнев моей милой наивной подруги. Все годы своего брака они прожили с мужем душа в душу, он был, что называется, образцовый семьянин, в своей жене души не чаял и каждую свободную минуту посвящал ей и детям. Совершенно естественно, что подобное зрелище являлось пощёчиной патриархальным взглядам Валюши. Что же касается меня, то, честно говоря, увиденное оставило меня абсолютно равнодушной, не задев, как пишут в плохих романах, ни единой струны моего трепетного сердца.

– Третья! – хохотнула я. – Третья находка, Валюша. Теперь мы можем спокойно лечь спать, ибо сегодня нам, пожалуй, больше ничего не грозит, – и, увидев её несчастное лицо, мягко добавила: – Да не переживай ты так, дорогая, нашла о чём печалиться, этих Элен у него как собак нерезаных, небось спьяну-то и не помнит всех. Меня это давно уже никак не затрагивает, пусть они тут хоть круглые сутки маршируют под окнами в две колонны.

– Обалдеть можно, – тихо сказала Валя. – Это она меня утешает. Второй такой женщины не сыщешь на всём белом свете.

– Наоборот! Нас тьмы, и тьмы, и тьмы! Тебе просто повезло, милая, что не пришлось с этим столкнуться. К сожалению, весьма значительная часть мужей живёт под девизом: «Ничто так не отвлекает от секса, как выполнение супружеских обязанностей».

– Ну тебя! – замахала руками Валька. – Городишь чушь несусветную! И думать о таком не желаю!

– А ты и не думай, зачем тебе? Благодарение богу, твой милый Славик не относится к подобной категории. Вот и не забивай себе голову этими проблемами.

– Прости, я эгоистка, наверное, – совсем расстроилась Валюша. – Просто мне всё это так странно, я даже представить себе не могу…

– Не забивай себе голову, – устало повторила я. – А то, что странно – ничего удивительного. Нормальному человеку это и должно быть странно. Мне поначалу тоже странно было, а потом привыкла.

– И тебе что же, правда совсем-совсем всё равно?

– Сначала нет, а теперь – абсолютно.

– Господи, почему же ты мне раньше об этом никогда не рассказывала?

– Противно было, Валюш, вот и не рассказывала, – пожала плечами я.

– А я ещё, дура, защищала его всякий раз, – покачала головой Валя. – Как же ты, бедненькая, намучилась. Да если б я знала, что он такой урод…

– Валька, да кончай ты отпевать меня, честное слово! Ещё не время. Ладно, давай лучше опять позвонить попробуем.

Я снова набрала номер городского телефона. На этот раз трубку сняли после первого же гудка.

– Да, – произнёс мужчина, как мне показалось, совершенно убитым голосом.

– Добрый вечер, – вежливо начала я.

– Кому как, – послышалось в трубке. – Лично я этого о себе сказать не могу.

– В общем-то, я тоже, – подумав, согласилась я. – Но ничего не поделаешь, так уж принято. Однако, если вы и есть Селивёрстов Георгий Александрович, я согласна, вам действительно не очень повезло сегодня.

На другом конце провода застыло гробовое молчание.

– Что вам об этом известно? – услышала я наконец. В голосе моего собеседника зазвучало явное напряжение.

– Немного, собственно. Пожалуй, только то, что вы потеряли свой бумажник.

– Так, девушка, только не вешайте, пожалуйста, трубку, – быстро заговорил он.

– Да я и не собиралась, – удивилась я.

– Вот и хорошо, – вкрадчиво продолжил Селивёрстов. – Вы, пожалуйста, выслушайте меня внимательно. Я заранее согласен на все ваши условия. Как вы понимаете, меня интересуют документы и кредитные карты. Вам ведь всё равно не удастся ими воспользоваться, так что…

С соображением у меня, на самом деле, туговато. Поэтому смысл сказанного дотащился до меня не сразу, но когда это наконец случилось, я почувствовала ужасную злость.

– Послушайте, уважаемый Георгий Александрович, – в моём голосе не осталось и следа дружелюбия, – я не знаю, что вы там себе думаете, но время уже довольно позднее, поэтому встретиться с вами мне будет весьма затруднительно, если, конечно, вы не изъявите желание приехать сами и избавить меня от вашего бумажника со всем его содержимым.

Он заговорил не сразу. Очевидно, тоже не мог похвастаться быстротой реакции.

– А всё-таки… каковы ваши условия?

– Какие, к чёрту, условия?! – вконец разозлилась я. – Забирайте свои вещи, и не разбрасывайте их больше в местах выгула собак, вот это и есть моё условие!

– Боже мой… – потрясённо сказал Селивёрстов. – Простите меня, я до сих пор не могу опомниться… Вероятно, я был груб, простите ещё раз… А можно узнать, где вы сейчас находитесь?

– Дома, где же ещё? – буркнула я, продолжая сердиться.

– А где находится ваш дом, если не секрет?

– Да какие уж между нами могут быть секреты?.. – пропела я медовым голосом и назвала улицу и номер дома.

– Так вот оно в чём дело! Бог ты мой, а я себе всю голову сломал, где я мог его потерять! Я ведь только недавно уехал от своего знакомого. Он живёт в доме сорок. – Это был тот самый элитный дом, где жил Венька. – А где вы его обнаружили?

– Моя собака нашла у автостоянки.

– Ну конечно же! Я выронил его, когда садился в машину, теперь это совершенно очевидно. А вы, значит, нашли и вот звоните… – радостно закончил он.

– Если вы заметили, – съязвила я.

– Значит, я могу забрать его прямо сегодня? – словно не веря собственным ушам, вкрадчиво произнёс мужчина.

– И чем скорее, тем лучше, – раздражённо буркнула я. – Если честно, меня уже несколько утомила его компания. Вынуждена признаться, что подобные вещицы – не частые гости в моём доме, так что лучше уж нам поскорее расстаться.

– Извините, а вы что же, одна живёте?

– Да. То есть нет, с мужем.

– А сейчас вы одна дома? – продолжал расспрашивать новый знакомый.

– Да. То есть нет, с подругой. И ещё собака. А какое, собственно, это имеет значение? Если вы собираетесь обчистить мою квартиру, то предупреждаю сразу – красть здесь абсолютно нечего, если не считать ваш бумажник и фотографию некоей Элен.

– Фотографию кого? – весело изумился Селивёрстов.

– Одной милой дамы, – хмыкнула я, несколько расслабляясь. – Но и здесь вам ловить нечего – к сожалению, она любит другого.

– Какая вы странная, – искренне рассмеялся он. – Ну так, если позволите, буду у вас минут через тридцать.

Объяснив, как меня найти, я повесила трубку.

– Что он там тебе плёл? – принялась расспрашивать Валька. – Чувствую, это ещё тот субчик. Небось, решил, что ты выкуп с него будешь требовать?

– Конечно, решил. Знаешь, я тоже сначала раскипятилась, а потом подумала, что его можно понять. Это ведь теперь абсолютно в порядке вещей, так что удивляться нечему. А голос у него ничего, приятный.

– По документам, вроде солидный человек-то… – задумчиво сказала осторожная Валентина. – А там кто их знает? Они нас боятся, а мы их. Вот жизнь-то какая дурацкая стала.

– Не говори. Хорошо, что Эльза с нами. Она хоть и добрая, но вид внушительный.

Валюшка махнула рукой.

– Что там Эльза? Против лома нет приёма. Ворвётся какой-нибудь взвод автоматчиков, никакая Эльза не поможет.

– Прекрати нагнетать, Валька! Без тебя тошно. Сама настаивала эту дрянь домой нести, а теперь запугиваешь.

– Да я уж сейчас и сама жалею. Бес попутал. Теперь трясись вот.

– Да ладно, давай не будем паниковать, думаю, всё обойдётся.

Нашу беседу прервал заливистый звонок в дверь. И тут я впервые услышала голос Эльзы. Лай оказался настолько оглушительным, что мы обе подпрыгнули.

– Лиза, тихо, малышка, тихо! – От волнения у меня вспотели ладони, и я, прижав руки к груди, бросилась в прихожую. Валюша побежала за мной.

С трудом совладав с замком, я осторожно приоткрыла дверь и тотчас уткнулась лицом в огромный букет цветов, источающий такой изумительный аромат, что я непроизвольно сделала глубокий вдох и восхищённо пискнула. Дверь широко распахнулась, и в квартиру шагнул мужчина. За его спиной маячили два крепких молодца, одетых в чёрные кожаные куртки.

– Добрый вечер! – серьёзно произнёс вошедший.

– Похоже, вы не из тех, кто долго отстаивает своё мнение, – нелепо пробормотала я, стараясь не встречаться с ним глазами.

– Только если это диктуют обстоятельства! – чуть улыбнулся мой гость. – А я полагаю, сегодня всё именно так и обстоит.

– Хотелось бы надеяться, – неохотно отозвалась я, с опаской покосившись на его молчаливых спутников.

– Георгий, – чинно склонил голову мужчина, – а это Сергей и Дима, – представил он своих спутников, – мои помощники. А вас как величать позволите? Простите, не спросил сразу от волнения.

– Очень приятно. Марианна, – вздохнула я. – А это Валентина, моя подруга.

– А это, если не ошибаюсь, и есть моя спасительница? – мужчина указал рукой на Эльзу, сидящую у Валькиных ног.

– Совершенно верно, – включилась в разговор Валюша. – Проходите, пожалуйста. Ты ведь не будешь возражать, Лиззи? – со значением добавила она, поглаживая собаку по голове.

– Надеюсь, мы подружимся, – снова улыбнулся Георгий, с уважением поглядывая на огромную псину, не сводящую с него внимательных глаз.

Мы все чередой направились в кухню.

– Ах да, простите это вам, – запоздало протянул мне букет наш гость.

– Я догадалась, – кивнула я, принимая у него из рук благоухающее чудо.

– Надо бы в воду поставить, – сразу проявил инициативу Селивёрстов.

– Боюсь, такой вазы в доме не найдётся, разве что воспользоваться ведром, – встряла Валька. – Надо посмотреть в ванной.

– Мои ребята распорядятся, – кивнул он парням, и они тотчас исчезли в глубине квартиры. Мы с Валюшей переглянулись. Через несколько секунд они вернулись с ведром, и, судя по их удовлетворённым лицам, мы догадались, что беглый осмотр квартиры прошёл успешно. Мужчины обменялись быстрыми взглядами, после чего Селивёрстов сказал:

– Спасибо, ребята, можете подождать меня в машине.

Молодцы молча кивнули, и мы услышали, как хлопнула входная дверь.

И тут я наконец впервые подняла глаза на нашего нового знакомого.

Если честно, здесь мне очень хочется поставить три точки. Но уж коль скоро я втянула вас в эту дурацкую историю, делать это было бы как-то невежливо. Поэтому придётся вкратце изложить свои ощущения, максимально обходя всякого рода сантименты. Уж больно я не люблю описывать разные лирические чувства. Да и не особо-то они мне свойственны. Видимо, поэтому я сначала и не разобралась в том, что со мной происходит.

А выглядело это так. Сначала что-то приключилось с гортанью. То ли сдавило, то ли свело, шут её знает. Потом подключился желудок. Он почему-то подпрыгнул вверх и, столкнувшись с сердцем, вызвал определённые неудобства с дыханием. Ну и прочая ерунда в таком духе. Щёки вроде как потеплели, а коленки сделались ужасно вялые, в общем, бред какой-то. Хуже того, меня охватило чувство, что этого мужчину я всю жизнь знаю, и без него теперь ну никак… Одним словом, кто это хоть раз испытал, тому долго объяснять не надо. Напасть да и только.

Но в тот момент я, конечно, растерялась. «Что это ещё, – думаю, – за чертовщина такая? В чём причина? Объективно – хорош, да, не спорю. Только в жизни такого не было, чтоб я с пол-оборота велась на красивых мужиков. Скорее, наоборот. За пять лет брака с оным у меня к ним стойкий иммунитет выработался. Что-то вроде прививки от оспы. Можно сказать, раз и навсегда. Выходит, дело не во внешности».

Исподтишка я принялась его разглядывать. Выглядит, надо признать, до безобразия респектабельно. На вид, пожалуй, лет тридцать пять-тридцать шесть. Высок, широкоплеч, густая светло-каштановая шевелюра, крупные черты лица, широкие, почти сросшиеся брови и глубоко посаженные тёмные глаза. Одна непослушная прядь то и дело падает на лоб, и время от времени он безуспешно пытается её откинуть. А этот властный квадратный подбородок с чуть отросшей с утра щетиной… Губы. Дьявольщина! Я была точно уверена, что знаю их вкус. Ну хватит!

Оказывается, всё это время Валька с ним разговаривала. Мне казалось, что пролетел час, но, взглянув украдкой на часы, я с облегчением обнаружила, что не прошло и двух минут. Не знаю, заметила ли Валька моё состояние (я искренне надеялась, что нет), но была очень рада, что она взяла инициативу в свои руки. Бог его знает, о чём они там говорили, я въехала только в конец фразы:

– …так что, Георгий Александрович, поймите нас, пожалуйста, правильно, но дело достаточно серьёзное… Одним словом, не найдётся ли у вас какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность?.. Надеюсь, это вас не обидит?

Селивёрстов немедленно расплылся в улыбке, а я опустила глаза.

– Какие могут быть обиды? Это совершенно естественно. Рад, что имею дело с серьёзными людьми.

Он полез в карман и через секунду протянул нам паспорт в дорогой кожаной обложке. Я не сдвинулась с места, а Валюша аккуратно раскрыла документ и углубилась в его изучение. Мы терпеливо ожидали конца экспертизы. Через минуту она, не говоря ни слова, протянула паспорт владельцу, встала, вышла из кухни, вернулась с бумажником и также молча положила его перед гостем. В фильмах в такие моменты обычно, как указывают в титрах для глухонемых, «звучит тревожная музыка».

Не знаю, что наш рассеянный знакомец ожидал там увидеть, но после осмотра своего временно утраченного имущества на его лице отразилось явное облегчение. Какое-то время он сидел молча, откинувшись на спинку. У меня даже сложилось впечатление, что он просто не знает, что сказать. Тем не менее, спустя минуту, он всё-таки произнёс:

– Возможно, не стоит этого говорить, потому что это может прозвучать не совсем вежливо, но, если честно, я сомневался до последней минуты…

– Не мудрено, – ляпнула я.

Селивёрстов поднял на меня глаза и улыбнулся.

– Всё это настолько удивительно, что я не нахожу подходящих слов, которые следует произносить в подобных ситуациях.

– Вполне достаточно просто сказать «спасибо», – мрачно изрекла я. – Мы всего лишь нашли кошелёк и вернули его вам, что, в общем-то, вполне закономерно, и удивления вызывать не должно. Однако я вас прекрасно понимаю. Остаётся только сожалеть, что мы живём в мире, где подобное поведение расценивается как противоестественное. И, полагаю, на этом диспут по данному вопросу будем считать закрытым. А уж коль скоро вы находитесь в моём доме, могу ли я предложить вам что-нибудь, господин Селивёрстов, чаю, к примеру?

– Просто Георгий, – немедленно отозвался гость. – А чаю с удовольствием, – добавил он с улыбкой и, вытащив из кармана пачку «Давыдофф», деликатно спросил: – Вы позволите?

Мы дружно закурили, что, к нашему немалому облегчению, несколько разрядило обстановку. Тем не менее, несмотря на это, все трое вели себя довольно скованно, и разговор за чаем как-то не клеился. Чувствовалось, что Георгий явно хочет что-то сказать, но, похоже, не знает, как к этому подступиться. Несколько раз я ловила на себе его выжидающий взгляд, но, заметив это, он снова с улыбкой поддерживал нейтральную беседу. Наконец, видимо, решившись и оборвав разговор едва ли не на полуслове, сказал:

– Надеюсь, вы не думаете, что я просто бессовестный чурбан? Я же прекрасно вижу, что столкнулся с исключительно порядочными людьми. Ведь, если честно, мало кто на вашем месте поступил бы подобным образом. Но поймите и меня, не могу же я, в самом деле, никак не проявить свою благодарность? У меня просто духу не хватает предложить вам денег, но я был бы счастлив, если б вы всё-таки согласились принять их. Ведь, в конце концов, испокон веков нашедшему полагалась награда… Повторяю, я с радостью…

Мои щёки немедленно залились густым румянцем.

– Послушайте, – прервала его я, – как вам не стыдно? Неужели вы всерьёз думаете, что я рассчитывала вытянуть из вас деньги?! Ведь, на самом деле, мне гораздо проще было бы вообще вам не звонить, но если уж я это сделала… Короче, давайте прекратим этот бессмысленный разговор.

Валька отчаянно ёрзала на стуле, время от времени делала мне страшные глаза и незаметно крутила пальцем у виска. Но я твёрдо решила не обращать на это внимание. Сердце колотилось как бешеное.

«Господи, как унизительно! Пусть поскорее убирается и не предлагает мне больше свои дурацкие деньги, я этого не выдержу!»

Скорее всего эти мысли ясно читались на моём лице, потому что Селивёрстов вдруг отступился.

– Вы знаете, – сказал он серьёзно, – а ведь я, пожалуй, ничего другого и не ожидал. Но предложить был обязан. С моей стороны было бы свинством не попытаться отблагодарить вас, поэтому и пошёл по самому лёгкому пути. Но вижу, что ошибся и попытаюсь исправиться. Придётся поискать другие способы выразить свою благодарность, и надеюсь, они окажутся более успешными. А теперь, – он поднялся со стула, – спасибо за чай. Я правда был очень рад познакомиться и непременно рассчитываю, что смогу оказаться вам в чём-нибудь полезен. Долг, знаете ли, платежом красен.

Селивёрстов поклонился и направился к выходу. На негнущихся ногах я потащилась следом. Вездесущая Валька на сей раз почему-то не сдвинулась с места.

В коридоре он взял мою руку и медленно поднёс к губам. Я со злостью почувствовала, как явственно усилилась слабость в ногах.

– Спасибо вам, – тихо произнёс он, – и извините меня. Я просто… в общем, извините ещё раз. Может быть, я всё-таки могу что-нибудь сделать для вас?

«Не уходи!» – промелькнула в голове идиотская мысль.

– Абсолютно ничего, – отозвалась я. – И забудем об этом.

Он снова легко прикоснулся губами к моей руке. Когда же кончится эта пытка?!

– Забыть об этом было бы полным свинством с моей стороны. Поэтому я не собираюсь этого делать. А пока до свидания… Марианна, – мягко добавил он после некоторой паузы и, на секунду задержав на мне взгляд, шагнул на лестницу.

– Господи, ну почему ты у меня такая непутёвая? – тут же набросилась Валька, едва за ним захлопнулась дверь. – И чего было отказываться? Сколько бы проблем сейчас долой!

Я потянулась к сигаретам, пытаясь хоть как-то унять бешено колотящееся сердце. Господи, слава богу, она ничего не заметила! Если уж даже Валька, которая знает меня как облупленную… Очевидно, по счастью, это не слишком бросалось в глаза.

– Знаю, Валюш, но не смогла я, попытайся понять. Не смогла и всё. И ничего с этим не поделаешь. Может, конечно, и надо было, только не захотела я. Слишком уж дорого он пах своим одеколоном…

– Да при чём здесь одеколон-то?!

– А не знаю. В конце концов, можешь считать это моей очередной причудой.

– Кто его знает, тебе, конечно, виднее, – вздохнула Валька, – ты у нас натура тонкая. Только я бы, что ни говори, не устояла. Это ведь такие деньжищи, с ума сойти можно! Тем более, что они уж у него всяко не последние, не оголодал бы.

– Возможно, именно поэтому я и отказалась.

– Странная логика, ей-богу. А если б последние были, ты бы согласилась, что ли?

– Да не в этом дело, как ты не понимаешь? Ну я же всё-таки женщина. И, вопреки всему, я об этом ещё не совсем забыла. Брать деньги у постороннего мужчины. Представь, что бы он обо мне подумал!

– Да ничего бы он не подумал! Эх, машину могла б отремонтировать, – мечтательно протянула Валька, закуривая сигарету и протягивая мне пачку.

– Не ной, Валюш, – махнула я рукой, – она всё равно уже ремонту не подлежит, мне так и сказали. Так что, как говорится, умерла так умерла. И не стоит больше к этому возвращаться. Придумаю что-нибудь.

– От твоих придумок меня аж дрожь пробирает. – Валюшка потянулась и звонко зевнула. – Давай, что ли, на ночь устраиваться, а то уж больно денёк выдался насыщенный, прямо с ног валюсь от обилия впечатлений… А мужик он ничего, достаются же кому-то такие красавчики.

– Кто? – вздрогнула я, собирая со стола чашки.

– Да Селивёрстов этот. И кольца обручального вроде на пальце нет.

– Ты точно переутомилась, радость моя, – неестественно бодро заявила я, – ложись-ка спать, к утру, может, в голове и прояснится.

– А что? Чем чёрт не шутит! Думаешь, я не видела, как он на тебя смотрел?

– Ну и как же? – деланно равнодушно поинтересовалась я, пытаясь дышать.

– А то ты не знаешь? Да как все мужики на тебя смотрят. Как кот на сметану. Неужели не заметила?

– Не заметила, – нахмурилась я. – Не говори глупостей. И вообще, перебор сметаны плохо сказывается на мужской психике. Валь, мне бы под носом у себя разобраться, а не ерундой голову забивать. Пошли спать, у меня у самой глаза слипаются.

К сожалению, глаза у меня отнюдь не слипались, а совсем даже наоборот, и всю ночь я ворочалась, ощущая противную дрожь и сосущую под ложечкой тоску.

«Я его больше никогда не увижу. Вот и хорошо. И прекрасно. И слава богу. Нашла время мечтать о каком-то холёном красавчике. Просто трюфель в золотой обёртке! А тебе, дуре, не хватало мозгами поехать на четвёртом десятке. Это всё от твоей глупой беспросветной жизни. Немедленно выкини из головы дурь и больше никогда не вспоминай ни о чём подобном!»

Однако дурь из головы выкидываться совершенно не желала, едва я прикрывала глаза, мне виделся Селивёрстов, он небрежно обнимал за плечи умопомрачительную красотку, а та смеялась и грациозно клала головку ему на плечо.

* * *

Утро, как всегда, порадовало непередаваемой бодростью. Валька безмятежно дрыхла на диване, по-детски подперев кулаком щёку. В воздухе витал устойчивый аромат цветов, стоящих в ведре у самого кресла.

Я привычно потянулась под одеялом и села. Несмотря на то, что поспать удалось всего часа четыре, валяться почему-то больше не хотелось, и я отправилась в кухню варить кофе.

Сделать этого мне не пришлось, потому что Эльза, мирно проспавшая ночь на коврике у моей постели, стоило мне подняться, немедленно бросилась к двери и принялась выписывать круги по коридору, призывно крутя хвостом. К тому же выяснилось, что за ночь мы с Валькой благополучно добили последнюю пачку сигарет, так что деваться было некуда, и, прихватив ключи, я потащилась на улицу. До киоска надо было топать метров двести, и мы с Эльзой неторопливо зашагали по двору.

Погода, вопреки ожиданиям, стояла просто чудесная. Золотистые барашки облаков радостно клубились по ослепительно лазурному небу, умытая ночным дождём свежая листва слегка подрагивала, раздуваемая тёплым приветливым ветерком. Совершенно мультяшная картинка!

– Благодать-то какая, Лиззи! – восхитилась я, с наслаждением вдыхая напоённый утренней прохладой воздух. – Того гляди, ты меня ранней пташкой сделаешь!

Сзади раздалось неуверенное покашливание и, обернувшись, я увидела нашего соседа с третьего этажа дядю Жору, старика добрейшего, но по жизни допившегося до такой кондиции, что его прежний облик, увы, почти совершенно стёрся из моей памяти.

В старые времена в гражданской одежде я его никогда не видела, он всегда, по будням и праздникам, ходил в военной форме и не расставался с портфелем, в котором, правда, всегда что-то подозрительно булькало и звякало, и он временами по нему похлопывал рукой, удовлетворённо хмыкая.

Поболтать у подъезда дядя Жора любил, неизменно находясь в благостном расположении духа, обо всех отзывался одобрительно, за что пользовался всеобщим расположением. За исключением, пожалуй, только собственной жены. В отличие от него, она в благостном расположении духа пребывала крайне редко, а, заслышав вышеупомянутое бульканье и звяканье, и вовсе впадала в чёрную меланхолию, за что, в общем, осуждать её было как-то совестно. В конце концов она благополучно отбыла из нашего дома в неизвестном направлении с чемоданом и хмурым краснолицым прапорщиком, после чего дядя Жора запил окончательно и в форме появляться перестал.

– Ну что, коза, прогуливаешься?

– Прогуливаюсь, дядь Жор, с собачкой вот…

– А, ну-ну. Что ж, дело молодое… – понимающе кивнул старик, неловко похлопав себя по карману. На нём были мятые синие тренировочные штаны с пузырями на коленях и всё тот же китель, правда, уже изрядно затёртый и без погон.

– Ты это… как его… я, вишь, тут с утреца маюсь… у тебя червончика-то не будет? Мне б до пенсии… Отдам я, не сомневайся.

Он крякнул и досадливо сплюнул себе под ноги изжёванную «беломорину».

– Хорошо, дядь Жор. Я и не сомневаюсь.

Стараясь не смотреть на него, я порылась в кармане и протянула сложенную купюру.

– Ну спасибо, коза, выручила… Я что ж… твоё-то дело молодое… а я уж куда теперь…

И махнув рукой, он сутуло поплёлся по дорожке. Я вздохнула и двинулась к киоскам.

Купив сигареты, мы с Лизой полчаса побродили по окрестным дворам, одинаково радуясь прогулке, и наконец повернули к дому.

Войдя во двор, я заметила, как от нашего подъезда, лихо развернувшись, стремительно отъехала тёмно-синяя «ауди» с тонированными стёклами.

Первое, что я увидела, войдя в квартиру, была заспанная Валюшкина физиономия с круглыми от удивления глазами.

– Где тебя носит-то спозаранку?

– Ты что забыла, что я давеча в собаководы-любители записалась? Конец теперь золотой утренней дрёме. Да и сигареты кончились. Мы с тобой вчера три пачки уговорили на нервной почве.

– А-а. А я-то думаю, что это ты ни свет ни заря вскинулась? А тут к тебе, пока вы прогуливались, визитёры наведались.

– Какие ещё визитёры? – удивилась я.

– А ты не догадываешься? Двое из ларца, одинаковых с лица. Гостинчик такой миленький оставили, – хихикнув, Валька махнула рукой в сторону кухни. – Хочешь – мороженого, а хочешь – пирожного.

– Что ты несёшь? – поморщилась я.

– Пойди, посмотри в кухне. Я внутрь ещё заглянуть не успела, но на вид впечатляет. Похоже, прекрасный принц всерьёз озаботился твоим драгоценным здоровьем. Слушай, а может, он кустодиевские формы предпочитает и тебя нашёл чересчур худой? – продолжала веселиться Валька, настойчиво подталкивая меня к кухонной двери.

Моё глупое сердце совсем некстати начало исполнять «Полёт шмеля», причём, в явно непредусмотренном автором ритме, вследствие чего я застыла в дверном проёме, на всякий случай прислонившись к косяку.

На столе красовалась огромнейшая, наверное, в два моих обхвата, плетёная корзина. Она была доверху заполнена продуктами. На самой макушке грациозно пристроилась маленькая корзиночка с клубникой, а с боков свисали роскошные гроздья разноцветного винограда.

– Боже! – только и смогла выдохнуть я.

– А я тебе что говорю?! – торжествующе изрекла Валентина. – Одна вот незадача – холодильник менять придётся, в твой-то, поди, не влезет.

– Да-а, – протянула я и спросила как можно равнодушнее: – А двое из ларца – вчерашние, что ли?

– А ты думала! Смотри, тут карточка есть, – она протянула мне белый квадратик. – Читай!

На листке значилось: «Ещё раз благодарю Вас и желаю приятного завтрака. Георгий».

– Лаконично, но душевно, – мотнула головой Валя. – Только тут, похоже, на месяц завтраков, обедов и ужинов в наличии имеется, – и она принялась со знанием дела разбирать содержимое корзины, время от времени подавая реплики. Я стояла рядом, безучастно наблюдая за её действиями.

– Не иначе супермаркет ограбил. Налицо все атрибуты красивой жизни. Как ты относишься к лягушачьим лапкам?

– В жизни не пробовала! – содрогнулась я. – Наверное, ужасная гадость!

– Напрасно ты так думаешь, между прочим, очень вкусно. Мясо нежное, немного куриное напоминает. У нас в ресторане пользуется большой популярностью. Ба! Да тут одних колбас четыре сорта и ветчина. Надо же, даже банку икры положил. Вот это кавалер! И шампанское не забыл! А фруктов-то как в райском саду! – кудахтала Валька, всё глубже погружаясь в корзину. – Сыры, мясные полуфабрикаты, – восхищённо перечисляла она, выкладывая стопкой пластиковые коробочки, завёрнутые в прозрачную плёнку. – Чай, кофе, сладости. Смотри, даже запомнил, какие ты сигареты куришь! Просто невероятно! – Валя выложила на стол блок зелёных «More». – Да-а, это единственное, на что ты денег не жалеешь. Голодать будешь, а сигаретам своим не изменишь.

За время этой тирады я не произнесла ни звука. Почуяв вкусные запахи, Эльза возбуждённо вертелась вокруг Валюши, то и дело норовя сунуть нос в разложенные на столе свёртки. Я и сама почувствовала, как во рту непроизвольно начинает собираться слюна.

– Ну что ты застыла, как памятник Тимирязеву? Скажи хоть слово! – не выдержала Валька, всплеснув руками.

«Я хочу его», – глупо вертелось у меня в голове, но ничего подобного я, естественно, озвучивать не собиралась.

– Есть хочу, – тихо произнесла я, тупо глядя на всё это непривычное изобилие.

– Я тоже, – засмеялась Валя. – Выходит, не всякое утро с неприятных сюрпризов начинается!

Обычно я никогда плотно не завтракаю. Ограничиваюсь чашкой кофе и, в лучшем случае, каким-нибудь крошечным бутербродом. А чаще всего роль бутерброда исполняет сигарета. То, что я в то утро поглотила на завтрак, в обычное время составляет мой, по меньшей мере, недельный рацион.

– Вот видишь, как оно бывает! – хмыкнула Валька, когда мы в полном изнеможении развалились на диване. – Это прямо как в том анекдоте: «Съесть-то он съест, да кто ж ему даст?»

– Да, – пыхтя, отозвалась я, пытаясь расстегнуть молнию на джинсах. – Теперь неделю не смогу о еде думать!

– Сможешь. Была бы еда. А её пока, слава богу, хватает. Еле в холодильник упихала, думала, не закроется. Хорошо, что он у тебя совершенно пустой был, а то б не влезло. – Валька, блаженно улыбаясь, откинулась на подушки. – Эх, хорошо-то как, Марьяш! Ну совсем как в старые времена, когда забот никаких не было и времени свободного навалом. А теперь так редко встречаемся, что и дел твоих была не в курсе. Знаешь, я только сейчас поняла, как жутко по тебе соскучилась. Я же понимаю, что по телефону много не расскажешь, и вообще вся жизнь на бегу – дети, работа. На самом деле, я устаю здорово, а тут, у тебя, просто девчонкой себя почувствовала, как на школьных каникулах.

– Я тоже тебе очень рада. И ещё, знаешь, хорошо, что у меня Эльза появилась, мне с ней не так одиноко будет, всё живая душа, – погладила я собаку, чинно лежащую возле меня на паласе.

– Конечно, – кивнула Валюша. – Вообще-то она хорошая псина, спокойная, особых хлопот не доставляет.

– Интересно, сколько ей лет?

– На вид молодая. И зубы хорошие – белые, не сточенные. Помнишь, у нас пудель был, Трошка? Так вот, ветеринар объяснял маме, как по зубам возраст собаки определять. Утверждать, конечно, не возьмусь, но, по-моему, ей не больше двух лет будет.

– Я тоже так думаю. К тому же она умница, я таких послушных собак ещё не встречала. Короче, повезло мне. Вот видишь, оказывается, и со мной такое иногда случается. Очевидно, эти лирические отступления внесены в сценарий для большей остроты впечатления. Чтобы из сентиментального зрителя слезу вышибить.

– Ага. Стамбул – город контрастов, – усмехнулась Валя. – Слушай, я тебе сказать забыла. У Славки в июле отпуск, так он с детьми в Карелию собрался, на озёра. Он же у меня рыбак помешанный и мальчишек заразил, они в предвкушении поездки целыми днями какие-то спиннинги перематывают. У Славы там друг, тоже на рыбалке завёрнутый, и сыновья у него по возрасту как наши. Вот они все вместе рвануть и задумали. Так что я почти целый месяц в одиночестве пребывать буду. Хоть видеться сможем чаще. Здорово, правда?

– Ещё бы! Да это просто сказка! – от радости я чуть не свалилась с дивана. – Ты же через день работаешь, времени будет хоть отбавляй! Погоди, так, может, ты на это время ко мне переберёшься, пока мой Модильяни, так сказать, в счастливом отсутствие?

Валюшкино круглое личико засветилось от удовольствия.

– А что, классная идея! Я как-то об этом сразу не подумала. Посмотрим ближе к делу. Уж думаю, Славик возражать не будет. Во-первых, он тебя любит, а во-вторых, и сам всё переживал, как я дома одна останусь. Я же к одиночеству непривычная, так что ему даже спокойнее будет.

– Вот и отлично, – обрадовалась я. – Смотри-ка, везуха со вчерашнего дня прямо косяком пошла! А я в этом амплуа пока ещё не совсем уютно себя ощущаю. В моём репертуаре голубые героини не значатся, мне последнее время, по воле режиссёра, всё больше роли комических старух доставались.

Валька хихикнула и удовлетворённо потянулась.

– Ух, как я тебя кормить буду! После моей гастроли за тебя точно Рубенс с Кустодиевым передерутся. Как зефирчик у меня станешь, вся бело-розовая.

– Ну да. Розовая купальщица.

– Вот точно! – покатилась Валька. – А где, кстати, этот шедевр достопамятный? Что-то его не видно.

– Да вон, стоит за шкафом, – указала я рукой.

– А что же вы на стену не повесили?

– Господи, да тут и так всё завешано, – недовольно скривилась я. – Одна ведь комната. К тому же Игорь сказал, что для этой картины здесь освещение неподходящее.

– А-а. Ну, ему виднее. А для этих что, подходящее? – Валя обвела глазами комнату.

– Выходит, подходящее. Хотя, лично на мой вкус, для них за шкафом самое подходящее освещение.

– Честно говоря, на мой тоже, – покачала головой Валюша. – Не понимаю я такой живописи, хоть убей. Что в ней люди находят? Так и хочется крикнуть: «Граждане, а король-то голый!»

Меня снова передёрнуло от отвращения.

– Уж и не говори! Как вспомню всех этих психов экзальтированных, которые на выставке его мазнёй восхищались, прямо тошно становится. Знаешь, раньше я думала, мне его работы не нравятся просто потому, что я в живописи не разбираюсь. А теперь поняла – ерунда вся эта живопись для посвящённых. Искусство для людей должно быть, глаз радовать. А какая радость эти чернушные ребусы разгадывать?

– Ну конечно. От лукавого всё это. Право слово, смотреть противно, – поморщилась Валька.

– Да-а, Валюш, побили бы нас с тобой учёные мужи от искусствоведения за такие речи! А ведь кое на что даже покупатели находятся. Удалось же ему после выставки продать несколько полотен.

– Ну и барабан им в руки! Вот пусть теперь и любуются. Лично я бы ни за какие миллионы не согласилась такое в своём доме вешать. Ужасно на нервы действует! Как ты ещё выносишь?

– Да привыкла, я их вообще не замечаю. Висят и висят. Если уж я к нему привыкла, то к ним и подавно, – пожала плечами я.

– Это уж точно! Тебе памятник надо изваять в бронзе. Жалко, ты не за скульптора замуж вышла, – засмеялась Валя.

– А вдруг бы такой же скульптор попался? Представляешь, как выглядел бы этот памятник?

И мы обе покатились со смеху.

* * *

Утром на город совершенно неожиданно обрушилась удушающая жара. В квартире было нечем дышать, несмотря на открытые окна.

Телефонный звонок раздался как раз в тот момент, когда я была в душе. Чертыхаясь, я выпрыгнула из ванной и, оставляя на полу мокрые следы, понеслась в кухню.

– Я уж думал, тебя нет дома, – услышала я в трубке мягкий голос Лёвика. – Спишь, что ли?

– Нет, ты вытащил меня из душа. Подожди, хоть за полотенцем сбегаю.

Лёвик смущённо кашлянул.

Когда я, кое-как смыв с себя пену, влезла в махровый халат и вернулась к телефону, он задумчиво сказал:

– Слушай, я тут всё насчёт твоей работы голову ломаю. Ты ведь философский факультет заканчивала? Ясно, значит, делать ничего не умеешь. Ну, надеюсь, хоть с компьютером ты в ладах?

– Не хакер, конечно. Но ты ведь и не предложишь мне взламывать банковские системы?

– Не предложу. А как у нас с иностранными языками?

– Неужели мной заинтересовалась британская разведка, Лёвик? – притворно обрадовалась я.

Он хмыкнул.

– Пока нет. Один мой знакомый открыл новую фирму. Набирает сотрудников. У тебя английский в порядке?

– Ну вроде бы, – усмехнулась я. – Если не считать того, что я его несколько подзабыла.

– Реально вспомнить?

– Лёвик, человек – это звучит гордо! Для него в принципе нет ничего невозможного.

– Это радует. – Он снова хмыкнул, а я поторопила его, теряясь в догадках.

– Могу я, наконец, поинтересоваться, что за поприще ты избрал для меня, дорогой?

– Можешь. Поприще вполне пристойное. Реклама.

– О-ох! – непроизвольно вырвалось у меня.

– Возьми себя в руки, – ровным голосом посоветовал Лёвик. – Между прочим, очень перспективная отрасль. Двигатель прогресса, можно сказать.

– Тебе бы следовало пригласить Вальку, она помешана на рекламных слоганах с той же силой, с какой я их ненавижу, – хмуро сказала я.

– От ненависти до любви один шаг, душа моя.

Уверен, в этом деле ты преуспеешь. Парадоксы – твоя стихия.

Я услышала, как он закурил, слегка прищёлкнув зажигалкой.

– С ума сойти, Лёвик. И какую же, интересно, функцию собирается возложить на меня твой таинственный друг?

– Представительскую. Впрочем, точно не знаю. Пиар, работа с клиентами, в основном, иностранные фирмы. Всё будет зависеть от того, какое ты на него произведёшь впечатление. Это очень серьёзный человек. Но сначала ты должна будешь встретиться с его заместителем. Он будет ждать тебя завтра в одиннадцать ноль-ноль. Запиши: Анохин Андрей Львович. – И Лёвик продиктовал мне адрес. – Всё будет хорошо, малышка, – ласково добавил он, – волноваться не стоит. Что касается зарплаты, то первое время, полагаю, он не сможет платить тебе больше тысячи долларов.

– Сколько? – шёпотом переспросила я.

Лёвик вздохнул.

– Очень скоро ты поймёшь, что это не так много, как кажется на первый взгляд, – терпеливо сказал он. – Конечно, всё будет зависеть от тебя, но я надеюсь, что он не слишком долго продержит тебя на такой ставке.

– Господи, Лёвик, я бы предпочла надеяться на обратное.

– Времена меняются, и аппетиты растут быстро, – засмеялся Лёвик. – Мы ещё вернёмся к этому разговору где-нибудь через несколько месяцев.

– Уговорил. Правда, с условием, что мне удастся продержаться такое количество времени, – пробормотала я, несколько затосковав.

– Для начала надо ещё там оказаться. Не мне тебя учить, но не забудь, что первое впечатление самое важное. Постарайся выглядеть на все сто. Побежал, у меня сегодня куча дел. Желаю удачи, малышка. – И Лёвик повесил трубку.

Некоторое время я сидела не шевелясь, тупо глядя перед собой. Чтобы заработать сумму, о которой только что шла речь, мне пришлось бы работать в нашей распроклятой подыхающей фирме не менее двух с половиной месяцев.

Думать об этом не имело смысла, поэтому я решила сосредоточить внимание на проблеме своего гардероба и отправилась в комнату.

Не прошло и пяти минут, которых с лихвой хватило на тщательный осмотр имеющихся в наличии предметов одежды, как я окончательно утвердилась в мысли, что, подобно небезызвестному полковнику Исаеву, никогда ещё не была так близка к провалу.

Совершенно очевидно, что если я нацеплю что-нибудь подобное и отправлюсь предлагать себя в каком-либо качестве, мне не придётся удивляться, если единственной вакантной должностью окажется должность дневной уборщицы кабинетов. И у меня есть все шансы получить это место, правда, с оговоркой – пореже попадаться на глаза солидным клиентам.

Осознание этого факта привело меня в страшное уныние. Оно безраздельно завладело мной и следующие полчаса прочно удерживало свои позиции. Однако по прошествии означенного времени я почувствовала, что на авансцену незаметно начинает выбираться мой старый, проверенный в боях за выживание товарищ – дух противоречия.

«Что это вы снова себе позволяете, досточтимая Марианна Сергеевна? – стремительно бросился он в атаку. – Так у нас дело не пойдёт. Бунт на корабле будет немедленно подавлен с особой жестокостью! Кому, как не тебе, должен быть отлично известен механизм захвата власти в отдельно взятом, ничего не подозревающем государстве? Ну-ка скоренько напряги свои куриные мозги! С чего там полагается начинать? Ага! С захвата почты, телеграфа и, конечно же, рекламы! Вот её, родимую, мы в первую голову и будем брать тёпленькой, можно сказать, прямо из постельки! А что нам необходимо для этого вооружённого нападения? Угадай с трёх раз! Молодец, конечно же, приличные шмотки! Так что выстраивай свои боевые части „свиньёй“ и шустро двигай в указанном направлении!»

Этот дерзкий монолог, на манер ледяного душа, стремительно привёл меня в готовность номер один.

«Итак, шмотки, – сказала я себе, удобно устроившись в кресле и вытаскивая из пачки длинную коричневую сигарету. – Попробуем разобраться. По итогам ревизии, проведённой уважаемой комиссией в моём лице, оных в наличии не обнаружено. Пойдём дальше. Вариант первый. Купить: отпадает по причине полного отсутствия каких-либо пригодных для этого денежных единиц. Вариант второй. Одолжить: никаких противоборствующих факторов не имеется. Вполне перспективен для разработки».

Я почувствовала, что моё настроение начинает стремительно отделяться от отметки «ноль». Обожаю смелость простых решений! Теперь предстояло сосредоточиться на поиске кандидатуры донора с соответствующей, так сказать, группой крови, а в нашем случае – ростом.

Долго раздумывать мне не пришлось. Из всех знакомых и родственников единственным человеком, совпадающим со мной по росту, была Ирка. Когда-то в светлые институтские времена мы с ней по праву считались красой и гордостью факультетской баскетбольной команды.

Ирка славилась лёгким, весёлым нравом, и дружить с ней было приятно и необременительно. У кого бы что ни происходило, она всякий раз ограничивалась одним-единственным советом: «Три к носу!», которому, нельзя не отметить справедливости ради, и сама неизменно следовала. Ввиду похожести наших характеров, мы с лёгкостью находили общий язык, да и на факультете слыли всеобщими любимицами.

На третьем курсе Ирка скоропостижно выпрыгнула замуж за самую популярную в университете личность по имени Гриша и прозвищу Гершвин, каковое он приобрёл за поистине блистательное исполнение джазовых импровизаций. Развод последовал столь же скоропостижно. Дело в том, что характер у Гершвина оказался настолько отвратительным, что студенты на факультете делали ставки, сколько месяцев Ирке удастся удерживать оборону. Выигравших не оказалось, потому что цифра «шесть» так никем названа и не была. Подозревать в хрупкой девушке такие нечеловеческие возможности было бы безумием.

Вновь обретя долгожданную свободу, Ирка навеки возненавидела джаз, а заодно и всех претендентов на роли эстрадных звёзд, настоящих и будущих. Поэтому с приходом новых времён она целиком и полностью сосредоточила своё внимание на носителях абсолютно противоположных жизненных устремлений, а именно, на бизнесменах. В чём, по счастью, и преуспела.

Её новый муж, начавший свою карьеру с небезызвестной полулегальной торговли со страшной скоростью наводнившими нашу страну первыми допотопными «экстишками», по прошествии определённого времени стал руководителем крупной и весьма преуспевающей компьютерной фирмы. На этом фоне Иркина собственная служебная карьера, лишившись практической значимости, быстренько увяла, едва начавшись, уступив место вечной как мир, карьере очаровательной жены при богатом муже и заботливой матери при милых крошках. Счастливый супруг буквально носил Ирку на руках за её чудный нрав, и единственная проблема, которой он позволял ей загружаться, была хроническая нехватка места в шкафу.

Последний раз мы общались с Иркой где-то года три назад, вскоре после рождения её второго ребёнка, прелестного существа по имени Виолетта. Я с удовольствием провела этот вечер в обществе милой четы в их роскошной двухъярусной квартире на Тверской. А потом закружилась в водовороте малоприятных событий собственной унылой жизни, и больше повидаться как-то не удалось.

Едва заслышав в трубке моё неуверенное приветствие, Ирка исторгла восклицание, напоминающее победный клич индейцев майя, предшествующий сезонной ритуальной охоте.

– Где ты пропадала столько времени, леший тебя побери?! – завопила она мне в ухо с такой ошеломляющей громкостью, что я чуть не выронила трубку.

Мы проболтали минут сорок, радостно вспоминая прежние подвиги и обмениваясь новостями. Вернее, новостями делилась, в основном, Ирка, в то время как я по большей части благоразумно помалкивала. Наконец разговор вырулил в нужное русло, и я, несколько запинаясь, изложила свою проблему. На мой робкий вопрос, не найдётся ли на денёк чего-нибудь подходящего, в чём можно предстать перед потенциальным работодателем, Ирка неожиданно разразилась таким оглушительным хохотом, что я снова едва удержала в руках трубку.

– На день, говоришь? Да хоть на всю оставшуюся! Слушай, в твоей машине багажник вместительный? А то чемодан чересчур объёмный. Замучилась уже об него в кладовке спотыкаться!

– Что-то я не пойму… – начала было я, но Ирка немедленно перебила и затараторила со свойственной ей экспрессией:

– Я и сама давно тебе позвонить собиралась, да всё как-то недосуг было. Прошлое лето с детьми на Кипре проторчала, там у мужа филиал открылся в офшорной зоне, ползимы Дениска проболел, и так день за днём, сама знаешь, как это бывает. А шмотки мои, которые я до беременности носила, теперь мне на нос не лезут, так что они давненько тоскуют по тебе в кладовке, ждут, не дождутся, когда ты их в свет выведешь! С нашим-то ростом больше на них претендентов не имеется. Если б ты только видела, какой я теперь обширной матроной стала! Уж хоть бы килограммов на пять похудеть, а о прежней кондиции и мечтать нечего. Давай знаешь как сделаем, – заявила она, услышав мой рассказ о безвременной кончине верной «копейки», – вечером водитель мужа домой доставит, я его и попрошу тебе чемодан забросить. Там столько тряпок, что, дай бог, успеешь за год в каждой по разу выпендриться! Так что освобождай место в шкафу!

– Об этом-то как раз беспокоиться не стоит, – дипломатично заметила я, особенно не вдаваясь в подробности.

…Детальное знакомство с содержимым чемодана до такой степени выбило меня из равновесия, что, когда сон, наконец, предпринял робкую попытку напомнить мне о своих законных правах, на небе начали прорисовываться первые розоватые полоски зари, и ложиться уже не имело смысла.

Ни одной женщине не надо объяснять, что я испытала при виде этих россыпей пещеры Алладина.

Сначала я перетащила всё, что было в чемодане, на диван. Одна, две, три полные охапки счастья. Ей-богу, счастье в таких дозах опасно для женского здоровья!

Переоделась я, по меньшей мере, раз двести, и теперь у меня ныла каждая мышца. Эльза, с удивлением наблюдавшая за моими гимнастическими упражнениями, тоже бодрствовала и лишь под утро, растянувшись на паласе, погрузилась в глубокий сон.

Чтобы не заснуть, я отправилась в кухню варить кофе и, залпом выпив две чашки, собрала в кулак всю свою волю и начала приготовления к утреннему визиту. На выбор туалета и макияж я угрохала часа два.

Девицу из зеркала я рассматривала долго, с робким восхищением, она же взамен окатывала меня взглядом насмешливым, с оттенком лёгкого презрения. В этой дуэли я неизменно проигрывала и глаза отводила первой, однако, легко сдаваться и не думала. В конце концов, хотим мы того или нет, нам всё равно предстояло подружиться, и когда мы наконец улыбнулись друг другу, я поняла, что победила.

* * *

– Вау! – произнёс охранник, когда я ровно без пяти одиннадцать появилась в дверях явно только что отремонтированного и ещё пахнущего свежей краской офиса.

– О! – произнёс поднявшийся мне навстречу хозяин просторного светлого кабинета, расположенного на втором этаже по правую сторону от лестницы.

Чтобы не морочить вам голову лишними подробностями, скажу лишь, что после двадцатиминутного весьма содержательного интервью мне было предложено приступить к своим обязанностям с понедельника. На работу надлежало явиться на час раньше, то бишь в девять утра, чтобы, после представления шефу, начать знакомиться с делами. Меня также поставили в известность, что, если со стороны вышеупомянутого шефа не последует никаких возражений, мне будет выдан аванс в размере тридцати процентов оговоренного в процессе беседы должностного оклада.

Так как сегодня была пятница, я решила, что начинать волноваться ещё рано, времени у меня для этого впереди предостаточно, и его можно посвятить более приятным занятиям, как то, например, небольшой прогулке по городу, чтобы немного расслабиться, а заодно сжиться со своим новым образом.

Если применительно к моему старому гардеробу вполне срабатывала расхожая советская сентенция, что не одежда красит женщину, а, соответственно, всё наоборот, то сказать такое по отношению к моему новому туалету было бы явной несправедливостью.

Трикотажное фисташковое платье от Пако Рабанна с открытой спиной и глухим воротником-стойкой струилось по мне, излишне откровенно подчёркивая каждый изгиб тела. Ходить на высоких каблуках я давно отвыкла, ибо они благополучно пали в неравной борьбе со старыми кроссовками, так прекрасно гармонирующими с моими протёртыми до белизны джинсами и свободными майками. И как это я ухитрилась за пять лет своего замужества довести себя до такого безобразия?!

Офис располагался на Лесной, и я, неторопливо дойдя до метро «Белорусская», вырулила на Тверскую и пошла в сторону площади Маяковского.

Честное слово, сто лет просто так не гуляла по Москве! Обычно я всегда куда-то спешу, бегу по улице, внутренне сжавшись в комок и стараясь ни с кем не встречаться глазами.

«Неплохо бы вам, дорогая Марианна Сергеевна, – как всегда, начала я, – слегка поучиться снова ощущать себя женщиной, хотя для этого и придётся изрядно напрячься. Ну не нанимать же, в самом деле, для сей цели репетитора? Такими финансовыми возможностями вы в данный момент не располагаете. Поэтому пока придётся готовиться по чужим конспектам. Оглянитесь вокруг, понаблюдайте, как изящные, уверенные в себе дамы выглядят в непринуждённой обстановке, к примеру, уютного кафе, куда я и рекомендую вам наведаться».

С некоторых пор, а именно, со времени окончательного глубинного погружения моей дражайшей половины в пучину хмельного разгула, я приобрела устойчивую привычку всю имеющуюся в доме наличность носить с собой. Сумма была не слишком значительная, но вполне достаточная для того, чтобы позволить себе небольшое лирическое отступление в череде унылых дней и ночей моей непутёвой жизни.

Придя к этому выводу, я замедлила шаг и принялась рассматривать попадающиеся мне по пути вывески. Уж не знаю, по какой причине, но ни одна из них, так или иначе, моё внимание привлекать не желала. Можно подумать, что я днями не вылезала из подобных заведений!

Подивившись собственной разборчивости, я зашагала дальше. И только дойдя почти до самой «Маяковки», вдруг вспомнила, что Венька недавно рассказывал мне о существовании некоего американского бара, куда он со своими друзьями частенько наведывался. Мне вдруг почему-то ужасно захотелось тоже побывать там, и я прибавила шаг.

Весёлая светящаяся вывеска «Hungry Duck» сразу показалась мне симпатичной, и я, не раздумывая долее ни минуты, смело направилась к двери.

Первое, что я увидела, войдя в зал, это сидящую за столиком у окна Тамарку.

Я знала её сто лет, ещё со школьных времён. Правда, за последние два года мы не виделись ни разу, так как она с головой ушла в какое-то феерическое замужество и совершенно исчезла из поля нашего зрения. Что собой представляет её муж, никто не знал, правда, ходили вялые слухи, что богат он просто сказочно, имеет недвижимость за рубежом и кучу каких-то фирм в офшоре, но род его деятельности так и остался неизвестен.

Конечно же, я сразу направилась к её столику. Увидев меня, Тамарка взмахнула рукой, слегка пошевелив пальцами в воздухе.

– Садись, – спокойно сказала она, когда я подошла вплотную. Это прозвучало так, словно мы расстались несколько часов назад.

– Привет, – удивлённо отозвалась я, усаживаясь напротив.

– Всё-таки он меня бросил, козёл. Два кампари! – помахала она пробегавшему мимо официанту.

– Да я вообще-то пить не собиралась… – начала было я.

– Давай выпьем, – сказала Тамарка, и тут только я заметила, что она уже была изрядно под мухой. – Какие же они все козлы! Ненавижу! Будь моя воля, он бы у меня голым в Африку отправился. Нет, ты скажи, что за сучьи законы в этой стране? Никакой защиты бабе не найти. Эти уроды воротят, что хотят, а ты его ну ни с какого боку не ухватишь! Везде прикроется! Их величество деньги, мать их! – Она принялась раскачиваться на стуле и обо мне ненадолго забыла.

Поскольку моей реплики явно не требовалось, я предпочла углубиться в изучение принесённого официантом меню. Когда я подняла голову, оказалось, что Тамарка с интересом меня изучает.

– Выглядишь супер. Твой оторвал пару «лимонов» на аукционе Сотби? Да все они суки! – тут же завела она старую песню и громко икнула.

Я вспомнила, что явилась сюда взять урок хороших манер у благовоспитанных дам. Мероприятие явно срывалось.

Надо сказать, что вид Тамарки меня просто поразил. Давно не мытые волосы были сильно всклокочены и торчали беспорядочными прядями, падая на лоб. Она сильно расплылась за это время, и порядком измятый пиджак на ней буквально лопался, глаза, неряшливо подведённые чёрным карандашом, выглядели опухшими, а на левой скуле красовался уже успевший слегка пожелтеть внушительный фингал.

Не зная, куда девать глаза, я принялась неловко вертеть в руке лежавшую на столе ложечку.

– Слушай, давай махнём на недельку в Таиланд? Не могу, блин, больше в Москве париться! И вообще надоело всё. Скука. У-у, гад! Прикинь, отстегнул мне от щедрот пятьдесят штук баксов, остальное всё обрубил, подлюка! Ну джипик ещё со мной останется, ясное дело. А всё остальное – шиш! Квартира, правда, тоже на моё имя записана. Да он и не будет на неё претендовать, на фиг она ему сдалась? У него такой домина на Рублёвке, во сне не приснится!

Откинув соломинку, Тамарка сделала щедрый глоток из стакана.

– Представляешь, уже нашёл себе лярву – метр восемьдесят, а тощая – соплёй перешибёшь. – Она с возмущением подкинула вверх свой внушительный бюст. – Думаешь, она его любит? Как же! Держи карман шире! Денежки она его любит-обожает, а он глазки-то свои и размаслил. А голосок у неё такой музыкальный, прямо что твоя птичка чирикает. Курица! Зла не хватает!

Мне начало казаться, что Тамарка вот-вот заснёт. Локоть её то и дело сползал со стола, подбородок время от времени утыкался в грудь, а веки с трудом разлеплялись.

Романтический настрой, не попрощавшись, покинул меня, заодно прихватив с собой и аппетит. К заказанному Тамаркой коктейлю я так и не притронулась, и теперь она принялась за него, отодвинув в сторону два пустых стакана.

– Погнали в «Золотой Дракон»? Крутанём рулетку, что ли… – встрепенулась Тамарка, и я ясно осознала, что мой дебют в роли посетительницы злачных заведений плавно подошёл к своему бесславному концу и двигать мне самое время не в «Золотой Дракон», а в родное Тушино. К тому же я почувствовала, что бессонная ночь всё-таки не прошла даром, ещё немного, и я сама засну прямо за столиком в обнимку с Тамаркой. Эта идея не показалась мне перспективной, и я спросила:

– Ты на чём приехала?

– Как на чём? На джипе, – махнула она рукой в сторону окна. – Вон он, стоит под окнами.

– Как же ты поведёшь машину? – удивилась я.

– А чё? Нормально. Доеду как-нибудь.

– И часто ты ездишь в таком состоянии?

– Да не, сегодня только. Уж больно хреновое настроение было. С ночи по кабакам таскаюсь, устала. И правда спать охота.

Стало ясно: не может быть и речи о том, чтобы пускать её в таком виде за руль.

– Поехали, я тебя отвезу. Ты далеко живёшь?

– На Пресне. Тут ехать-то всего ничего, я бы и сама… – Тамарка допила мой кампари и отодвинула стакан в сторону.

– Нет уж, – решительно заявила я, порадовавшись, что так и не успела выложить из кошелька водительское удостоверение. Отвезу её, до Пресни действительно недалеко, а там от «Баррикадной» до Тушино прямая ветка.

Тамарка кое-как расплатилась, я подхватила её под руку, и мы, сопровождаемые понимающим взглядом официанта (о сладкие мечты об изяществе!) покачиваясь, двинулись к выходу.

Белый «гранд чероки» красовался на улице неподалёку от бара. Усевшись на непривычно высокое сидение, я, проклиная каблуки, кое-как нащупала ногой педаль газа, тормоз и, не найдя сцепления, с ужасом обнаружила, что в машине автоматическая коробка передач, на которой никогда в жизни не ездила. Тамарке я предпочла об этом не сообщать, а то ещё заартачится и полезет за руль, а мне и так вся эта история уже здорово надоела.

К счастью, Тамарка отключилась в ту самую секунду, как шмякнулась на сиденье, и теперь мирно посапывала, откинувшись на подголовник. Чертыхнувшись, я принялась изучать незнакомое устройство. Наконец, решив, что пора трогаться, включила зажигание и начала осторожно выруливать на Садовое кольцо. Машина слушалась с полвздоха, и если бы я втопила педаль газа так, как привыкла это делать на «копейке», я бы моментально вылетела в открытый космос.

Через пять минут, повернув с Садового кольца у «высотки», я покатила по Красной Пресне и, завернув в Тамаркин двор, принялась её расталкивать. Это оказалось гораздо сложнее освоения коробки передач. Просыпаться она и не думала, а, к моему вящему неудовольствию, лезла обниматься, что-то невнятно бормотала и ворочалась с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Картина для меня была, в принципе, не нова, но от этого раздражала не менее, и я бросилась в атаку, удвоив старания. Наконец моя пациентка открыла один глаз и удивлённо сказала:

– Привет.

– Уже здоровались, – едко заметила я.

– Когда? – ещё больше удивилась Тамарка. – А мы это где?

– В Таиланде, – сообщила я, вытаскивая ключ из зажигания.

– Во, блин! – Она открыла второй глаз и уставилась на меня с вопросительно-приветливым выражением. – И здесь жара дикая! Ну его на хрен!

– Ладно, – примирительно сказала я. – Тогда пошли домой.

– Пошли, – сразу согласилась Тамарка, пытаясь снова свернуться клубочком, чего я сделать ей не позволила и, выпрыгнув из машины, кое-как извлекла оттуда упирающуюся товарку.

* * *

Через полчаса я уже шагала по направлению к метро.

Творение Пако Рабанна, не привыкшее к такому варварскому обращению, печально липло к коленям, словно жалуясь им на свою невесёлую участь.

«Погоди, сейчас я тебя с метро познакомлю, – злорадно подумала я, – вот тогда-то тебе „чероки“ просто райскими кущами покажется. Придётся привыкать, дорогуша, это тебе не с Иркой в лимузинах раскатывать!»

И я решительно направилась к турникетам.

Привыкать нам, на самом деле, надлежало на пару. Я тут же едва не навернулась с эскалатора, чем вызвала бурное возмущение со стороны своих лаковых лодочек, и они мстительно отыгрались на мне немедленной болью в правой лодыжке. Я громко ойкнула, намертво вцепившись в резиновый поручень.

Бурная радость Эльзы по поводу моего возвращения домой окончательно испортила настроение фисташковому платью, и я повесила его в шкаф, чтобы дать возможность прийти в себя и отдохнуть от утомительного общения с новой хозяйкой. Зато мои верные старые джинсы просто пели от радости, привычно водрузившись на своё законное место. От их ласковых прикосновений меня охватило приятное чувство покоя и домашнего уюта.

Но тут мой желудок, доселе терпеливо ожидавший, когда же о нём наконец вспомнят, возмущённо исполнил начало Пятой симфонии Бетховена.

Эльза, словно услышав эту музыку, тут же радостно закрутила хвостом.

– Ты, наверное, тоже голодная, девочка? – погладила я шелковистую морду собаки. – Пошли, подкрепимся. А потом спать, спать и ещё раз спать. Уж на сей раз этому ничто не помешает!

Я неоднократно запрещала себе изрекать подобные фразы, но частенько не могла удержаться. Вот и на сей раз это кончилось плохо.

Едва я, объевшись, направилась в комнату, чтобы угодить наконец в долгожданные объятия Морфея, раздался оглушительный звонок в дверь. Узрев в глазке всклокоченную рыжую шевелюру Веника, я высказала про себя соображения, сделавшие бы честь разве что портовому грузчику.

– Только не говори, что на сей раз ты расхреначил «ролл-с-ройс» Аллы Пугачёвой! – с порога набросилась на него я.

– Ты чего это такая озверелая? – вылупился Веник, но тут же возбуждённо затараторил:

– Слушай, у меня такие дела творятся, обалдеть можно! Представляешь, виза уже готова. Во папаша крутанулся, сутки – и в дамки!

– Какие ещё дамки?! – свирепо ощерилась я.

– Да чего ты бешеная-то такая? Не выспалась, что ли?

– Вот-вот. В самую точку. Горячее не бывает! – снова накинулась я, но тут у Веньки вытянулась физиономия, потому что он увидел Эльзу.

– Ядрёна Матрёна! Это ещё что за лев?

– Бонифаций, не видишь, что ли? Приехал к бабушке на каникулы. Сейчас тебе фокусы показывать будет.

– Круто, – хихикнул Венька, – с тобой не соскучишься. Ну можно зайти хоть? У меня тут такие пассажи!

– Ладно, пошли покурим, – сменила я гнев на милость и направилась в кухню.

Устроившись на стуле, Венька, как всегда, вытянул вперёд свои длиннющие ноги и, состроив торжественную мину, изрёк:

– Короче, послезавтра я улетаю в Филадельфию. Минимум на год, а там видно будет. Ну как тебе?

– Пока никак. Но, возможно, будет как-то, если объяснишь толком.

– Понимаешь, там у отца одна партнёрская фирма, так вот, меня, короче, берут на стажировку. Если потяну, оставят в деле, просекаешь? Скажи, круто? Я на визу-то давно документы подал, в Майами по путёвке собирался, а тут такое дело подвернулось! Вот отец всё быстренько и переиграл. Он на меня злой как чёрт, был из-за «мерса»-то. Ну вот, вали ты, говорит, с глаз долой, я хоть отдохну немного от твоих художеств, а может, заодно и ты к делу пристроишься. Вот так всё и случилось!

Я удивлённо покачала головой.

– Ну что ж, Вень, может, всё и к лучшему. На самом деле, здорово. Я рада за тебя, правда. А вирши свои ты и там кропать сможешь, на фоне, так сказать, филадельфийских ландшафтов.

Но он только рукой махнул.

– Да кому они там нужны, вирши мои? Они и здесь-то особенно никого не прикалывали. На них, по совести говоря, далеко не уедешь. Так, для души разве… Слушай, самое главное я тебе сказать забыл, зачем и шёл-то. Короче, тачку свою я пока тебе оставляю.

– Чего?! – вытаращилась я.

– Ну я так решил. Да и толку-то ей целый год бесхозной валяться? А может, и дольше.

– А мнением отца ты по этому вопросу случайно поинтересоваться не хочешь?

Веник ухмыльнулся, беспечно крутанув стоящую на столе сахарницу.

– Так он мне давно твердит, что её продавать пора. Ей ведь пять лет уже, но ты не беспокойся, она отлично бегает, вот только вчера забрал с профилактики.

Я подумала о том, что, по сравнению с моей утраченной «копейкой», эта машина выглядит явно не хуже Тамаркиного джипа, и мне сделалось страшно.

– Да ты спятил, Венька, ей-богу. Как я могу взять на себя такую ответственность? Шуточное ли дело – чужая машина? А вдруг с ней случится что-нибудь, как я с вами расплачиваться буду, а?

Но Веньку это нисколько не смутило. Очевидно, его мысли уже витали далеко от давно надоевшей «тойоты».

– Да ничего с ней не случится, успокойся ты! Я уже сказал отцу, что товарищу её сдал в аренду, а тот мне за это якобы горнолыжный комплект шведский бесплатно отдаст, который две штуки баксов стоит. Я его с собой возьму.

– Чудненько! А где же комплект-то? – ехидно поинтересовалась я.

– Фигня! – отмахнулся он. – Жорик мне его ещё на прошлой неделе в карты проиграл, так что об этом можешь не беспокоиться, всё чисто.

Я поразилась тому, как же всё легко решается в их блистающем мире, но вслух сказала совсем другое:

– Ну ты даёшь, брат, по-моему, у тебя крыша поехала. Ни за что я на это не соглашусь, и не думай даже. Я же ни одной ночи спокойно не усну!

Но Веник уступать и не собирался.

– Да прекрати ты, Марьянка! Совершенно тут не о чем беспокоиться. Стоянка под окнами, ездишь ты аккуратно. – При этих словах я так и подскочила, а он продолжил: – А случай этот дурацкий, так это же впервые, правда?

Я неуверенно кивнула.

– Ну вот видишь! А сколько лет ты уже за рулём? Лет восемь, поди?

– Девять, – неохотно ответила я, чувствуя, что начинаю сдаваться.

– Тем более. Я всё равно там себе новую машину брать буду, американскую. Янкам это очень импонирует, они своих машин большие патриоты, любят всё большое и широкое. И потом, – Венька смущённо потупился, – я же это… тебе обещал ведь помочь… ну вот… так что, считай, договорились, ладно? Я тебе уже и доверенность написал, вот, – и Венька достал из кармана прямоугольную карточку. – Взгляни-ка, всё правильно?

Я обалдело повертела её в руке и машинально протянула обратно.

– Да зачем она мне? – засмеялся Венька. – Это доверенность, ну ты врубись хоть! А вот техпаспорт. Ладно, хорош рассиживаться, – поднялся он, – пошли, хозяйство принимать будешь!

Мне казалось, что всё дальнейшее происходит без моего участия. Венька, я и Эльза спустились вниз. У подъезда стояла серебристо-голубая спортивная «тойота». Венька торжественно распахнул дверцу и передал мне ключи.

– Прошу вас, ваше сиятельство!

Второй раз за сегодняшний день я устроилась на сиденье иномарки и, наученная горьким опытом, сразу же опасливо покосилась на коробку. Так и есть – автомат собственной персоной!

– Слушай, Венька, может, лучше не надо, пока не поздно? Я, ей-богу, не умею с этой штукой управляться, – заныла я, норовя вылезти из машины.

– Вот ещё! – воскликнул он, хватая меня за рукав. – Да на ней же намного проще. Пара часов – и дело в шляпе! Я тебя сейчас всем премудростям обучу, немного прокатимся, и ты в ней как родилась. Нашла, о чём кручиниться! Слушай, Бонифаций, – обратился он к подошедшей Эльзе, – ну хоть ты вразуми свою хозяйку. – Он открыл заднюю дверцу, и, к моему удивлению, Эльза моментально запрыгнула в салон и чинно улеглась на заднем сиденье.

Венька пришёл в неописуемый восторг.

– Смотри, животина какая умная! Вот у тебя и попутчик выискался. Так что никуда ты, мать, не денешься. Давай, заводи шарманку! Сейчас я тебе всё покажу, расскажу да дам попробовать. А на случай, если без меня какие вопросы возникнут, так тут в «бардачке» сервисная книжка имеется, и к спецам всегда сможешь подъехать. Я тут все координаты написал.

Я была настолько сражена Венькиной предусмотрительностью, что возражать больше не стала и направила все свои усилия на постижение хитрой науки. По прошествии двух часов Венька не мог нарадоваться моим успехам.

– Ну, что я говорил! Как родилась! Вот видишь, как всё просто, а ты боялась, глупая! Да тебя хоть сейчас на ралли «Дакар – Париж» выпускай. Честно, не думал, что ты такая способная ученица. Теперь я спокоен, что моя ласточка в надёжных руках будет.

– Не сглазь! – поплевала я через левое плечо. – Хотя после «копейки» мне, вероятно, и танк не страшен. А вообще… спасибо тебе огромное, Венька. До меня только сейчас дошло в полной мере, что ты для меня сделал. Ты даже не представляешь, как без машины хреново. Я сегодня на метро покаталась, потом в переполненном автобусе потискалась, да на каблуках от остановки до дома чапала. Это такая засада! Знаешь, я как представила, что мне теперь каждый день так придётся, чуть умом не тронулась…

Венька смущенно потрепал свою рыжую шевелюру и, слегка придвинувшись, по-детски ткнулся мне лбом в плечо.

– Не переживай, Марьяш, теперь всё классно будет. А я тебе оттуда позванивать стану, а, может, когда и письмецо тисну. Знаешь, привык я к тебе, как к сестрёнке, ей-богу. Скучать буду. Ладно, чего уж, – махнул он рукой, – пора за дело приниматься. Глядишь, через годик ты ещё, того гляди, гордиться мной будешь, не всё же мне дурью маяться.

Я обняла Веньку за шею и поцеловала в усыпанную веснушками щёку.

* * *

В субботу у Вальки был рабочий день, и я решила её навестить. Уж больно мне не терпелось устроить подруге маленькое шоу! Заранее звонить не стала, чтобы не портить себе удовольствие.

Порывшись в шкафу, я облачилась в светло-жёлтый брючный костюм, уложила волосы на затылке в высокую «ракушку» и нацепила на нос тёмные очки. Губы я крашу редко и только в светлые тона, но сегодня я щедро прошлась по ним яркой вишнёвой помадой, когда-то подаренной мне мужем и до сей поры ни разу не использованной.

Решив сначала заправить машину, я подъехала к бензоколонке и, притормозив под голубым навесом, принялась рыться в сумочке в поисках кошелька.

– Что, денежки забыли? – услышала я прямо над ухом и подняла голову. Передо мной в окне маячила круглая, упитанная физиономия паренька в синем форменном комбинезоне.

– Да нет, вот они, – выудила я наконец отыскавшийся кошелёк.

– Не к той колоночке подъехали, девушка. Разве ж можно такую милашку да эдакой дрянью потчевать? У неё от этого несварение желудка сделается. Будете потом по докторам бегать. Мы уж ей лучше девяносто пятой микстурки выпишем, она в самый раз будет.

Тут я увидела, что действительно по многолетней привычке остановилась возле колонки с большой трафаретной цифрой 92. Почувствовав некоторое смущение, я слегка подала вперёд и остановилась у соседней, на которой гордо красовалось пузатое 95.

«Привыкать надо, балда, чтобы перед людьми не срамиться, да и машину чужую не гробить», – с раздражением подумала я, протягивая пареньку деньги.

– Вот это другое дело! Сейчас мы красавицу вашу напоим по самое не балуйся. Хорошая девочка. Какой у неё объем-то? – улыбаясь, спросил паренёк, с явным удовольствием проведя ладонью по серебристому боку машины.

– Какой объём? – бестолково спросила я.

– Двигателя, какой же ещё? – удивился он, ловко пристраивая изогнутый носик шланга к бензобаку «тойоты».

– А, двигателя… да я и не… – я готова была провалиться сквозь землю от осознания собственной тупости.

– Что же вы объёма своей собственной машины не знаете? Да вот же на корме у неё написано. Два и два. Эх, пускай женщин за руль! – весело махнул рукой паренёк.

«Вот дура! Элементарных вещей у Веньки спросить не додумалась», – совсем разозлилась на себя я, а потом вдруг честно призналась:

– Да не моя это машина. Я в неё только первый день села.

– А-а. Ну, ничего, привыкнете, – закивал паренёк, протягивая мне сдачу. – Жрёт она будь здоров, конечно, одно разорение. А что сделаешь? Ну ладно, счастливо вам, – и он сделал рукой приветственный жест, а я опустила ногу на педаль газа.

Подкатив наконец к ресторану, я с угла позвонила Вальке и попросила выйти к центральному входу, а сама вальяжно оперлась на открытую серебристую дверцу машины и принялась ждать.

Валюша появилась через пару минут, раскрасневшаяся, с испуганным личиком. Она равнодушно скользнула по мне глазами и принялась озираться, машинально одёргивая свой белый халатик.

– Похоже, вы кого-то ждёте, мадам, – негромко сказала я, поднимая на лоб очки.

Валька взмахнула рукой, словно отгоняя от себя воображаемое видение. Вот она, награда за часовое утомительное торчание перед зеркалом!

– Марь… ты, что ли, блин?!. – Валька растерянно прижала руки к груди.

– Нет, это Одри Хепберн на кинопробах фильма «Как украсть миллион». Расслабьтесь, вас снимают скрытой камерой, – изобразила я ослепительную улыбку и, обойдя машину, распахнула пассажирскую дверцу. – Прошу, мадам! Не найдётся ли у вас полчасика, чтобы подписать контракт с «Коламбия пикчерс»?

Валька продолжала таращиться на меня, не в силах отвести взгляд.

– Ну ни фига же себе! А что это на тебе надето? Откуда такая роскошь?

– «Ив Сен Лоран, сшей мне сарафан», – промурлыкала я, усаживаясь в машину.

Мне хватило двадцати минут, чтобы ознакомить Вальку с событиями минувших трёх суток, и в течение всего рассказа она без конца охала, смеялась и всплескивала руками.

Милая, непосредственная Валюшка! Она всё ещё не утратила способность искренне радоваться. Я на её фоне казалась себе бесчувственной грымзой, так как всё происходящее вдруг представилось мне каким-то глупым маскарадом, в который я была втянута волею неведомого сценариста, любителя пошлых эффектов. Нью-Золушка в тыкве марки «тойота»!

Чем дальше я рассказывала, тем менее правдоподобными казались мне недавние события. Нате вам, здравствуйте! Не было пятака, да вдруг алтын! В конце концов, оборвав саму себя на полуслове, я решительно заявила:

– А тебе не кажется всё это каким-то бредом, Валька? Так ведь не бывает, чтобы всё сразу, а? Это просто дешёвый сериал для домохозяек, рождественский мультик. В этом праздничном наборе не хватает только принца Очарованье. (Произнеся эти слова, я почувствовала, что розовею.) Такие шуточки в реальной жизни обычно ничем хорошим не кончаются.

Улыбка сразу сбежала с круглого Валюшиного лица.

– Да что ж ты каркаешь, как ворона! – немедленно возмутилась она. – Ничем не угодишь прямо! А ещё утверждаешь, что тебе всё по фигу.

Тут и я призадумалась.

– Знаешь, это, наверно, только когда всё плохо – мне по фигу, а если всё хорошо – выходит, не по фигу. У меня просто опыта нет на такие ситуации, поэтому в этом пространстве пока не ориентируюсь. Мне очень долго тренироваться придётся. Да, если честно, я и привыкать-то побаиваюсь. Уж больно потом от хорошего отвыкать трудно.

– Бог ты мой, – снова нахмурилась Валька. – Откуда такие упаднические настроения?

– Не знаю, Валь, сама удивляюсь. Я словно вчера от многолетней спячки проснулась. Слишком многое я за последние годы упустила. Пять лет моего летаргического брака, очевидно, очень плохо сказались на умственной активности. Совсем на себя рукой махнула. Маленькие радости придётся осваивать заново.

– «Рондо». Свежее решение, – тихо отозвалась Валюша, и я поняла, что мои откровения привели её в сильное волнение. Впрочем, это легко объяснялось – моё уныние для неё было внове. Равно как и для меня самой. Поэтому дольше, чем на пять минут, в этой роли меня не хватило.

– Именно, Валечка! Какая разница? Реклама так реклама. Где наша не пропадала?

* * *

В понедельник я проснулась раньше будильника, и меня очень удивило собственное приподнятое настроение.

«Просто первое сентября. Не хватает только огромного букета гладиолусов», – думала я, ожесточённо атакуя дёсны зубной щёткой.

Первый раз я споткнулась, когда выходила из ванной, второй – в подъезде собственного дома, ведя Эльзу домой с прогулки, третий – зацепившись за порог «тойоты», когда усаживалась в машину. После того, как мне удалось попасть ключом в зажигание только с третьей попытки, я была вынуждена признаться себе, что волнуюсь.

Под этим знаком и прошёл мой первый рабочий день. Я была напряжена, улыбалась, хорошо выглядела и ничего не понимала.

Шеф на работе так и не появился, зато со мной имел повторную беседу его заместитель Андрей Львович. Он был очень мил, тоже улыбался и сообщил, что после обеда мной займётся некто по имени Артём, который и введёт меня в курс дела. Потом он препроводил меня в довольно большую комнату, на двери которой висела табличка «редакторы».

В комнате сидели три женщины. Мой провожатый указал на свободный стол и сказал, что мне следует здесь временно обосноваться. Затем он громогласно представил меня присутствующим и чинно удалился.

Никогда не думала, что это такое трудное занятие – улыбаться. К концу дня у меня болели все лицевые мышцы, словно мне надуло из форточки, вследствие чего возникло воспаление тройничного нерва. Артём так и не появился, и мне абсолютно нечем было заняться.

Сотрудницы то и дело выходили из комнаты, а когда возвращались, лучезарно мне улыбались, так как мой стол находился прямо напротив двери. А я, естественно, улыбалась им в ответ. Таким образом, этот день я про себя окрестила «американской трагедией» и вздохнула свободно только усевшись по окончании рабочего дня на сиденье собственной машины. Ну не собственной, а Вениковой, конечно же.

Справедливости ради следует отметить, что бездельничала, на самом деле, одна я, остальные работали: что-то писали, щёлкали клавишами компьютера, звонили по телефону и обменивались репликами типа: «Бураков совсем сбрендил. Подавай ему две полосы. Да кто с ним будет разговаривать по таким расценкам?» или: «Какой псих привёл эту корову? С такой задницей только несмываемую помаду рекламировать!»

Честно говоря, я не совсем уловила связь между упомянутой частью тела неизвестной дамы и губной помадой, но вопросов не задавала, ибо никто из присутствующих ни разу не выразил желания сойтись со мной покороче. До какой-то степени меня это пока устраивало, я листала проспекты, просматривала каталоги и курила сигарету за сигаретой.

Забыла упомянуть, что это явно был вагон для курящих. Чтобы легче представить обстановку, могу сказать, что она в общем была близка к редакционной, а атмосфера лучше всего характеризовалась выражением «хоть топор вешай».

Дам я всё же исподтишка разглядывала. Самой старшей на вид было около пятидесяти, и она явно пользовалась авторитетом у двух других. Они называли её Вероника Павловна и, когда та говорила, не перебивали. Дама была невысокой и полной, со взбитой причёской и очень напоминала нашу завуч Гориллу, в миру Анну Гавриловну, славящуюся патологической любовью к своему сиамскому коту Мурику, отвратительному, злобному созданию, о чём свидетельствовали многочисленные отметины на руках и лице его хозяйки.

Вероника Павловна страдала одышкой, что не мешало ей не выпускать изо рта сигарету. Голос у неё был низкий, с приятной хрипотцой, но характером, судя по всему, она обладала не сахарным, и девицы, похоже, её слегка побаивались, во всяком случае, перечили редко. Между собой же они то и дело переругивались, правда, совсем беззлобно, словно от нечего делать.

Одна из них, Алёна, была довольно высокой, едва ли не моего роста, но гораздо упитанней, волосы красила хной, обходилась без косметики и коротко стригла ногти. На ней было платье свободного покроя и босоножки на плоской подошве с высокой греческой плетёнкой. На протяжении всего рабочего дня она грызла хрустящие круглые вафли, и издаваемый при этом звук создавал впечатление, что в комнате полно мышей.

Вторая, наоборот, была худенькая, крошечная и воздушная как эльф. Я подумала, что ей самое место порхать на лугу с цветка на цветок, а не сидеть целый день за столом в прокуренном кабинете. Товарки звали её попеременно то Олей, то Лёлей, то Люшей. Светлокожая блондинка, она обладала ангельским голоском, однако, меня поразило, что смолила она почище всех нас вместе взятых.

Я не сомневалась, что будущие коллеги изучают меня столь же пристально, как и я их, но почему-то ни о чём не расспрашивают, а лишь ограничиваются улыбками, от которых у них, наверное, тоже болят мышцы лица. Я решила пока не навязываться с разговорами и предоставить событиям развиваться своим чередом.

Часа в четыре дверь в очередной раз отворилась, и я мужественно приготовилась улыбаться, но, к моему удивлению, этого не потребовалось. В комнату вкатился этакий профессор Груша, который улыбаться и не думал, а, наоборот, был страшно хмур и не выказывал ни малейшего намерения здороваться. Тут мне пришло в голову, что это, вероятно, оттого, что мыши съели его скрипку, сделанную из половинки сочной груши, и я совершенно неуместно хихикнула. «Профессор» всё-таки кивнул дамам, потом обернулся ко мне и произнёс без выражения:

– Оболенский. Вас как звать-величать?

– Марианна Сергеевна, – степенно представилась я.

Он качнул головой, потом собрал со столика у двери какие-то бумаги и молча вышел. Я решила про себя ничему не удивляться и снова углубилась в изучение красочных проспектов, стопкой лежащих на моём столе.

* * *

Когда я на следующее утро, снова настроившись лыбиться, появилась в нашей комнате, то застала там жуткий переполох, и проблема голливудских оскалов отпала сама собой.

Дамы что-то бурно обсуждали, в комнату то и дело забегал тощий лохматый тип и, размахивая руками, кричал о головотяпстве, ротозействе и наплевательском отношении к работе. Прислушавшись, я поняла, что запороли какой-то ролик для предвыборной кампании кандидата в губернаторы Аграновского, и готов разразиться большой скандал, если не принять срочные меры.

В двенадцать часов появился Артём и немедленно принял участие в общей суете. Страсти несколько улеглись только к обеду, и он, присев на край моего стола, устало сказал:

– Пойдёмте ко мне пить кофе.

Его кабинет был маленьким, светлым и довольно уютным.

– Дурдом. Привыкайте, – пояснил он, поставив передо мной банку растворимого «Чибо» и разливая кипяток в чашки. – Вам с сахаром? Не выношу сладкий кофе. Как вам у нас?

– Я, знаете ли, ещё не успела…

– И не успеете, – мотнул головой он. – Здесь никто ничего не успевает. Стремительная гонка вооружений. Как в НАТО. Ничего, привыкнете.

Артём был худощав, среднего роста и одевался с нарочитой элегантной небрежностью. На первый взгляд ему можно было дать лет тридцать, и он то и дело запускал пятерню в длинные, тёмные, зачёсанные назад волосы.

– Что вы умеете делать?

– Да я, собственно… – начала было я.

– Ничего, научитесь. Здесь никто ничего не умеет делать. – Он поставил чашку и окинул меня цепким взглядом. – С шефом уже виделись?

– Пока нет… – отрицательно покачала я головой.

– Ничего. Здесь никто не видится с шефом. Он редко бывает. У него таких фирм несколько. К тому же сейчас он в отъезде. Надеюсь, вы быстро освоитесь.

Был самый разгар июля. Из окна тянуло настоящим московским летом. Запах нагретого асфальта мешался с перегарными автомобильными выхлопами, не оставляя шансов выжить одурманенной пыльной листве деревьев и жухлой траве. Запах был родным, успокаивающим, и я подумала, что в конце концов всё устроится, всё будет нормально и переживать совершенно незачем.

Так и оказалось. Вообще это лето, не в пример предыдущим, выдалось для меня особенно удачным. Привыкнуть к такому положению вещей было пока ещё сложно, и каждое утро, пробудившись, я щипала себя за нос, дабы удостовериться, что я действительно проснулась, а не продолжаю парить в тумане утренних грёз.

Во-первых, июль был прежде всего славен тем, что меня бросил муж. Представляете? Ну кто бы мог на такое рассчитывать?

Однако это принесло изрядные хлопоты, так как мне пришлось сильно беспокоиться из-за плачевного состояния Валюши, как раз поселившейся у меня на время отсутствия своих домочадцев. Мне с большим трудом удалось вывести её из шока, в котором она пребывала с момента объявления приговора вплоть до самого «выноса тела» вместе с последними пожитками, принадлежавшими моему бывшему благоверному.

Всё произошло так стремительно, что я до последней минуты не смела верить в собственное везение, и, когда всё завершилось, я, чуя в себе силы недюжинные, обратила свою энергию на восстановление душевного равновесия моей милой подруги. Как все чувствительные натуры, она плохо справлялась с нестандартными ситуациями.

Впрочем, расскажу по порядку. Нет, пожалуй, на это у меня терпения не хватит, поэтому изложу события с максимальными сокращениями, задержав внимание лишь на самых ключевых позициях.

Короче говоря, мой дражайший, наилюбезнейший супруг самым скорейшим образом успел развестись, жениться и отбыть на постоянное место жительство в Соединённые Штаты. И всего за одну неделю! Как вам? Вот и я говорю!

Никогда не подозревала в нём такой скрытности! Оказывается, всё тщательно готовилось целых два месяца, и в последнюю неделю оставалось лишь завершить формальности, открывающие путь к нашему новому счастью. Гостевая виза была уже готова, следовало только оформить развод и зарегистрировать новый брак с гражданкой вышеозначенного государства, да пошли ему небеса вечного мира и процветания!

Расторжение старого брака и регистрация нового произошли в один и тот же день в стенах нашего родного Тушинского загса, и я сама лично была подружкой невесты, ибо иной кандидатуры на тот момент в обозримом пространстве не оказалось, если не считать абсолютно деморализованную подобными фишками Валюшу. Из опасения, что всё может сорваться, я немедленно согласилась выступить в этом трогательном амплуа, скрепив союз двух любящих сердец собственноручной подписью.

Конечно, это стоило приличных денег. Новоиспечённой супруге пришлось изрядно раскошелиться, к немалому удовольствию сотрудников славного районного отдела записи актов гражданского состояния. На их лицах просто читалось, что за такую сумму они готовы немедленно проделать ту же процедуру, только в обратном порядке. Они даже посматривали на меня с сочувствием и робкой надеждой. Ха-ха! Меня так и подмывало сказать им, что не только не дала бы за это и ломаного гроша, но и не согласилась бы за сумму, стократно превышающую их нынешний гонорар.

Я ещё не упоминала, что Джудит, наша новая избранница, единолично владела весьма недурным состоянием своего безвременно покинувшего этот мир супруга? Как же я упустила такую важную деталь? Она была богата! И это приятное обстоятельство с лихвой компенсировало её, прямо скажем, не первую молодость. Но что могут значить такие мелочи для настоящего чувства?

Джудит казалась очень счастливой и временами бросала томные взгляды на новобрачного, теребя в руках крошечный кружевной платочек. Бедолага. Откуда ей было знать, во что превратится её жизнь в самом ближайшем будущем. Но уж кто-кто, только не я имела намерение просветить невесту на этот счёт. Не хватало собственными руками зарыть в землю свалившееся счастье! Я приняла решение бороться за него до конца – конечно же, имеется в виду счастье.

Честно говоря, ума не приложу, где Маковецкий выкопал эту беднягу, мне было искренне жаль, что судьба обошлась с ней так лихо, но что я могла поделать? Своей вины за это я не чувствовала, а в любви, как известно, каждый сам за себя. Не я же, в конце концов, их познакомила.

Маэстро выглядел молодцом. Я даже нашла его привлекательным в новом костюме с гвоздикой в петлице. Он был старательно выбрит и трезв, правда, чувствовалось, что недавно. Опустив глаза вниз, я заметила, что надетые на нём ботинки ослепительно начищены. Последний раз подобное явление я имела счастье лицезреть на собственной свадьбе. Воистину мой бывший муж никогда не изменял своим привычкам!

Последнее «прости» было несколько омрачено Эльзой. Когда мой навеки утраченный предмет страсти перед отлётом заехал забрать оставшиеся вещи, произошёл небольшой инцидент, жертвою которого пали ни в чём не повинные новенькие джинсы фирмы «Готье» цвета морского песка.

Не знаю, какая муха укусила добрую, безобидную Эльзу, но едва наш маэстро ступил на порог квартиры, шерсть на её холке грозно поднялась дыбом, верхняя губа взлетела вверх, обнажая клыки, а из горла исторгся такой звериный рык, что у меня мурашки по спине побежали. В следующую секунду она сделала стремительный бросок, в результате чего в её пасти остался огромный бежевый клок, а на голой коленке вопящего Маковецкого – красные отпечатки огромных зубов. Пока мы с перепуганной Валькой оттаскивали упирающуюся Эльзу и заталкивали её в кухню, отпечатки приняли угрожающе сизый оттенок, нога начала распухать, и мой неверный возлюбленный поспешил с проклятиями ретироваться, не забыв прихватить свои свёртки.

Таким образом, предполагаемое слёзное прощание было безнадёжно скомкано. Впечатлительная Валька поплелась на кухню искать валерьянку, а я отправилась следом сделать внушение провинившейся Эльзе.

Когда я заглянула под стол и погрозила ей пальцем, она победно выплюнула мне под ноги жёваный мокрый обрывок ткани.

* * *

Прошла неделя. Валькины раны начали постепенно затягиваться, на её личико вернулась улыбка, она снова стала смотреть свои любимые ток-шоу, читать журнал «Лиза», а главное, готовить. Правда, нет-нет в процессе шинковки то моркови, то лука её вдруг охватывали тревожные воспоминания, она хмурилась и принималась бормотать себе под нос что-то вроде: «Нет, каков подонок! Просто уму непостижимо… и ведь дойти до такой низости…»

Это грозило рецидивом, и я тут же перехватывала инициативу, ловко уводя Валюшины мысли от скользкой темы вопросом, не помнит ли она рецепт приготовления, к примеру, пирожного «картошка». Этот нехитрый трюк почти всегда срабатывал, и я вздыхала с облегчением.

А в общем и целом у нас в доме царила полная идиллия. Мы чудесно проводили время, радуясь обществу друг друга, болтали, хихикали как школьницы, и вспоминали прежние времена. Валюша постоянно пичкала меня какими-то вкусностями, так что вскоре, застёгивая юбку, я уже должна была приложить некоторые усилия.

О Селивёрстове я больше не вспоминала. Или почти не вспоминала. Впрочем, какой уж теперь мне резон вам врать-то? Вспоминала, конечно же! По большей части перед сном. Иной раз я представляла, что мы идём с ним по лесу, почему-то всегда осенью, и из-под наших ног разлетаются жёлтые листья. Он держит меня за руку, иногда останавливается, наклоняется ко мне и… Одним словом, ясно…

А иной раз мне виделось и вовсе что-то совсем неприличное, о чём думать я себе немедленно запрещала, яростно ворочаясь с боку на бок и ругая себя последними словами, что иногда помогало, и мне удавалось наконец заснуть.

Днём же с этим было явно полегче. На работе я кое-как отвлекалась, а дома тоже занималась делами, правда, не без помощи Вальки, которая вечно пылала хозяйственным ражем.

Кое-как приведя в порядок квартиру после варварского набега Маковецкого, я потихоньку даже начала строить планы, которые, в результате долгих сомнений, как-то незаметно сами собой оформились в пугающее своей изощрённой жестокостью слово «ремонт». Яркие пятна от снятых со стен шедевров действительно смотрелись на выгоревших обоях ужасающе, и неотвратимость катаклизма предстала передо мной с катастрофической ясностью. Однако у меня и мысли не было форсировать события.

Валька же, напротив, от этой идеи была в восторге. Собственно, именно она и являлась её настоящим автором. Будучи женщиной домовитой и хозяйственной, она просто обожала всякие мероприятия, направленные на усовершенствование собственного жилища, и сил на это никогда не жалела. Я же со своей природной ленью и извечной позицией «завтра-завтра, не сегодня» таких мероприятий боялась как огня, и оттягивала их приближение, насколько это было возможно.

– Уж не собираешься ли ты тянуть до зимы? – возмущалась Валентина под аккомпанемент моего вялого бормотания насчёт жары, отсутствия необходимых средств, нехватки времени и прочая, прочая, прочая.

Но Валька только рукой махнула. Однажды, придя вечером с работы, она решительно заявила:

– Завтра придёт Василий Васильевич. У нас мало времени.

– Это ещё кто? – лениво отозвалась я с дивана, не чуя подвоха.

– Мастер. Все вещи – в коробки и на кухню. Мебель – к середине.

Я почувствовала приближение родимчика.

– Да ты спятила, дорогуша! Что это так вдруг? Да я же ещё ничего не купила, нет ни обоев, ни плитки. Нет, уж если делать так делать! Посмотри, на что похож кафель в ванной? – пыталась я подлизаться к Вальке и усыпить её бдительность. Но это не помогло.

– Вижу, – строго сказала она. – Этим и займёмся. Впереди выходные, на пятницу я взяла отгул. Сейчас едем ко мне, заберём обои, которые я в прошлом году впрок покупала. Вот и пригодились. И ещё плёнку. Её мы поклеим в прихожей.

– А в кухню? – не отставала я, уже ни на что не надеясь.

– Твоя кухня не многим больше спичечного коробка. На неё много не потребуется. Уж как-нибудь купишь.

– А кафель? – снова занудила я, заранее предвидя, что меня сейчас переедут танком. Так и вышло.

– Василий Васильевич может доставать очень миленькую чешскую плитку по цене не в пример магазинной. И руки у него золотые, а за работу берёт сущие копейки по сегодняшним ценам! – отрезала Валька.

В голове у меня зазвучали тамтамы, и я явственно представила себя привязанной к столбу неподалёку от костра туземцев-каннибалов.

– Я тебе ещё люстру подарю! – подытожила Валентина не терпящим возражения голосом и полезла на антресоли за коробками.

Назавтра Василий Васильевич действительно пришёл, и у нас всё случилось. Я хочу сказать – в плане ремонта.

Мои наивные мечты о тихой, спокойной жизни были густо засыпаны побелкой, замазаны клеем, заляпаны шпаклёвкой и завалены мусором. Уже спустя несколько дней я была абсолютно готова самолично снарядить экспедицию и отправиться по местам обитания каннибалов.

Валька была на седьмом небе. Судя по всему, эта безумная вакханалия оказывала на её нервную систему самое благотворное действие. Сначала меня это даже развлекало, но по прошествии недели чувство юмора изменило мне самым предательским образом, и я начала потихоньку впадать в кому.

Когда завезли раствор, я решительно вытолкала счастливую, перемазанную водоэмульсионной краской Вальку из квартиры, усадила её вместе с Эльзой в «тойоту» и увезла ночевать в опустевшее гнездо четы Синицыных.

Синицыной Валюша стала в замужестве, а до этого была Горликова. Моя же девичья фамилия Голубева, поэтому в школе нас так и звали – Голубок и Горлица. Самое интересное, что мы действительно никогда не ссорились.

…Однако, что бы я там ни говорила, Василий Васильевич и впрямь оказался настоящим кудесником. Ровно по истечении двух недель, как и было обещано, прозвучали финальные аккорды нашей патетической ремонтной сонаты. До возвращения семейства Синицыных оставалось четыре дня.

Валька светилась как новогодняя ёлка.

– Пале-Рояль отдыхает! В. В. – просто гений! Теперь я вечная должница Нины Семёновны.

Нина Семёновна – Валюшкина соседка по лестничной площадке, и именно ей принадлежало открытие мастеровитого В. В. Именно с её лёгкой руки скромные обиталища знакомых и родственников счастливо обрели второе рождение. С сегодняшнего дня я пополнила их список.

* * *

Когда я вечером, как назло, задержавшись на работе дольше обычного, явилась домой, Валька, стоя на стремянке, вешала новые шторы. У неё сегодня был выходной.

Всё в комнате сияло чистотой. На письменном столе в стеклянном кувшине стояли мои любимые игольчатые астры.

– Валюшка, солнышко моё, слезай. Хватит. Пошли ужинать, умираю хочу есть. Я купила блинчики с грибами.

Она улыбнулась.

– Ты прямо как мой муж. У него вместо «здравствуйте» – «умираю с голоду». Хорошо, что блинчики купила, я как раз ничего не успела приготовить.

Я подумала, что в сценарий явно вкралась ошибка. Это должна быть реплика моей героини, но не Валькиной. Она могла не успеть что угодно – накраситься, почистить зубы, позавтракать, но приготовить еду – нет, это невозможно!

Валька спустилась со стремянки и принялась егозить по комнате. Что-то в её лице меня насторожило, и я забеспокоилась. В последнее время Валька стала горазда на сюрпризы.

– Ну выкладывай, – приступила я без обиняков. – Есть проблемы?

– Нет-нет, всё отлично, – затрясла она головой и принялась внимательно разглядывать люстру. Это мне ещё больше не понравилось.

– Не юли, Валя. Я же вижу – что-то не так. Что ты ещё надумала?

Она уселась в кресло и сложила руки на коленях.

– Можешь меня убить, но я продала их. Нечего этой дряни делать в доме.

– Кого? – похолодела я, решительно ничего не понимая.

– Да их. «Купальщиц» этих треклятых. Чтобы и духу его, подлеца, здесь больше никогда не было.

– То есть как это продала? – вытаращила глаза я.

Но Валька истолковала мою реакцию по-своему.

– Что, жалко стало? Неужели бы вечно хранила эту пакость?

– Да плевать я на них хотела, Валька, бог с тобой! Меня поразило слово «продала». Что это значит? Кому?

– Понятия не имею кому, – поджала она губы. – Видать, нашёлся дурак. Представляешь, две недели провисели, а вчера купили!

Я потрясённо опустилась на стул.

– Да где провисели-то? Объясни ты толком!

Валька удовлетворённо скрестила на груди руки.

– В галерее, где же ещё? Короче, мы, когда с ремонтом затеялись, стали мебель сдвигать, я их за шкафом и нашла. Хотела на помойку вынести, но тут мне в голову стукнула хорошая мысль. Утром ты на работу ушла, а я порылась в твоём ящике и нашла визитку этого самого Державина, ну, директора галереи, помнишь? Позвонила, так и так, мол. Он говорит – приносите. Я тачку поймала – и к нему. «Сколько она за неё хочет?» – спрашивает. Я ж ему сказала, что это твоя просьба. «Марианна Сергеевна, – говорю, – стоимости этой картины не знает, вот просила с вами посоветоваться». «Публика здесь бывает довольно специфическая, – говорит, – мой вам совет – выставляйте подороже. Чем дороже картина, тем легче продать». Вот тебе и на! Тогда я возьми да брякни: – «Тысяча долларов». Он мне квитанцию и выписал. А вчера позвонил, сказал – продана!

Валька с шумом выдохнула воздух.

Чудны дела твои, Господи! Маковецкого бы точно сейчас хватил кондратий. Тонна баксов два года пылилась за шкафом, а порядочному человеку иной раз порожнюю тару сдавать приходилось, чтоб утром поправить здоровье. Воистину, в этом мире нет справедливости.

Валька смеялась и отмахивалась от моих объятий. Потом говорит:

– Пошли блинчики в микроволновке разогреем.

– Сегодня придётся на сковородке, Валюша, – напомнила я. – Микроволновкой пока не разжилась.

– Ну прямо-таки! – подмигнула Валька. – Обижаешь!

– Ты что, и микроволновку прикупить успела? – не поверила я.

– Сходи, проверь. – И она махнула рукой в сторону кухни.

Очевидно, Валька притихла в кресле в ожидании моего вопля. И она его получила. Я даже сама не представляла объёма собственной диафрагмы. Бедная Эльза спросонья шарахнулась, с грохотом опрокинув табуретку и стоящую на ней миску с водой. Вслед за этим вбежала Валька и, охнув, схватилась за тряпку.

– Рассказывай! – немедленно потребовала я.

– Ну вот, – как ни в чём не бывало начала Валька. – Из галереи я заехала в «Меркурий», а там он стоит. Такой миленький гарнитурчик. И крошечный, как родился для твоей кухни. Сама ты, думаю, не купишь, а уж больно мерзко твоя рухлядь в отремонтированной кухне смотрелась. Я тут же доставку оформила, а заодно и микроволновку взяла. Ребята после обеда привезли и за три часа собрали. Я их и попросила старый хлам на помойку вынести. Ты не переживай, – добавила она, – мне ещё даже на кофемолку хватило. Ты же свою старую сожгла?

И она победно распахнула дверцу ароматно пахнущего новым деревом подвесного шкафа.

* * *

А через три дня мы с Эльзой снова остались вдвоём. Я с грустью перешла на бутерброды. Но не это, конечно же, было главное. Оказывается, Валька, сама того не осознавая, на какое-то время вернула мне напрочь забытое ощущение дома. Забытое настолько прочно, что его долгое отсутствие перестало вызывать тревогу. В конце концов, ещё совсем недавно у меня и других забот хватало. Так что не до того было. Жила себе и вроде бы прекрасно без него обходилась. А вот, оказывается…

Но развивать эту тему я себе запретила, предпочтя днём занимать мысли работой, к которой, если честно, так и не привыкла, а вечером чтением книг и прогулками с Эльзой, от чего неожиданно для самой себя научилась получать удовольствие. Это меня удивляло, потому что гулять я никогда особенно не любила, а теперь с радостью подолгу бродила с собакой по улицам даже в плохую погоду.

В последнее время я привыкла жить довольно замкнуто, водить компании настроения не было, и, обретя свободу, привычки свои менять не торопилась и прежние знакомства восстанавливать пока не планировала.

Несколько раз звонил Лёвик, спрашивал, как дела на работе, как-то даже пытался напроситься в гости, но я не выказала энтузиазма, сославшись на головную боль, и он не стал настаивать, пообещав как-нибудь заехать ко мне в офис.

Милый Лёвик, он всегда знал меня слишком хорошо, чтобы я могла хоть в чём-нибудь обмануть его. Все мои настроения он улавливал просто с полувздоха.

– Тебе, я вижу, там совсем не по душе, Мара?

– Нет, что ты, Лёвик, – смутилась я, – всё нормально. С чего ты взял?

– Я тебя слишком сильно… в смысле, я слишком хорошо к тебе отношусь, чтобы поверить, детка. Голосок у тебя невесёлый и вообще…

– О чём ты говоришь, Лёвик, – слегка поёжилась я, – ты мне так помог, и я очень благодарна. Вряд ли я бы сама так быстро нашла работу, да и зарплата вполне… А разные мелочи, это не важно…

Он помолчал с минуту, потом сказал:

– Ничто так не отравляет жизнь, как мелочи. Слушай, решать, конечно, тебе, просто у меня на фирме сейчас уходит сотрудница… короче, освобождается место. Мы выпускаем дайджест, раз в квартал, мне кажется, работа как раз по твоему профилю. Да и мне бы спокойнее было, что ты рядом. Нет, ты не подумай, я просто в том смысле, что… вдруг тебе что-то понадобится, я бы всегда мог… Ты ведь сейчас одна, детка, а женщине в наше время, сама знаешь… Я не в коей мере не навязываюсь… в общем, решай сама.

Мне, как всегда, сделалось перед ним совестно. Он ничего от меня не требовал, никогда не торопил, не приставал с расспросами, при этом постоянно проявляя ко мне такое внимание и заботясь о каждой мелочи, что оставалось только удивляться. Осознав это в полной мере, я даже задохнулась.

– Ты самый лучший, Лёвик, и я хочу, чтобы ты это знал… Ты мой самый надёжный друг. Ты и Валька.

Он долго молчал. Потом усмехнулся:

– Лучшая подруга, иными словами. Будь осторожна в оценках, дорогая… в этом амплуа я, пожалуй, чувствую себя не слишком уютно. Да будет тебе известно, я злой натурал и, как бы тебе это ни казалось странным, даже имею некоторый успех у женщин.

Сказал вроде бы шутливо, но чувствовалось, что особенно смешным ему это вовсе не кажется. Я решила, что его мужское самолюбие требует немедленной стимуляции.

– Что же здесь странного, Лёвик? – произнесла я очень серьёзно. – Я всегда знала, что бабы от тебя без ума. Лидка Гузеева, например, была отчаянно влюблена в тебя с пятого класса, просто сохла как роза в гербарии. Она всегда утверждала, что ты красив, как греческий бог.

Но Лёвик и не думал покупаться на мои простенькие уловки.

– Бедняга была страшно близорука. Она ничего не видела на расстоянии двух метров. А ближе я к ней, честно говоря, ни разу не приближался. Это всё объясняет, – бесстрастным тоном изложил он. – Ну так как насчёт моего предложения? По меньшей мере, в зарплате ты уж явно не потеряешь, думаю, даже выгадаешь.

Я глубоко вздохнула.

– Дело совсем не в зарплате. Но, пожалуй, над этим стоит подумать. Знаешь, у меня дурацкий характер, ужасно не люблю прыгать с места на место. Именно поэтому я так надолго и застряла в своей бестолковой конторе, собственно, пока меня благополучно не выставили.

Он тоже вздохнул, потом сказал с досадой:

– Это моя вина, детка. Я должен был подумать раньше, но ты молчала, и я даже представить себе не мог, насколько это гиблое место. Ты ведь такая скрытная, никогда ничего о себе не рассказываешь, а я последний год был настолько занят на работе, что… В общем, не слишком затягивай с решением, а то желающих на это место куча. Я, конечно, потяну, сколько смогу, но…

Как всегда, терпелив, спокоен и выдержан. Мне подумалось, что я вовсе не стою такого отношения с его стороны. Что бы ни происходило, он просто был рядом, легко находя решения, при этом никогда не заставляя чувствовать себя благодарной. Я ни разу не позвонила ему за последние два года, но это ничуть не изменило его, даже скорее наоборот, он стал мягче, спокойнее. Повзрослел, вероятно. «Интересно, имеются ли пределы его терпения?!» – с грустью подумала я, а вслух сказала:

– Обещаю дать ответ в ближайшие дни. И спасибо большое. Я очень люблю тебя, Лёвик.

– Больше всего на свете я хочу слышать эти слова из твоих уст, Мара. Но… лучше тебе всё же не произносить их. Я же тоже, чёрт возьми, не железный… – глухо отозвался Лёвик, и в трубке послышались частые гудки.

* * *

Придя в пятницу утром в офис, я сразу заметила, что что-то явно не так. В коридорах было необычно пусто, и голоса сотрудников в кабинетах звучали приглушённо. Когда я зашла в нашу комнату, дамы суетливо прибирались на своих столах.

– Привет, – сказала Алёна. Остальные лишь кивнули.

Едва я уселась за стол, дверь распахнулась, и все, не сговариваясь, принялись поправлять причёски. Лица при этом у дам были довольно постные. Удивиться я толком не успела, так как в комнату вошёл Артём и сказал:

– Марианна, зайдите ко мне, пожалуйста, прямо сейчас.

После чего он сразу вышел, и мне показалось, что его голос звучал несколько натянуто.

– Что-то происходит? – спросила я.

– Приехал шеф, – подала голос Алёна. – Наверное, тебя поведут знакомиться, – добавила она с сочувствием и посмотрела на меня так, словно речь шла о ритуальном жертвоприношении.

«По всей видимости, этот шеф похож на лохнесское чудовище, раз они все так дёргаются», – подумала я и почапала в кабинет Артёма, где его самого не оказалось, зато был Андрей Львович, который, увидев меня, обрадовался и сказал:

– Очень хорошо, очень хорошо. Идёмте.

Мы проследовали по коридору, затем поднялись по лестнице и вошли в приёмную, где сидела секретарша и, глядя на монитор, старательно водила по коврику оптической мышкой.

– Посидите, – бросил Андрей Львович и удалился.

«Странные они все какие-то сегодня», – подумала я, присаживаясь на стул.

Просидела я таким образом минут двадцать и уже собралась спросить, долго ли ещё сидеть, как дверь кабинета распахнулась, и из неё вышел какой-то мужчина, видимо, посетитель. Секретарша оторвалась от монитора и, впервые взглянув на меня, равнодушно сказала:

– Проходите.

Я с облегчением поднялась со стула, направилась к двери, открыла её, вошла и только после этого подняла глаза на хозяина кабинета.

К счастью, на ногах мне устоять удалось, но шея мгновенно покрылась испариной, ладони сделались холодными и влажными, и я очень порадовалась, что не имею склонности терять сознание.

Он поднялся мне навстречу.

– Вы?! – выдохнула я.

– Вы?! – эхом повторил он и вышел из-за стола.

Передо мной был господин Селивёрстов Георгий Александрович собственной персоной.

Боже, как долго он шёл по кабинету! Наконец подойдя почти вплотную, потянулся к моей руке, потом мягко взял её обеими ладонями и поднёс к губам. Совсем как в тот день.

Уши заложило так, словно самолёт только что оторвался от взлётной полосы и начал стремительно набирать высоту. Со мной происходило что-то, в чём я не участвовала и чего абсолютно не могла контролировать.

– Так вот оно как! Значит, это вы и есть большая любовь Поланского? – произнёс он без улыбки, продолжая неотрывно смотреть мне в глаза. – Бог мой, как причудлива жизнь, право слово, – добавил он и, не отпуская моей руки, повёл вглубь кабинета. Усадив меня на белый кожаный диван, он опустился рядом.

– Так, значит, это вы и есть неуловимый шеф, владелец нескольких фирм, которого никто никогда не видит? – брякнула я, не придумав ничего умнее.

Селивёрстов рассмеялся и отпустил мою руку.

– Не так уж я неуловим. Просто этот месяц я был в Лондоне. – Он провёл рукой по волосам, уже знакомым мне жестом пытаясь откинуть непослушную прядь. – Вы удивительно изменились за это время, просто трудно узнать. А знаете, я думал о вас… Даже чаще, чем мог предположить, – добавил он после некоторой паузы, не сводя с меня глаз. – Я прилетел только вчера и, честно говоря, собирался вам позвонить, но не знал, насколько это удобно… А кстати, как поживает моя спасительница? Эльза, если не ошибаюсь?.. – прервал он сам себя, откидываясь на спинку дивана и поправляя манжет белоснежной сорочки с вдетой в него золотой запонкой.

Я уловила едва слышный аромат запомнившегося мне одеколона «Платиновый эгоист» и слегка поёжилась.

– А как ваша подруга Валентина? – вновь подал голос Селивёрстов.

– Спасибо. У неё всё в порядке. – Я чувствовала, что веду себя слишком натянуто, но, хоть убей, ничего не могла с этим поделать.

– Я заметил, что она очень привязана к вам и принимает ваши проблемы близко к сердцу.

Я сразу подумала о том, что знаки, которые мне делала Валька во время визита Селивёрстова, не прошли мимо его внимания, и начала мучительно краснеть. От этого я, как всегда, разозлилась и стала искать глазами пепельницу. Георгий немедленно встал, подошёл к стенке и откинул крышку, за которой виднелся бар. В нём стояли бутылки, среди которых я узрела «Гордонс», «Хеннесси» и несколько вин, а также пачки сигарет. Взяв в руки одну из них, он вернулся и, пододвинув пепельницу, положил сигареты передо мной на овальный стеклянный столик.

– У вас на редкость хорошая память, – сказала я хмуро и вытянула из пачки коричневую сигарету.

– Должен ли я сделать вывод, что ваш муж забывчив, коль скоро вас это удивляет? – улыбнулся Селивёрстов, щёлкнув зажигалкой.

– К моей великой радости, вот уже месяц, как эта проблема тяжким грузом легла на плечи некоей гражданки Соединённых Штатов по имени Джудит, в связи с чем я и желаю ей здоровья и долголетия, – изобразила я подобие улыбки, чувствуя, что моё напряжение начинает несколько рассеиваться.

– Вы хотите сказать, что вы… то есть что ваш муж…

– Именно это я и хочу сказать, к немалому моему удовольствию. Мой брак нельзя было назвать удачным, и теперь мне кажется, что даже солнце по утрам всходит совсем иначе, если вы сможете понять, о чём я говорю.

«Не сошла ли я с ума, что говорю ему такие вещи?» – с ужасом подумала я.

– Никто бы не понял вас лучше, – серьёзно сказал Георгий, – ведь именно это явление я отмечаю про себя последние восемь месяцев. Вы очень точно подметили насчёт солнца, с ним явно происходит что-то подобное, можете мне поверить.

«Он свободен! – возликовало где-то в районе желудка. – О чём ты думаешь, идиотка?!..Но его губы так возмутительно близко… Какие, к дьяволу, губы?!.»

– В таком случае примите мои поздравления, – промямлила я, стряхивая в пепельницу столбик пепла.

– Благодарю, – чинно склонил голову Селивёрстов, – однако, не означает ли это, что я в свою очередь должен направить поздравления моему другу Льву?

– Лёвику? С какой стати? – удивилась я.

– Видите ли, мы с ним однокурсники. Его привязанность к вам хорошо известна мне с тех самых времён. Вы тогда ещё были не замужем. А ещё помню, он здорово напился накануне вашей свадьбы, едва ли не впервые в жизни. Мы в ту пору подсмеивались над ним, а теперь… теперь, пожалуй, меня это не так удивляет, знаете ли. Так он снова полон надежд?

Я пожала плечами.

– Мы просто друзья. Я очень люблю Лёвика, но…

– …но странною любовью, – блеснул цитатой Селивёрстов. – Вряд ли влюблённого мужчину это может порадовать.

Я несколько поёжилась, и он обвёл меня пристальным взглядом. Оказывается, он знал о моей жизни гораздо больше, чем я предполагала, и это меня отчего-то нервировало, но, тем не менее, взяв себя в руки, ответила довольно спокойно:

– Думаю, что вы преувеличиваете значение сего факта, Георгий Александрович. Так или иначе, между мной и Лёвиком всё ясно и определённо уже много лет. Кроме того, воздух свободы оказал самое благотворное влияние на мои лёгкие, и сама мысль о…

– …о новой клетке наводит на вас ужас, – с улыбкой договорил он.

– Именно, – кивнула я.

– Очень хорошо вас понимаю. Совсем недавно я думал то же самое. Однако… – он кашлянул, – это проходит, и к тому же быстрее, чем можно себе представить. Как ни странно… – закончил он и, снова взяв мою руку, прижался губами к ладони.

Сердце как бешеное заколотилось под рёбрами, так и норовя выпрыгнуть из горла, и мои ледяные пальцы отчётливо дрогнули в его горячих ладонях. Он сжал их чуть крепче и, подняв голову, смерил меня задумчивым взглядом.

В эту самую секунду дверь приоткрылась и показалась голова секретарши.

– Георгий Александрович, – начала она, глядя по направлению стола, но, никого не обнаружив, повернула голову и, узрев сцену на диване, поперхнулась и забормотала торопливо:

– Звонил Голованов, спрашивал, будете ли вы завтра на совещании, и ещё насчёт презентации… извините…

– Я занят, Оксана, – спокойно сказал Селивёрстов, продолжая держать меня за руку.

– Да-да… – И голова моментально исчезла.

– Мне лучше вернуться на своё рабочее место, – сказала я, мягко освобождая руку, – к тому же у этой дамы язык без костей, и вовсе не следует давать повод для ненужных…

– Вам не о чем беспокоиться, – улыбнулся он, продолжая сидеть спиной к двери, – меня совершенно не интересуют праздные разговоры, и вам тоже советую не обращать на них внимания. Но, однако, я и вправду забыл, зачем пригласил вас. Так как вам у нас работается?

Я сразу подобралась, тоже вспомнив истинную причину моего появления в этом кабинете. Надо сказать, что, увидев его, я и сама начисто позабыла, зачем явилась сюда, поэтому серьёзно ответила:

– Вряд ли это пока можно назвать работой. В принципе, нормально, но… я ещё не совсем успела понять. До сих пор мои обязанности были довольно расплывчаты, и рабочее место пока не определено, я сижу в комнате с редакторами. Видите ли, ждали вас, чтобы…

Селивёрстов кивнул.

– Да, знаю. Я как раз об этом и намеревался поговорить с вами.

Он поднялся и прошёлся по кабинету. Потом взглянул на часы.

– Через пять минут я назначил встречу, а мне хотелось бы поговорить обстоятельно, ну, в общем… всё обсудить без спешки, – протянул он задумчиво и слегка ослабил узел галстука. Потом снова смерил меня пристальным взглядом. – Скажите, у вас нет каких-то серьёзных планов на сегодняшний вечер?

– В общем, нет, – испугалась я, не понимая, к чему он клонит, – но я пока ещё точно не знаю…

– Вот и отлично, – тут же прервал он, словно я и не думала возражать. – Вас устроит, если я заеду за вами домой в половине девятого? Мы могли бы поужинать и заодно всё обговорить. Завтра выходные, в понедельник меня в офисе не будет, а я не хотел бы затягивать с этим разговором.

«Не вздумай! Этого нельзя допускать! – метнулось в голове. – Ты увязнешь, как муха, дура набитая! Да уже увязла, что бы ты себе ни думала…»

– Я не знаю… видите ли, это не совсем… – забормотала я, вспомнив недавнее лицо секретарши.

– Вот мы как раз всё и обсудим за ужином, – сообщил он тоном, не терпящим возражений. – Есть много тем, которые совершенно незачем откладывать. Так в половине девятого?

«Нет!!! Ни в коем случае! Ни за что не ходи!» – попытался воззвать к моей совести тоненький голосок здравого смысла.

– Итак, вы согласны? – невозмутимо спросил он, повернувшись в мою сторону.

– Да… – обречённо кивнула я.

Оксаны в приёмной не было. Я столкнулась с ней на лестнице, сообразив, что она только что побывала на нашем этаже.

Когда я вошла в комнату, мои подозрения превратились в уверенность, ибо общий оживлённый разговор сразу прервался, и дамы дружно уткнулись в свои компьютеры. Я уселась за стол и сделала вид, что принялась разбирать вчерашние документы.

«Разбирала» я их с особой тщательностью, не поднимая головы едва ли не до самого конца рабочего дня. За это время голова моя, бедняга, несколько пришла в порядок, сердчишко, сбавив обороты, снова заняло своё привычное место, не пытаясь более покинуть пределы грудной клетки, и теперь невесёлые мысли выдавало лишь лёгкое дрожание сигареты в моих холодных пальцах. Ну, подумаешь – невесёлые мысли! С ними-то мы уж как-нибудь справимся. И я взялась за дело. Часам к пяти я их, как смогла, упорядочила, разложила по полочкам, что и позволило принять единственно, как мне на тот момент показалось, верное решение. Формулировка была краткой: «Работать под его началом – никогда!»

* * *

Телефон зазвонил, когда я в половине седьмого вечера отпирала дверь своей квартиры.

– Явилась? – услышала я радостный Валюшкин голосок. – А я звоню-звоню… Соскучилась. Есть новости?

– Масса, – доложила я довольно мрачно.

– И, как всегда, хорошие? – насторожилась Валька.

– Да как тебе сказать… пока не знаю.

– Выкладывай, – потребовала она, и в трубке послышался щелчок зажигалки.

– Не знаю, с чего начать, – вяло протянула я. – Ну, например, у меня через два часа свидание.

– Опа! Кто счастливец? – завозилась в телефоне Валька, видимо, удобнее устраиваясь на стуле. Сообщениями о свиданиях я её и вправду давненько не баловала.

– Не стоит сгоряча навешивать ярлыки, – хмыкнула я. – Впрочем, будем считать, что это скорее деловая встреча.

Но так легко сдаваться подруга не собиралась.

– Какого характера? – недоверчиво спросила она.

– Назовём её ужин с шефом, – сообщила я, подумав о том, что лучше уж говорить всё как есть, чтоб потом не завраться. Ведь, в конце концов, ничего страшного пока не происходит.

Валюшка сразу оживилась.

– Неужели объявился? И что же он собой представляет? Уродлив, стар и, как водится, похотлив?

Я хихикнула.

– Примерно. Молод, хорош чрезвычайно и обладает прекрасными манерами. Между прочим, про тебя спрашивал.

– В смысле? – опешила Валька.

– В смысле оценки твоих душевных качеств, – поддразнила её я. – Ему очень импонирует твоя преданность дружбе.

Валька замолчала, видимо, пытаясь сообразить, о ком идёт речь.

– Перегрелась? Вроде, жара уже кончилась.

– Отнюдь, моя радость, – заулыбалась я, довольная произведённым эффектом. – Именно так всё и было. Слово в слово. Видишь ли, джентльмен оказался весьма наблюдателен, и твои пассы мимо него не прошли.

– Какие ещё пассы? Что ты мелешь? – удивилась Валька, а я снова хихикнула:

– Как сейчас помню, ты делала мне страшные глаза и крутила пальцем у виска.

– Что? Когда? Бред какой-то. Да ты… не хочешь ли сказать… что это… – начало наконец доходить до Вальки.

– Собственной персоной, – торжественно сообщила я, и услышала, как в трубке что-то грохнуло и, зазвенев, покатилось по полу. Вероятно, выронила крышку кастрюли и теперь кряхтя полезла за ней. Через секунду она вернулась.

– Мать честная!.. Марька, возможно ли?.. – услышала я её глухой голосок.

– У меня всё возможно, – усмехнулась я, – сама знаешь.

– Да-а-а… – протянула она, – возразить нечего. Это просто научная фантастика…

– Водевиль, – согласилась я. – Антре – на манеже Карандаш и его верная Клякса. Кстати, про Кляксу тоже спрашивал, даже помнит, что её Эльзой зовут.

– Офигеть, – отозвалась она, явно не зная, радоваться ли этой новости. Лично я подумала, что особенно радоваться тут нечему, но озвучивать этого не стала.

– Именно, – сказала я беспечно, демонстрируя лёгкое отношение к происходящему. – Сигареты мои и те не забыл. Кстати, насчёт отсутствия кольца ты не ошиблась. Он действительно не женат, вернее, говорит, что в разводе вот уже восемь месяцев.

– Вы уже и это успели обсудить! – воскликнула Валька. – Ничего себе скорости! Ведь говорила же, что он пялился на тебя, как кот на сметану. Значит, привлекателен, богат и преисполнен страсти?

При этом слове я слегка вздрогнула, но вида не подала.

– Ну уж вряд ли дело дошло до страсти, – включила я дурочку, едва не задохнувшись от картинки, всплывшей в голове в связи с этим словом. – Пока ничего такого, всего лишь мелкие знаки внимания. Представляешь, секретарша уже успела всё разболтать на этаже, и наши дамы теперь замолкают при моём появлении.

– Ба! Уже и секретарша в курсе? – поразилась Валька, и мне вдруг ужасно захотелось рассказать хоть что-нибудь из того, что целый день сегодня мучило меня.

– Да понимаешь, она как-то не ожидала застать нас на диване, – немного смущённо начала я. – К тому же в этот момент он целовал мне руку и не отпустил её, пока та не закрыла за собой дверь.

Валька снова завозилась на стуле и громко сглотнула.

– Ну и дела! С ума сойти можно. Да точно он на тебя запал, не зря же я сразу заметила. И что же теперь будет? А он-то тебе хоть немного нравится?

Тут я подумала, что до сего дня ни разу не делилась с Валькой своими чувствами к Селивёрстову. При всей нашей близости, я этой темы ужасно стеснялась, поэтому решила, что сейчас не надо обрушивать на неё подобные новости. Потом когда-нибудь. Посмотрим, как пройдёт ужин.

– Да ровным счётом ничего не будет, Валя. Плевать я на него хотела, – заявила я и тут же поёжилась, ибо это было чистое враньё, и мне сразу стало стыдно. – Подумаешь, поцеловал руку. Великое дело. А дамы, уверена, и до этого про меня сплетничали. Я для них сразу была тёмной лошадкой. Ни с кем особенно не общаюсь, в дела не лезу. Таких не любят. Но меня это теперь мало заботит, быть душой коллектива давно уже не стремлюсь.

Я продолжала болтать, очень рассчитывая, что она ни о чём не догадается. Слишком многого я ей не говорила, поэтому начинать пришлось бы издалека. Сейчас не время.

– Да-а, – со вздохом согласилась Валюша. – Я как вспомню, какой ты была… весёлой и вообще… стихи любила…

– Ну стихи, положим, я и сейчас люблю, – нарочито строго заметила я. – А что касается работы… знаешь, у меня тут возникли некоторые мысли… одним словом, я подумываю…

При этих словах я явно почувствовала беспокойство, возникшее на другом конце провода.

– Уж не уходить ли ты надумала? – спросила она тревожно.

– Ну, в общем, да… – вздохнула я, не собираясь пока излагать истинные причины.

– Та-а-а-к… – сразу встревожилась она. – И что всё это значит, матушка? Бросать такую хорошую зарплату… Колись, вы что, поссорились?

– Да что за глупости? – фыркнула я почти с сожалением, ибо этот сценарий показался мне гораздо более предпочтительным. – С какой это стати мне ссориться с совершенно посторонним человеком? Просто… как-то не по мне эта работа. Все эти клипы, бесконечные презентации. Я как подумаю, что скоро мне придётся в этом вплотную участвовать, аж мороз по коже пробирает. Ну не моё это, понимаешь? А Лёвик тут предлагает…

– И что же он предлагает? – скептически протянула Валька.

«Что бы он ни предлагал, я бы согласилась!» – подумала я, а вслух сказала:

– Потом расскажу. Мне уже пора переодеваться. Всё-таки хотелось бы выглядеть, а опаздывать на встречу с собственным начальником не дело. К тому же ещё собаку надо вывести. Так что пока. Вернусь, позвоню.

– Сделаю всё возможное, чтобы за это время не умереть от любопытства, – хихикнула Валька и дала отбой.

Я присела на пуфик в прихожей, чувствуя, как снова нарастает нервное напряжение, и немедленно принялась ругать себя.

«Ну почему, почему я не могу поделиться с Валькой? Это всё проклятая гордыня! Ни за что не признаюсь, что как дурочка втюрилась с полпинка, и в кого!

Конечно, он мил – ручки, штучки и всё такое прочее. Валька наивна до икоты, всё принимает за чистую монету. Любовь, морковь, ах, как он на тебя смотрит! Боже, до чего же всё это глупо. Если ему что и надо, так это… С одной стороны, мне, конечно, потеря девственности не грозит. Поматросит – бросит, и хрен бы с ним. С другой – кто угодно, только не он. Этот мачо наверняка абсолютно уверен, что каждая проходящая сеньорита готова незамедлительно раскинуть лапки по его первому требованию. Самое гадкое, что именно я-то как раз и готова. Вот позорище! Я хочу его до одури, каждое прикосновение – натуральный паралич.

Короче, так. Запомни, кретинка – если у тебя осталась хоть капля достоинства (от которого тебя планомерно пытались избавить в течение последних пяти лет), но если всё же осталась – одумайся, пока не поздно. Да что там болтать! Я сказала – не бывать этому! И ни на какой ужин с ним ты не пойдёшь! Ясно тебе?»

Я вскочила с пуфика и со злостью сорвала с вешалки поводок. Эльза, доселе внимательно за мной наблюдавшая, стремглав бросилась к двери, на радостях едва не сбив меня с ног.

Выйдя из подъезда, я привычно повернула к гаражам.

«А почему, собственно, я не могу сходить в ресторан? Что в этом страшного? Какой резон выглядеть в его глазах этакой забитой дурой? Очень даже хорошо! Как раз скажу ему, что увольняюсь, что получила более интересное предложение. Так даже лучше. Пусть не думает, что я просто растаяла от счастья, узрев его сиятельство в своих начальниках. Всё равно после этого я его больше никогда не увижу».

Никогда не увижу. От этих слов я почувствовала в животе противные спазмы, а по спине вновь побежали знакомые мурашки.

Вернувшись домой, я быстренько приняла душ и обновила макияж, потом долго рылась в шкафу, выбирая, что надеть, и наконец остановилась на беспроигрышном варианте – маленьком чёрном коктейльном платье в стиле Шанель и лёгком белом пиджаке из тонкой шерсти. Волосы заплела в сложную французскую косу, с которой провозилась около часа и чувствовала себя совершенно измученной, но результатом осталась довольна.

«Несмотря ни на что я ему всё-таки нравлюсь. Женщина всегда это чувствует. Поэтому пусть я запомнюсь ему красивой».

«Фу, какая пошлость! – немедленно активизировался мой внутренний оппонент. – Ни дать ни взять – монолог твоей знаменитой тёзки к этому отвратному Луису-Альберто. Ты уж совсем-то в маразм не впадай!»

Часы показывали восемь тридцать пять. Прихватив белую сумочку-планшетку на тонкой золотой цепочке (моя первая покупка с зарплаты), я медленно, очень медленно спустилась по лестнице, вышла из подъезда и тотчас услышала, как мягко заработал двигатель припаркованного у дома тёмно-вишнёвого «шевроле». Задняя дверца открылась, и из машины выбрался улыбающийся Селивёрстов с букетом белых роз, перехваченных прихотливо уложенной золотой сеткой. Сделав шаг навстречу, он снова взял мою руку и легко прикоснулся губами к запястью.

«Спасайся кто может… – подумала я, напялив на физиономию дежурную улыбку. – Право слово, в этом жесте столько интимности! Вероятно, его применяют опытные обольстители для окучивания юных невинных овечек».

«Уж не тебя ли? – издевательски напомнил о себе мой мучитель. – Хотя не удивлюсь, если вид голого мужчины до сих пор вгоняет тебя в краску».

Тем временем Селивёрстов подвёл меня к машине и, бережно усадив на заднее сиденье, сел рядом и положил букет мне на колени. На влажных лепестках роз мерцала позолота. Я невольно залюбовалась этим хрупким и, увы, таким недолговечным чудом.

В салоне витал едва уловимый запах дорогой кожи, дорогого табака и всё того же «Платинового эгоиста», который в равной степени злил и притягивал меня, и этим злил ещё больше.

По дороге мы разговаривали мало, ограничиваясь улыбками и незначительными репликами. Его близость меня отчаянно смущала, и я сидела, по большей части уставившись прямо перед собой и разглядывая могучую спину водителя, обтянутую чёрной кожаной курткой.

Едва мы вошли в зал ресторана, к нам подскочил официант и проводил к столику у окна, с которого снял табличку «стол заказан». Селивёрстов сделал едва уловимый жест в сторону букета, и второй официант тотчас принёс вазу, куда и определил розы, а первый раскрыл перед нами карту вин и почтительно застыл в ожидании.

Карту я разглядывать не стала, а когда Селивёрстов спросил меня насчёт аперитива, наугад брякнула: «Белый мартини со льдом и лимоном», вспомнив, что слышала нечто подобное из уст киношной героини. Он глянул на официанта, тот кивнул, Георгий заказал себе коньяк, официант снова кивнул и исчез. Через минуту он явился с подносом, поставил перед нами напитки, пепельницы, положил меню в тиснёных кожаных обложках, после чего наконец удалился.

– Отлично, – улыбнулся Селивёрстов. – Надеюсь, вы голодны? Лично я голоден как зверь. С утра ничего не ел.

Он пригубил коньяк и принялся перелистывать меню. Вторую папку протянул мне. Я нехотя раскрыла её, но тут же увязла в череде незнакомых мудрёных названий и несколько затосковала. Что же касается Георгия, он читал с явным удовольствием, изредка кивая. Потом спросил:

– Как вы относитесь к моллюскам?

– Я к ним не отношусь, – снова ляпнула я, и в ответ услышала бархатный смех Селивёрстова, а мне стало стыдно.

– Извините, шутка довольно плоская.

– В ваших устах она звучит очень мило. Итак, вы выбрали что-нибудь? В этом заведении вкусно кормят, поэтому я сюда частенько и наведываюсь.

– В таком случае, – обрадовалась я, – закажите мне что-нибудь на собственный вкус.

– Как скажете, – легко согласился он. – Я очень люблю мексиканскую кухню. Надеюсь, она и вам понравится.

Он слегка приподнял руку, и от стены тотчас отделился не замечаемый мною до сей поры официант. Приблизившись к столику, он застыл в выжидательной позе.

Пока они разговаривали, я огляделась вокруг.

В зале царил полумрак, стены, обитые резными дубовыми панелями, украшали бронзовые канделябры с настоящими свечами. «Надо же, – подумала я, – как в старину в бальных залах», – представляя пожилых лакеев с длинными пейсами и во фраках, гасящих свечи медными колпачками на длинных ручках. Потолок был тоже из дерева, со встроенными матовыми светильниками, излучающими мягкий приглушённый свет. Зал был почти пуст, во всяком случае, в нашем крыле, а в соседнем, за колоннами, посетители занимали два столика, тоже у окна.

Селивёрстов закончил разговор и наконец повернулся ко мне.

– Всё в порядке. За вас! – произнёс он серьёзно, коснувшись моего бокала пузатой коньячной рюмкой.

– Спасибо, – сказала я и отхлебнула немного мартини. Он тоже сделал маленький глоток и с явным удовольствием скользнул по мне глазами.

– Вы замечательно выглядите, – сказал он и, слегка отбросив полы пиджака, откинулся на спинку стула, продолжая разглядывать меня.

– Спасибо, – смущённо кивнула я, снова утыкаясь в спасительный бокал мартини. Интересно, на что я рассчитывала, соглашаясь встретиться с ним, если уже сразу не знаю, куда девать себя от простого сказанного им дежурного комплимента.

Я подняла глаза и наткнулась на его весёлый взгляд. Он явно чувствовал себя вполне расслабленно. Я решила взять себя наконец в руки и храбро встретилась с ним глазами.

– Как вам здесь нравится? – спросил он, с улыбкой поймав мой взгляд.

– Очень мило, – тут же отозвалась я, стараясь не робеть от мягкого излучения его глаз.

Он кивнул.

– Да, здесь довольно приятно, и кухня отличная. Я частенько ужинаю в этом ресторане, а иногда провожу деловые встречи.

– Вот как сегодня, – торопливо проговорила я, стараясь не встречаться с ним глазами.

Он слегка пошевелил бровями, явно желая улыбнуться, но потом, очевидно, передумал.

– Полагаю, что вы правы только отчасти, – сказал он серьёзно, и я снова внутренне сжалась от того, каким тоном были произнесены эти слова. – Я вовсе не планировал считать нашу сегодняшнюю встречу деловым ужином, для этого я, пожалуй, слишком устал за эти дни. Хотелось бы немного отдохнуть, – завершил он, снова берясь за коньячную рюмку.

«А что он, интересно, планировал? Впрочем, мне совершенно незачем строить иллюзии по поводу его истинных намерений. И хотя пока он ведёт себя абсолютно безупречно, расслабляться вовсе не следует. Сейчас самое главное – решить все вопросы по поводу работы, а там видно будет…»

– Но, тем не менее, мы можем наконец спокойно поговорить и о делах, – продолжил Георгий, словно подслушав мои мысли. – Итак, значит, наша работа. Почему вы избрали это поприще? Увлекаетесь рекламой?

– Что вы, терпеть её не могу! – тут же похвасталась я беспросветной дуростью и, спохватившись, прижала руку к губам.

В эту секунду я опять услышала его низкий глубокий смех, и у меня снова побежали по спине уже порядком осточертевшие мурашки.

– То есть, я хочу сказать, что… – начала плести я. – В том смысле, что… просто мне нужна была работа, и Лёвик…

Селивёрстов продолжал смеяться, от чего я почувствовала, что мой лоб снова начинает покрываться испариной. Успокоившись, он промокнул глаза крахмальной салфеткой и отёр ею лоб.

– Видите ли, Георгий Александрович, – рискнула я и умолкла, заметив, что он снова готов рассмеяться.

– Просто Георгий, – сказал он, овладев наконец собой, и достал из кармана пачку «Давыдофф». – Ведь мы не работе, верно?

Я тупо кивнула и тоже полезла в сумочку за сигаретами, а он, увидев это, приготовился щёлкнуть зажигалкой.

– Очевидно, сегодня не мой день, – снова начала я, когда мы наконец закурили, – я всё время болтаю ужасные глупости. Прошу меня извинить.

– Что вы, – немедленно возразил он, – вы очень забавная. И искренняя к тому же. Я сам чертовски устал за последнее время и с удовольствием расслаблюсь в вашей компании. Знаете, как трудно бывает всё время говорить то, что надо, а вовсе не то, что думаешь, и, тем более, не то, что хочется. Так что буду только рад, если вы заразите меня своей искренностью. И начну я, например, с признания, что рекламу и сам не люблю. Не знаю ничего аморальнее. Этакий отвратительный способ воздействия на массовое сознание. Но очень денежный, надо признать. Поэтому и приходится с ним мириться, по человеческой, так сказать, слабости. Это бизнес, – заключил он, мягко коснувшись моей руки.

Я дёрнулась так, словно ко мне подключили двести двадцать вольт. Селивёрстов на это никак не отреагировал, просто спокойно убрал руку, продолжая смотреть на меня и улыбаться. Я окончательно почувствовала себя полной идиоткой и затосковала ещё сильнее.

«Глупая кляча, – стучало в голове. – Перед тобой сидит шикарный, уверенный в себе мужик, а ты мало того, что не можешь двух слов нормально связать, так ещё дёргаешься как припадочная!»

Селивёрстов придвинулся ближе к столу, и до меня снова долетел едва уловимый аромат его одеколона. Я ощутила странную тяжесть во всём теле. Это окончательно испортило мне настроение, и я нахмурилась.

– Ну что ж, продолжим урок искренности, – вновь заговорил он. – Положа руку на сердце, вам у нас нравится?

Я собрала в кулак всё своё мужество и решительно сказала:

– Нет. А теперь снова можете смеяться.

И он рассмеялся. Тут совершенно неожиданно я присоединилась к нему, да так звонко, что официант выглянул из-за портьеры, но тут же скрылся.

Селивёрстов снова промокнул глаза салфеткой, а я почувствовала, что, кажется, начинаю немного расслабляться.

В этот момент явились официанты, неся закуску. Один поставил перед Георгием блюдо с морепродуктами, другой – передо мной большую плоскую тарелку с чем-то, очень красиво разложенным и, добавив: «Ваш салат. Приятного аппетита!», чинно поменял пепельницы и удалился.

Я решила наконец для разнообразия начать вести себя прилично и, осторожно потянув вилкой что-то длинное, положила в рот и начала было жевать, но тут же снова ляпнула:

– Ой, как вкусно! Что это?

Георгий, хохотнув, положил себе на тарелку громадную золотистую креветку.

– Это бананы в карамели, жаренные с кедровыми орешками и зёрнами граната. А там внутри ещё есть курица. Мой любимый салат, поэтому я и заказал его для вас. Рад, что наши вкусы сходятся не только в отношении рекламы.

При упоминании рекламы я снова вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и принялась есть, решив на время отложить разговоры о работе, всё больше входя во вкус и усердно жуя.

Селивёрстов поглядывал на меня с видимым удовольствием, ловко расправляясь с осьминогами и улитками. Ел он с завидным аппетитом, запивая сухим вином, которое официант принёс нам к закускам и разлил по бокалам.

Поначалу я думала, что мне не съесть и половины этой огромной порции, но к своему удивлению, довольно быстро обнаружила, что почти всё слопала и смущённо подняла глаза на Георгия, который тоже опустошил своё блюдо и теперь вытирал руки влажной, благоухающей лимонным ароматом салфеткой, лежавшей рядом с ним на стеклянной тарелочке.

– Должен признаться, не выношу женщин, имитирующих плохой аппетит, – слегка дрогнув губами, сказал Селивёрстов. – Очевидно, это видится им неотъемлемой частью имиджа светской дамы. Настоящая леди никогда не бывает голодна и всегда скучает.

– Почему? – в очередной раз похвасталась эрудицией я.

– Так принято, – развёл он руками. – Но я очень рад, что вы не их числа. Я просил подать горячее минут через сорок. Не возражаете?

– Нет, – замотала я головой.

– Прекрасно. Тогда можем пока закурить. Если вы опять же не возражаете, – добавил он с улыбкой.

– Нисколько.

– Да у вас, оказывается, покладистый характер, – усмехнулся он.

– Уж куда. Это всем бросается в глаза, – хмыкнула я и слегка отодвинула тарелку, но тут же вернула её на место, так как твёрдо решила следовать хорошим манерам, вспомнив, как в детстве мне объясняли, что это неприлично.

Вскоре подошёл официант и забрал тарелки, а мы с удовольствием закурили, откинувшись на спинки обитых шёлковой материей стульев.

Разговор потёк как-то незаметно, и Георгий оказался очень умелым рассказчиком, занятным и остроумным, я смеялась и задавала вопросы, он отвечал с удовольствием, а потом сам стал меня расспрашивать, и я не заметила, как многое ему о себе рассказала. Он слушал внимательно, кивал, иногда удивлённо поднимал бровь и вообще был очень мил.

Тут лежащий на столе рядом с Георгием мобильный телефон исполнил начало большого па-де-де из «Лебединого озера», и он, откинув крышечку, раздражённо произнёс:

– Да, слушаю. В чём дело? Ну я же объяснял. Вы можете, наконец, сделать хоть что-нибудь без нянек? Хорошо, сейчас перезвоню, – и улыбнувшись мне, сказал уже совсем другим тоном:

– Бога ради извините меня, Марианночка, я отлучусь буквально на минуту, – после чего встал и вышел из зала.

Оставшись одна, я, по обыкновению, накинулась на себя с удвоенной яростью.

«Что ты язык распускаешь, тетеря! Вино, что ли, в голову ударило? Кто тебя просит лезть со своими мемуарами? Если он и не прочь затащить тебя в койку, так меньше всего его интересуют твои откровения!»

«Господи, какая он прелесть, – бестолково лопотало сердчишко, словно и не слыша доводов рассудка. – Вот так бы сидеть вечно, смотреть на него, слышать его голос, и лети всё в тартарары…»

«Чёрта с два тебе голос его нужен! Ты сама больше всего в койку хочешь прыгнуть, милочка!» «А если и хочу?! Кого это, собственно говоря, волнует? В конце концов, я взрослая баба, сама за себя отвечаю. Мне не надо у гувернантки отпрашиваться, чтобы переспать с мужиком, ясно?!»

«Да уж ясно, яснее некуда! Только смотри, чтобы локотки свои потом кусать не пришлось. Близко, да не укусишь! Ведь сразу видно, что он кобель отъявленный. Ты ведь только что от своего такого же насилу отделалась. Ну давай, давай! Заделайся тридцать третьей содержанкой с левого фланга! За салат с коктейлем!»

«При чём здесь салат? Я просто хочу его!»

«Что ты сказала?! Я не ослышалась?»

«Х-о-ч-у. Повторить по буквам?!»

– О чём вы так глубоко задумались, Марианна? И бровки нахмурились. Вспомнилось что-то неприятное?

– Нет-нет… это я просто…

Господи, я совершенно не заметила, как он вернулся и теперь сидел напротив, вытянув под столом ноги и привычным движением расслабляя узел галстука.

– Вы не скучали? – спросил он, слегка улыбнувшись. – Негодяй, изобретший мобильный телефон, заслуживает публичной казни.

– Как вы, оказывается, кровожадны! – засмеялась я, с трудом приходя, наконец в себя от бурного общения с собственной совестью. – И часто вас посещают такие желания?

– Очень редко. Только в особых случаях. – Его взгляд показался мне таким отчаянно долгим, что я неловко заёрзала на стуле, как двоечница под взглядом строгого учителя.

– И много у вас этих самых особых случаев? – глупейше сморозила я, изнывая от мягкого излучения его карих, с золотистыми искрами, глаз.

– Нет, – сказал он очень серьёзно, продолжая смотреть мне прямо в глаза. – Не много. У меня совсем не много таких случаев, Марианна. Совсем не много, – повторил он в третий раз, по-прежнему не отводя взгляда.

Я почувствовала, как сотни огромных муравьёв гуськом отправились в путешествие по моему позвоночнику.

– Прошу прощения, горячее подавать позволите? – услышала я голос подошедшего официанта.

Муравьи явно замедлили свой бег, зато подключились пчёлы, и я явственно услышала в ушах их мерное жужжание.

– Да, пожалуйста, – спокойно сказал Селивёрстов и вопросительно взглянул на меня. Я кивнула, подумав, что мне, похоже, больше не удастся проглотить ни куска.

Повернув голову, я увидела, что официанты катят к нашему столу круглый металлический столик, затем один из них поднял огромную никелированную крышку и поднёс зажигалку. На блюде вспыхнул огонь, и я, по традиции, неуместно ойкнула, а мужчины улыбнулись. Когда пламя погасло, официанты разложили по тарелкам мясо, источающее божественный аромат.

Я тут же пришла к мысли, что мои недавние выводы были явно преждевременными, и чуть было не спросила: «Что это?», но вовремя сдержалась, а Селивёрстов пояснил:

– Это седло барашка в сливовом соусе, жаренное на углях со сладким перцем и помидорами.

– Чудесный вкус, – отозвалась я с полным ртом и, прожевав, добавила: – Никогда не ела ничего вкуснее!

– Очень рад, – без улыбки сказал Селивёрстов. – Это, знаете ли, свойство всех мужчин. Им нравится быть первыми. Во всём, собственно, – добавил он после некоторой паузы.

Как назло, я, конечно же, немедленно покраснела.

«Институтка, блин, у которой пламенеют уши при виде прыщавого гимназиста! – с ненавистью подумала я, нервно накалывая на вилку кружок болгарского перца.

– Сколько вам лет? – вдруг без обиняков задал вопрос Селивёрстов, совершенно игнорируя общепринятые правила.

– Тридцать один, – также прямо ответила я и не колеблясь добавила: – А что? Я кажусь вам очень глупой?

– Вы кажетесь мне очень юной, – мягко отозвался он.

– Боюсь, в данном контексте это одно и то же, – буркнула я и снова услышала его смех.

– … и очень непосредственной, – прибавил он, кладя вилку и нож на тарелку. – Вы совершенно не умеете кокетничать.

– С какой это стати мне с вами кокетничать? – сдвинула я брови.

Его губы слегка дрогнули.

– Я – мужчина, вы – женщина. Обычно это является вполне достаточным поводом.

– Для кого? – довольно нелюбезно поинтересовалась я.

Он издал мягкое рычание, которым, очевидно, самец леопарда привлекает самку в брачный период. Потом поднял руки ладонями вверх.

– Сдаюсь. Вы загнали меня в тупик. Мои аргументы временно исчерпаны. Однако прошу принять во внимание, я сказал – временно. Итак, у вас есть что мне противопоставить?

– Только то, что я совершенно объелась, – поспешила я миновать опасную тему.

Я видела, как смеются его глаза, чуть подрагивают плечи и как нарочито серьёзны губы. И ещё я видела, нет, чувствовала всей шкурой, что эта невинная игра начинает всерьёз увлекать его.

Помолчав, он спросил:

– Хотите чаю?

„Я хочу тебя!“ – едва не сказала я вслух.

„А больше ты ничего не хочешь, овца?!“ – завопил проклятый подголосок.

– Хочу, – ответила я неизвестно кому.

Георгий сделал знак официанту, а я, чтобы дать себе небольшую передышку, удалилась в дамскую комнату.

Когда я вернулась, на столе был сервирован чай. В круглой фарфоровой вазе лежали крошечные пирожные в форме грецкого ореха, начинённые черносливом и политые взбитыми сливками.

К моему облегчению, разговор как-то сразу вырулил в более нейтральное русло, позволив мне чувствовать себя в относительной безопасности. Я уже едва дышала, но жевала исправно, и мы продолжали болтать обо всём, кроме того, ради чего якобы сюда и явились, а именно о работе, о чём я благополучно забыла часа этак на два, а теперь вдруг вспомнила и немного задумалась.

– Так, значит, вам у нас не нравится? – моментально засёк моё настроение Селивёрстов, словно мы и не прерывали разговора на эту тему.

– Нет, Георгий Алекса… Георгий, я не то хотела сказать.

– Что же? – подначил он. – Смелее, Марианна, я был бы рад услышать ваше мнение о происходящем. Мне, знаете ли, очень интересно было бы узнать, что происходит в моём офисе, особенно принимая во внимание мои бесконечные длительные отлучки.

„Не хватало ещё фискалить, чтобы он счёл меня сплетницей!“ – в ужасе подумала я, а вслух сказала:

– Не стоит беспокоиться, Георгий, в вашем офисе всё в порядке. К тому же за это время я не успела вникнуть в происходящее, поэтому мне нечего вам поведать. Полагаю, тут всё дело во мне. Очевидно, это не совсем моя область. Да мне до сих пор толком и не объяснили, в чём будут состоять мои обязанности. Так, перебирала бумажки. Ждали вас, и…

– И? – подбодрил Селивёрстов.

– И дождались, – вышла было я на старую дорожку, но вовремя одумалась и продолжила: – Повторяю, всё дело во мне. Так что лучше уж вам сразу ввести в курс дела нового сотрудника. Думаю, найти его будет несложно, на такие места куча желающих. Мне очень неловко, у меня совершенно не было намерения подводить вас, но я вынуждена поставить вас в известность, что… одним словом, я собираюсь подать заявление об уходе, – прыгнула я наконец с моста в холодную воду.

На протяжении всей этой тирады Селивёрстов смотрел на меня очень внимательно, видимо, пытаясь уловить малейшие нюансы моей мимики, которая, должна признать, была достаточно оживленной, затем спросил:

– Надо понимать, вам предложили что-то более стоящее?

Я тут же села прямее.

– Да, в принципе… не то что бы… просто, пожалуй, меня это больше устроит… ближе к дому и вообще… спокойнее… – я почувствовала, что несу несусветную чушь, и опять начала злиться.

– Что, и платить станут больше, и работа интереснее? – подначивал он.

– Ну да, так и есть… скорее… по профилю, знаете ли…

– Вот это уже ближе к делу, – слегка наклонился он в мою сторону. – А то вы, знаете ли, совсем не походите на человека, ищущего работу поближе к дому. Сдаётся мне, что это отнюдь не в вашем характере. Насколько я помню из вашего личного дела, вы вроде бы редактор?

– Да, – кивнула я, – я привыкла заниматься издательскими вопросами, и мне совсем не близка рекламная отрасль. Попросту говоря, я в ней ничего не понимаю.

– Скажите, эта машина, на которой вы сегодня уехали с работы… чья она? – вдруг задал он совершенно неожиданный вопрос.

– Почему вы спрашиваете? – опешила я.

– Просто потому, что хочу знать. – В его низком баритоне отчётливо зазвучали властные ноты.

Во мне вдруг запела какая-то непонятная басовая струна, заставляя бултыхаться сердце и затрудняя дыхание. Отчего-то не осталось и следа неловкости или страха. Так, значит, мужчина и женщина? Самец и самка? Кто кого? Ну что ж, посмотрим…

И я подняла голову, смерив его пристальным взглядом.

– Иными словами, Георгий Александрович, вас интересует, не принадлежит ли эта машина моему любовнику?

Я явственно увидела, как каменно застыла его челюсть.

– Я спросил всего лишь то, что спросил.

– Я тоже, – упрямо ответила я.

Селивёрстов прикурил сигарету и сделал глубокую затяжку.

– В таком случае, да, – сказал он жёстко.

– В таком случае, нет, – в тон ему ответила я, наблюдая как расплывается в воздухе искусно выпущенное им кольцо дыма.

С минуту за столом царило полное молчание. Он прервал его первым.

– Простите меня. Это было, право, глупо.

– Не стоит.

– Куда вы уходите? – немного помолчав, спросил он уже несколько иным тоном.

– К Лёвику, – храбро ответила я, почему-то сразу решив, что это вызовет массу вопросов.

Селивёрстов выпустил подряд три кольца.

– Вот как. Я почему-то так и подумал. Отчего же он сразу не взял вас к себе?

– Место только что освободилось. Это чисто редакторская работа, она мне больше по душе. По крайней мере, я умею её делать. Так что остаётся ещё раз извиниться, что Лёвику пришлось побеспокоить вас… однако, дело решённое, и, если это возможно, я бы с понедельника уже не вышла, потому что…

– Поступайте, как вам удобнее, – неожиданно прервал меня Селивёрстов, поднося к губам рюмку с ликёром. – Только… вы абсолютно уверены, что с ним вам будет лучше, чем со мной?

Больше всего на свете мне захотелось сейчас вдохнуть запах его кожи, там, под воротником сорочки, уткнуться лицом где-то между плечом и ухом, попробовать на вкус, растечься, расплыться, растаять…

Вместо этого я сказала:

– Уверяю вас, что речь здесь совсем не об этом. Я знаю Лёвика с самого детства. Кроме того, вопрос стоит совершенно иначе. Поверьте, это не имеет ни малейшего отношения к тому, что вы думаете…

„Я словно оправдываюсь…“ – с тоской подумалось мне.

– Откуда вам знать, что я думаю? – усмехнулся он, смерив меня долгим взглядом, затем, помолчав, добавил: – Однако же Поланский всегда был чрезвычайно настойчив в достижении своих целей. Это неизменно вызывало у меня уважение. Я знаю его с первого курса и ещё ни разу не видел, чтобы он не добился того, что желает. Ну вот если только не считать ваше замужество…

– При чём здесь моё замужество? – удивилась я неожиданному переходу, но он тут же, словно забыв эту тему, накрыл мою руку своей горячей ладонью.

– Не думайте об этом, Марианна, – сказал он примирительно, – как бы то ни было, я рад тому, что вы нашли работу себе по душе. Это, знаете ли, очень важно, когда дело, которым ты занимаешься, радует. Что же касается вас и меня, я не думаю, что это помешает нам лучше узнать друг друга. Скорее даже наоборот, – добавил он, поднимая на меня глаза.

Я моментально задохнулась, снова почувствовав опасность, как в детстве, когда неожиданно раздаются раскаты грома, и на голову падают первые тяжёлые капли дождя.

„Он играет со мной как кошка с мышкой, – тоскливо подумала я, вытягивая руку из-под его ладони. – В этой весовой категории у меня нет никаких шансов на победу…“

Я тоже подняла взгляд и словила пляшущие в его глазах весёлые искры.

– Счёт, пожалуйста, – бросил он проходившему мимо официанту, и тот склонился в почтительном поклоне.

Селивёрстов оперся локтями о стол и снова слегка наклонился ко мне. Инстинктивно я тоже подалась было вперёд, но с полпути опомнилась и напряжённо застыла, вертя в руках незажжённую сигарету. Он медленно поднёс к ней зажигалку и, щёлкнув, уставился на дрожащий язычок пламени.

– Это был хороший вечер, – сказал он наконец. – По крайней мере, для меня. А вам понравилось?

Я не смогла выдержать его взгляд и трусливо отвела глаза.

– Да, – выдавила я и нервно поправила подол платья. – Мне понравилось. Большое спасибо. Я хотела сказать вам, что…

Тут к столику подошёл официант и положил перед Георгием узкую кожаную папку. Он открыл её, пробежал глазами счёт, достал из внутреннего кармана пиджака уже знакомый мне коричневый бумажник и, отсчитав несколько купюр, вложил их в папку и протянул официанту. Тот поклонился с явным удовольствием, сделал шаг назад, затем снова поклонился и наконец ушёл.

– Так что вы хотели мне сказать, Марианна? – задумчиво протянул он, но тут же перебил себя: – А кстати… я вдруг сейчас подумал, вряд ли Поланский называет вас столь официально, верно? Тем более с детства. Так как же он зовёт вас, а? – Он снова нагнулся ко мне через столик.

– Здесь ужасно душно, – пролепетала я, принимаясь разглаживать и без того абсолютно безукоризненную скатерть.

– В самом деле? – поднял он бровь. – Не заметил. По-моему, достаточно прохладно. Работают кондиционеры. Так как же?

– Ну… Марьяша… или Мара… – Язык мой вёл себя совершенно безобразно, предательски прилипая к гортани.

– Мара… – очень нежно произнёс Селивёрстов, и чёртовы муравьи возобновили своё восхождение по уже проторённой дорожке. – Итак, что же вы хотели сказать мне?

– Уже не помню… – пробормотала я, берясь за сумочку. – Кажется, сейчас довольно поздно. Думаю, нам пора ехать домой.

– Домой?.. Куда?.. – задумчиво спросил он, а муравьи ускорили свой бег.

– В каком смысле? – испугалась я. – Домой – это значит домой.

– Несомненно, – улыбнулся Георгий. – Конечно, я отвезу вас домой.

Я обречённо осознала, что сейчас снова окажусь в прохладных недрах салона дорогого автомобиля, в опасной близости с ним, и у меня противно засосало под ложечкой.

Всё так и было. Водитель распахнул перед нами заднюю дверцу, Георгий пропустил меня вперёд и забрался следом. Мы ехали молча, и я старалась не думать о том, что он рядом, прислушиваясь к почти бесшумно работающему двигателю и разглядывая через стекло бегущие навстречу и исчезающие под колёсами машины огни.

Внезапно он придвинулся ко мне, и я ощутила на щеке его тёплое дыхание. Я замерла, потом чуть повернула голову в его сторону. Его лицо было совсем близко, и я могла разглядеть едва заметные морщинки у глаз и маленькую царапину на подбородке. Совершенно неожиданно для себя я прикоснулась к ней пальцем.

– Порезался утром, когда брился, – произнёс он очень тихо. – Вы устали?

– Пожалуй, – ответила я, почти не разжимая губ.

– Тогда вам следует прямо сейчас лечь в постель, – сказал он ещё тише, – как вы думаете?

– Да, конечно, – беззвучно ответила я, но тут же поправилась, испугавшись глазами: – Нет, я хотела сказать, что…

Он тихо рассмеялся и очень медленно погладил меня по щеке тыльной стороной ладони.

Тут машина въехала во двор и остановилась около подъезда. Георгий молча вылез из салона и протянул мне руку.

– Я провожу вас до квартиры? – ровным голосом спросил он, передавая мне возвращённые официантом розы.

– Нет-нет… у нас, знаете ли… очень спокойный подъезд… – пробормотала я, принимая у него из рук цветы.

Он явно заметил, как в моих глазах заметался страх, и его губы тронула лёгкая усмешка.

– Вы, право, совсем дитя… – Он взял мою руку и повернул ладонью вверх. – Когда я смогу снова увидеть вас? Надеюсь, этот вопрос не испугает вас так, как предыдущий?

Слава богу, в наступившей темноте он вряд ли разглядит мои дурацкие пылающие щёки! Ну уж нет, никаких больше встреч! Никаких „поматросит и бросит“. Всё гораздо серьёзнее и в результате грозит обернуться для меня большими проблемами. Сегодня я поняла это совершенно чётко!

– Я пока совсем не представляю свою будущую неделю, – храбро начала я. – Новая работа и вообще… столько дел накопилось…

Он почти незаметно шевельнул бровью.

– Я и сам её пока смутно представляю, – сказал он довольно хмуро, внимательно рассматривая моё лицо. – Но впереди выходные и…

– А в выходные меня как раз не будет в городе, – не дала я ему договорить и выразительно взглянула на свои часики. – Ой, уже совсем поздно!

– Я не стану спрашивать, где вы будете. – Георгий наклонился и поцеловал мою ладонь. – Ну что ж… до свидания… Мара… Таким образом я, по крайней мере, смогу оставить за собой право позвонить вам.

Он резко отпустил мою руку и, не оборачиваясь, зашагал к машине.

* * *

С Валькой в этот вечер я так толком и не поговорила. Когда она позвонила, сделала вид, что уже сплю, пробурчав что-то маловразумительное и пообещав позвонить завтра утром, когда проснусь. Потом поплелась в кухню, поставила в вазу цветы и, заварив себе чаю покрепче, с ногами устроилась на стуле. Часы на стене показывали половину первого ночи.

„Нет, с этим определённо надо что-то делать, иначе случится нечто непоправимое, о чём я потом совершенно точно буду жалеть… Но ведь я же сама этого хотела, разве нет? Почему мне вдруг стало так страшно? Почему отчётливо осознала, что делать этого не следует никогда… ни при каких обстоятельствах? Он сказал: впереди выходные. Это капкан. Я не смогу совладать с этим, отказаться от того, к чему он так мягко подводит… не смогу так же, как от ужина. И этим совершенно точно загоню себя в ловушку, из которой потом не смогу выбраться. Это не мой мужчина, что бы я себе ни думала. Надо срочно бежать из города… Что мне делать? Я пока не знаю. Но точно надо немедленно что-то делать. А может быть, позвонить Лёвику?

Да! Отличная идея. Пожалуй, это выход. Хотя… вероятно, уже поздновато звонить, он же рано встаёт“, – лихорадочно думала я.

Но ведь сегодня пятница… может быть, всё-таки стоит попробовать…»

Через секунду я набирала номер его мобильного.

Лёвик снял трубку только на пятый звонок, и я уже собралась дать отбой, как услышала его басовое «алло!», показавшееся мне ужасно родным и вселяющим уверенность в то, что всё будет хорошо.

– Я не вытащила тебя из постели, дорогой? – неуверенно начала я.

Он усмехнулся.

– Да, с Синди Кроуфорд. Она в ярости. Я как раз только вышел на финишную прямую и вот…

– В таком случае, может, позвонить попозже? – засмеялась я, сразу почувствовав себя лучше.

– Бесполезно. Она неутомима. – Лёвик притворно застонал, потом спросил: – Ты дома? Я тоже. Сейчас перезвоню с домашнего.

Звонок раздался буквально через минуту, и я, сразу схватив трубку, сказала:

– Мне очень жаль, дорогой, что пришлось вмешаться в твою сексуальную жизнь, но дождаться утра у меня просто не хватило терпения. Очень соскучилась.

На другом конце провода возникло секундное замешательство. Затем я услышала:

– Как это неожиданно приятно, Марианна. Особенно если учесть, что мы только что расстались.

Трубка выпрыгнула из моих рук и с глухим звуком ударилась о стол. Я тут же подхватила её и снова прижала к уху.

– Похоже, вы уронили трубку, – раздался спокойный голос Селивёрстова, а моё сердце припустило таким бешеным галопом, что пришлось сделать несколько глубоких вдохов.

– Простите, я совсем не ждала вас… то есть, хочу сказать… я думала, это не вы…

– Об этом я без труда догадался. К своему глубокому сожалению, – проговорил он довольно мрачным голосом. – Смею ли я предположить, что эта фривольная тирада предназначалась моему другу Поланскому? Жаль, что он её не услышал.

Я лихорадочно подыскивала, что бы такого сказать, но, как назло, на ум совершенно не шло ничего подходящего.

– Я позвонил, просто чтобы пожелать вам спокойной ночи, – не дождавшись ответа, сказал Селивёрстов.

Ни о какой спокойной ночи не могло быть и речи, но сообщать ему это я не собиралась, а, взяв себя наконец в руки, ответила:

– Спасибо. И благодарю за приятный вечер.

– Рад был доставить вам удовольствие, – бархатно отозвался он. – Ещё раз до свидания… Мара…

– До свидания, Георгий, – повторила я и опустила на рычаг вспотевшую трубку.

Не успела выхватить из пачки сигарету, как телефон зазвонил снова.

– Да, – произнесла я совершенно обессиленно.

– Я обзвонился. Ты что неправильно положила трубку? – услышала я низкий голос Лёвика.

– Неправильно, Лёвик. Совершенно неправильно. Мне вообще не стоило класть её.

– Не понял, – удивился он.

– И ладно, – махнула я рукой. – Всё это не имеет никакого значения. Скажи лучше, что ты делаешь в выходные?

– Собирался на дачу, – ответил он, слегка подумав. – Хотел поработать. Бумаг накопилось пропасть. А что?

«Не знаю, будет ли наглостью то, что собираюсь сейчас сказать? – с тоской подумала я, вертя незажжённую сигарету. – И так замучила его своими проблемами…»

– Почему ты молчишь? – не дождавшись ответа, напомнил о себе Лёвик.

– Понимаешь, у меня есть к тебе просьба, – смущённо сказала я.

– Слушаю тебя, детка.

«Просто надо сказать и всё. В конце концов, он столько раз приглашал, а я всегда отказывалась. У меня вечно находилось на это сотни причин. Почему бы сейчас не предложить самой?»

– Возьми нас собой, а, Лёвик? – проговорила я тихо и как-то сразу успокоилась.

Казалось, он остолбенел. По ту сторону провода звякнула чашка, потом скрипнул стул, очевидно, он поднялся с места.

– Кого нас, Мара? Что у тебя с голосом? – спросил он наконец.

– Меня и Эльзу, – вздохнула я, думая о том, что худшее всё равно уже позади и назад хода нет, поэтому добавила: – Мы не будем тебе мешать работать, обещаю.

Лёвик снова ненадолго задумался.

– Что происходит, детка? Пять минут назад ты была весела как зяблик.

Вряд ли это можно назвать весельем, с тоской подумалось мне.

– Я и сейчас весела. Чрезвычайно весела, Лёвик. Так как насчёт дачи? Можешь даже захватить свою Синди Кроуфорд. Так и быть, согласна постоять со свечкой, – принялась я нести несусветную чушь, понимая, что вовсе не следует говорить этого.

– Малыш, – сказал Лёвик так серьёзно, что у меня сжалось сердце, – если ты соглашаешься ехать со мной на дачу, я не отвёл бы Синди Кроуфорд и роли посудомойки.

Меня вдруг охватил жгучий стыд от того, как бессовестно я играю чувствами этого умного, успешного, красивого мужика, имеющего несчастье питать ко мне необъяснимую слабость.

– Послушай, Лёвик, я не могу понять, что со мной происходит, – вдруг прорвало меня. – Чертовщина какая-то! Я же мучаю тебя, и это просто нечестно. Кто мне дал право так вести себя?..

Он снова замолчал, а я подумала, что всё-таки кое-что определённо изменилось в нём за последние годы, и он уже вовсе не тот мальчик, которым я в детстве вертела как хотела. Он действительно стал глубже, серьёзнее и, похоже, грустнее, чем раньше. Просто я за своими вечными проблемами не замечала этого.

– Я дал. Я дал тебе это право, детка, и не собираюсь отбирать его, – сказал он наконец. – И никогда, слышишь, никогда не терзай себя этим. Ты меня поняла?

– Поняла, – обречённо кивнула я.

– Вот и отлично, – сказал он неожиданно жёстко. – А теперь вкратце изложи мне, пожалуйста, проблему.

Какую проблему я могу изложить ему? Что снова питаю дурацкие чувства к другому мужчине, а его самого пытаюсь при этом использовать в качестве зонтика? Ужасно нечестно по отношению к нему, он этого не заслуживает. Но, так или иначе, я уже всё сказала, поэтому следует идти до конца.

– Понимаешь, – вдруг бухнула я без подготовки, – я не знаю, что мне делать. И мне некому больше позвонить. Просто забери меня отсюда, ради бога! Мне надо уехать из города.

– У-у-у… вот это уже что-то новенькое, – потрясённо сказал Лёвик. – С этим мы пока ещё не сталкивались, верно, малыш?

– Верно. Не сталкивались, – послушно повторила я, понимая, что добавить мне пока больше нечего.

– Ладно, разберёмся, – буркнул он словно самому себе, потом, подумав, добавил: – Слушай, а хочешь, уедем прямо сейчас?

– Ночью? – переспросила я изумлённо.

Он беспечно хмыкнул.

– А что? Какая разница? В принципе, я готов заехать за тобой через полчаса. Успеешь собраться?

– Бедному собраться – подпоясаться! – засмеялась я и почувствовала такое облегчение, что мне вдруг захотелось прыгать по комнате.

Минут через сорок Лёвик, в адидасовском спортивном костюме, я, в джинсах и свитере, и Эльза, в красном кожаном ошейнике, забросив на заднее сиденье лёгкую дорожную сумку, усаживались в новенький, чёрный, сверкающий «лексус».

Когда мы выруливали от подъезда, я боковым зрением заметила, что со стоянки, моргнув фарами, медленно отъехала тёмно-синяя «ауди». Впрочем, может быть, мне это только показалось.

* * *

Поленья в камине так уютно потрескивали, в воздухе витал едва уловимый запах дыма, длинные тёмные тени, ломаясь в углах, ложились на стены, а я сидела в просторном, обитом зелёным бархатом, старинном кресле, и мои ноги, в белых шерстяных носках, утопали в мягком, пушистом ковре. Эльза лежала рядом, неотрывно глядя на огонь, и в её тёмных зрачках плясали жёлтые язычки пламени.

Лёвик поставил поднос на низкий, квадратный, с тёмными резными ножками столик и, усевшись напротив, спросил:

– Выпьешь что-нибудь?

– Пожалуй, – кивнула я.

– Сухое вино?

Я снова кивнула.

– Красное?

– Пусть будет красное, Лёвик.

– Что-то ты сегодня поразительно покладиста, – попытался пошутить он, разливая вино по бокалам. Один из них протянул мне, сам взял второй и снова устроился в кресле напротив.

– Это очень хорошее вино, – сказал он. – Коллекционное. Бордо урожая 1973 года. Кстати, ты есть не хочешь?

– Нет!! – вскрикнула я так, словно он предложил мне яду.

Он удивлённо шевельнул бровью, однако, ничего не сказал, а продолжал сидеть, покачивая ногой и разглядывая в бокале тёмную рубиновую жидкость. Наконец поднял голову.

– Ну ладно, выкладывай, что там у нас стряслось. От кого мы здесь прячемся, любовь моя?

Я снова ощутила противную слабость в коленках и неловко заёрзала в кресле.

«Господи, как не хочется сейчас ни о чём говорить! Вот так сидеть бы, просто смотреть на огонь и ни о чём не думать. Словно всего этого никогда и не было… И вообще, зачем ему говорить про какого-то мужчину? Этого ещё не хватало. Мне не только не следует никому болтать об этом, но лучше всего и самой поскорее выкинуть из головы, забыть и не думать, как будто ничего этого и не было в моей жизни».

Но напротив сидел Лёвик. Лёвик, которого я ни с того ни с сего посреди ночи вытащила из дома и который по этой самой причине имеет полное право задавать мне любые вопросы.

Я обречённо вздохнула, пытаясь придумать, с чего бы начать.

– Это, в общем-то, дурацкая история, дорогой. Она и выеденного яйца не стоит. Нет никаких причин для беспокойства. Наверное, просто вымоталась и… – я тщательно обдумывала каждое слово, стараясь не сболтнуть лишнего. – Знаешь, – обрадовалась я, кажется, нащупав наконец дельную мысль, – мне почему-то вдруг так захотелось на природу…

Лёвик снова поднял бровь. Потом с недоумением покачал головой.

– А если всё-таки придумать что-нибудь более правдоподобное, малыш? Видишь ли, твоя горячая любовь к природе мне хорошо известна с самого детства. Лягушки, комары и всё такое прочее…

Он знал меня лучше, чем я сама. Какой смысл перед ним притворяться?

– Прости меня, Лёвик, я просто свинья. Конечно, всё это чушь собачья. Но мне так хорошо сейчас, так спокойно. А завтра соберусь с духом, и тогда мы всё обсудим, – вздохнула я, понимая, что вряд ли он сейчас станет спорить.

Завтра я не смогу объяснить ему этого точно так же, как и сегодня. Я и самой себе не могу объяснить.

Он поднялся с кресла, подошёл, присел рядом на ковёр, положил голову мне на колени и прикрыл глаза. Я погладила его волнистые, чёрные как смоль волосы, и на ладони остался тонкий, едва уловимый аромат «Хьюго Босс».

– О-кей, детка. Завтра так завтра. Как скажешь. – Он открыл глаза, и я увидела, какие они удивительно синие, с длинными, густыми ресницами. – Я очень рад, что ты поехала со мной, – добавил он, не сводя с меня задумчивого взгляда, – и мне не важна причина, по которой это случилось. Просто сегодня ты рядом, и этого вполне достаточно.

Я снова прикоснулась к его волосам.

– Спасибо, что не настаиваешь. Мне правда сегодня фигово, пожалуй, давно такого не было, ты ведь, наверное, и сам видишь.

– Вижу, – кивнул он и плотнее прижался к моим коленям. – Захочешь, сама расскажешь. Ты же знаешь, что я всегда готов помочь тебе.

– Знаю.

– Ну и ладно. Тогда просто отдыхай и ни о чём не думай, утро вечера мудренее.

Набрав в грудь побольше воздуха, я сказала:

– Я уволилась с работы.

Лёвик моментально сел на ковре, скрестив ноги.

– Это означает, что ты согласна на моё предложение?

– Да, – не колеблясь, ответила я.

* * *

Все выходные меня мучила совесть, потому что работать я ему, конечно же, не дала. Собственно, он и сам не захотел этого делать, с удовольствием жаря мне мясо на углях и гуляя со мной и Эльзой по огромному тенистому саду старой профессорской дачи, принадлежащей ещё его деду. Я частенько бывала здесь в детстве, ещё при жизни наших родителей, и теперь с радостью бродила по знакомым уголкам старого сада, ощущая себя почти совершенно счастливой.

Больше он меня ни о чём не расспрашивал, просто иногда поглядывал выжидающе, думая, что я этого не замечаю.

В воскресенье, когда мы, после сытного ужина, сидели на скамейке под старой раскидистой липой, он обнял меня за плечи и тихо спросил:

– Тебе хорошо здесь?

– Очень, – кивнула я. – Это такое чудесное место, и столько всего вспоминается, милого и бесконечно далёкого, словно и не с нами происходившего…

– Да, я тоже подумал об этом, – сказал он, помолчав, – всё так, словно и не было этих лет, детка. Ощущение, что мне снова восемнадцать. Ну до чего же было хорошо! Тогда, представь, меня занимала только одна проблема – как затащить тебя в загс?

Я вздохнула и тихонько потёрлась носом о его плечо, туго обтянутое чёрным кашемировым свитером. Он так хорошо пах, этот свитер, и был таким мягким и тонким, а плечо, наоборот, твёрдым и рельефным. Я прижалась к нему щекой и сразу почувствовала, как каменно застыли мышцы. Он слегка вздрогнул от этой внезапной ласки, но тут же снова замер, продолжая сидеть очень прямо, только вздохнул прерывисто.

– Ты ведь был уже почти взрослым, Лёвик, – сказала я тихо, – школу заканчивал, а я-то – совсем девчонкой, ещё ветер свистел под юбкой, с ребятами носилась, я тогда больше с Владиком Коноваловым[1] дружила, мы же одногодки, вечно какие-то проказы чинили, родители только успевали нас из разных историй вытаскивать, помнишь?

– Конечно, помню, – улыбнулся он, – чудесное было время. Влад, кстати, теперь врачом стал, отличный парень, жаль, что в последнее время так редко видимся, как-то всё в разное время на дачу попадаем.

– Мы тоже с ним давно не встречались, – с сожалением кивнула я. – Вероятно, я слишком поздно повзрослела, до конца, наверное, только со смертью родителей; вот поэтому мы теперь и бываем здесь редко, ведь при их жизни совсем по-другому дышалось, легко и беззаботно, ни о чём плохом как-то не думалось. Скорее всего, потому я так долго в детстве и задержалась.

Он покивал, соглашаясь, и какое-то время сидел молча, потом задумчиво повёл подбородком.

– Да, ты была тогда слишком юной, Мара, и мне следовало это учитывать. Только я всё равно видел в тебе отнюдь не ребёнка, а взрослую девушку, и это было совсем не детское чувство, а очень серьёзное и отчаянное, и пылал я таким огнём, что до сих пор удивляюсь, как не сжёг тут всё к чёртовой матери, только бы одни головешки вокруг и остались.

– Я тогда в этом ничего не соображала, Лёвик, – сказала я виновато, – моя женская сущность ещё спала глубоким сном, а когда проснулась, довольно быстро выяснилось, что разбудил её совсем не тот объект, который следовало. Только тогда было уже поздно что-то менять, и я снова заснула, чтобы как можно меньше вникать в происходящее, ибо реальность все эти годы упорно отказывалась баловать меня приятными сюрпризами.

– Да, малыш, – грустно покачал он головой, – так бывает, оказывается. Ждешь, ждёшь, когда наконец начнётся хорошая жизнь, а потом понимаешь, что хорошо жил ты раньше.

– Ничего, Лёвик, – тряхнула я головой, – ты же знаешь, что унывать мне несвойственно. Ведь, в конце концов, для того, чтобы жить и радоваться, надо всего две вещи: во-первых, жить, а во-вторых, радоваться.

Мы посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись. А потом долго сидели молча, тесно прижавшись и глубоко задумавшись каждый о своём.

Через некоторое время я, всё ещё витая в своих мыслях, с трудом вернулась к реальности и сразу почувствовала, как сильно дрожат у Лёвика руки. Эта дрожь настойчиво проникала сквозь ткань свитера, рука, лежащая на моём плече, показалась такой горячей и влажной, словно она касалась обнажённой кожи. Это меня отчего-то встревожило, может, даже немного испугало, уводя мысли в совсем ином направлении. Что-то явно изменилось, словно в воздухе запахло преддверием грозы, и листья деревьев зашумели над головой по-особенному, не так, как полчаса назад.

Он был сильно взволнован, его близость показалась мне какой-то другой, не такой, как обычно, словно это был и не Лёвик вовсе, а совсем незнакомый мужчина. От него исходила неведомая животная сила, какое-то смутное очарованье, тревожащее и притягивающее одновременно.

Вдруг совершенно неожиданно я и сама ощутила очень странное волнение, нарастающее откуда-то из глубины и мешающее дышать. Я вынуждена была признать себе, что его ни с чем спутать нельзя – горячая волна обдала мне грудь и медленно поползла куда-то вниз по животу.

От этого меня охватил настоящий ужас.

«Господи, что происходит? Что со мной творится? Я окончательно лишилась рассудка…» – лихорадочно думала я, дрожа всем телом.

Безошибочно уловив эту дрожь, Лёвик инстинктивно притянул меня к себе, и я закрыла глаза, отчётливо слыша глухие удары его сердца.

– Мара?.. – прошептал он, касаясь губами моего виска.

Меня трясло как в лихорадке.

«Что со мной? Я не понимаю… Ведь это же Лёвик. Почему я чувствую такое?.. Ещё вчера я безумно хотела другого мужчину… Я сохла по нему целый месяц… Что за фокусы выкидывает со мной моё тело?..»

– Мара, – повторил он тихо, – о чём ты сейчас подумала?

– Не знаю… – пробормотала я, не отлипая щекой от его плеча, – просто мне кажется, со мной сейчас что-то происходит. И я не совсем понимаю что это…

Он судорожно сглотнул и сказал едва слышно:

– Сегодня очень странный день, Мара… я даже не берусь подобрать ему название. Мне кажется, что нахожусь на другой планете. И я очень прошу тебя учесть это, если сделаю сейчас что-то не так…

Его горячие губы снова прижались к моему виску и слегка продвинулись дальше, к уху. Дышать стало трудно, и по коже под одеждой пробежал холодок.

– Лёвик, – тоже шёпотом спросила я, не открывая глаз. – Лёвик, у тебя есть женщины?

– Есть, – отозвался он через какое-то время, продолжая целовать мои волосы.

– И ты занимаешься с ними любовью? – снова спросила я, ужасаясь собственному идиотизму.

– Я с ними сплю, – глухо сказал он, неторопливо перебирая губами выбившуюся у моего виска прядку.

Его рука медленно спустилась с моего плеча и замерла на секунду, затем очень осторожно сжала грудь. Я почувствовала, что меня охватывает волна острого возбуждения. И он это тоже сразу почувствовал, потому что сжал чуть сильнее.

«Что это? Боже мой… как давно у меня не было мужчины…» – с тоской подумала я и выгнула спину навстречу его руке.

– У тебя давно не было мужчины, детка, – почти неслышно прошептал мне Лёвик в самое ухо, касаясь его губами и осторожно лаская языком серёжку.

Я тут же окончательно задохнулась и издала тихий, беспомощный звук. Его язык медленно скользнул по моей шее, потом выше, по подбородку и наконец замер у самых губ, и я приоткрыла их, приглашая, и тотчас ощутила пряный вкус его рта, почти теряя разум от невиданного наслаждения и осознания собственной мерзости.

Я не знаю, сколько времени он целовал меня, но мне показалось, что, когда он наконец оторвался от моих губ, уже совсем стемнело. Мы оба дрожали, и я видела, что на его лбу блестит испарина. Он провёл тыльной стороной ладони по моей щеке и опять стал покрывать моё лицо поцелуями. И я снова ловила его губы, а потом сама начала целовать его, обвивая руками шею и тесно прижимаясь к нему всем телом.

Наконец я замерла, чуть отодвинувшись, подняла веки и увидела, что он смотрит на меня.

– Что ты хочешь, детка? – спросил он глухо, не отводя взгляда, и я снова утонула в синеве его глаз.

– Я хочу узнать… что ты делаешь с теми женщинами… с которыми спишь… – ни секунды не задумываясь, произнесла я, уже не удивляясь тому, что я себе позволяю.

И тут же увидела, как заходили желваки на его скулах.

– Ты уверена, что действительно хочешь этого? – снова спросил он, и я вздрогнула, заметив мрачный огонь в его глазах.

– Не знаю, – честно ответила я, с трудом справляясь с охватившей меня дрожью. – Мне кажется, что да… Я не могу понять, что со мной происходит, милый…

Лёвик провёл рукой по лбу.

– А вот я, кажется, начинаю понимать, детка. Мне даже иногда самому страшно становится от того, как хорошо я тебя понимаю. Знаешь, – добавил он, помолчав, – будь на твоём месте любая другая женщина, я бы её ни о чём не спрашивал, а просто отнёс в дом и трахал до утра, пока бы не запросила пощады.

Плечи у меня сильно дёрнулись, а он поднял пальцем мой подбородок и уставился прямо в глаза немигающим взглядом. Я с удивлением увидела, какие у него, оказывается, жёсткие и волевые черты лица. Таким я его совсем не знала.

– Так вот, повторяю, – произнёс он совсем не похожим на себя голосом, – я понимаю тебя даже лучше, чем сам бы того хотел. Поэтому желаю знать, от кого я должен тебя спасти, Мара? Кого ты станешь представлять, когда я буду любить тебя?

Я в ужасе вытаращилась на Лёвика, совершенно сражённая его правдой. Ответить мне было нечего, хотя где-то в глубине сознания вдруг отчётливо зародилась мысль, что всё это не совсем так. Только она ещё не до конца оформилась, и я поняла, что пока не смогу выразить её вслух.

– О, боже… – только и смогла выдавить я, закрыв лицо ладонями.

Он тотчас же отвёл мои руки, удерживая за подбородок и не позволяя тем самым отвести глаза.

– Скажи, что ты хочешь именно меня, Мара. Меня, понимаешь?

И тут мне действительно сделалось страшно. Какого чёрта я, взрослая баба, мучаю этого человека, сама толком не понимая, чего хочу на самом деле?! Наваждение схлынуло, и ко мне постепенно стала возвращаться способность мыслить более или менее здраво.

– Лёвик… я очень боюсь… прости… не понимаю, что на меня нашло… это какое-то безумие… я правда думала, что… но теперь и сама не знаю… – мой лепет наконец вылился в безудержные рыдания, и я уткнулась ему лицом в колени.

Он долго гладил меня по волосам, прижимая к себе и баюкая, как ребёнка. Понемногу я стала затихать, изредка ещё слабо всхлипывая и размазывая по щекам слёзы. Сунув руку в карман, он извлёк оттуда носовой платок и молча протянул мне. Я промокнула им лицо и увидела, как расползаются на белой ткани чёрные разводы туши. Я тут же представила, как выглядит сейчас моя физиономия.

– Мне надо умыться, Лёвик, – попыталась улыбнуться я с несчастным видом. – Представляю, какая я обезьяна…

– Ты самая красивая… – произнёс он тихо. – Ни одну бабу я не любил с такой дури… Будь моя воля, я бы… Да выходи же ты наконец за меня замуж! Ну почему ты, чёрт возьми, такая дура?!.

Тут я заревела с удвоенной силой.

На сей раз Лёвик не сдвинулся с места. Он сидел очень прямо, глядя куда-то в темноту, в глубину сада, где ветер шевелил листву деревьев и изредка мигали из-за кустов обрамляющие дорожку круглые фонарики.

– Пойдём в дом, Лёвик, я замёрзла, – сказала я наконец, перестав реветь и чувствуя, что понемногу прихожу в себя.

Он молча поднялся и протянул мне руку. Я вложила в неё свои ледяные пальцы, и мы медленно зашагали по аллее.

Эльза, мирно дремавшая на крыльце, положив голову на лапы, при нашем приближении радостно замахала хвостом.

В доме было прохладно, пахло деревом и каким-то особенным дачным уютом. На круглом венском столике у окна в жёлтом глиняном кувшине стоял букет ромашек, которые мы набрали вчера у опушки берёзовой рощи.

Когда через полчаса я, умывшись и кое-как приведя себя в порядок, спустилась в гостиную, Лёвик сидел в кресле у камина и согревал в ладонях коньячную рюмку. Я заметила, что стоящая перед ним бутылка «Камю» наполовину пуста. А между тем я точно помнила, что, когда мы пришли, она была запечатанной.

– Выпьешь? – спросил он и, не став дожидаться ответа, плеснул в квадратный хрустальный стакан красного вина.

– Лёвик, – робко начала я, – уже вечер. Кому-то ведь надо будет сесть за руль, а ты, я вижу…

– Пьян, ты хочешь сказать? – усмехнулся он.

– Нет, не пьян, но, в общем, выпил достаточно для того, чтобы…

– …для того, чтобы кувырнуть тебя в кювет, – закончил он и сделал большой глоток коньяка.

– Перестань валять дурака, Лёвик, – взмолилась я. – Ты как хочешь, а я пить не буду. И поведу машину.

– Если я тебе это позволю, – без выражения произнёс он и сделал ещё один глоток.

Я почувствовала, что в воздухе снова начинает скапливаться электричество. Его поза в кресле и жёсткий профиль несколько пугали и одновременно притягивали взгляд, не позволяя мыслить отчётливо и обрести наконец прежнюю уверенность, к которой привыкла с самого детства. Прежде его присутствие никогда не вызывало у меня этого странного волнения, бесконечно возвращающего мысли в совершенно непривычное русло.

– Лёвик, ну что ты, в самом деле… – начала я не очень уверенно, безуспешно пытаясь прогнать из головы непрошеные размышления.

– Успокойся, Мара. – Он смотрел на меня чуть насмешливо, положив ногу на ногу и легонько покачивая сланцем. В его взгляде явно появилось какое-то новое выражение, которое неожиданно смущало меня и заставляло сердце биться чуть быстрее. – Никто сегодня не сядет за руль. Поедем утром. А сегодняшнюю ночь мы проведём здесь.

«Моего мнения он и не спрашивает. Очень интересно. Сидит напротив, и лицо словно высечено из камня. А почему мне это нравится? По-моему, со мной явно что-то не в порядке…»

Перебирая в голове эти мысли, я машинально взяла в руки стакан и в несколько глотков выпила его содержимое до последней капли. Потом откинулась на спинку кресла и закурила.

Лёвик продолжал молча смотреть на меня, затем взял со стола свой «Данхилл», вынул сигарету и медленно поднёс к ней зажигалку. После этого потянулся к бутылке и снова налил вина в мой стакан, наполнив его до половины. Я тут же, не моргнув глазом, выпила всё до конца.

Левая бровь Лёвика поползла вверх, а губы слегка дрогнули.

– Собираешься напиться?

– Если напоишь, – резко отозвалась я, делая глубокую затяжку.

Он покачал головой.

– Едешь завтра со мной в офис?

– Как прикажете, босс. Отныне ваше слово для меня – закон, – бросила я довольно язвительно и снова машинально потянулась к стакану, но, заметив, что он пуст, резко отодвинула его рукой, от чего он скользнул по глянцевой поверхности столика и опасно остановился у самого края. Я проводила его глазами и, бросив косой взгляд на Лёвика, решительно вздёрнула подбородок.

Он снова удивлённо покачал головой.

– Что-то нервы у тебя ни к чёрту, детка. Похоже, тебе надо хорошенько выспаться. Завтра я отвезу тебя домой, отдохни, а во вторник буду ждать часам к двенадцати. Утром у меня планёрка.

Я почувствовала, что веду себя невероятно глупо, и, скорее всего, мне следует немедленно отправляться в свою комнату. Иначе ещё неизвестно, чем может закончиться этот вечер. С некоторых пор я совершенно не доверяю собственным выходкам. Со мной происходит что-то невообразимое, чему я пока не могу дать оценку.

– Хорошо, Лёвик, – приведя в порядок дыхание, сказала я. – Ты прав, так будет лучше. А сейчас извини, я действительно устала. Наверное, пора расходиться, уже довольно поздно.

– Ложись, – кивнул он, окинув меня задумчивым взглядом. – А я посижу ещё немного.

Я затушила сигарету, встала и молча направилась к лестнице. Поднимаясь по скрипучим деревянным ступеням, увидела, что он неторопливо наливает себе в рюмку коньяк.

* * *

Утром мы вели себя как ни в чём не бывало.

Однако в наших отношениях явно появилось что-то новое. Какое-то едва уловимое напряжение, что ли, чего никогда не было за все двадцать лет нашего знакомства. Он ни разу не прикоснулся ко мне, старательно держась на расстоянии и намеренно избегая прямых взглядов.

По дороге в город мы болтали на разные темы, но мне показалось, что как-то чересчур оживлённо.

Вылезая у подъезда из машины, я нос к носу столкнулась с раскрасневшейся, взъерошенной Валькой.

Она сходу накинулась на меня.

– Слава богу! Мамочки, что я только ни передумала! Вот прибежала перед работой, поглядеть, может, у тебя что с телефоном случилось. Где тебя носило-то? Привет, Лёвик. А тебя что занесло с утра пораньше?

– Здравствуй, Валюш, – кивнул он, задумчиво глядя на моё несколько растерянное лицо. – Возвращаю твою подругу в целости и сохранности. Вывозил её за город подышать свежим воздухом. Ну всё, передаю с рук на руки и отчаливаю, труба зовёт. Пока, девочки!

Лёвик, улыбаясь, помахал нам рукой из окна машины и, с места развернувшись, так втопил педаль газа, что двигатель взвыл, и из-под колёс взметнулся фонтан пыли.

Я стояла и смотрела ему вслед.

Валька снова повернулась ко мне.

– Ты чего не позвонила? Я же волнуюсь. Хотела уж больницы обзванивать. Пропала, как в воду канула. Вы где это были?

– На Николиной горе. У Лёвика на даче, – вздохнула я, подумав, что мне теперь уже и вовсе непонятно, о чём ей рассказывать. Комбинация оказалась гораздо сложнее, чем виделось в пятницу.

– С чего вдруг? – удивилась она. – Ты вроде не собиралась.

– Предложил, вот я и согласилась, – сказала я несколько виновато, совершенно не представляя, как ей это объяснить, поэтому добавила: – Захотелось на природу, я ведь всё лето в городе проторчала, даже не искупалась ни разу.

– Это да, – вздохнула Валька, погладив подошедшую Эльзу. – У тебя вообще лето выдалось будь здоров, врагу не пожелаешь. – Она нахмурилась. – Ну и молодец, что выбралась! Только предупредить надо было, а то я всех своих домашних измучила.

После этих слов я и вовсе затосковала.

– Ты уж извини, Валюш, так вышло по-дурацки. Собрались как-то спонтанно, я и забыла. А потом телефон разрядился, я свою-то зарядку забыла, а Лёвикова не подошла. Так ты не поднимешься?

– Нет. Спешу, – замотала головой Валя. – Сегодня у нас напряг на работе. Какой-то банкет закрытый намечается. Шишек понаедет. Ладно, пока, – и она уже повернулась было, чтобы уйти, но потом, хлопнув себя по лбу, воскликнула:

– Да, совсем забыла! А как ужин с шефом-то? У меня уж со всех дел это из головы вылетело.

Я ждала этого вопроса с самого начала, поэтому не раздумывая ответила:

– Нормально. Всё прошло тихо-спокойно. Ничего особенного. В основном говорили о делах. Как раз сообщила ему, что перехожу на другую работу.

– И что, даже ухаживать не пытался? – подозрительно сощурилась Валька.

– Исключительно в рамках светских приличий. Был безукоризненно галантен. Я объяснила ему, что реклама – вовсе не моя область, а также извинилась за причинённое беспокойство. За сим он и пожелал мне успехов, – сообщила я, изо всех сил стараясь, чтоб это прозвучало убедительно.

– Ну и чего? – подмигнула она. – А дальше-то? Что, даже не намекнул на продолжение?

– Какое продолжение, Валя? – устало отозвалась я. – Мы ведь просто случайно столкнулись с ним в этой конторе. Ну а раз уж мир оказался так тесен, он вежливо пригласил меня обсудить дела за ужином, потому что на работе бесконечный поток людей, и к тому же он скоро опять уезжает.

– Странно, – пожала плечами подруга, – если я хоть что-то понимаю в мужиках, этот на тебя явно запал.

– Да бог с тобой, Валя, – нервно отмахнулась я, – просто у него, вероятно, манера такая – всем женщинам глазки строить, вот тебе и показалось. Но даже если б он и имел такие намерения, я-то совершенно не собираюсь завязывать с ним никаких отношений. Пойми, не моего поля это ягодка. Ничего путного из этого не выйдет. Только лишние неприятности. И вообще не до мужчин мне сейчас, – явно кривя душой, добавила я. – Ещё от своих проблем не оклемалась.

– Понимаю… – грустно покачала головой Валька. – Смотри сама, лишь бы тебе лучше было. От мужиков действительно одни проблемы. Свяжешься, потом сто раз пожалеешь.

Я обречённо кивнула.

– Ну ладно, заболталась, как всегда. Поеду. – Она чмокнула меня в щёку и, махнув рукой, торопливо побежала к остановке.

Подозвав Эльзу, я уныло побрела к подъезду.

Наверное, с час я без толку слонялась по квартире. Пыталась сварить кофе, но он убежал, и гуща пригорела на плите, издавая неприятный запах. Три раза закипал чайник и выплёвывал свисток, но я не могла вспомнить, куда сунула заварку. Потом долго искала пепельницу, которая оказалась на полу у кровати, и я тут же наступила на неё, вывалив на пол окурки. Пошла за веником, но совок, как назло, тоже куда-то запропастился.

В конце концов я плюнула на всё это, вернулась в кухню и, налив себе кипятку, уселась, прихлёбывая его и окуная туда кусочки сахара.

На третьем кусочке зазвонил телефон, и я дёрнулась так, что опрокинула на себя горячую воду. От досады у меня даже слёзы брызнули.

Наконец я сняла трубку, но ничего не сказала и, через секунду услышав знакомое низкое «алло», молча села на табуретку и закрыла глаза.

– Почему ты молчишь? – тихо спросил Лёвик.

– Не знаю, – ответила я, не поднимая век.

Лёвик тоже замолчал на какое-то время, и я слышала в трубке, как он дышит.

– Ты плохо себя чувствуешь? – спросил он наконец.

– Не знаю, – снова ответила я.

Он глубоко вздохнул и опять замолчал, на сей раз надолго. Потом сказал:

– Мы немножко наломали дров, детка. Но я не хочу, чтобы это тебя мучило. Всё пройдёт, понимаешь?

– Не знаю, – произнесла я в третий раз, по-прежнему сидя с закрытыми глазами. А хочу ли я на самом деле, чтоб это прошло? Интересно, о чём бы я размышляла сейчас, сложись эти выходные совсем иначе?

– Мара, – после долгого молчания возник его голос в трубке, – ты вольна поступать как знаешь, и я никогда не напомню об этом без твоего позволения…

– Почему всё так сложно, Лёвик? – задала я вопрос, вовсе не предполагающий ответа.

– Не думай ни о чём. Я люблю тебя, малыш, – сказал он и положил трубку, а я заревела.

Минут через пятнадцать телефон зазвонил снова. Я сразу сняла трубку и раздражённо бросила:

– Да!

– Добрый день, – услышала я то, что ожидала.

– Здравствуйте… Георгий Александрович, – спокойно сказала я, пытаясь обнаружить присутствие мурашек на своём позвоночнике.

– Похоже, вы с утра не в духе, Марианна? Плохо выспались?

– Нет, я как раз отлично выспалась, благодарю вас, – очень вежливо произнесла я, занятая поисками всё тех же мурашек.

– Что ж, это большое упущение Поланского, – произнёс он, нарочито растягивая слова. – Лично я бы никогда не допустил этого, будь я на его месте.

– Вот именно поэтому, Георгий Александрович, вы на этом месте и не оказались, – произнесла я елейным голосом, несколько обескураженная собственным спокойствием.

– Вы провели с ним три ночи, – сказал он неожиданно резко.

– Откуда вы знаете? – опешила я.

– Я всегда знаю то, что хочу знать.

– Господи, вы что, следили за мной? – поразилась я, сразу припомнив тёмно-синюю «ауди». – Зачем?

– Хотелось определить свои шансы.

– И определили? – живо поинтересовалась я, начиная злиться.

– Пока нет, – задумчиво сказал он. – Счёт ещё может измениться во втором раунде.

Меня как холодной водой окатило.

– Я ведь уже объяснила, Георгий Александрович, что при данных условиях игры на сегодняшний день вовсе не собираюсь выходить на поле.

И я услышала в трубке его бархатный смех.

– Это я понял. И, тем не менее, всё же не стал бы торопиться. Замена игрока иногда может очень благотворно отразиться на ходе матча. Счёт игры никогда нельзя предсказать заранее.

– В таком случае от души желаю вам спортивных успехов, – едко сказала я, по-прежнему удивляясь тому, что абсолютно ничего не чувствую.

– Премного благодарен, Марианна Сергеевна. Буду с нетерпением ждать новой встречи, – мягко отозвался Селивёрстов и, сделав паузу, добавил: – А всё-таки вы сегодня совсем другая, не такая, как в пятницу. И мне бы очень хотелось узнать причину этой перемены.

В трубке раздался щелчок, затем последовали короткие гудки.

Я упёрлась локтями в стол и закрыла лицо ладонями.

«Господи, кто бы знал, как мне плохо. И совсем, ну совсем не с кем посоветоваться. Валька не в счёт. Да я со стыда сгорю, если скажу ей, что со мной происходит! Она никогда не поймёт такого. Да и кто бы понял? Я сама не понимаю.

Что же это такое? По одному месяц сохла, на другого двадцать лет внимания не обращала, а сейчас только голос его услышала – всё сердце перевернулось. А тот позвонил – ни один мускул не дрогнул.

И как мне, скажите на милость, со всем этим жить дальше? Что это вообще может значить? Оба, видишь ли, боссы, оба начальники… Скачу от одного к другому, а толку? Да как же мне с ними работать? Лучше уж посудомойкой наняться в кафе напротив, там уже неделю объявление висит. И ни в какой офис я завтра не поеду. Вот позвоню сейчас и скажу, что отказываюсь. Да, именно так я и поступлю! Именно так!»

* * *

На следующий день, ровно без пяти двенадцать, я затормозила у огромного серого здания с зеркальными стёклами, где располагался офис Лёвика.

Поднявшись на третий этаж и миновав длинный коридор, я толкнула тяжёлую стеклянную дверь и очутилась в просторной, светлой, украшенной экзотическими растениями приёмной, где за огромным столом перед двумя мониторами сидела очень ухоженная девица с прямыми, чёрными, распущенными до пояса волосами. У неё была смуглая матовая кожа и узкие, подведённые тёмным контуром губы.

«А вот и Синди Кроуфорд, – подумала я с такой неприязнью, что сама удивилась этому. – Хотя нет, не похожа. Скорее, Наоми Кэмпбелл».

– Вы к Поланскому? – спросила она, завидев меня.

Я молча кивнула.

Нажав длинным наманикюренным пальчиком на кнопку селектора, она произнесла голосом всех секретарш мира:

– Лев Андреевич, к вам дама.

– О-кей, – услышала я знакомый голос, и через секунду дверь распахнулась.

Лёвик стоял на пороге, худой и очень высокий, в светлом костюме и чёрной, расстёгнутой на две пуговицы рубашке.

С минуту мы просто стояли и смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наверно, мы очень долго стояли, потому что я заметила, что Наоми

Кэмпбелл, похоже, забеспокоилась и заёрзала, переводя взгляд с одного на другого. Видимо, тоже заметив это, Лёвик всё так же молча подошёл ко мне и, взяв за руку, повёл за собой. Боковым зрением я заметила провожающий нас удивлённый взгляд Наоми Кэмпбелл.

Мы вошли в кабинет и остановились у длинного стола для заседаний. Лёвик отодвинул стул, и я опустилась на него, а он, обойдя стол, устроился напротив.

– Ну что, работаем? – спросил он и улыбнулся.

– Работаем, – улыбнулась я в ответ и сразу почувствовала себя легко и свободно. Всё было как прежде, и Лёвик был рядом, родной и надёжный, каким был всегда, а безумие этих дней мне просто приснилось.

– Сейчас я тебя с кем надо познакомлю, и ты включайся, – сказал он. – Висит несколько материалов, надо связаться с авторами. Кое-что придётся набросать самой, ну тебе всё покажут, я думаю, ты быстро сориентируешься.

Лёвик говорил спокойно, вселяя в меня уверенность, что все неприятности позади и начинается, наконец, нормальная жизнь, что у меня есть работа, к которой я привыкла и которую умею делать. Никаких губернаторов и губных помад, никаких голливудских улыбок, никаких ресторанов, я снова вернусь к своим книгам и прогулкам с Эльзой, к размеренной жизни без диких страстей и бессонниц. А об остальном мне думать пока не хотелось.

В работу я действительно включилась довольно быстро, а через три дня Лёвик уехал в командировку. Селивёрстов не звонил, и жизнь потихоньку начала входить в привычную колею.

Времени для глупых мыслей у меня почти не оставалось, так как работы было достаточно много, мне иногда даже приходилось допоздна засиживаться в офисе, просматривая вёрстки, или брать рукописи домой, что меня, в принципе, вполне устраивало. Я уставала, и это меня радовало, во всяком случае, засыпала я быстро и спала без сновидений, а утром просыпалась на удивление бодрой и с удовольствием шла на работу.

С сотрудниками в отделе отношения как-то сразу сложились, и я чувствовала себя очень комфортно.

Нас было всего четверо: Олег, молодой журналист, который числился главным редактором, но почему-то упорно признавать себя таковым не желал, второй редактор Елена Константиновна, художник Митяев и я. Мы быстро поладили, и атмосфера в отделе установилась просто чудесная, как и бывает, когда люди хорошо понимают друг друга. Общались мы очень мило, чаёвничали, перебрасываясь шутками и обмениваясь впечатлениями, обсуждали рабочие проблемы, одними словом, всё было здорово.

* * *

Десять дней пролетели совсем незаметно. Однажды, к концу рабочего дня во время одного из таких чаепитий в комнате зазвонил местный телефон, и я сняла трубку.

– Марианна Сергеевна? – услышала я голос Наоми Кэмпбелл.

– Да, – ответила я и по неизвестной причине напряглась.

– Добрый день. Вас просит зайти Лев Андреевич.

– Сейчас? – спросила я после паузы. Я не знала, что Лёвик вернулся, и почему-то сразу разволновалась.

– Да, если можно. Он ждёт вас у себя в кабинете.

– Хорошо, я сейчас поднимусь.

В коридоре никого не было, и я чуть притормозила у двери приёмной, пытаясь выровнять дыхание, потом решительно толкнула стеклянную дверь.

– Он ждёт вас, – произнесла Наоми Кэмпбелл с каким-то странным выражением и посмотрела на меня очень пристально.

«Осточертели мне эти секретарши, паршивые сплетницы! Но чутьё у них, надо признать, собачье!»

Я напустила на физиономию любезно-равнодушное выражение и с абсолютно спокойным видом вошла в кабинет.

Лёвик стоял спиной к двери, опершись руками о подоконник, и смотрел в окно. На нём были светлые джинсы и тонкий кашемировый пуловер.

Он немедленно обернулся на звук открывающейся двери и, увидев меня, сначала улыбнулся, а потом как-то сразу посерьёзнел и сделал шаг мне навстречу.

– Лёвик… – произнесла я так, что он в ту же минуту очутился рядом, и я, оказавшись в тесном кольце его рук, уткнулась лицом ему в грудь и зажмурилась. Через секунду, опомнившись, я снова сказала:

– Лёвик…

– Тсс… тихо. Ничего не говори… – отозвался он каким-то осипшим голосом. – Давай помолчим, малыш… – И мы снова на несколько секунд замерли, потом он взял меня за плечи и, чуть отодвинув от себя, сказал совсем тихо:

– Я очень хотел, чтобы всё было именно так…

– Как? – спросила я шёпотом.

– Вот так, – повторил он, явно не собираясь ничего объяснять.

Мы прошли к окну и сели на стулья напротив друг друга.

– Я прямо с самолёта. Не стал переодеваться. – Он улыбнулся и, протянув руку, осторожно расправил складку на моей юбке. – Извини, что прибег к помощи секретаря, не хотелось самому звонить в отдел.

– Ничего, – сказала я, продолжая смотреть на него.

– Ну как ты? – спросил он, проведя рукой по волосам.

– Всё очень хорошо, Лёвик. Всё действительно очень хорошо, – добавила я, словно он в этом сомневался. – Мне здесь правда очень нравится.

– Я рад. Я правда очень рад, – повторил он, очевидно, по той же причине. – Может быть, покурим? Хотя ты, наверно, не захватила свои сигареты. А я тут дамских сигарет не держу, к сожалению…

Я сразу вспомнила о баре Селивёрстова и нахмурилась.

– Вот и очень хорошо, что не держишь, – сказала я неожиданно для себя самой, а он улыбнулся. Потом неуверенно спросил:

– Ты уже освободилась?

– Нет, мне ещё много надо сделать сегодня. Я автора на завтра пригласила, и будет неудобно, если…

– Да, конечно. Не буду тебе мешать, малыш, я просто очень захотел тебя увидеть… – Он поднялся со стула и прошёлся по застеленному тёмным ковром кабинету. – Если что, я с завтрашнего дня на работе.

Я кивнула и тоже встала.

– Лёвик…

Он подошёл ко мне вплотную и чуть коснулся губами щеки, а я самым бессовестным образом запрокинула голову в ожидании его губ, и он мгновенно понял это, тут же припав к моему рту и глубоко проникая в него языком. Это заняло не более секунды, потом он тут же выпрямился, продолжая держать меня за плечи.

Ещё секунду я стояла, не в силах пошевелиться, совершенно очарованная этими восхитительными ощущениями, потом вдруг резко высвободилась и не оглядываясь выбежала из кабинета.

На следующий день я Лёвика не видела, хотя он был в офисе. Выглянув в окно, я заметила, что его машина стоит у подъезда, и водитель прохаживается в ожидании, поэтому старалась пореже выходить из комнаты, весь день была рассеянна, работа как-то не клеилась, и в конце концов я пораньше уехала домой.

Он позвонил поздно вечером, когда я уже собиралась ложиться спать. Я даже поначалу решила не подходить к телефону, так как настроения ни с кем разговаривать не было, но потом всё же сняла трубку и неохотно сказала:

– Да.

– Да, милая. Конечно, да… – услышала я и бессильно прислонилась к стене.

Он долго молчал, потом спросил:

– Что ты делаешь?

– Ничего. Собираюсь ложиться в постель, – сказала я и почувствовала, что почему-то заливаюсь краской.

Он кашлянул. Потом вдруг быстро спросил:

– Хочешь, я приеду?

Да, чёрт побери, я точно знала, что хочу этого. И именно поэтому сразу ответила:

– Нет, Лёвик… ты не приезжай, пожалуйста. Пожалуйста, не приезжай… не надо.

Он опять очень долго ничего не говорил. Потом снова кашлянул.

– Хорошо. Если ты не хочешь, я не приеду.

И я перестала задумываться над тем, что говорю.

– Нет, я как раз хочу этого, Лёвик, поэтому… и не надо.

– Я так и понял, милая… Я… не знаю, что сказать тебе… конечно же, поступай как считаешь нужным.

– Я не знаю, как следует поступать, – тихо сказала я. – Я совершенно запуталась.

В трубке было слышно, что он прикурил, затянулся, потом выпустил струю дыма.

– Всё будет так, как ты захочешь, детка. Не мучай себя. Ложись спать, и пусть тебе приснится медвежонок.

Я вспомнила, что он так говорил мне, когда мы были детьми. У меня моментально перехватило дыхание. Ещё совсем недавно я совершенно не представляла себе, сколько же нас связывает дорогих воспоминаний.

– Боже мой, Лёвик… – спросила я несчастным голосом, – что же нам со всем этим делать?

– Не знаю, малыш, – отозвался он глухо, – вероятно, я последний человек, которого стоит об этом спрашивать. Поэтому моё мнение в данном случае вряд ли следует принимать в расчёт.

– А моё и подавно, – брякнула я с досадой. – И чем дальше, тем отчётливей я понимаю это.

– В таком случае сегодня нам лучше отправиться спать, – ровным голосом сказал он.

– Да, наверное.

– Спокойной ночи, детка.

– Спокойной ночи, – послушно отозвалась я и тут же повесила трубку.

* * *

Два дня я о нём ничего не слышала. На работе у меня всё валилось из рук, я совершенно не могла ни на чём сосредоточиться, исправно носила домой рукописи, но, хоть убей, не могла продвинуться дальше двух строчек и в конце концов с досадой откладывала их в сторону.

Телефон молчал, не звонила даже Валька, видимо, занятая своими делами, чему я была, в общем-то, рада, так как говорить ни о чём не хотелось, и я по большей части сидела, свернувшись в кресле и прижав подбородок к коленям.

«Я не понимаю, что происходит? – в сотый раз заводила я одну и ту же пластинку. – Всё может быть так просто. Один шаг. Всего один. Что мешает мне сделать его? Мы оба хотим этого. Мы оба свободны. Но оба… боимся этого как огня. Я же чувствую, что он тоже боится. Почему?..»

Я без конца задавала себе один и тот же вопрос, хотя ответ, в принципе, прекрасно знала. Ответ был очевиден. Мы оба слишком много значили друг для друга, чтобы так отчаянно рисковать внезапным переходом в другое измерение.

…Он позвонил в пятницу, когда я, придя с работы, с отвращением доедала переваренные пельмени, вылавливая из тарелки противное клейкое тесто.

– Привет, детка, – сказал он своим прежним, совершенно обычным голосом. – Ну как дела?

– Всё нормально, – ответила я, пытаясь следовать его тону. – Как ты?

– Я тоже в порядке. Немного закрутился. Чем занимаешься?

– Да вот… ужинаю.

– Приятного аппетита. Оторвал от чего-то вкусного? – спросил он, словно это имело значение.

– Нет, – вздохнула я, – ничего особенного. Собственно, я уже закончила.

– Отлично, – сказал он с каким-то непонятным оттенком, словно думал совсем о другом. – Вот хотел спросить. У тебя есть планы на субботу?

– Да так… – пожала плечами я, внезапно почувствовав волнение. – Думала немного посидеть с рукописью. А что?

– Просто хотел пригласить тебя в гости.

– К тебе? – спросила я после некоторой паузы, чувствуя, что начинаю съезжать с установившейся тональности.

– Нет, – отозвался он почти без выражения. – К приятелю. Небольшая вечеринка. Думаю, что тебе будет не вредно немного проветриться. А то ты, по-моему, здорово засиделась дома в последнее время. Ну так как ты на это смотришь?

И всё-таки я ждала от него чего-то другого.

– Даже не знаю… – вяло сказала я, – не очень-то я люблю вечеринки…

– Ну соглашайся, малыш, не капризничай. Почему бы слегка не развлечься? – Его голос звучал так беззаботно, что меня это вовсе не вдохновило, и я упрямо повторила, не желая показывать ему, что недовольна: – Не знаю, мне думается, это не очень хорошая идея.

– А по-моему, отличная, – легко сказал Лёвик, и настроение у меня испортилось окончательно, поэтому я замолчала и уставилась в окно.

– Ладно, – сказал он через какое-то время уже совершенно другим тоном. – А что если мне на сей раз самому принять решение? Для разнообразия, так сказать. Пожалуй, я заеду за тобой где-то около пяти. Спустишься?

– Спущусь, – ответила я, удивив саму себя.

* * *

В субботу погода стояла просто чудесная. Я больше всего любила эти последние тёплые дни конца августа, когда уже почти не лето, но ещё и не осень. В душе у меня продолжала царить полная неразбериха, и день прошёл бестолково, я нервничала и не могла заставить себя ничем заняться.

В четыре часа я тоскливо подумала, что пора одеваться и, распахнув дверцы шкафа, с неприязнью уставилась на висящие в нём тряпки.

«Полагаю, вечеринка неформальная. Не хочется сегодня пялить на себя ничего вычурного. А ведь я даже не спросила, что за приятель… ну да не всё ли равно?..»

Подумав с минуту, я натянула на себя узкие белые джинсы и трикотажную чёрную маечку. Потом расчесала волосы, оставив их свободно виться по плечам, и слегка подкрасилась.

Без пяти пять я выглянула в окно и увидела, что у подъезда стоит такси, а Лёвик прохаживается по двору, засунув руки в карманы. На нём тоже были белые брюки и чёрная шёлковая рубашка с короткими рукавами.

«Надо же, – подумала я, – прямо „два сердца бьются в унисон…“» – и, закинув в сумочку связку ключей и сигареты, направилась к выходу.

Когда машина остановилась у белого двенадцатиэтажного дома в Крылатском, Лёвик легко выпрыгнул наружу и помог выбраться мне, после чего повёл к подъезду, обвив рукой мою талию.

В светлом, уставленном кадушками с тропическими растениями холле за стеклянной конторкой сидел охранник, он кивнул Лёвику, явно узнав его, после чего мы проследовали к лифту.

Выйдя на девятом этаже, мы остановились перед обитой светло-коричневой кожей дверью, и Лёвик нажал кнопку звонка. Послышался очень приятный музыкальный звук, напоминающий колокольный перебор, и через несколько секунд дверь распахнулась.

На пороге, широко улыбаясь, стоял Селивёрстов.

* * *

Прежде чем рассказывать дальше, мне придётся немножко перевести дух. Даже сейчас, вспоминая о том, что я испытала в эту минуту, моё сердце принимается выплясывать такую тарантеллу, что мне очень трудно сосредоточиться, чтобы описать вам дальнейшие события. Но я всё же попробую.

Минуты две мы здоровались. Кажется, Лёвик говорил, будто он рад тому, что представлять нас не надо, а Селивёрстов соглашался и утверждал, что мы действительно уже знакомы и знакомство это для него весьма приятно, что видеть он меня очень рад, а я кивала и уверяла, что взаимно.

Я думала, что эта пытка будет длиться вечно, но, тем не менее, рано или поздно она закончилась, и мы проследовали в комнату, куда очень радушно пригласил нас хозяин, предложив располагаться удобнее и чувствовать себя как дома. Я с тоской подумала, что дорого бы отдала за то, чтобы действительно оказаться сейчас дома, на родном диване, с сигаретой и чашкой горячего чая, но занимать этим голову было бессмысленно, и я предпочла направить усилия на то, чтобы собраться и привести себя в рабочее состояние.

Тем временем мужчины завели довольно оживлённый разговор, касающийся каких-то рабочих дел, к которому я не прислушивалась, исподтишка оглядывая комнату и понемногу успокаиваясь.

Я отметила, что гостиная была обставлена очень дорого, но, надо признать, с хорошим вкусом, лаконично и не вызывающе. Чувствовалось, что здесь живёт мужчина, который редко бывает дома, но явно не терпит беспорядка, всё было убрано, нигде не валялось ничего лишнего, и предметы сияли чистотой.

В комнате царил уютный полумрак, верхний свет был выключен, горели только боковые светильники, на низком столике перед диваном было сервировано что-то наподобие лёгкого ужина. Рядом располагался круглый стеклянный передвижной бар с множеством напитков.

– Ну что ж, – произнёс наконец Селивёрстов, прерывая разговор с Лёвиком и обращаясь ко мне. – Вы уже, наверное, заскучали, Марианночка? Мужчины становятся непростительно невежливы, когда заходит речь о делах. Женщинам, должно быть, это ужасно неинтересно.

– Ну вот и всё. Салат готов! – внезапно услышала я, и в комнату вошла молодая женщина, держащая в руках квадратное хрустальное блюдо. – Ох, оказывается, все уже пришли! А я даже звонка не слышала. Привет, Лео! Здравствуйте, – улыбнулась она мне, чинно склонив головку.

– Привет, Алиса. Рад тебя видеть, – сказал Лёвик, поднимаясь с кресла. – Познакомься, это Марианна. Детка, это Алиса, – повернулся он ко мне и, обойдя стол, уселся рядом на диване, обняв меня за плечи. Я едва заметно приникла к нему и ощутила на своём плече лёгкое пожатие.

– Можем садиться, – радостно сказала Алиса, устраиваясь в широком кресле рядом с Селивёрстовым.

Я не могла не признать, что она была просто на диво хороша. Тонкие, словно нарисованные, почти прозрачные черты лица, очень светлые, блестящие, прямые, каскадом ниспадающие на спину волосы позволяли видеть изящное маленькое ушко. У неё была длинная шея, подчёркнутая глубоким вырезом полупрозрачной блузки и узкие, ухоженные кисти рук с безупречным маникюром. На пальце сверкал довольно крупный бриллиант в тонкой золотой оправе, такой же висел на груди, и я на мгновение залюбовалась танцующими на его гранях разноцветными лучами.

«Господи, а ведь именно такая мне и виделась рядом с ним в моих дурацких ночных бдениях», – с удивлением подумала я и опять слегка прижалась к Лёвику. Он незаметно погладил меня по плечу.

– Ой, я же совсем забыла принести блюдо с мясом! И оливки. Егорушка, ты поможешь мне? – воскликнула вдруг Алиса, снова вскакивая с места. Селивёрстов поднялся следом.

– Кто это? – как можно равнодушнее спросила я Лёвика, когда мы остались в комнате одни.

– Его жена, – спокойно ответил он. – Видишь ли, они частенько ссорятся. Недавно даже расходились месяцев на восемь. Теперь находятся в стадии примирения. Она очень милая. Просто ей бывает так трудно смириться с его бесконечными изменами.

Что-то в голосе Лёвика навело меня на мысль, что сообщает мне он это не просто так. Я подняла на него глаза, но его лицо было абсолютно бесстрастным, и я отвела взгляд.

Тут вернулись хозяева, и все принялись раскладывать по своим тарелкам закуски, а мужчины занялись напитками. Лёвик налил себе и Георгию коньяк, а тот, в свою очередь, наполнил бокал Алисы шампанским, потом взял бутылку с красным вином и, поднеся её к моему бокалу, мягко спросил:

– Вам, конечно, вина?

– Да, спасибо, – ответила я, не поднимая глаз.

Ужин прошёл вполне сносно, все мило общались, мужчины без устали оказывали нам знаки внимания, рассказывали смешные истории, Алиса смеялась и расспрашивала нас с Лёвиком о разных пустяках, время от времени слегка касаясь руки Георгия и бросая на него короткие робкие взгляды.

– А давайте потанцуем! – вдруг предложила она и, поднявшись с кресла, нажала на клавишу музыкального центра, после чего ещё немного притушила свет.

Комнату наполнили звуки тягучей латиноамериканской мелодии. Алиса подошла сзади к креслу мужа и, опершись локтями о спинку, мило склонила свою изящную головку.

Я, конечно, не спорю, глаз на затылке у Селивёрстова не было, но, по всей видимости, не было у него также и совести, потому что он немедленно встал и, отодвинув стол, произнёс, обращаясь к Лёвику:

– Надеюсь, Лео, ты не станешь возражать, если я приглашу твою даму?

– С чего бы мне возражать, Гор, – спокойно сказал Лёвик, убирая руку с моего плеча.

– Вы позволите? – мягко спросил Селивёрстов.

Ломаться было бы явно глупо, и я поднялась с дивана. Он обнял меня за талию и вывел на середину комнаты.

Лёвик сразу встал и протянул руку Алисе. Она улыбнулась и молча положила свои ручки ему на плечи.

Селивёрстов был очень высок, намного выше меня, и широк в плечах. Я положила руку ему на предплечье и сразу почувствовала, как перекатываются под ладонью могучие мышцы, а он с силой привлёк меня к себе и прижал так тесно, что я едва могла шевелить ногами. Пытаясь как-то отодвинуться, я чуть выгнула спину, и его губы тронула лёгкая усмешка. На нём была светло-голубая сорочка из тончайшего хлопка и чёрные вельветовые брюки.

Я сразу поняла, что он здорово танцует. Умело переходя от одного па к другому, он незаметно увёл меня в дальний конец огромной полутёмной гостиной, продолжая обнимать очень тесно и затрудняя мои движения.

Я попыталась сделать глубокий вдох, и в мои ноздри неумолимо проник завораживающий аромат «Платинового эгоиста». Мне безумно нравился этот запах, и я с удовольствием вдохнула его ещё раз, потом ещё, а потом… А потом я вдруг отчётливо осознала, что не испытываю никакого волнения. Мне просто нравится запах, но совсем не влечёт к тому мужчине, от которого он исходит. И это наполнило меня такой радостью, что губы непроизвольно растянулись в улыбке. Я даже слегка зажмурилась, как кошка.

Видимо, он истолковал это по-своему, потому что прижал меня ещё теснее, и я явственно ощутила, что его стратегическое оружие приведено в состояние полной боевой готовности.

«Родина может спать спокойно…» – едко подумала я, а вслух сказала совершенно без всякого выражения:

– Могу я вас попросить несколько расслабить объятия, Георгий, иначе, боюсь, у меня на ноге образуется синяк.

Он издал гортанный смешок. Потом очень тихо произнёс:

– Вы просто обворожительны, Марианна… По крайней мере, на моей практике это явление с такой позиции ещё никто не рассматривал. Тем не менее, благодарю за комплимент, – добавил он ещё тише, но хватку немного ослабил, и я смогла дышать свободнее.

Мы ещё немного потанцевали, но тут, к моей радости, мелодия наконец закончилась, а он не слишком охотно повёл меня к дивану и, усадив, прикоснулся влажными губами к моему запястью.

И я снова осознала, что не испытываю при этом никакого волнения.

Подошёл Лёвик и сел рядом. Словно не замечая этого, Селивёрстов продолжать стоять, возвышаясь надо мной и глубоко засунув руки в карманы брюк.

В этот момент зазвучала новая тягучая мелодия, и я тут же потянула Лёвика за руку. Он встал и повёл меня за собой.

Алиса сидела в кресле, очень прямо держа спину, а Селивёрстов закурил, вальяжно развалившись на диване и пристально наблюдая за нашим танцем.

Сначала Лёвик легко держал меня за талию, соблюдая некоторую дистанцию, но я чуть приблизилась, обвив его шею, и он прижал меня к себе, касаясь подбородком моего лба. Я слегка прикрыла глаза, двигаясь с ним в едином ритме, ловя его чуть пахнущее коньяком дыхание и влекомая дразнящим голосом саксофона. Меня охватило такое чудесное ощущение, что я, казалось, совершенно растворилась в этом медленном движении, бесстыдно ластясь к Лёвику и совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны.

Вероятно, выглядело это не очень, потому что, когда мы вернулись к дивану, Селивёрстов сидел прямо, продолжал курить, глубоко затягиваясь, и был достаточно хмур, а Алиса, слегка убавив звук, сказала неестественно бодрым голосом:

– Почему бы нам не попить чаю? Я сейчас поставлю.

И она почти выбежала из комнаты. К моему, удивлению, Лёвик вдруг тоже поднялся и вышел следом. Я проводила его глазами.

Повернув голову, я увидела, что Селивёрстов внимательно наблюдает за мной.

– Вы знали сегодня, к кому идёте? – спросил он без всяких обиняков, как только за Лёвиком закрылась дверь.

– Нет, – честно ответила я, поднимая на него глаза.

– Я так и думал, – кивнул он, обведя меня пристальным взглядом. – А вам не кажется странным, что мы неожиданно для себя встречаемся с такой завидной периодичностью?

– Нет, не кажется, – помотала я головой, – по-моему, это естественно, коль скоро у нас имеются общие знакомые, которые…

– …которые возникают именно в тот момент, когда я, пожалуй, меньше всего желал бы этого, – перебил он довольно хмуро и сделал глубокую затяжку.

– Вы имеете в виду Лёвика? – спокойно спросила я, а он нахмурился ещё сильнее.

– И его тоже. Похоже, самой судьбе угодно расставлять на моём пути временные ловушки. – Он наклонился ко мне через стол. – Но прошу вас учесть, я сказал: временные.

Он снова смерил меня тяжёлым взглядом, и я поёжилась от тёмного пламени его глаз. Слегка вздохнув, я с надеждой посмотрела на дверь, за которой скрылся Лёвик.

– А ведь вы любите его, Марианна… – мрачно сказал он, проследив за моим взглядом. – Это совершенно очевидно. Почему же вы не выходите за него замуж?

– Это долгая история, Георгий…

– Да-да, я уже слышал её, – перебил Селивёрстов. – Однако больше предпочитаю верить собственным глазам. – Он сделал паузу. – Вы оба пылаете таким огнём, что мне, ей-богу, становится завидно. Я, знаете ли, очень люблю испытывать яркие чувства. Правда, к сожалению, со временем они притупляются… И зачастую быстрее, чем ожидаешь…

Он взял со стола свой бокал и сделал большой глоток.

– Что ж, вынужден признать, что и этот раунд пока складывается не в мою пользу. Пока. Я никогда не исключаю возможности реванша. Не люблю оставаться в проигрыше. Полагаю, со временем вы в этом убедитесь.

– Думаете? – спросила я, внутренне закипая от его цинизма и удивляясь тому, что ещё совсем недавно не замечала этого.

– Уверен, – кивнул он. – Жизнь, она, знаете ли, длинная, и расстановка сил всегда может поменяться.

– Вы уже, помнится, это говорили, – равнодушно заметила я, не поднимая глаз. – Но, думаю, что на этом нам всё же следует поставить точку, Георгий. Иначе это внесёт явные осложнения в наше дальнейшее общение.

– Посмотрим, – отозвался он хмуро, – не люблю ничего загадывать наперёд.

Дверь открылась, и в комнату вошёл Лёвик.

– Лёвик, – немедленно начала я, – похоже, уже очень поздно. Тебе не кажется, что нам пора собираться?

Он сел рядом и погладил меня по голове.

– Конечно, детка, – сказал он очень нежно. – Я уже вызвал такси.

…Почти всю дорогу мы ехали молча.

Левик подвёз меня к дому и вылез вместе со мной из машины, чтобы проводить до подъезда. Судя по всему, он явно не собирался отпускать такси и даже дверцу оставил открытой.

Мы ещё немного помолчали. Потом он сказал:

– Прости. Кажется, я не слишком развлёк тебя, детка.

– Но ведь этого и следовало ожидать, Лёвик, не так ли? – сказала я, глядя на него в упор.

Секунду он смотрел на меня, потом отвёл взгляд.

– Видишь ли…

– Ты ведь именно этого и ожидал, Лёвик, – упрямо повторила я, не сводя с него глаз.

– Не знаю, – отозвался он задумчиво. – В конце концов, это ведь не моя история, и я был не вправе решать за тебя, детка. А теперь… – начал он.

– А теперь ты отпустишь такси, – твёрдо сказала я.

– Ты уверена? – поднял он глаза.

– Абсолютно, – кивнула я, точно зная, что на сей раз это правда, и ничто на свете не заставит меня изменить принятое решение.

Он отступил на шаг, постоял немного, словно раздумывая, потом подошёл к машине, расплатился и захлопнул дверцу.

Мы молча поднялись в квартиру, прошли в комнату и сели друг против друга.

– Ты ведь обо всём догадался, Лёвик? – спросила я, глядя в пол.

– Да, – сказал он.

– Сразу? Ещё там, на даче?

– В общем, да, это было не очень трудно. Ведь я хорошо знаю его.

– Тогда зачем ты повёл меня туда? – задохнулась я.

Он вытянул ноги и запустил пальцы в свои густые чёрные волосы.

– Именно поэтому. Ты должна была сама решить, детка.

Я кивнула, потом встала, пошла и легла на кровать.

– Ты должна была всё решить сама, – медленно повторил Лёвик, не сводя с меня тревожного взгляда.

Я снова кивнула и сказала:

– Иди сюда.

– Мара… ты сейчас точно уверена, что не торопишься? – произнёс он хрипло. – Мне ведь потом трудно будет остановиться… если ты передумаешь…

– Да, милый, точно уверена. И я не передумаю. Иди ко мне… пожалуйста, – позвала я шёпотом.

Тогда он рывком поднялся и одним движением стащил через голову рубашку.

Эпилог

Вот так и закончилась эта история.

Однажды в конце ноября мой муж, Лев Андреевич Поланский, голый по пояс, стоял в нашей ванной и брился.

Я сидела в дверях на корточках, завернувшись в махровое полотенце, и любовалась им.

Я была абсолютно уверена, что никогда в жизни не видела ничего совершеннее. Лезвие мягко скользило по намыленной смуглой щеке, а он задумчиво разглядывал своё отражение, широко расставив ноги и слегка наклонившись вперёд.

Я подошла к нему сзади и прижалась щекой к гладкой, покрытой шоколадным загаром спине. Он поймал мою руку и медленно провёл ею по жёстким чёрным завиткам на груди.

– М-м-м… – произнесла я, пытаясь ухватить сползающее на пол полотенце.

Он резко развернулся и подхватил меня на руки, прижимаясь щекой и перемазывая мое лицо мыльной пеной. Я вяло отбрыкивалась, а он всё нёс меня дальше, через зеркальный квадратный холл, пока не притащил в гостиную и не поставил босыми ногами на круглый пушистый ковёр.

Навстречу нам выбежала Эльза и принялась скакать по комнате, норовя хвостом скинуть с резного журнального столика узкую хрустальную вазу, в которой стоял букет белых роз.

– Когда же мы наконец займёмся этим? – делая вид, что сердится, спросил Лёвик.

– Чем? – лениво спросила я, снова накидывая на себя сползающее полотенце.

– Ты сама знаешь, – притворно строго сказал он и толкнул меня в низкое мягкое кресло.

– Не знаю, – сонно ответила я, уютно сворачиваясь клубочком.

– Вот как? – приветливо спросил Лёвик и, ловко выхватив из-под меня полотенце, забросил его себе на плечо.

– Ах ты… – немедленно подскочила я и бросилась в атаку, но, так как силы были явно неравны, быстро сдалась и затихла у него на руках, шумно дыша.

– Мы никак не можем заняться этим уже ровно три дня, – снова повторил Лёвик и развернул меня лицом к дивану, которого почти не было видно под огромной горой коробок в блестящих обёртках, свёртков, больших и маленьких, лежащих грудой также и на полу вокруг дивана.

– Вот чем! – указал пальцем Лёвик. – Должны же мы наконец посмотреть, что нам надарили на свадьбу?!

Он усадил меня к себе на колени и принялся подталкивать в спину, делая вид, что хочет меня спихнуть.

– Ну ладно, если ты так хочешь… – не выдержала я наконец. – Давай, что там у нас? Вот это, например… – и я потянулась к большому, плоскому, обвязанному бумагой свертку, к которому была прикреплена визитная карточка. Я взяла её в руки и прочитала: «Желаю счастья!»

На обороте значилось:

Галерея «АРТ».

Державин Глеб Анатольевич, директор

– Кто это? – удивлённо спросил Лёвик.

Не отвечая ни слова, я медленно развязала верёвку и сняла бумагу.

– «Маковецкий. „РОЗОВЫЕ КУПАЛЬЩИЦЫ“ Холст. Масло», – задумчиво прочитал Лёвик.

Москва, 2002 г

2
Ты выйдешь за меня замуж

* * *

Проснуться никак не удавалось. Длинные тягучие звуки ввинчивались в голову, и она не могла сообразить, что это значит.

Оказывается, телефон буквально надрывался. Лена давно заметила, что по утрам он звонит особенно противно. И всегда по ненужному поводу. Добро бы война или, на худой конец, пожар, так нет же – обязательно какая-нибудь ерунда.

Веки кое-как разлепились, но подниматься было ужасно неохота, однако, она всё же предприняла вялую попытку дотянуться до аппарата и, прижав трубку к уху, издала неопределённый звук. В ответ тотчас послышались короткие гудки. Как всегда, ошиблись номером. Но почему обязательно в такую рань?

Пытаясь удержать в голове обрывки сна, она уткнулась лицом в подушку. Какой странный сон ей приснился. Что-то очень тревожное и нелепое, она точно не могла вспомнить что именно. Наверное, это от усталости. Последние дни приходилось очень много работать.

Лена не любила, когда её будят. Чувствовала себя от этого разбитой, и вообще день начинался совсем по-другому. Особенно в выходной. Обычно она всегда просыпалась с какой-нибудь мыслью и обдумывала её неторопливо, с удовольствием. А так никаких мыслей, одно только раздражение и усталость. Она почувствовала, что совсем не выспалась.

Вове тоже не понравилось, что его разбудили. Он сердито завозился под одеялом, вздохнул, потом удобнее устроил голову на подушке, отвернулся к стенке и тут же захрапел. Поморщившись, она привычно ткнула его локтем в спину и закрыла глаза. Может, ещё всё-таки удастся заснуть.

В эту же секунду звонок раздался снова. На сей раз Лена отреагировала моментально и уже было набрала в лёгкие побольше воздуха, как трубка снова отозвалась короткими гудками. Она высказалась негромко, но вполне определённо и с досадой отбросила её в угол кровати. Вова открыл глаза, снова вздохнул и скорчил мину, означающую, что жизнь следует воспринимать философски. Лена пожала плечами. Ему хорошо рассуждать, когда есть возможность целый день дрыхнуть сколько захочется. А тут единственный выходной.

Из-под одеяла высунулась неправдоподобно огромная голова с вертикально стоящими, как тюльпаны, ушами, совершенно человечьими глазами и носом-пуговкой. Вова. Французский бульдог. Самая большая Ленина радость. А Вова он потому, что не могла же она величать его Вивиан Роббер де Роша с Чёрных озёр, как значится в его родословной, украшенной голограммой и круглой печатью, оттиснутой на золотой фольге.

В тот день, когда Лена впервые увидела Вову, ему исполнилось два месяца, а ей как раз на работе выдали отпускные. Наутро их следовало обменять на заказанную в турагентстве путёвку в Анталию. Она никогда раньше не отдыхала за границей и последние три месяца только и мечтала о том, как станет плескаться в море и валяться с книжкой на горячем песке.

В конце рабочего дня, засунув деньги поглубже в сумочку, Лена вышла из издательства. Было тепло и по-весеннему солнечно, а деревья уже вовсю шумели листвой. Она спустилась в подземный переход, ведущий к метро «Арбатская» и неторопливо пошла вдоль киосков, рассеянно скользя глазами по всякой всячине, выставленной в витринах. А дальше она увидела его. Увидела и в ту же секунду пропала. Он сидел на руках у девицы в клетчатом пальто и, склонив на бок головку, внимательно разглядывал прохожих своими невероятными глазищами.

Следующие два дня они с Вовой потратили на то, чтобы вызволить заранее внесённый за путёвку аванс. Сидя у Лены за пазухой, Вова корчил уморительные рожи, и в конце концов строгая дама из агентства заявила, что действует против всех правил, так что, если бы не это ушастое чудо…

Короче, денег им хватило на всё: на велюровый щенячий домик, писклявое резиновое колечко, две пластмассовые миски и красную шлейку с поводком. Шлейка была усыпана стразами и являлась предметом их особой гордости.

С тех пор минуло уже три с половиной года. Муж тогда сказал – ненормальная. Так, мол, рваться на море и вдруг… на тебе! А она лишь пожала плечами: подумаешь море! Съездить можно и в следующем году, а тут собака! Такое чудо может больше и не встретиться. Тут уж пожал плечами он.

Лена легонько потянулась под одеялом и бросила взгляд на часы. Оказывается, уже девять. Не так уж рано. И спать, похоже, больше не хочется. Спустив ноги с кровати, она вздохнула – утро явно начиналось не так, как хотелось. Она сунула ноги в пушистые тапочки и, подойдя к окну, раздёрнула шторы. За окном было пасмурно, похоже, собирался дождь. Тёмные облака, подгоняемые ветром, топорщились, налезая друг на друга.

Лена выползла в коридор и, вздохнув, направилась в ванную. Вова немедленно соскочил с постели и потянулся следом, но на полпути вдруг застыл, прислушиваясь, потом зарычал, бросился к входной двери и уткнулся в неё носом, шумно сопя. Вслед за этим с лестницы донёсся грохот, звякнуло что-то железное, затем послышался сдавленный мужской крик и шум захлопывающейся двери. На секунду всё стихло. Замер и Вова, но тут же разразился громким лаем.

«Что там происходит?» – удивлённо подумала Лена, подошла к двери, заглянула в глазок и обомлела.

Прямо за дверью стоял настоящий верзила. Лохматый, мокрый и… совершенно раздетый. Струйки воды стекали по его небритому, словно вырубленному из гранита лицу с квадратной челюстью. Одной рукой он потирал явно ушибленную коленку, другой пытался откинуть упавшие на глаза длинные и абсолютно мокрые волосы. На скульптурных бёдрах едва держалось неловко обёрнутое полосатое полотенце.

«Господи, откуда такое чудовище?» – Лена застыла, в ужасе припав к глазку. Вова продолжал беситься и царапать когтями порог. Она же боялась пошевелиться, чтобы не обнаружить своего присутствия. Их разделяла только дверь, вмиг показавшаяся ненадёжной картонной перегородкой, готовой рухнуть в одночасье, едва непрошеному гостю вздумается повести могучим плечом или просто изрядно дунуть, наполнив воздухом широченную волосатую грудь.

Между тем мужчина мотнул головой, поморщился и, отойдя на шаг от двери, протянул по-киношному бугрящуюся мышцами руку к кнопке звонка. Коридор наполнили птичьи трели. Вова продолжал истошно лаять и бросаться на дверь.

Лена не знала, как следует поступать в подобных случаях, её мысли в этот момент свелись к следующему: открывать? звонить в милицию? а если не в милицию, то куда? или всё-таки открыть?

Трели раздались повторно. Она решительно схватила в охапку орущего Вову, засунула в ванную, плотно прикрыв дверь, метнулась обратно, снова припала к глазку и увидела, что мужчина тем временем вернулся к двери напротив, потряс ручку, поскрёбся в замке ногтем, снова повернул и потянул на себя ручку, наконец безнадёжно вздохнул, помотал головой и, присев на корточки, обхватил голову руками.

Так он и сидел какое-то время, а она смотрела на него в глазок, начиная привыкать к его виду и переставая бояться. Вова продолжал лаять и царапаться в ванной.

Так или иначе, когда мужчина поднялся на ноги, снова подошёл к её двери и позвонил, ей уже не было страшно. Объяснить это Лена бы не взялась.

– В чём дело? – спросила она довольно громко, не отрываясь от глазка и стараясь придать голосу внушительности. Но получилось не очень внушительно, а, наоборот, похоже на цыплячий писк.

Мужчина тряхнул головой, отчего вокруг разлетелись капли, потом запустил пятерню в свои мокрые, торчащие в разные стороны волосы, безуспешно пытаясь зачесать их назад. Его голос прозвучал низко и довольно хрипло, но спокойно и отчётливо:

– Простите, бога ради. Я из квартиры напротив. Глупейшая ситуация. Не найдётся ли у вас какого-нибудь инструмента? Отвёртка, к примеру, или молоток? Желательно бы и то и другое.

Квартира напротив была продана совсем недавно. Прежние жильцы съехали месяц назад, а с новыми Лена познакомиться ещё не успела. Весь месяц там шёл ремонт, и рабочие выставляли на лестницу то вёдра с краской, то доски с ржавыми гвоздями, так что, выходя из лифта, она боялась испачкаться или зацепиться за гвоздь. А позавчера, похоже, переезжали. Возвращаясь с работы, она видела, как таскают коробки и мебель, в связи с чем лифт был занят и пришлось подниматься пешком.

Дальнейшая беседа через дверь представилась Лене ужасно глупой, и она решительно загремела ключами. Справившись с замком, сделала шаг за порог и тут же упёрлась носом в голую мокрую грудь незнакомца. Она пискнула, отпрянув, но моментально устыдилась и не очень уверенно сказала:

– П-проходите…

Он опустил глаза на свои босые ноги и, вздохнув, шагнул в квартиру, но, увидев, что оставляет на полу мокрые следы, сделал шаг назад, деликатно остановившись на коврике, и ей стало его жалко.

– Что случилось?

Она отступила на шаг, тем самым предлагая пройти внутрь, но гость болезненно поморщился и не сдвинулся с места. Вблизи он показался ей совсем не страшным.

– Нет ничего более идиотского, ей-богу… – Он снова провёл рукой по мокрым волосам, после чего вытер её о полотенце, которым были обёрнуты бёдра. – Дверь захлопнулась. Видите ли, мой друг, ваш новый сосед, переехал… так вот я вчера зашёл к нему, ну и, как водится, засиделись… я остался, а утром он рано ушёл на дежурство, я залез в душ, но вода оказалась ужасно холодной, пришлось вылезти, чтобы включить бойлер… и вот… электричество вырубилось. Выскочил сдуру на лестницу, к рубильнику, и поскользнулся мокрыми ногами на плитке. Нечаянно толкнул дверь, она и захлопнулась. Банальнее не придумаешь. Второе пришествие инженера Щукина. В общем, хотел попросить у вас инструменты, но… сейчас дошло – такую дверь отвёрткой не откроешь. Остаётся одно: позвонить другу, чтобы он приехал с ключами. Вы позволите от вас набрать номер?

Он повёл могучими плечами и слегка вздрогнул. Явно от холода. В её душе снова шевельнулось сочувствие.

– Прежде всего вам надо пройти в ванную. И обсохнуть. Иначе простудитесь. Зайдите же и закройте дверь.

Он благодарно улыбнулся. Девушка была милой и немного застенчивой.

– Не хотелось бы вас беспокоить…

– Никакого беспокойства, – сказала Лена. – Такое же не каждый день случается.

Она вытащила из-под вешалки пластиковые адидасовские шлёпанцы мужа и поставила перед незнакомцем на коврике.

– Я сейчас принесу полотенце.

Гость обречённо вздохнул и попытался сунуть ноги в шлёпанцы, которые оказались ему явно малы. Она улыбнулась.

– Идите в ванную. Ой, я забыла, там же собака! Сейчас я его оттуда извлеку и закрою в комнате.

Он кивнул:

– Да, я слышал лай. Не беспокойтесь, просто выпустите его, я не боюсь собак.

Она сделала шаг в сторону ванной. Вова затих и теперь молча сопел под дверью. Лена открыла её, он вышел, чинно направился к незнакомцу и, обнюхав ноги, наполовину погружённые в хозяйские тапочки, удовлетворённо шевельнул обрубком хвоста.

– Извини, брат, за вторжение. – Великан неловко нагнулся, одной рукой придерживая полотенце, и легонько почесал Вову между ушей, отчего обрубок моментально снова пришёл в движение, а язык прошёлся по руке незнакомца, что Лену, в принципе, не сильно удивило – Вова обожал гостей и всегда встречал их дружелюбно.

Она принесла из комнаты банное полотенце и сложенный чистый махровый халат.

– Идите в ванную. Примите горячий душ. Фен на полке. Я сейчас поставлю чайник. Вам надо согреться. Вы и так долго проторчали на холодной лестнице, а между тем уже не лето.

– Большое спасибо. Я действительно порядком замерз, на лестнице жуткий сквозняк, – отозвался незнакомец, благодарно взглянув на Лену. – Только, если можно, я бы всё-таки сначала позвонил другу. Пока он доедет, и так пройдёт время. Не хотелось бы вас долго задерживать…

– Да, конечно, звоните. – Она снова зашла в комнату и вернулась с мобильником.

– Вот, пожалуйста.

– Спасибо. – Он взял трубку и принялся набирать номер. С полминуты подержав её около уха, досадливо поморщился. – Абонент недоступен. Отключено. Боюсь, Игорь сейчас на операции. Он хирург, – добавил великан и неловко повёл плечами, то ли от смущения, то ли от холода. Во всяком случае, когда она передавала ему халат, почувствовала, что коснувшаяся её рука была буквально ледяной.

«Интересно, а сам он кто по профессии? Похож на средневекового шотландского феодала, предводителя какого-нибудь воинственного клана. Только меча не хватает», – подумала она, а вслух сказала:

– Ничего страшного. Вы пока приведите себя в порядок, согрейтесь немного, а потом позвоним снова.

– Спасибо. Мне действительно очень неудобно, – махнул рукой незнакомец и, слегка прихрамывая, скрылся в ванной. Вслед за этим послышался шум воды.

Лена отправилась в кухню. Включила чайник, достала чашки и пару тарелок, соорудила на скорую руку несколько бутербродов, с сыром и оставшейся вчера колбасой. Вынула из банки огурец, порезала кружочками и разложила по бутербродам. Сверху пристроила веточки кинзы.

О чём она думала в этот момент? Да ни о чём, пожалуй. Уж, по крайней мере, точно не о том, что буквально через несколько минут её жизнь изменится окончательно и бесповоротно, и никогда уже не будет прежней, и никогда больше не переступит она порога этой квартиры…

У окна кухни, где находилась Лена, было слышно, как вздрогнул и мерно загудел лифт. Она стояла и смотрела, как милуется пара голубей в чердачном окне напротив. А ещё на то, как в небе сгущаются тучи, и явно скоро хлынет нешуточный дождь. Где-то вдалеке уже погромыхивало.

«Как хорошо, что сегодня суббота, – думала она. – Можно целый день не выходить из дома. Дочитать наконец Мураками или просто поваляться, ни о чём не думая и никуда не торопясь. Слава богу, вчера успела сдать рукопись».

Этот месяц выдался у неё довольно напряжённым. Здорово подгоняли со сроками, и она действительно устала, так что радовалась предстоящему дню одиночества и расслабленного безделья. За последнее время она привыкла к одиночеству и не тяготилась им, как многие, а, наоборот, научилась получать от него удовольствие.

Между тем лифт остановился на их этаже. Лена совершенно не обратила на это внимание. Можно сказать, даже почти не услышала. Муж в командировке и должен вернуться в понедельник, а она никого не ждала, тем более утром. Поэтому ужасно удивилась, когда услышала, что в замке поворачивается ключ. Вова бросился к двери, гулко тарахтя когтями по ламинату.

Когда она вышла в коридор, муж, склонившись, стоял у вешалки. Он поднял голову, и выражение его лица показалось ей немного странным.

– Серёжа, ты вернулся? Что-то отменилось? А я и не ждала… – Лена удивилась, потому что в субботу муж никогда не возвращался, он появлялся только в понедельник и сразу шёл на работу.

То, что произошло дальше, как потом вспоминалось Лене, могло бы заинтересовать только сценариста третьесортной сериальной продукции, потому что даже второсортная подобных коллизий старается избегать по причине их крайней банальности. А именно: в этот момент дверь ванной распахнулась, и на пороге показался её недавний гость, с влажными, гладко зачёсанными назад волосами, в мужнином халате и тапочках. В руках он держал своё мокрое полосатое полотенце. Он явно намеревался что-то сказать, но, увидев мужа, осёкся и перевёл взгляд на Лену.

При виде незнакомца брови мужа медленно поползли вверх, а нижняя челюсть, наоборот, стала плавно опускаться. Лене показалось, что за эти два дня его лицо как-то осунулось, и под глазами залегли тени. Он сутулился больше обычного, а уголки губ нервно подрагивали.

– Да уж вижу, что не ждала… – произнёс он наконец неестественным театральным голосом. – А я как раз искал свои тапочки. Теперь понимаю – напрасно.

– Извините, неудобно получилось… – начал гость.

– Отчего же, – прервал его муж и, прислонившись к дверному косяку, скрестил на груди руки, – как раз очень удобно. Выходит как нельзя лучше. Я вам даже очень признателен. Водевиль «муж возвращается из командировки раньше времени» разыгран по всем правилам заявленного жанра.

– Серёжа, что с тобой? – шагнула вперёд Лена, дивясь, какая муха укусила вдруг её всегда такого выдержанного мужа. – Я, конечно, понимаю: всё выглядит не очень. Но не до такой же степени, чтобы, не разобравшись… при незнакомом человеке…

– Я вам сейчас всё объясню, – нахмурился незнакомец и сделал шаг вперёд. – Ваша жена тут абсолютно не при чём. Со мной произошла дурацкая история…

– Прошу избавить меня от подробностей, – перебил муж. – Они мне неинтересны. И я не намерен выслушивать этот бред… – возвысил он голос, вытягивая вперёд руки с поднятыми ладонями, словно желая отгородиться от своих собеседников.

– Серёжа, как ты можешь? Ты же ставишь меня в неудобное положение… – начала Лена, недоумевая, с чего он вдруг демонстрирует столь странное поведение. – Я даже не знаю имени этого человека… – пояснила она, оглядываясь на гостя.

Лицо мужа приняло брезгливое выражение.

– Не сомневаюсь. Ведь выход из ванной в халате и тапочках мужа – совершенно не повод для знакомства с уважающей себя замужней дамой, не правда ли? А вас, – он метнул злобный взгляд в сторону великана, – я попрошу немедленно снять мой халат и одеться.

– Прекрати, Серёжа, тебе потом будет стыдно, – снова начала Лена, чувствуя, что внутренне закипает. – Ты можешь хотя бы выслушать? У этого человека сейчас нет другой одежды…

Муж окончательно отлепился от стены и глянул с таким выражением, что она даже вздрогнула.

– Отлично, – снова возвысил он голос. – У него нет никакой одежды именно в моей квартире, а мне будет стыдно? Моя жена ранним утром расхаживает в пижаме перед человеком, имени которого не знает, а мне будет стыдно?

– Да послушайте, дайте же, наконец, объяснить, – хмуро вмешался гость, сделав ещё один шаг. – Я из квартиры напротив. А халат ваш пока снять не могу. Потому что у меня под ним, извините, ничего нет. Ваша жена согласилась…

– Ве-ли-ко-ле-п-но!.. – гаркнул муж, истерично дёрнув подбородком. – Я уже сказал: избавьте меня от подробностей! Меня совершенно не интересует, что у вас под халатом. В отличие, по всей видимости, от моей жены.

– Серёжа, ты сошёл с ума, – тихо сказала Лена. На неё вдруг навалилась такая усталость, что ноги перестали слушаться, и она, боясь упасть, прислонилась к косяку.

Муж явно заметил это, и лицо его скривилось в издевательской гримасе.

– Похоже, до тебя наконец дошло, моя милая. И вот что я могу сказать по этому поводу. Знаешь, я даже рад, что всё так произошло. Потому что я явился сегодня сюда именно для того, чтобы сказать тебе: всё кончено. А ты очень облегчила мне эту задачу. По крайней мере, я буду избавлен от угрызений совести.

– Что вы такое говорите? Будьте же наконец мужчиной… – снова попытался образумить его незнакомец, похоже, окончательно теряя терпение. – Вы даже не удосужились выслушать…

– А мне и не надо ничего слушать, – бесцеремонно перебил его муж. – Вам не кажется, что у вас слишком невыгодная позиция для того, чтобы поучать меня в моём собственном доме? А ты, дорогуша, – обернулся он к Лене, – надеюсь, не считаешь меня полным идиотом?! Хотя, уверен, именно таким я и рисовался вам – ослом в командировке! Так вот, я хочу, чтобы ты знала: ни в какой командировке я не был. И в прошлых двух я тоже не был. У меня другая женщина, и я больше не желаю, слышишь, не же-ла-ю видеть в моей квартире твою вечно постную физиономию! Хватит, я действительно был идиотом, что терпел всё это до сих пор. Тихоня называется! Так вот, ты слышала, что я сказал? Собрала свои вещи и будь любезна – отправляйся к маме! Надеюсь, твой любовник препроводит тебя туда.

Муж резко взмахнул рукой и сделал шаг к выходу. У самой двери он снова повернулся к ним.

– Даю вам срок до вечера. И если, когда я вернусь, вы всё ещё будете здесь, гарантирую: оба проведёте эту ночь в «обезьяннике». Заявлю, что квартиру обчистили. Вам ясно? Да, на развод я подам сам.

Он развернулся на каблуках и с размаху захлопнул за собой входную дверь. Вслед за этим послышалось, как грохнула дверь лифта, и он с надсадным кряхтением пополз вниз.

Незнакомец прислонился к двери ванной и прикрыл глаза. Лена отчётливо увидела, как заходили желваки по его влажным небритым скулам.

Она стояла у стены, не в силах произнести ни звука. Никогда в жизни не приходилось ей испытывать подобного унижения. Было ужасно неловко, щёки горели, а всё тело начала охватывать крупная дрожь.

– Послушайте… – наконец хрипло произнёс он.

– Идите в кухню, – тихо сказала Лена и, развернувшись, проследовала в комнату.

Закрыла дверь, прислонившись спиной к косяку. Слёз не было, но знобило страшно. И тут она наконец увидела, что действительно всё ещё в пижаме. Позорище.

«Я в пижаме перед незнакомым человеком, и меня только что бросил муж. И ещё он сказал: убирайся. И ещё: у него другая женщина».

Всё дальнейшее развивалось словно без её участия. Она неторопливо сняла пижаму, влезла в джинсы и натянула тонкий серый свитер. Подошла к зеркалу, машинально провела щёткой по волосам, увязала их в тугой узел на затылке, потом потрогала свои немилосердно горящие щёки. Пальцы были просто ледяными, и ещё она почувствовала, как сильно замерзли ноги. Только что разыгранная сцена представилась ей вдруг немыслимым фарсом, дикостью, которая не может иметь отношения к её обычной жизни, дурацким сном, от которого следует немедленно проснуться. Что всё это могло значить? Лена вздрогнула, вспомнив совершенно отчётливое отвращение на лице мужа, когда он смотрел на неё. Неужели она действительно ему настолько неприятна, что даже присутствие незнакомого человека не остановило от подобного поведения?

Она присела на край кровати.

Никакой любви между ними нет. Это ясно. Вероятно, и не было. С самого начала. Наверное, он чувствовал это. Потому что сказал: твоя вечно постная физиономия. Вот тогда у неё и загорелись щёки. Стало очень стыдно перед этим чужим человеком. И ещё… почему-то очень обидно было выглядеть в его глазах пресной, неинтересной и отвергнутой другим мужчиной. Она болезненно повела плечами.

Да, наверное, они не очень хорошо жили с мужем, особенно в последнее время. Но, оказывается, она не подозревала насколько. А что она вообще знала о нём? Когда любишь человека, обращаешь внимание на любую мелочь. Каждый жест, выражение лица говорит тебе о многом. Ты догадываешься, о чём он думает сейчас или о чём подумает через секунду. А когда не любишь? Но, так или иначе, сейчас совсем не время размышлять об этом. Надо выйти из комнаты. Там человек ждёт.

«Представляю, что он обо мне сейчас думает», – ужаснулась про себя Лена и, натянув шерстяные носки, отправилась в кухню.

Он сидел на табуретке, с трудом умещаясь между холодильником и маленьким обеденным столом, и, склонив голову, рассматривал свою опухшую коленку. Кожа на ней была изрядно содрана и уже слегка отливала синевой.

В этот самый момент за окном неожиданно сверкнула молния, так осветив кухню, что показалось, будто выглянуло солнце. После этого сразу стемнело, и в ушах зазвенело от оглушительного громового раската.

Дождь хлынул мгновенно, ветром распахнуло раму, и тяжёлые капли застучали по подоконнику, нещадно заливая его и рикошетом отлетая на кафельный пол. Незнакомец тут же поднялся и одним движением захлопнул окно, но его успело обдать фонтаном брызг, и капли засверкали на лице, стекая по подбородку. Он утёрся ладонью и вернулся на табуретку.

Лена вошла, села у стола напротив гостя, и принялась молча разглядывать бутерброды. Кружочки огурца и веточки кинзы. В голове было пусто и гулко, и лишь эхо дрожало, как в безлюдном концертном зале.

– Послушайте, – хрипло произнёс он, выпрямившись на табуретке, – я просто не знаю, что сказать… Такого со мной ещё не было…

– Со мной тоже, – отозвалась Лена без всякого выражения. – А говорить ничего и не надо. Давайте лучше завтракать, – она рукой указала на бутерброды. – Вам что налить, чай или кофе? У меня только растворимый. Будете?

Она снова нажала рукой на кнопку чайника, так как подумала, что он, наверное, уже остыл, ведь с тех пор, как закипел, прошло минут пятнадцать или даже больше, Лена сейчас совсем не чувствовала времени.

Он уставился на неё и с минуту разглядывал очень внимательно, словно диковинное животное, потом медленно провёл рукой по лбу, как будто стирая невидимый пот. Девушка безусловно нравилась ему, она была необычная и немного странная, слегка не от мира сего. Держится так спокойно и строго, словно ничего не произошло. Хотя одному богу известно, что творится сейчас в её душе.

– Вероятно, вы ожидали, что я стану биться в истерике, и вам придётся в банном халате бежать по соседям в поисках нюхательных солей? – отгадала она его мысли. Её всё ещё знобило, он заметил это и снова нахмурился.

– Честно говоря, что-то вроде этого. Любая на вашем месте после того, что случилось, вышвырнула бы меня вон не задумываясь…

– А я не любая, – сказала она просто, без всякой рисовки, на что он кивнул, соглашаясь, словно в ответ на собственные мысли. – Похоже, именно это моего мужа и не устраивало, – добавила она после паузы и подняла глаза.

Он увидел в них боль, и вдруг с удивлением почувствовал, что ему тоже больно. Девушка выглядела спокойной и собранной, очень прямо держала спину, но он всей кожей ощущал, как старательно пытается она скрыть то, что чувствует на самом деле.

– По всей видимости, он давно искал повод, – произнесла она так задумчиво, словно разговаривала сама с собой. – Так что вы здесь абсолютно не при чём. И мне остаётся только… извиниться перед вами за эту отвратительную сцену, невольным свидетелем которой вы стали…

– Вы считаете, я был только свидетелем? – удивлённо вскинул он брови. – По мне так самым непосредственным участником. – Он обхватил руками лохматую голову и тяжело облокотился о стол. – Честно говоря, я думал, такое бывает только в кино.

– Выходит, жизнь намного причудливее вымысла, – усмехнулась она. – Знаете, наверное, я давно чувствовала, что происходит что-то неправильное, просто старалась не думать об этом. Вела, что называется, страусиную политику.

– И что вы теперь собираетесь делать? – спросил он и тут же пожалел об этом. Допытываться было неудобно. Он прекрасно понимал, что с его стороны не очень прилично расспрашивать, и уж тем более она имела полное право не отвечать ему, но ничего не мог с собой поделать.

– Не знаю. – Девушка уже почти овладела собой, но дрожь всё не проходила, и тогда она обхватила себя руками, чтобы это было не так заметно. Но он заметил. И отвёл глаза, чтобы не смущать её.

Чайник закипел и отщёлкнул клавишу. Пакетики с чаем лежали на столе в железной банке. Он поднялся, ни о чём не спрашивая, вынул и разложил их по чашкам, налил кипяток и как ни в чём не бывало уселся обратно.

– Поешьте. И выпейте горячего чая. Вам это сейчас очень нужно. Станет легче. В конце концов… всё уже произошло. – Он изобразил на лице нечто вроде улыбки, но глаза совсем не смеялись, а смотрели напряжённо и с сочувствием. Потом вытянул вперёд ногу, и Лена увидела, что опухоль на колене заметно увеличилась, а содранная кожа начала подсыхать и топорщилась в разные стороны.

– Вы поранили ногу, – сказала она, словно это была для него новость. – Надо обработать.

– Позже, – махнул он рукой, потянулся за бутербродом, вонзил в него зубы с видимым удовольствием и, шутливо изображая гостеприимного хозяина, сделал широкий жест рукой: – Угощайтесь!

– Спасибо, – серьёзно кивнула она и деликатно, словно находилась у него в гостях, двумя пальцами взяла бутерброд.

Он перестал жевать и опять уставился на неё с интересом. Странная девочка. Высокие скулы и по-детски лохматые ресницы. И держится очень мужественно.

– Вы давно с ним? – Он снова почувствовал, что лезет не в свои дела, и она вправе наконец одёрнуть его, но не сделала этого, а просто сказала:

– Пятый год.

Он кивнул, продолжая жевать. Несмотря на дурацкую ситуацию, ему вдруг подумалось, что еда сейчас, наверное, кстати, иначе было бы совсем неловко и вообще непонятно, как вести себя после всего происшедшего. Он взял ещё один бутерброд.

Лена искоса глянула на его удручённую физиономию и вдруг поняла, что, как ни странно, тоже голодна, поэтому откусила изрядный кусок хлеба с колбасой, запив горячим чаем. И сразу почувствовала, что действительно становится легче. Она прожевала колбасу и ещё несколько раз отхлебнула из чашки.

Незнакомец смотрел на неё чуть исподлобья, но глаза уже улыбались.

– Сколько вам лет? – спросил он, удивляясь собственной назойливости. Он всё ждал, когда же она наконец сделает ему замечание.

– Двадцать восемь, а вам? – просто сказала она.

– Тридцать шесть, – сказал он, обрадовавшись, что она словно не замечает его пристального внимания. И добавил: – Честно говоря, я думал, что вам семнадцать.

– Почему? – удивилась она без особого интереса.

– Не знаю. В пижаме вы выглядели школьницей.

Вспомнив о пижаме, она смущённо потупилась, но вдруг улыбнулась: – Похоже, пижамная вечеринка удалась на славу. Мы оба подобрали для неё отличные костюмы, за что немедленно и сорвали главный приз под рукоплескание зрителей.

Он почти рассмеялся, но тут же, убрав с лица улыбку, огорчённо мотнул косматой головой.

Дождь продолжал хлестать по стёклам и гулко барабанить по железному карнизу, молнии сверкали, но уже не так близко, и раскаты грома постепенно отдалялись. Он смотрел на сверкающие капли и думал, какое необычное у неё лицо и черты тонкие, словно прозрачные.

«Вот уж удружил я сегодня девочке, ничего не скажешь… И с этим надо что-то делать, только я пока совсем не представляю себе что…»

– Вы любите его? – спросил он вдруг, с трудом выбираясь из собственных мыслей, и тут же испугался, что это уже, кажется, чересчур.

– Не знаю… – Она вздохнула и поставила чашку.

– А любили? – не отставал он, игнорируя сигналы здравого смысла.

– Не знаю, – пожала она плечами, словно не видя ничего неприличного в его пристальном интересе.

– Так зачем же замуж шли? – поморщился он, как от зубной боли, тут же снова забыв, что продолжает лезть не в своё дело. Но она, похоже, и не думала сердиться. Просто кружила в собственных мыслях, почти не обращая на него внимания. Но отвечала, тем не менее, исправно.

– Тогда показалось, что люблю, – послушно отозвалась она. – А на самом деле… так сложились обстоятельства. Мне просто очень надо было избавиться от одного человека, и я… не нашла другого способа… в общем, это длинная история.

Он помолчал, потом снова спросил:

– Значит, вы любили того человека?

– Нет, что вы… – Она вздрогнула, как от испуга. – Я терпеть его не могла, но он… был слишком навязчив, и я подумала… что так будет проще…

– Действительно странная история, – нахмурился он, вытягивая под столом раненую ногу.

Она отрешённо кивнула.

– Да, странная, это правда.

– Хотя, наверное, так часто бывает, – добавил он, подумав. – Но, тем не менее, ведь как-то же вы жили?

– Как-то жили. – Она задумчиво помешала чай ложечкой и положила её на блюдце. – Мы мало общались. Он редко бывал дома.

Незнакомец выпрямился.

– Вот как. И что, именно в этом было всё дело?

– Нет, конечно, не в этом… просто…

– Тогда что же?..

Она почувствовала его напряжение, казалось, он думает о чём-то своём.

– Просто мы живём… жили словно на разных планетах, – сказала она неожиданно для себя самой. Она совсем не планировала исповедоваться перед абсолютно посторонним человеком. Хотя, подумалось ей, какая разница? Всё равно больше встретиться не придётся. Что-то вроде эффекта попутчика в поезде.

– Чем он занимается? – задал он очередной вопрос.

– Компьютерные технологии, – послушно ответила она. – Сетевое администрирование. Он не очень рассказывал. Мне всегда казалось – ему скучно со мной.

Незнакомец хмуро кивнул, будто соглашаясь, и она слегка сжалась от мысли, что он, вероятно, не находит в ничего странного в том, что мужу было скучно с ней. Впрочем, разве об этом ей следует сейчас думать?

Бутерброды кончились, она забрала у него чашку, поставила в раковину и включила воду. Горячей не было. «Как же он мылся? – мелькнуло в голове. – Вероятно, авария во всём подъезде. Даже не сказал. Ах, ну да, когда он вышел из ванной, было уже не до этого…»

Лена быстро сполоснула посуду и поставила её на сушилку. Он наблюдал за ней, слегка покачивая раненой ногой.

– Давайте-ка обработаем вашу рану, – заявила она, вернувшись к столу, и полезла в ящик за аптечкой. Он беспечно махнул рукой. Потом, подумав, спросил:

– Перекись есть? А бинт? Давайте сюда.

Пошарив в аптечке, Лена протянула ему пузырёк и новый стерильный бинт в упаковке. Он ловко освободил его от бумаги и, обильно полив рану моментально зашипевшей перекисью, начал бинтовать. Делал он это так сноровисто и красиво, что она невольно залюбовалась.

– Значит, вы тоже медик, как и ваш друг?

Он лаконично кивнул.

– Да. Учились вместе. – И, аккуратно завязав концы бинта, огляделся в поисках ножниц. Обнаружив их на столе в стакане с карандашами, он обрезал и ловко упрятал кончики. – А почему вы решили, что я медик?

– По тому, как вы бинтовали.

– Ну да. Я мог бы и сам догадаться, – усмехнулся он. – Женщины вообще гораздо наблюдательнее мужчин. В мелочах.

– Только в мелочах? – улыбнулась она.

– Женщины по природе своей хорошие тактики. А что касается стратегии, то у большинства мужчин это получается лучше.

Она кивнула.

– Возможно. Только мне почему-то кажется, что не у всех.

– Я же сказал: у большинства. Кстати, чья это квартира? – Он снова почувствовал, что его расспросы граничат с бестактностью.

– Мужа. Вернее, ещё его родителей, – ответила Лена и поёжилась от того, что приходится обсуждать такие вещи с человеком, которого видит впервые. Но незнакомец, очевидно, не находил в этом ничего предосудительного, потому что снова спросил:

– Вы здесь прописаны?

– Нет.

– А где?

– У мамы.

Он покачал головой, как ей показалось, с облегчением.

– Наверное, это к лучшему. Вы сейчас к ней отправитесь?

– Не знаю, – вздохнула она. – Там отчим и ещё близнецы, мои братья. Им шестнадцать. Хрущёвка, всего две комнаты. К тому же они сейчас ремонт затеяли… одним словом, меня там только и не хватало. Особенно с вещами. И с собакой.

Он поднялся, задев головой пластмассовый помидор-люстру, но тут же, слегка пригнувшись, словил её рукой и шагнул к окну. Густая грива начинающих подсыхать волос распалась по плечам, и вообще со спины он немного напоминал медведя. В этом с трудом налезающем на него халате, грозящем вот-вот треснуть по швам на широченной спине, он вдруг показался ей ужасно трогательным, похожим на чудовище из сказки про аленький цветочек.

Он обернулся неожиданно и наткнулся на её изучающий взгляд, отчего неловко повёл плечами и явно смутил её. Она поднялась с места и сказала:

– Вы можете оставаться здесь сколько понадобится, а я… мне надо пойти собрать вещи.

Он встал спиной к подоконнику и опёрся на него волосатыми ручищами.

– Много у вас вещей?

– Да не так чтобы… Книги, одежда, ноутбук и… собака. Вообще-то я не склонна быстро обрастать вещами. С детства как-то привыкла. У нас всегда тесно было.

– Понятно. Вы позволите мне помочь вам?

Она сделала протестующий жест рукой.

– Да что вы… спасибо, не надо. Я сама справлюсь. Вещей не слишком много, так что…

Он снова подошёл и уселся на табуретку напротив.

– Послушайте… неужели вы всерьёз думаете, что я собираюсь быстренько решить свои проблемы и убраться восвояси, оставив вас на произвол судьбы в ситуации… в которую к тому же вы из-за меня и угодили? Я выгляжу подонком?

– Нет, что вы, – удивилась она, – почему же подонком? Я ведь уже вам говорила, что вы здесь совершенно не при чём. Вы слышали, что он сказал? Он шел домой, чтобы объявить мне: у него женщина. И он разводится со мной. Так что вы просто облегчили ему задачу, ускорили процесс. Выступили, так сказать…

– …катализатором, – усмехнулся он.

– Именно. Поэтому я не хочу, чтобы вы чувствовали себя неловко или беспокоились, что причинили мне вред. Просто так уж сложилось. В конце концов, я сама во всём виновата, мне следовало задуматься об этом раньше.

– Я понял. – Он подошёл ближе и легонько сжал ладонями её плечи. – Я понял, правда. Только у меня к вам есть встречное предложение. Как видите, – он обвёл себя руками, – пока не решаются ни мои проблемы, ни ваши. Поэтому предлагаю временно забыть, что мы незнакомы, и объединиться вплоть до их решения. Мне кажется, это будет вполне взаимовыгодное сотрудничество. Тем более, что у нас остаётся не так много времени. Лучше бы выработать план и как можно быстрее покинуть эти гостеприимные стены. Извините, – осёкся он на полуслове. – Я не должен был говорить так. Это ведь всё-таки ваш дом.

– Не мой, – качнула она головой, – уже не мой. Да и не стал он, наверное, моим за все эти годы.

Он вздохнул.

– Я почему-то так и понял. И хочу, чтобы вы знали: я вам очень признателен за ваше участие. Представьте, как бы я выглядел, торча до сих пор на лестнице. Пневмония как минимум. Не говоря уже о том, каким идиотом я предстал бы перед невольными зрителями. Кстати, куда я дел ваш телефон?

– Он на столике у вешалки.

Незнакомец вышел. Лена слышала писк телефонных клавиш, он набирал номер, ворча себе под нос, потом сбрасывал и набирал снова.

Она продолжала сидеть, сложив руки на коленях, в голове царила полная пустота, однако, вроде бы немного успокоилась, и дрожь отступила.

«Собиралась отдохнуть, поваляться… – равнодушно подумала она, – а вместо этого… господи, как же я устала… устала как собака… Собака! Всё это время пёс не подавал признаков жизни. А я совершенно забыла о нём. Даже не вывела с утра. Гроза! Вова безумно боится грозы, всегда забивается под одеяло».

– Вова! – позвала Лена вполголоса, потом громче: – Вова!

– Я здесь, – тут же отозвался незнакомец, появляясь в дверном проёме. – Не дозвонился. Отключено намертво. Так, выходит, моё имя вам известно?

– Чьё? – глупо спросила Лена, начиная, однако, догадываться, в чём дело.

– Моё. Вы же сказали: Вова.

У неё задрожали губы. Смеяться было неудобно, и вообще теперь непонятно, как выходить из положения. В этот момент между ног исполина показалась Вовина курносая, абсолютно заспанная физиономия. Он виновато протиснулся к Лене и уткнулся носом в её тапочки, слегка шевеля хвостом.

– Ах вот в чём дело! Неужели тёзка? – рассмеялся незнакомец. – Бывает же такое!

Лена совершенно не знала, как реагировать. Смеяться было неудобно, но очень хотелось, и она смущённо закусила губу.

– Он Вивиан по родословной. А это так… домашнее прозвище. Извините. Я же не знала.

– Не вижу здесь ничего для себя обидного, – улыбнулся незнакомец, переставший быть незнакомцем. – Наоборот, горжусь таким тёзкой. Я, знаете ли, собак люблю с детства. Вечно кого-то притаскивал. И сам всегда давал им человеческие имена. Одного моего приблудного эрделя звали Лёня. Не люблю Тузиков и прочих Шариков. А вычурные имена тем более. Кстати, до меня только сейчас дошло, что мы за два часа так и не познакомились. Коновалов Владимир Олегович. Для врача, как видите, фамилия не слишком привлекательная.

Лена хмыкнула, стараясь не встречаться с ним глазами.

– Главное, чтобы не говорящая. Извините… Он коротко хохотнул.

– Рад, что вы в состоянии сохранять чувство юмора. Оно выручает в любой ситуации.

– Я того же мнения, – подняла она глаза на своего гостя и, наконец, расслабилась. – У нас в редакции это первое средство.

– Вы работаете в редакции?

– Да. В книжном издательстве.

– Интересно. Ох, – спохватился он, – а вас-то как зовут?

– Лена, – кивнула она. – Елена Олеговна. Рассказова.

– Выходит, тоже говорящая фамилия, судя по вашему роду деятельности? – Он улыбнулся, потом вдруг нахмурился. – Это по мужу?

– Нет, я не меняла фамилию. – Она тоже слегка нахмурилась. – С гонорарами вечная путаница. И вообще… видите, как оказалось, не напрасно…

– Да, – вздохнул он, – вижу. У нас отчество одинаковое, – добавил он, помолчав.

– Я заметила, – отозвалась она без улыбки.

Вова завозился у неё в ногах и тихонько заскулил.

– Боже ты мой! – встрепенулась она. – Собаку так и не вывела! Он же лопнет у нас сейчас! Подождите, я спущусь с ним во двор. Слава богу, дождь, кажется, кончился.

Лена встала и направилась в коридор. Вова опрометью кинулся следом, со всего маху налетев на входную дверь. Лена хотела взять ключи, потом передумала и, обернувшись к Владимиру, сказала:

– Вы закройтесь пока. Я позвоню.

Он стоял и смотрел на неё с улыбкой, чуть наклонив голову.

– Не боитесь? – спросил он наконец. Девушка удивляла его всё больше и больше.

– Что за глупости? – пожала она плечами. – «Ограбление в банном халате» – это что-то из Агаты Кристи. Мне кажется, самому вам не справиться, а её, увы, уже нет с нами.

Он снова засмеялся.

– Послушайте, мне пришла в голову одна мысль. Скажите, у вас есть деньги?

– Всё-таки хотите ограбить? – усмехнулась Лена. – Ну что ж, я думаю, самое время.

– Честно говоря, что-то вроде этого, – состроил гримасу он. – Правда, ненадолго. Примерно до вечера.

– В смысле? – не поняла она.

– Так есть или нет? – Он поднялся с места и встал в дверях, едва умещаясь в проёме.

– Ну… есть немного. От прошлого гонорара остались. А зарплата будет в понедельник.

– Тогда… не могли бы вы захватить их с собой на прогулку? – спросил он серьёзно.

– В смысле? – не блеснула она разнообразием.

– У вас внизу «Спортмастер». Я вчера видел. Купите мне что-нибудь из одежды. К примеру, майку, спортивный костюм и кроссовки. Деньги я вам вечером верну. Не вижу другого пути выбраться отсюда. Да… ещё, если можно… из нижнего белья что-нибудь. И носки.

– Пожалуй, отличная мысль. Почему мне самой не пришло в голову? – Лена открыла сумочку. Купюры лежали на месте. – Какой у вас размер?

Он неопределённо пожал плечами.

– Берите больше, не ошибётесь. Минимум три икса, лучше четыре, а обувь – сорок четвёртый.

Вова взвыл, и она, не оглядываясь, вышла на лестницу.

* * *

Вернулись они с Вовой примерно минут через сорок. Лена позвонила в дверь, и она тотчас отворилась, словно он всё это время так и простоял в коридоре. Мокрый Вова, забежав в квартиру, немедленно отряхнулся, подняв тучу мелких брызг, и понёсся в комнату. Как будто нельзя было сделать это на лестнице!

Коновалов взял у неё из рук два объёмных пакета. Лена повесила куртку и, стащив кроссовки, аккуратно пристроила их под вешалкой.

– Удалось? – спросил он. – Признаться, я уже начал беспокоиться.

– Что, долго? Ну, видите ли, женщины выбирают иначе, чем мужчины. Не хотелось брать то, что ближе висит. Ведь эти вещи… могут вам и потом ещё пригодиться.

– Да вы, оказывается, практичная женщина, – улыбнулся он, слегка отодвинувшись в сторону, чтобы дать ей пройти.

– Это плохо? – подняла она на него глаза. – Просто у меня никогда особенно не было лишних денег…

Коновалов кивнул, мысленно обругав себя за глупые речи и, прихватив пакеты, направился в ванную.

Вздохнув, Лена достала из кладовки три свои дорожные сумки и потащила их в комнату.

«Интересно, подойдут ему вещи?» – думала она, застилая постель, так и оставшуюся разобранной с тех пор, как она поднялась.

За годы брака одежды у Лены прибавилось не особенно. Вещи свои она любила, выбирала тщательно, носила подолгу и аккуратно, предпочитая немногие качественные куче одноразового китайского тряпья.

Она открыла шкаф. Верхней одежды тоже было немного: плащ, пара курток и лёгкий коричневый полушубок из щипаного бобра, которым она втайне гордилась. Всё это плюс три дамские сумочки легко уместилось в большом чёрном спортивном бауле. В объёмные боковые карманы она засунула обувь. В две других сумки уложила одежду и бельё. Все её вещи в шкафу умещались на двух полках. Ну и кое-что на вешалках.

«Хорошо, что у меня так мало вещей», – подумала Лена.

Хорошо? Она не смогла вспомнить, когда в последний раз купила себе что-нибудь. Муж никогда не предлагал ей покупать одежду. Себе иногда покупал. Просто приходил домой в чём-то новом. Но с ней никогда это не обсуждал. И продукты иногда приносил, но деньги оставлял редко. Так что еду Лена покупала в основном на свою зарплату. И готовила из того, что было. Муж не требовал ничего особенного и редко говорил «спасибо», хотя и замечаний не делал. Но она всё равно старалась приготовить повкуснее. Даже печь научилась. Первое время интересовалась, понравилось ли ему. Иногда он кивал, иногда просто пожимал плечами. Что это означает, Лена не уточняла, а потом и вовсе перестала спрашивать.

– Это что, весь ваш багаж?

Владимир стоял на пороге комнаты. Новенький тёмно-синий спортивный костюм сидел на нём как влитой, и если и был тесноват, то совсем чуть-чуть. Большего в магазине не нашлось. Голубая майка удачно оттеняла его иссиня-чёрную гриву, на сей раз аккуратно расчёсанную и туго затянутую на затылке тонкой резинкой. Очевидно, нашёл в ванной. Он был тщательно выбрит и благоухал мужским одеколоном.

Лена слегка повела носом и опустила взгляд. Он тотчас заметил это и непроизвольно расправил плечи, потом сказал:

– Извините, пришлось воспользоваться. Решил, раз уж такое дело, то всё равно. К тому же уверен, вашего супруга должен только порадовать факт, что любовник его жены наконец выглядит прилично.

Лена хотела улыбнуться, но вместо этого неожиданно сконфузилась.

– Вам идёт, – протянула она, глядя в сторону.

– Вашими стараниями, – галантно склонил голову Коновалов, словно не замечая её смущения. – Так что, это все вещи?

– Почти.

Он оглядел комнату, скользнув взглядом по стеллажу.

– Где ваши книги?

– Вот эти две полки. В основном словари и учебники. Ещё немного дисков. Ну и кое-что из литературы. Все наши книги остались у мамы, а здесь у меня совсем немного, по большей части поэзия.

– Любите стихи?

– Люблю. Только у меня на них остаётся не так много времени.

Он согласно кивнул, ещё раз пробежавшись глазами по полкам, потом снова повернулся к ней.

– А чем вы занимаетесь в издательстве?

– Редактирую рукописи. Ну и ещё переводы. В основном с английского. Наша редакция специализируется на современной западной чуши. Ею теперь, к сожалению, забиты все прилавки. Говорят – мы формируем читательский вкус. Скорее портим. Иногда, ей-богу становится неловко.

– Что же такого плохого несёте вы в массы? – поинтересовался он.

Она пожала плечами.

– Ничего сильно плохого, но и хорошего мало. В основном чтиво для домохозяек. Они – самая широкая читательская аудитория. Детективы или сладкие сказочки для взрослых девочек. А для мужчин – фантастика или боевики. Кровавые сказочки для взрослых мальчиков. Труп на трупе, сломанные челюсти. И герои под стать. Гора мускулов и мозг размером с грецкий орех.

– Неужели всё так плохо в нашем книгоиздательском деле? – удивился он, проведя ладонью по туго стянутым резинкой волосам.

– Ну почему же, – слегка дрогнула она губами. – У нас говорят, что книг теперь издаётся так много, что среди них попадаются и хорошие.

Он усмехнулся, уже не удивляясь собственным расспросам, так же, как и тому, что она прилежно отвечала на них.

– Так вы что же, не любите свою работу?

Девушка вздохнула.

– Работу люблю. Она меня кормит. И с языком работать люблю. Лингвистика для меня – творчество. А вот сюжеты, с которыми приходится иметь дело, забываю моментально. По крайней мере, стараюсь забыть.

Он снова понимающе кивнул.

– А что вы оканчивали?

– Иняз. Романо-германская филология. Отделение перевода.

– Да, интересно. Совершенно незнакомый для меня мир. Раньше я об этом не задумывался. – Он внимательно оглядел книги, на которые она указала. – Так во что мы всё это паковать будем?

– Вот, я приготовила бечёвку. Просто свяжем стопками и всё. – Она протянула ему моток. – Диски в пакет. Ну и там флешки всякие. Ещё небольшой архив. Несколько папок.

Пока Владимир возился с книгами, Лена аккуратно упаковала ноутбук в специальную компьютерную сумку, туда же сложила зарядки, в том числе и телефонную, в передний кармашек засунула мышку и коврик. Потом прошла в ванную, собрала в пакетик свою немногочисленную косметику, кремы и шампуни, в большой пакет уложила все собачьи причиндалы и вынесла в коридор. Туда же Владимир перенёс большие сумки и стопки книг.

Лена пробежалась по квартире, пособирав мелочи, их тоже набрался пакетик, сверху положила свою любимую чашку, предварительно завернув в кухонное полотенце. Чашку эту подарила мама, когда ей исполнилось шестнадцать. Она её любила и везде таскала с собой, казалось – достанешь чашку, поставишь на стол, и вроде бы дома.

Лена огляделась вокруг. Ну вот, пожалуй, и всё. Однако времени это заняло гораздо больше, чем она предполагала.

Пёс крутился под ногами, всюду влезая носом. По нему было видно, что он осознаёт важность момента. Он всегда чувствовал, когда его хозяйка нервничает, и тоже волновался, перебегая с места на место и преданно заглядывая ей в глаза.

Лене же, наоборот, казалось, что важности момента она совсем не осознаёт, будто и не намечается в её жизни никаких перемен, она действовала без суеты, чётко и сосредоточенно, Владимир помогал чем мог, поглядывая на неё исподтишка. Разговаривали они мало, в основном молчали. Наконец он не выдержал.

– Послушайте, Лена, вы решили, куда мы всё это повезём?

Она не хотела думать об этом моменте. Не хотела, потому что было ужасно стыдно признаться – везти всё это барахло решительно некуда. Да и куда сейчас деваться самой, она, если честно, тоже никоим образом не представляла. Но признаться в этом перед посторонним человеком было просто невозможно.

– Вот думаю, – промямлила она, не зная, куда девать глаза. – Сейчас вызовем такси. Вы мне просто загрузите всё в багажник, а там я сама… мне помогут… меня встретят…

Темп её речи непроизвольно убыстрялся, а мысли кружились всё лихорадочнее. К маме нельзя: в доме три мужика, теснота жуткая и к тому же ремонт, поэтому они сами чуть ли не на потолке спят. А главное – у отчима аллергия на собак. Так что отпадает сразу. Дальше Светка. Лена сразу подумала про неё, потому что ближе у неё никого не было. Знала – если позвонить, сразу заверещит: приезжай. Но тут она вспомнила: к ним вчера из Мурманска гости приехали. Целое семейство.

Она не знала, читались ли на её лице все эти мысли, во всяком случае, Владимир до поры до времени помалкивал и размышлять ей не мешал. Но когда сборы решительно подошли к концу, и выносить в коридор стало больше нечего, он вздохнул и, облокотившись в кухне о край стола, выразительно произнёс:

– Лена. Сейчас, когда мы будем вызывать такси, нас обязательно спросят: куда ехать?

– Да, – кивнула она. – Спросят.

– И что вы решили?

– Да, – ответила она невпопад.

– Что «да», Лена? – Его брови удивлённо сошлись к переносице.

Она набрала в грудь побольше воздуха и храбро подняла на него взгляд.

– Спасибо, Володя, всё в порядке. Я всё решила. И вообще… благодарю за помощь. Теперь у вас есть одежда, и вы можете отправляться по своим делам… например, к другу за ключами, если дозвониться не можете. Думаю, вам следует к нему съездить.

Он деловито кивнул.

– Я понял. Это, конечно, толковая мысль. Только вот как же вы, Лена?

– А что я? Со мной будет всё в порядке. А вещи я попрошу снести водителя, – затянула она бодрым, как ей представлялось, голосом, прилагая неимоверные усилия, чтобы не разрыдаться. Лена вдруг поняла, что ей станет намного легче, если он уйдёт. Ему надо немедленно уехать, потому что при нём она, во-первых, не сможет собраться с мыслями, а во-вторых, ей и так уже на сегодня хватило позора, чтоб ещё и рыдать перед ним от абсолютной безысходности происходящего.

«Нет уж, лучше как-нибудь сама справлюсь!»

Коновалов смотрел исподлобья, не отводя своих тёмных глазищ от её лица, затем неожиданно взял за руку, и её ладошка совершенно утонула в его горсти.

Тут она ощутила неимоверную слабость, голова загудела, и подступила тошнота, а уши заложило так, что на какое-то время она перестала слышать.

Лена почувствовала, что сползает со стула.

Очнулась она на кровати. Коновалов брызгал ей в лицо водой и легонько похлопывал по щекам. Увидев, что она пришла наконец в себя, присел на край кровати и тревожно спросил:

– Как вы себя чувствуете?

– Несмотря на усилия врачей, больному стало лучше, – криво усмехнулась Лена, пытаясь приподнять голову. В глазах у неё по-прежнему двоилось, и лёгкая тошнота волнами подступала к горлу.

– Ясно. Шутите, значит, жить будете. Несмотря на усилия врачей.

– Да, как говорила Раневская, если больной хочет жить, медицина бессильна. – Она чуть улыбнулась и снова попробовала поднять голову, но тут же, прикрыв глаза, неловко завалилась на подушку.

– Сейчас станет легче, – хмуро сказал он, пощупав пульс на её запястье. – Здесь есть молоко? Я сделаю вам крепкого чаю. Вы его выпьете, и мы отсюда уедем.

Видимо, она никак не отреагировала, потому что эту фразу он повторил снова.

– Не притворяйтесь, что не слышите меня.

– Я слышу, – произнесла она непослушными губами, с трудом разлепляя веки.

«Всё-таки в обмороке было гораздо лучше. Не надо принимать никаких решений и отвечать ни на чьи вопросы».

Он нагнулся, внимательно вглядываясь в её лицо.

– Послушайте, что я вам сейчас скажу, Лена. Дело близится к вечеру. Скоро начнёт темнеть. Я уверен, что ни одному из нас не хочется поучаствовать в продолжении утренней сцены. Мы оба устали и хотим есть. Так что сейчас вы выпьете чаю с молоком, и мы уедем отсюда. Ко мне.

Лена дёрнулась, пытаясь подняться, но в результате снова опустила голову на подушку.

– Что значит – к вам? – спросила она совершенно деревянными губами.

– Ко мне это значит – ко мне. В мою квартиру. Я там живу, Лена. И на данный момент это самое правильное решение. Ничего лучше мы сейчас всё равно не придумаем, поэтому предлагаю отложить все размышления на эту тему как минимум до завтра.

Она распахнула глаза, уставившись на него не вполне осмысленно, и он, поморщившись, снова прижал большой палец к её запястью.

– Как я могу ехать к вам? – Во рту у неё пересохло, и слова выговаривались с трудом.

– Обыкновенно, Лена. На такси. Я принесу чай с молоком, и вы его выпьете. Это мгновенно придаст вам силы, можете мне поверить.

Он поднялся, вышел из комнаты и через пару минут вернулся с дымящейся чашкой. Она не без труда приподнялась и отхлебнула ароматного живительного напитка.

– Ну как? – спросил он после того, как она сделала несколько глотков.

– Спасибо, мне кажется, действительно несколько лучше, – неуверенно кивнула она, садясь на кровати.

– Так вот, – продолжил он, – сейчас я вызову машину и отвезу вас в свою квартиру. Там вы никому не помешаете, и для вещей ваших места вполне хватит. Я живу один. Вернее, с сестрой, – поправился он, узрев её тревожный взгляд, – но она сейчас учится в Англии, и комната её свободна, так что вполне может послужить вам, пока ситуация не изменится. Я имею в виду, пока вы как-то не определитесь. Короче, придёте в себя, а там решим, – заключил он и неловко дотронулся до её руки.

Голова у Лены продолжала кружиться, и во всём теле чувствовалась ужасная слабость. Вова вспрыгнул на кровать и лизнул ей нос.

«Да будь что будет. В конце концов, я ведь за него в ответе, – подумала Лена, имея в виду собаку. – Не ночевать же на улице. И вообще – утро вечера мудренее».

– Спасибо большое, Владимир, – с усилием произнесла она. – Должна вам сказать, что сейчас я чувствую примерно то же самое, что чувствовали вы, сидя утром на лестнице перед запертой дверью. Одним словом, нам с Вовой ничего не остаётся, как на время принять ваше приглашение.

* * *

Таксист попался ужасно разговорчивый. К концу поездки они в мельчайших подробностях знали все перипетии его взаимоотношений с родственниками и коллегами. Хотя, честно говоря, Лена его почти не слушала. Они с Вовой устроились на заднем сиденье с относительным комфортом, в обнимку, и, откинувшись на подголовник, она прикрыла глаза.

Анализировать происходящее Лена на тот момент была абсолютно не в состоянии. Куда они едут, тоже не видела. Во-первых, уже стемнело, во-вторых, коноваловская спина на переднем сиденье закрывала весь обзор. Водитель пару раз оборачивался к ней с какими-то репликами, но вскоре, не встретив понимания, полностью переключился на Коновалова. Слушал ли тот водителя, по его односложным ответам понять было трудно. Периодически он произносил: налево под стрелку, на светофоре направо. Наконец они въехали в полукруглую арку огромного, на полквартала, серого сталинского дома и остановились у подъезда с лепным порталом.

Коновалов вылез из машины и открыл заднюю дверцу. Пёс моментально выпрыгнул на асфальт, отбежал в сторону, потом вернулся и, поставив передние лапы на порожек, завертел хвостом, приглашая Лену присоединиться. Владимир нагнулся и протянул ей руку. Она не без труда выбралась из машины и встала в сторонке, а пёс отбежал на газончик и принялся обнюхивать траву, затем, отыскав нужное дерево, деловито задрал лапу. Тем временем водитель выгрузил из багажника вещи, и они с Коноваловым, взяв в руки по несколько свёртков, понесли их к подъезду.

– Постойте здесь, – бросил он на ходу, и Лена осталась стоять у машины, в незнакомом дворе, вдыхая сырой вечерний воздух. Поднялся ветер, и она запахнула куртку. Вова крутился под ногами.

Мужчины вернулись, сделали с вещами ещё одну ходку, их долго не было, наконец они появились снова, водитель направился к машине, потом обернулся и помахал ей на прощание рукой.

– Подождите, – спохватилась она, – а деньги?

– Всё в порядке, – кивнул водитель, – ваш муж расплатился. – Он уселся за руль, захлопнул дверцу, и машина поехала.

«Ваш муж… – усмехнулась она про себя. – Знал бы этот водитель, что на ночь глядя я с вещами отправилась к человеку, о существовании которого не подозревала еще утром…»

Коновалов стоял на асфальте несколько поодаль и смотрел на Лену. Он видел выражение, которое промелькнуло на её лице, когда водитель сказал «ваш муж».

– Извините, что долго. Пришлось заскочить к соседке за ключами, мои-то остались у Игоря. Идёмте, вещи уже в квартире.

Он подхватил Лену под локоть и повёл к подъезду. Вова затрусил следом.

Подъезд был хорошо освещённым, а лестница добротной и пологой, с широкими перилами. Внизу стоял фикус в большой кадке, а на стене висели пара картин и зеркало. Они поднялись на лифте, подошли к деревянной двухстворчатой двери, Коновалов достал из кармана ключи и принялся возиться с замком. Наконец распахнул дверь, отодвинулся в сторону, пропуская её вперёд, и произнёс без улыбки:

– Вот мы и дома. Прошу.

«Интересно, что она должна сейчас чувствовать, оказавшись в жилище незнакомого мужчины?» – подумал он, исподтишка наблюдая за ней.

Лена сделала шаг в прихожую, и её со всех сторон обступили книги. Тёмные деревянные стеллажи тянулись по всему коридору, заворачивая куда-то вглубь квартиры и исчезая из виду. Она невольно огляделась.

– Отцовская библиотека, – поймал её взгляд Коновалов. – В основном специальная литература. По хирургии. Мой отец тоже был хирург. Правда, кардиохирург.

– А вы? – спросила Лена, развязывая кроссовки.

Он взял у неё из рук куртку и пристроил на вешалке.

– Травматолог. Однако тут много и маминых книг. Думаю, вам подойдёт. Они в вашем распоряжении.

– Спасибо, – кивнула она, не зная, как себя вести дальше. Вова с любопытством шарился вокруг, обнюхивая незнакомые предметы. Коновалов усмехнулся:

– Ну осваивайся, тёзка! Пойдёмте, я покажу вам ваши владения, – обратился он к ней, указывая рукой в дальнюю часть квартиры.

Он подвёл её к одной из дверей, открыл и подтолкнул Лену внутрь. Вова заскочил первым. Она чувствовала отчаянную неловкость, и, видимо, он понял это, решив на время оставить её наедине со своими мыслями.

– В общем, вы тут располагайтесь, – сказал он мягко. – Осмотритесь, переоденьтесь или что там.

А я пока соображу что-нибудь с ужином. Ассортимент у меня, правда, холостяцкий.

– Может, я помогу? – встрепенулась Лена.

– Не сегодня, – протестующее махнул он рукой. – Успеете ещё похозяйничать. Я тоже не так часто бываю дома.

Он вышел и притворил за собой дверь.

Лена стояла как вкопанная, посреди чужой комнаты. Пальцы слегка подрагивали, и сердце билось неровно. Голова ещё немного кружилась, и ноги двигались не очень уверенно. Тем не менее, она огляделась. Её вещи аккуратной кучкой стояли у стены.

Комната ей понравилась сразу. Оформленная в мягких пастельных тонах, она радовала глаз и дышала спокойствием. Светлые жемчужные стены и лёгкие лаконичные шторы в тон креслам и покрывалу на кровати. Несколько контрастных пятен в виде разного размера подушек и жемчужно-серый ковёр на полу. Три почти свободных книжных полки над маленьким письменным столом у окна и встроенный зеркальный шкаф-купе у двери. В общем, идеальная девичья комната, можно сказать, предмет грёз любой благовоспитанной барышни. Или идеальный гостиничный номер, подумалось Лене. Всё было абсолютно новым, и присутствие хозяйки никак не просматривалось. Ни личных вещиц, ни мелочей. Странно.

Она села в кресло и бессильно откинулась на мягкую спинку.

«Господи, разве так бывает? Сегодня утром я проснулась в собственной постели, планируя провести день в одиночестве и праздности. Я была замужем, и будущее представлялось мне вполне определённым. Не сказать, чтобы я была очень счастлива, но, тем не менее… а теперь…»

Ей вообще казалось, что всё это происходит с кем-то другим. А она просто наблюдает со стороны и является зрителем, а не главным действующим лицом этого фарса.

Чужая квартира и кучка вещей у стены. Её вещей. Всё, что собралось за пять лет жизни. Её подобрали и пустили погреться. Как котёнка, которого стало жалко оставлять под дождём, и теперь следует подыскать для него хорошие руки. Ей дали отсрочку.

Лена встала и прошлась по комнате. Подошла к шкафу и сдвинула зеркальную дверцу. Он был пуст. В ящиках письменного стола тоже ничего не оказалось. Лишь на полках стояло несколько художественных альбомов и книг по искусству. Дега, Веласкес и её любимый Гойя. Лена провела рукой по глянцевой обложке и вдруг поняла, как же смертельно сегодня устала. Есть, конечно, хотелось, но она чувствовала, что на это совершенно нет сил. Рухнуть бы на эту неизвестно чью кровать и провалиться в сон без единой мысли.

«Что со мной будет дальше, я совершенно не знаю, но сейчас, наверное, и не хочу знать. Об этом я подумаю завтра», – решила она, воспользовавшись мудростью ветреной Скарлетт.

Эта идея показалась настолько заманчивой, что она поднялась с кресла и сделала несколько шагов в направлении кровати, но мысль о том, что несчастный «Батлер» орудует на кухне, моментально отрезвила её.

«В конце концов, он устал не меньше моего, а теперь возится у плиты, чтобы накормить меня. Я должна переодеться и привести себя в порядок».

Вова моментально заснул на ковре, уютно свернувшись калачиком.

«Он ведь тоже не ел», – вздохнула она и начала стягивать джинсы. Аккуратно пристроив их на спинке стула, Лена стащила свитер и достала из сумки лёгкое трикотажное платьице. Натянув его, повернулась к зеркалу. Платьице было ничего, миленькое, шелковистое и по фигуре. Оно было куплено в прошлом году на сезонной брендовой распродаже и Лене нравилось, а вот физиономия…

«Худющая, и синяки под глазами…»

Она тщательно расчесала свои тяжёлые прямые волосы массажной щёткой и увязала их в хвост, потом открыла пудреницу и пробежалась пуховкой по лицу.

«Сойдёт…»

В дверь постучали, и Вова залаял. Вслед за этим показалась голова Коновалова, и он протиснулся в комнату, держа в руках аккуратную стопку постельного белья.

– Я принёс вам бельё и полотенца. В ванной есть всё необходимое. Вижу, вы готовы. Тогда пойдёмте, ужин на столе.

– Спасибо… – Лена улыбнулась, всё ещё чувствуя неловкость. Однако деваться было некуда, и, захватив с собой Вовину миску и пакетик собачьих консервов, она отправилась вслед за хозяином дома.

Они двинулись по коридору и, завернув за угол, очутились в просторной студии. Кухонный гарнитур тёмного дерева с барной стойкой, два кожаных угловых дивана, с креслами и низким резным журнальным столиком, посередине – круглый обеденный стол с мягкими стульями. По одной стене тянулись всё те же стеллажи с книгами, а противоположную украшала огромная марина в стиле Айвазовского в массивной золочёной раме. Кудряшки волн, на заднем плане парусник и мрачноватый закатный горизонт, а на переднем – желто-коричневые валуны, громоздящиеся друг на друга.

– Такие я видела только в Третьяковке, – не удержалась Лена.

Коновалов проследил за её взглядом.

– Копия. Но неплохая. Один из поздних учеников Айвазовского. Подарок от пациента. Отцу. Однажды он вытащил его с того света.

– Мог бы вообще не являться!!! Р-работник! – вдруг разорвал тишину хриплый женский голос. От неожиданности Лена резко отпрянула, налетев на стул.

– Не пугайтесь, – улыбнулся Коновалов, придержав её за локоть. – Это всего лишь попугай. Он усвоил лексикон моей бывшей жены. Я же говорил, что редко бываю дома. Вы с ним ещё познакомитесь. Он настоящий кавалер и обожает женщин.

Огромная клетка стояла в углу на высокой подставке, и она её сразу не заметила. Внутри на жёрдочке мерно раскачивалась большая серая птица. Вова подбежал и, привстав на задние лапы, удивлённо понюхал воздух.

– Какой красивый! – восхитилась Лена, залюбовавшись неожиданным зрелищем.

– Кр-расивый! Ар-рсюша! – заявил попугай и нахохлился, приподняв на затылке перья.

– Жако. Ещё один подарок отцу. Он у нас уже пятнадцать лет. Так что воспринимаю его почти братом. Кстати, с собаками он ладит, привык. Зовут Арсений. В честь Тарковского. Мамин любимый поэт.

– Мой тоже, – улыбнулась она слегка застенчиво.

– Я почему-то так и подумал, – кивнул Коновалов. – Уж не знаю, что навело меня на эту мысль. Садитесь. – Он поставил на стол тарелки с едой. – Сардельки. И горошек по маминому рецепту, с мукой и сахаром. Обожал в детстве. К тому же ценю за быстроту приготовления. Ешьте. Вот горчица. Хотите что-нибудь выпить?

– Нет, что вы! – испугалась Лена. – Я тогда немедленно свалюсь со стула. Это, знаете ли, не моё средство…

– И это я тоже понял. Собственно, это очевидно. Сам-то, пока готовил, сделал пару глотков, в голове сразу прояснилось.

– Странно, – улыбнулась она, – а я всегда считала, что от этого наоборот…

– Это от большого количества наоборот, а от полстакана проясняется, это я вам как врач говорю.

– Но полстакана для меня и есть большое количество… – тихо сказала она.

Коновалов задумался, слегка приподняв брови.

– Пожалуй. Этого я как-то не учёл. А вот для меня как раз два глотка и будет.

Лена кивнула. Ни шутить, ни улыбаться сил совершенно не было, поэтому вздохнула и взялась за вилку. Они принялись жевать, но тут зазвонил телефон, и Коновалов поднялся за трубкой.

– Да, – бросил он отрывисто. – Ничего. Ну что там? Вы хоть думаете, что делаете? У больного кровоток не восстанавливается, вы так до ампутации доведёте. Что? Так какого же чёрта вы мне раньше… ах, да… я же сегодня без мобильного… Недавно появился. Ну и что, вы сняли повязку? Понятно. Ладно, начинайте антибиотики и уколите, чтоб уснул. Завтра буду. Да, с утра. – Он отключился и, уже обращаясь к Лене, сказал: – Извините. Это с работы.

– Что-то случилось? – спросила Лена, чувствуя себя виноватой за то, что отвлекает его от чего-то важного.

– Да нет. Как всегда. Просто ведь мой телефон остался у Игоря. Я с ним уже созвонился. Завтра он захватит с собой мою сумку.

– Вы ему… всё рассказали? – почему-то похолодела Лена.

– Нет, – ответил он помолчав. – Придумал что-то на скорую руку.

У неё отлегло от сердца. Почему-то было ужасно стыдно перед незнакомым Игорем, к тому же несостоявшимся соседом. Коновалов, очевидно, это понял, поэтому сказал:

– Мне пока совсем не хочется никого развлекать этой историей. Оставим до лучших времён.

– Спасибо, – кивнула она с облегчением, потом спросила: – Где мы хоть находимся?

– На Фрунзенской набережной, – улыбнулся он. – Абсолютно женский вопрос. Вы что, совсем не смотрели в окно, пока мы ехали?

– Да как-то, знаете… не до того было, – смутилась Лена. – И вообще… я не очень хорошо ориентируюсь, особенно в темноте. Да ещё водитель трещал без умолку, так что я совсем плохо соображала.

– Да. Я и то с трудом выдержал. А вы сами не водите?

– Нет.

– Но у вас ведь была машина? – спросил Коновалов. – Я заметил в квартире чехлы для сидений. Лежали в коридоре.

– Да, была… у мужа. Первый «гольф». Он не вылезал из сервиса.

– И что же, он возил вас на работу?

– Нет, конечно. Но мне недалеко было. Я пешком ходила. К тому же нам в разное время. Он выходил позже.

– Понятно. И он не учил вас водить?

– Нет, – замотала головой Лена. – Да я и боялась. У меня, знаете, реакция не очень, и дорог не знаю. Как-то пробовала, ещё до свадьбы, но потом он сказал: хватит, а то все столбы на дороге соберёшь.

Коновалов пожал плечами.

– Ну что ж, если у вас не было уверенности, то рисковать действительно не стоило. Хотя… с другой стороны, я думаю, что ещё не всё потеряно. Всё зависит от того, как учить. А вас, вероятно, нечасто хвалили. Я прав?

– Правы, – улыбнулась Лена, – «хвалили» – это антоним. Муж на похвалы был скуп.

Коновалов хотел сказать, что легко догадался об этом по увиденной утром мрачной физиономии, но потом решил лишний раз не расстраивать девушку, напоминая неприятную сцену.

– Да. Как странно… почему мне кажется, что я всё знаю о вас, Лена? – сказал он вместо этого.

Очевидно, ответа на этот вопрос не предполагалось, поэтому она слегка улыбнулась, не зная, как правильно реагировать. Он хочет поддержать её, попавшую в дурацкую, унизительную ситуацию. И она была благодарна ему за это.

Коновалов собрал пустые тарелки, отнёс их в раковину и принялся разливать чай. Он видел, что она стесняется его и чувствует себя неловко, словно неожиданно навязалась ему на голову и теперь не знает, как вести себя. Хотя он всячески старался сделать вид, что ничего особенного не происходит. Очевидно, плохо старался, думал он, потому что и сам чувствовал, что происходит что-то особенное, никак не вписывающееся в его прежнюю жизнь и неизвестно что обещающее в будущем.

– Вам с сахаром?

– Нет, – ответила она, – я пью несладкий.

– Вот видите! – отозвался он. – Я был готов дать руку на отсечение, что вы ответите «нет». Я сам не выношу сладкий чай, поэтому был уверен, что и вы…

– Разумно ли при вашей профессии так разбрасываться руками? – засмеялась Лена. – Тем более по столь пустяшному поводу. Из-за какого-то чая.

Коновалов состроил притворно серьёзную мину.

– Я был уверен, что вы не подведёте меня. И не ошибся.

«Какой он, в сущности, добрый. А внешность громилы». – Лена вздохнула. После еды и горячего чая её снова потянуло в сон, глаза ужасно слипались, и в голове шумело.

Он опять внимательно посмотрел на неё. Совсем девчонка. Одинокая и испуганная. Вовсе не похожая на замужнюю женщину, прожившую почти пять лет в браке, судя по всему, неудачному и тягостному. Она не выглядела недовольной и разочарованной, только растерянной и усталой.

– Вам надо лечь, Лена. И выспаться. Вы очень бледная. И вот ещё что… Конечно, легко советовать, но постарайтесь ни о чём не думать. Хотя бы до завтра.

Она печально кивнула.

– Именно такой совет я дала себе, пока ждала вас в комнате. Да и сил у меня на это, если честно, никаких…

Смешные лохматые ресницы слегка подрагивали, опускаясь под собственной тяжестью, а тонкие пальцы теребили на шее коротенькую цепочку с крестиком. Он с трудом отвёл от него глаза, от этого крошечного крестика между тонких ключиц.

– Вот и отлично, – кивнул он наконец. – В таком случае, я буду спокоен за вас. Пойдёмте, провожу. И покажу вам ванную.

* * *

Солнце пролезло сквозь шторы, и лучи падали на подушку, щекоча ей нос. Лена открыла глаза и чихнула. В лучах танцевали пылинки, и мягкие тени ложились на стены.

Она блаженно потянулась и снова прикрыла глаза. За окном гудели машины, но вроде бы не так, как обычно, и вообще весь фон казался непривычным, особенным. Что-то было не так.

Сразу обрывки картинки срастаться не хотели, Лене пришлось сделать усилие… сосредоточиться, собрать мысли.

И тут… она всё вспомнила. Горячая волна жарко обдала ей щёки, и дышать стало тесно.

«Этого не может быть…»

В голове пронеслась вереница кадров: голый мужчина на лестнице, дождь, искажённое лицо мужа, разверстые сумки, таксист, отъезжающий от чужого подъезда…

Она резко села и спустила ноги с кровати. Вова заворочался, вылез из-под одеяла и звонко, с оттяжкой зевнул.

– Вот это да, – сказала Лена, и Вова пододвинулся ближе, пытаясь затолкать свою огромную голову ей под локоть. Она обняла его за шею и повторила тихо:

– Вот это да.

Вова поднял на хозяйку глаза, ожидая продолжения. Ситуация его нисколько не беспокоила, даже вполне устраивала: хозяйка находилась рядом, и это было для него самое главное, а все остальные существовали постольку-поскольку, – он был рад пообщаться с каждым и моментально забывал о его существовании, едва за ним закрывалась дверь.

– Ну что ты смотришь? Сказать мне абсолютно нечего, – она почесала собаку за ухом. – Нечего, понимаешь? Кроме того, что дома у нас с тобой теперь нет. Остаётся податься в ночлежку, а вещи сдать в камеру хранения. Так что будешь сопровождать меня на работу. Как тебе такая мысль?

Видимо, идея Вове понравилась, потому что он извернулся и потёрся лбом о её руку. Пёс любил Лену с неистовой преданностью, явно тоскуя и теряя аппетит в её отсутствие и демонстрируя абсолютное детское счастье, когда она возвращалась домой.

– Да я знаю, что ты не в претензии. Только вот мне-то что делать? Куда нам с тобой деваться? И вообще, как теперь жить…

Ещё мало что понимая в происходящем, Лена слезла с кровати и, пересев в кресло, глубоко задумалась. Вова пристроился в ногах.

«Зарплата как раз в понедельник. Если всё отдать за жильё, ничего не останется. Хотя… можно, наверное, занять денег и снять какую-нибудь комнату. Да, это, пожалуй, мысль. Только где её искать, эту комнату? По газете, что ли… Риэлторы запросят кучу денег. А вдруг ещё потребуют заплатить за несколько месяцев вперёд? Тогда не хватит. Ещё ведь жить на что-то надо.

Может, посоветоваться со Светкой? О-о-х, как не хочется всё это рассказывать. Идиотская, унизительная история. Какая-то киношная и попахивает дурным вкусом. Светка добрая, но очень любит подробности, а мне сейчас это жевать – хуже смерти. Да и маме рано или поздно придётся всё выложить. Но вот маме уж точно без подробностей, а то я такое выслушаю! Я знала… я предупреждала… и всё такое прочее. Уж не говоря про Николая Иваныча. Он Серёжу вообще едва терпел. Называл вертопрахом».

Почему именно вертопрахом, отчим не объяснял. Просто хмурился и недовольно махал рукой.

В понимании Лены муж был человеком серьёзным и сосредоточенным, хотя, конечно, довольно эгоистичным и очень замкнутым. В свою жизнь он её не впускал, и она никогда толком не знала, чем он занимается и о чём думает. Лениными делами муж тоже особенно не интересовался. В самом начале их семейной жизни она пыталась с ним как-то сблизиться, задавала вопросы, но, всякий раз натыкалась на глухую стену молчания, так что вскоре спрашивать о чём-либо перестала, и сама редко делилась своими проблемами, чувствуя, что это его совершенно не интересует.

Вова подбежал к двери и издал призывный звук.

– Всё ясно. Сейчас, погоди, вот умоюсь и выведу.

Лена открыла дверь комнаты и сделала шаг в коридор. Под ногами что-то звякнуло. Она нагнулась.

На полу лежали ключи и записка. Она взяла её в руки. Размашистым почерком было написано: «Лена, оставил запасные ключи. Осваивайтесь. Холодильник в вашем распоряжении. Кстати, буду признателен, если что-нибудь сварганите. Появлюсь после четырёх». Далее следовал росчерк.

Старательно заперев дверь, Лена спустилась на лифте. Девятый этаж, высоко. Высокие этажи она не очень любила, всегда мечтала пожить на втором. Но до сих пор ниже пятого никак не получалось.

В оконце консьержки горел свет. Когда они вчера приехали, там было темно и никого не было. Едва она отошла от лифта, оконце приотворилось, и оттуда показалась голова седой, похожей на облетевший одуванчик старушенции. Волосы её были увязаны в жиденький пучок, а на кончике носа в лучших традициях едва держались огромные очки с перевязанной дужкой.

– Это вы откуда же такие-то? Ох ты, какой лягушонок! – воскликнула она, заметив Вову.

Лена поздоровалась и сделала вид, что очень торопится, надеясь благополучно проскочить мимо, но не тут-то было. Старушка высунулась основательней и чуть возвысила голос.

– Девушка, вы это из какой же квартиры будете? Что-то я вас раньше не видела. Я тут, знаете ли, всех как облупленных… а вас вот не припомню. И собачку вашу.

– А мы… из сто тридцать второй… – с трудом припомнила Лена номер квартиры.

«Хорошо, что посмотрела. А то и забуду, как назад вернуться», – подумала она.

Старушенция уставилась на неё с явным интересом.

– От Коноваловых, что ли? В гости приехали? Уж не Алиночка[2] ли вернулась?

– Н-нет, – промямлила она, понятия не имея, кто такая Алиночка.

– Так, стало быть, к Евдокии Германовне?

Лена мелко закивала, чувствуя, что пора соглашаться, иначе любопытная бабулька не отстанет. Тут Вова заскулил, и она с облегчением бросилась вон из подъезда.

Вова тут же подбежал к знакомому дереву и сладострастно застыл с поднятой вверх лапой. Натерпелся. Лена стала осматриваться.

Утром, при свете солнышка, двор выглядел иначе, чем вчера, и показался ей гораздо уютнее. Много деревьев и детская площадка с качелями и песочницей, в которой, постукивая лопаткой, ковырялся малыш в красной курточке, а рядом, уткнувшись в книжку, сидела молодая женщина.

Двор был с трёх сторон окружён домами, а многочисленные арки закрывались коваными чугунными воротами. Некоторые из них оставались открытыми, например, та, в которую они въехали вчера. Напротив подъездов стояли скамейки с деревянными сиденьями и гнутыми литыми боковинами.

Лена с удовольствием присела. Под ногами валялись опавшие листья, коричневые и жёлтые, иногда ветер взметал их стайками, и они снова, покружившись в воздухе, мягко ложились на землю.

Осень она любила. Ей нравились влажные осенние запахи, навевающие ощущение смутной грусти, но не тревожной, а светлой. Именно осенью, а не весной, как принято, её охватывало чувство ожидания, предвкушения и перемен, как в детстве перед новым учебным годом. Это была её самая любимая пора.

Она сидела, с наслаждением вдыхая тёплый ароматный воздух, и вот тут-то, впервые со вчерашнего дня, вдруг почувствовала, что смертельно, непреодолимо хочет курить. Сигарет у неё не было.

В институте Лена покуривала с девчонками, но сильно не втягивалась, а после свадьбы муж сразу заставил бросить. Запаха табака он не выносил органически, и о том, чтобы курить дома, не могло быть и речи. В редакции Лена снова начала выкуривать сигаретку-другую, а запах от волос и одежды списывала на то, что, мол, все курят, вот и пропиталось. К приходу мужа она тщательно чистила зубы и заедала ментоловыми конфетами. Сигарет дома не держала и не носила в сумке, – муж запросто мог найти, и вышел бы скандал, поэтому держала их только на работе, в нижнем ящике стола под бумагами. Даже там она по привычке соблюдала осторожность.

«Мне больше не надо прятаться!» – подумала она с удивлением, и впервые со вчерашнего дня испытала что-то похожее на радость.

Но, так или иначе, сигарет не было, и она решила пробежаться до ближайшего киоска, поэтому подозвала собаку и пристегнула поводок.

Они вышли на набережную, и сразу стало шумно и ветрено. Лена не знала, куда идти, и наугад пошла направо, но повезло – вскоре набрела на киоски. Она любила «Эссе», они лёгкие и дешёвые, но их не оказалось.

– Есть только «Вог», – сказал киоскёр. Лена кивнула, и он протянул ей пачку. Она взяла сигареты, попросила ещё зажигалку и расплатилась.

Соседний киоск был газетный.

«Куплю газету с объявлениями», – решила она и подошла к окошечку. В киоске сидела немолодая женщина, крест-накрест перевязанная серым пуховым платком, и листала журнал.

– Простите, а есть «Из рук в руки»?

– Нет, – сказала женщина, не поднимая головы. По выходным не привозят. А вчерашние проданы. Хотя… подождите. Вам какую? – Она подняла наконец глаза. – Автомобильную или недвижимость? Автомобильной точно нет.

– Мне надо комнату снять, – сказала Лена, почувствовав лёгкое волнение.

– Значит, недвижимость. Осталась одна. Будете брать?

– Буду, – кивнула Лена, и та протянула ей газет у.

Ветер усилился, и она почувствовала, что замёрзла, осеннее солнце не очень-то грело. Они повернули обратно.

Во дворе было теплее. Дойдя до подъезда, она отпустила собаку и, усевшись на скамейку, с наслаждением закурила. Как всегда, после двухдневного перерыва слегка закружилась голова. Лена сделала ещё несколько затяжек, и голова постепенно встала на место, зато слегка задрожали пальцы. Газета торчала под мышкой и вызывала ощущение мины замедленного действия.

«Как это – снимать комнату у посторонних людей? Непривычно и страшновато. Если что – даже защитить будет некому. И все проблемы придётся решать самой…»

До этого Лене никогда не приходилось жить одной. Неизвестность пугала, и тревожные мысли лезли в голову, путаясь и мешая нормально дышать. О муже, о маме, о новом жилье и весьма туманном будущем.

«Посмотрю, когда приду домой», – решила она.

«А что для тебя теперь означает понятие „домой“»? – явилась глумливая мысль. Ладно, ответ на этот вопрос придётся поискать в газете. Может, и не так страшен чёрт…

Лена поднялась и решительно направилась к подъезду с надеждой проскочить мимо бдительной бабули как можно скорее. Опасливо покосившись на окошко, она с невероятным облегчением увидела, что бабули там нет, а на её столе тоненько тренькает телефон. Лена ринулась к лифту, как будто за ней гнался тигр. К счастью, лифт стоял внизу, она быстро втащила упирающегося Вову и нажала на кнопку.

В квартире было тихо, только хрипловато тикали большие деревянные напольные часы с длинным бронзовым маятником. Лена невольно залюбовалась ими. Они смотрели на неё серьёзно и, казалось, слегка хмурились, вздыхая и что-то тихонько бормоча. Как хранители и верные стражи этого дома, они недоверчиво приглядывались к ней, чужачке, словно готовые в любой момент защитить свою обитель от непрошенного вторжения. Увидев своё отражение в толстом тёмном стекле, она улыбнулась часам и, словно предлагая дружбу, осторожно погладила тёплую деревянную поверхность.

– Бом-м! – моментально отозвались старинные часы, приветственно подняв над головой резные руки-стрелки.

Двенадцать часов. Она решила, что пора покормить Вову и позавтракать самой, поэтому сразу прошла в кухню.

Попугай сидел нахохлившись и молчал. Заметив девушку, он издал лёгкое шипение. «Совсем как кот на чужого», – подумала Лена, а вслух сказала:

– Здравствуй, Арсюша!

Попугай встрепенулся, услышав знакомые слова.

– Ар-р-сюша! Ар-р-сюша! Сколько можно всё это тер-рпеть! Уже два р-раза гр-рела!

«Ну завёл старую песню. Интересно, давно они развелись и долго ли прожили? Во всяком случае, следов женщины в квартире совершенно не ощущается».

Попугай снова нахохлился на жёрдочке и прикрыл глаза.

Сыпанув Вове корма, она заглянула в холодильник и, к своему удивлению, обнаружила, что он отнюдь не выглядит пустым. Во всяком случае, найдётся из чего приготовить ужин.

Отыскав в шкафу банку с кофе, она зачерпнула ложечку и подставила чашку под носик стоящего на боковом столике чайника-термоса. Потом отрезала хлеба, достала из холодильника сливки и глазированный сырок. За обеденный стол усаживаться не стала, одной ей показалось там неуютно, а устроилась за барной стойкой, взгромоздившись на высокий табурет.

«Хорошая квартира, – подумала Лена, разворачивая сырок. – Не вычурно и со вкусом. Интересно, кто здесь всё обустраивал, мама с сестрой или его бывшая жена? Должно быть, приятно жить в такой квартире, где все эти люстры, часы и книги. Жить и знать, что это твоё, вечное и незыблемое, ходить здесь, быть хозяином, человеком, у которого есть прошлое и будущее, есть дом… Человеку обязательно надо иметь дом, постоянство придаёт уверенности в завтрашнем дне. Да и другие комнаты, наверное, тоже красивые. Вряд ли я их увижу, так как едва ли задержусь здесь дольше пары дней».

Вова уселся перед табуретом и облизнулся. Лена сунула ему хлебную корочку, и он, довольный, зачавкал. А она задумалась.

«Интересно, где бы мы с Вовой оказались, если бы у соседа вчера не отключился свет? И как бы выглядела сцена объяснения с Серёжей? Он бы тоже велел мне убираться прямо сегодня или дал отсрочку? Как странно – прожить с человеком столько времени и совсем не узнать его. Или я не хотела узнавать? Всё-таки у нас, наверное, было что-то и хорошее… Правда, давно. В последнее время он был чужим и равнодушным. Просто я не желала этого замечать. Потому что мне самой было безразлично. А тогда мне его не в чем винить. Да я и не виню. Если бы у меня была своя квартира, возможно, со временем я бы и сама ушла от него. Он просто опередил меня, потому что ни в чём не зависел. Если честно, не понимаю, зачем он вообще женился на мне?.. А всё-таки любопытно, какую женщину он выбрал теперь? Не ошибся бы снова…»

Допив кофе, Лена смахнула в ладонь крошки с барной стойки и вымыла чашку. Потом перешла к столу и, устроившись с ногами на мягком стуле, раскрыла газету.

Ориентировалась она в ней плохо и пока сообразила, где комнаты под сдачу, прошло немало времени. Долго читала, пытаясь вникнуть, наконец отметила несколько вариантов и перебралась с телефонной трубкой в кресло.

Попугай периодически то свистел, то тихонько мяукал и бормотал себе что-то под нос.

Набрав первый номер, Лена долго слушала длинные гудки, потом наконец раздался голос. Мужской он или женский, сразу было не разобрать.

– Извините, я по поводу комнаты, – начала она вежливо. – С кем можно поговорить?

– Чё? – спросил голос. В трубке что-то щёлкало и хрюкало. Где-то вдалеке шипел радиоприёмник.

– Извините, – повторила она, – это ведь у вас сдаётся комната?

– Ну, – сказал голос.

– Я бы хотела узнать цену…

– Да чё там, сговоримся. Ты живи. Только смотри мне… – вдруг посуровел голос, – не вздумай водить…

Лена не совсем поняла, что имелось в виду.

– Видите ли, мне нужно знать цену…

Голос надсадно закашлялся, потом с трудом отозвался:

– Цену, цену… Это нужно с бабой моей… Только она вечно на работе. А я дома. Приезжай, а?

– Простите, – сказала Лена и, стесняясь собственной бестолковости, нажала отбой. Первый блин явно выходил комом. Она слегка вздрогнула, представив себе хозяина квартиры, с которым только что разговаривала. Картинка выходила красочная и не прибавляла уверенности.

Вздохнув, она принялась набирать снова. На сей раз ответили сразу.

– Будьте любезны, я насчёт комнаты…

– Сдано! – заорал хриплый женский бас. В трубке что-то грохнуло, затем послышался детский вой. – Достали, блин! Уроды! – Вслед за этим послышались короткие гудки.

Тут Лена окончательно приуныла. Контингент, сдающий комнаты в собственных квартирах показался ей весьма специфическим. Она представляла себе это несколько иначе. Ей рисовалась чистенькая улыбчивая старушка, ищущая прибавку к пенсии.

«Нет, пожалуй, так можно и головы лишиться. Вероятно, надо искать по знакомым. В понедельник поспрашиваю на работе, может быть, что-нибудь найдётся… Хотя так не хотелось бы в редакции распространяться на эту тему…»

– Буд-дьте л-любезны! – повторил попугай Лениным голосом. Она вздрогнула. Сходство было поразительным. Вова уставился на него с подозрением. Птица важно расхаживала по дну клетки, по-пингвиньи переваливаясь с боку на бок.

Лена вздохнула, достала продукты и принялась готовить.

Когда в замке заворочался ключ, Вова тявкнул, потом прислушался, понюхал воздух и, завертев хвостом, бросился в прихожую. Она услышала возню и тихий голос, вскоре Вова влетел обратно и принялся радостно кружить по кухне. Лена обернулась и увидела Коновалова. Со вчерашнего дня она забыла, какой он огромный. Его мощная фигура возвышалась над всем вокруг, так что в помещении словно сразу стало тесно.

Она смущённо улыбнулась в ответ на его улыбку.

– Я забыл, как это приятно, когда на пороге встречает собака, – сказал он. – Моя жена терпеть не могла животных. С Арсением ей пришлось смириться, но, полагаю, рассталась с ним с большим облегчением. А с отъездом сестры я собаку так и не завёл. Её может быть некому вывести. О, какой запах! – воскликнул он, повернувшись к плите. – От этого я и вовсе отвык.

Он подошёл ближе и, приподняв крышку, как маленький, сунул нос в сковородку. Затем выпрямился с блаженной физиономией. Картина, которую он обнаружил, придя домой, очень нравилась ему.

– Божественно пахнет! Я голоден как собака. Впрочем, собака, надеюсь, сыта.

– Он тоже всегда голодный, – хмыкнула Лена. – Как все мужчины.

– Ну что ж, это нормально, – мотнул головой Коновалов. – Я вижу, стол уже накрыт. Так что отправляюсь мыть руки.

Он энергично вышел из кухни, а Лена вздохнула, проводив его глазами.

– Где вы набрали столько вкусноты? – спросил Владимир, усердно жуя. – В магазин ходили?

– Да нет, всё было в холодильнике. На самом деле, у вас тут приличный запас. На неделю хватит. Просто всё это готовить надо, а вы, наверное…

– А мне всё некогда, – закончил он. – В принципе, я неплохо готовлю. Все хвалят. Просто времени нет, да и для себя неохота… Так, на скорую руку. К тому же просто забываю заглянуть в морозилку. Да, – прервал он сам себя, – как вы додумались сделать окрошку? Я её очень люблю. Мама раньше мне всегда готовила.

– Просто нашла в холодильнике квас. И овощи были. Я, конечно, не знала, любите ли вы, но вот…

решила попробовать. – Лена приподнялась с намерением подложить ему салат.

– Спасибо, достаточно, – отказался Коновалов. – Уже сыт. Антрекоты удались на славу. Когда торопишься, всегда жёсткие получаются. Ну как вы провели день? – спросил он наконец, откинувшись на спинку стула. – Я вижу, вы сегодня выглядите гораздо лучше. Успокоились немного?

– Да, – сказала Лена. – Спасибо.

Он смотрел на неё и думал, что давно не доводилось получать такое удовольствие от обычного ужина в собственном доме. Женщина, собака и вкусная еда. Простые житейские радости, которыми судьба отчего-то упрямо не желала баловать его. Собственная жена редко интересовалась, сыт он или голоден, особенно в последнее время. Она вообще предпочитала рестораны.

– На улицу выходили? – спросил он Лену.

– Выходила. С собакой, ну и… за сигаретами, – добавила она, вспомнив, что теперь может говорить об этом в открытую.

– О, так вы курите? – удивился Коновалов. – Что-то я не заметил.

– Так получилось, – потупилась Лена.

– Конечно, как врач не могу сказать об этом ничего одобрительного. Ну да что поделаешь, после такого ужина, как говорится, сам бог велел…

Он поднялся, подошёл к подоконнику и вернулся с двумя пепельницами.

– Как, прямо здесь? – поразилась она. – Что-то я тоже не заметила, что вы курите.

– Да я думал, вы некурящая, поэтому выходил на балкон.

– В принципе, я курю очень мало, – застенчиво сказала она. – Муж не разрешал, поэтому я только на работе… да и то изредка…

– Оказывается, от запретов тоже иногда бывает польза, – усмехнулся он. – Теперь вот, поди, раскуритесь.

Лена подумала о том же, поэтому промолчала. И ещё ей пришло в голову, что вот уже в который раз он с лёгкостью распознаёт её мысли.

– Где же ваши сигареты? – спросил Владимир.

– В сумке. Сейчас принесу.

Когда она вернулась, то увидела, что он перебрался на диван и сидел, откинувшись, с наслаждением выдувая лохматую серую струю дыма.

– Идите сюда, здесь уютнее.

Она устроилась в кресле напротив, достала сигарету, и он, приподнявшись, щёлкнул зажигалкой.

– Надеюсь, вы здесь освоились? Я думал о вас.

– Вы думали обо мне? – удивилась Лена.

– Конечно, – кивнул он. – А что здесь удивительного? Надо сказать, мы встретились при весьма неординарных обстоятельствах, и к тому же…

– …и к тому же теперь я торчу в вашем доме со смутными перспективами покинуть его, – подхватила Лена со вздохом. – Так что действительно нет ничего удивительного в том, что вы задумывались обо мне.

– Должен сказать, – вежливо отозвался он, – что мысли о вашем присутствии в моём доме нисколько не огорчали меня в течение дня. Знаете что, – отвлёкся он, увидев, что Лена опустила глаза, – вот сейчас как раз самое время немножечко выпить.

Не дожидаясь её согласия, он подошёл к бару и вернулся с початой бутылкой коньяка и двумя пузатыми рюмками. Лене налил примерно на четверть, а себе чуть больше половины.

– Выпейте, – сказал он и протянул ей рюмку.

Она взяла её в руки и осторожно понюхала крепко пахнущую золотистую жидкость.

– Это хороший коньяк, – сказал он и сделал небольшой глоток. – У врачей, знаете ли, не переводится…

Лена кивнула и тоже слегка пригубила из рюмки. Напиток показался ей удивительно крепким, и по горлу прокатилась неожиданно горячая волна. Коновалов заметил, что она поморщилась, встал, подошёл к холодильнику, достал лимон и, отрезав несколько ломтиков, вернулся к столу.

– Заешьте. Станет намного приятнее.

– Спасибо, – кивнула она, удивляясь его внимательности. – Просто я не очень умею пить крепкие напитки. Как-то не научилась. Это, наверное, французский коньяк?

– Да. «Камю». Кстати, французы коньяк лимоном не заедают. Это чисто русская привычка.

– Интересно, – покачала она головой. – Не знала. Собственно, я никогда не задумывалась над этим.

Она чувствовала на себе его взгляд, и от этого было неловко, поэтому, не зная, куда себя деть, сказала:

– Пожалуй, вы пейте, а я пока уберу посуду.

– Позже. – Коновалов сделал протестующий жест. – Успеется. Давайте посидим спокойно. Сегодня мне не хочется суеты.

– Да уж, – усмехнулась Лена, – вам её с лихвой хватило вчера.

Коновалов сделал глубокую затяжку и вытянул вперёд свои длинные ноги.

– Вчера у меня был очень странный день, Лена. Никак не укладывающийся в картину моей повседневности. Этим он, по всей видимости, и ценен. Но об этом мы пока говорить не будем.

– Тогда о чём? – подняла глаза она.

– Ну, например, о вас.

– Вот уж совсем не интересная тема, – запротестовала Лена. – Меньше всего мне хотелось бы…

Коновалов задумчиво стащил с головы резинку, и его непослушная смоляная грива тотчас рассыпалась по широким плечам. Длинные волосы необыкновенно шли ему, и он действительно напоминал средневекового рыцаря, только кольчуги не хватало. Лена опустила глаза. Ей было неудобно его разглядывать.

– Как ваша нога? – спросила она. – Лучше?

– Нормально. Заживёт как на собаке, – беспечно махнул он рукой. – Там валялась какая-то острая железяка, на неё я и рухнул, поскользнувшись на плитке, вот и ободрался.

Лена кивнула. Они немного помолчали.

– Благодарю вас за чудесный ужин, – сказал он с улыбкой. – Всё было очень вкусно и так неожиданно разнообразно. Я давно отвык от этого.

– На здоровье, – кивнула она немного растерянно.

Почему он благодарит её? Ведь это то немногое, чем она могла ответить на его доброе отношение. Вторгшись в его жизнь столь стремительным образом, она чувствовала неловкость и не очень понимала, как должна вести себя, чтобы причинять ему минимум неудобств. Он вынужден тратить на неё вечер, а хорошее воспитание не позволяет обнаружить, что она ему в тягость, поэтому он мил, улыбается и поддерживает разговор, хотя наверняка предпочёл бы провести время иначе. Она совсем не представляла себе его жизнь, привычки, интересы и вкусы, его круг знакомств и уж вовсе не видела его в роли няньки для бездомной отвергнутой женщины. Он вежлив и деликатен. Муж никогда не благодарил её за то, что она готовила еду.

– Простите за нескромный вопрос. А почему у вас нет детей, Лена? – неожиданно спросил он.

От испуга она сделала большой глоток коньяка и закашлялась. Он тут же пододвинул ей тарелочку с лимоном. Она разжевала ломтик и снова закашлялась.

– Какая-то специальная история? – хмуро спросил он.

– Да нет… – Она наконец овладела собой. – Ничего специального. Просто муж не хотел. Говорил: ещё рано, надо встать на ноги. За четыре года я так и не поняла, о каких ногах шла речь. Ну вот… а когда это всё-таки случилось… в общем… он не захотел.

– Вы что, сделали аборт? – выпрямился Коновалов. – Извините, – тут же спохватился он, – я, как всякий врач, чересчур прямолинеен.

– Нет, что вы… – пробормотала она, – я бы никогда… просто муж настаивал на этом, убеждал, возмущался, в общем, постоянно мотал мне нервы, а потом мы поехали за город, и я очень неудачно упала, короче… так уж случилось. А сама бы я никогда. Я даже решила: если что – перееду к маме.

– Ясно, – произнёс он и достал новую сигарету. – Что ж, знакомая история.

– В каком смысле? – не поняла Лена.

– Моя бывшая жена была моделью, – сказал он жёстко. – Этим всё сказано. Она дорожила фигурой. Говорила: это мой рабочий инструмент. Так что она была не в восторге от идеи с ребёнком. Да и надо сказать, что при её образе жизни ребёнок рос бы сиротой… или мне пришлось бы бросить работу.

Он нахмурился, и на лбу залегла глубокая складка, поэтому Лена решила, что это больная тема, и углубляться в неё не стоит, но потом всё-таки спросила:

– А вы, значит, хотели ребёнка?

– Конечно, хотел. Я вырос в большой семье. С животными, детьми, внуками, бабушками и дедушками. Так что я с ранних лет постиг семейные ценности. И теперь одиночество мне не особенно в радость.

– Так что же вам мешает снова жениться? – удивилась Лена и потупилась, решив, что лезет не в своё дело.

– Да меня, знаете ли, с некоторых пор от этого укачивает, – усмехнулся он, мотнув лохматой головой. – К тому же я теперь разборчивая невеста.

Смеяться было неудобно. Тем более, что он был абсолютно серьёзен.

– Наверное, она была красивая, – сказала Лена, чтобы что-нибудь сказать, и тут же представила себе совершенное создание модельной внешности, которое должно было идеально смотреться на фоне его мужественной красоты. И эта картинка почему-то не доставила ей удовольствия.

– Да, – потёр он свой квадратный подбородок. – Она и сейчас красивая. Снаружи. Ей недавно исполнилось тридцать пять. Самый лучший женский возраст. Время осознаний и открытий.

– Вы думаете? – глупо спросила она.

– Уверен, – сказал он серьёзно и хотел ещё чтото добавить, но потом осёкся, очевидно, решив не развивать эту мысль.

– Но вы же… любили её?

Ей было очень интересно, что он ответит. Но она не знала, уместно ли задавать такие вопросы не очень знакомому человеку, и снова смутилась.

– Во всяком случае, в своё время был сильно влюблён, – легко ответил он, очевидно, не найдя в этом вопросе ничего предосудительного. – Но любовь, увы, слепа, и только брак возвращает зрение.

– Выходит, правильно говорят, – пожала плечами Лена, – что хорошую вещь «браком» не назовут.

– Не знаю, – ответил он серьёзно, – не знаю. Наверное, всё-таки как повезёт. В этом смысле в жизни встречаются примеры достаточно привлекательные. Я, собственно, всегда на них и ориентировался. Но, как выяснилось, всего лишь принимал томления плоти за томления духа, а это большая ошибка, – добавил он, поднимая на неё глаза.

Лена тут же смущённо отвела глаза.

– Кстати, что это за газета? – спросил он. – Ваша?

– Да. «Из рук в руки». Сегодня купила.

– Зачем? Хотите что-нибудь продать?

– Да нет. Продавать мне, собственно, нечего. Просто надо же снять комнату. – Лена тоже достала из пачки новую сигарету. – Представляете, позвонила сегодня в пару мест – это ужас какой-то. Мне попались одни алкоголики. Надо с кем-то посоветоваться, может, что-нибудь подскажут. Поговорю завтра на работе. Вы не беспокойтесь, я вас долго не задержу…

– Послушайте, Лена, – прервал он её, словно только и ждал, что она это скажет, – именно об этом я и хотел поговорить. Вам совершенно незачем торопиться. Можете оставаться здесь сколько понадобится. Вы вообще когда-нибудь жили одна?

Она молча покачала головой.

– Я уж не говорю о том, что это может оказаться опасно. Ведь вас совершенно некому будет защитить.

Лена поразилась, насколько он снова прочёл её мысли.

– Именно так я и подумала сегодня. Слово в слово.

– Ничего удивительного. Это ведь абсолютно лежит на поверхности. Любой скажет. В общем, что бы вы ни думали по этому поводу, я хочу предложить вам пока остаться здесь. Раз уж с нами приключилась вся эта история… Короче, я был бы рад, если бы вы с моим тёзкой, – он потрепал за ухо сидящего с ним рядом на диване Вову, – составили мне компанию. К тому же вы не представляете, как приятно, когда дома тебя ждёт горячий ужин. Ну это я шучу, конечно, – поправился он. – Вовсе не намерен принуждать вас готовить. Исключительно по желанию. А иногда я и сам смогу вас побаловать.

Лена подумала, что хорошо бы не заплакать.

– Вы знаете, Володя, когда абсолютно чужой человек проявляет к тебе столько участия, а тот, кого ты, так или иначе, считаешь близким, без сожаления вышвыривает тебя на улицу, не заботясь о том, что с тобой произойдёт, невольно задумаешься о том, что либо мир несовершенен, либо ты сам ничего не стоишь…

Коновалов слегка нахмурился.

– Все предметы и явления сами по себе абсолютно нейтральны, Леночка. Всё зависит от нашего к ним отношения. Мы сами наделяем их позитивными или негативными свойствами. Так что мир – всего лишь отражение нашего собственного к нему отношения.

– Может, и так. Я ещё в этом не совсем разобралась. Поэтому не знаю, что вам ответить… Жизнь заставляет думать иначе. Как говорят, если тебе кажется, что всё идёт хорошо, значит, ты просто чего-то не знаешь.

– Уверяю вас, это временно, Лена, – серьёзно сказал Коновалов. – Давайте посмотрим на ситуацию по-другому. Вы мне однажды уже доверились и, между прочим, не далее, как вчера. Так почему бы, собственно говоря, не довериться мне и дальше? Комната моей сестры абсолютно пуста, если вы заметили, там даже её вещей нет. Они все у мамы на даче. Я перевёз их, когда делал в этой комнате ремонт. Вернётся она не раньше, чем через три года. Если вообще вернётся. Она очень привязана к Лондону, и у неё там молодой человек. Кстати, он настаивает на свадьбе. А она пока ещё думает. Так что живите сколько хотите, пока в вашей жизни не произойдут какие-нибудь изменения. В общем, время покажет.

Всё это Лену ужасно удивило. Человек – такая непознаваемая вселенная, что понять его очень непросто, даже прожив с ним годы, и свидетельством тому служила её собственная история. К тому же ей в жизни редко что доставалось даром, поэтому к неожиданным подаркам судьбы была не приучена. Она совсем не знала, что ответить, потом подумала и ответила честно:

– Я не очень понимаю, зачем вам это нужно, Володя. Во-первых, это довольно обременительно для вас. Постоянное присутствие в доме постороннего человека утомляет, нарушает привычные планы, отчасти даже нервирует. Кроме того, ведь это не совсем прилично. Что подумает обо мне, например, ваша мама?

Он с недоумением развёл руками.

– Что станет говорить княгиня Марья Алексевна? Мы ведь с вами, знаете ли, не в Англии времён королевы Виктории, где даме было неприлично появляться в обществе мужчины без компаньонки. К тому же у моей мамы чудесный нрав, и, я уверен, вы ей понравитесь. Обычно она фонтанирует такими смелыми идеями, что зачастую приводит меня в смущение. Её второй муж, в отличие от моего отца, человек довольно старомодных взглядов, так что, по-моему, она с ним явно скучает. Если хотите, мы можем съездить к ним в ближайший выходной.

Он сам удивился, что предложил это. Не в его привычках было возить к матери малознакомых женщин, поэтому никогда не делал этого. Его вообще многое удивляло в себе за последние сутки.

– А что касается вашего первого высказывания, я бы даже не хотел это комментировать. Ведь если я предложил подобную вещь, значит, обдумал. И это не показалось мне обременительным. Скорее, даже напротив.

– Не знаю, что и сказать, – повторила Лена. – Да взять хотя бы вашу консьержку… Кстати, я сегодня уже имела удовольствие с ней познакомиться. Что-то сродни рентгену. Допытывалась, кто я и откуда.

– А, Ольга Семёновна, – кивнул Коновалов. – Она мне уже доложила. Знаю её со школы. Не беспокойтесь, она абсолютно безобидна. Я сказал ей, что, пока нет Алины, у нас поживёт родственница.

«Он уже всё предусмотрел».

– Всё это, конечно, очень интересно, – нахмурилась Лена. – Вот только мы совсем забыли про мою маму. Я и так сегодня не включала мобильный, трусливо оттягивая разговор. Но завтра в любом случае придётся сдаваться. Иначе она позвонит мужу на работу, и вы представляете, чем это кончится.

– Представляю как нельзя лучше. Вы вообще с мамой часто созваниваетесь?

– Почти каждый день. Иногда реже. Мама слишком задавлена бытом и вечными тетрадками.

– Она педагог?

– Да. Русский язык и литература. Так что профессией своей я обязана маме. – Лена вздохнула и опустила голову. – Знаете, в детстве мы были очень близки. Просто теперь у неё слишком много забот. У моих братьев сейчас непростой возраст, да и у мужа её характер тоже не сахар. Так что мне совсем не хотелось бы доставлять ей лишние огорчения.

– Я понимаю, – мягко сказал Коновалов, – но мы обязательно что-нибудь придумаем. У вас самой есть какие-нибудь идеи?

– Ни одной. Весь день думала. Даже плохонькой мысли не появилось.

Он представил, как мучилась целый день эта девушка, ломая голову над тем, как выпутаться из внезапно навалившихся на неё проблем, и почувствовал жалость.

– А как ваша мама относилась к… – он брезгливо поморщился.

– К Серёже? – спросила она, заметив его выражение лица. – И она, и отчим – оба были против.

Так что теперь выслушаю всё, что заслужила.

Он вполне разделял мнение этих незнакомых людей и теперь почувствовал к ним симпатию.

– Знаете, Леночка, мы ведь в жизни часто не прислушиваемся к мнению близких, а потом жалеем. Я и сам такой. Ведь взрослыми становятся не тогда, когда перестают слушать маму, а когда понимают, что мама была права.

Она покачала головой с таким горестным видом, что он устыдился своих нотаций, поэтому быстро сказал:

– Отлично. В таком случае скажите родителям, что вы наконец поняли, как они были правы, посему ушли от мужа и сняли комнату. Пока. А с подробностями разберётесь позже.

– Да. Пожалуй, то же самое надо завтра сказать и на работе. Там тоже расспросов хватит, – кивнула Лена и сделала последний глоток. – В общем, Володя, спасибо вам за предложение. Я подумаю, конечно, поговорю, с кем могу. Выбор у меня не очень велик. Ну я полагаю, так не бывает, чтобы вообще не найти решения. Рано или поздно всё уладится. Просто ещё раз спасибо за то, что теперь я какое-то время смогу чувствовать себя более или менее спокойно.

Коновалов смотрел на неё с улыбкой.

– Был, если помните, такой театральный режиссёр в середине двадцатого века, Акимов. – Лена кивнула, а он продолжил: – Так вот он сказал однажды, что безвыходное положение – это то, простой и ясный выход из которого нам не нравится. Это почти про вас.

– Пожалуй, – улыбнулась она. – Где вы это вычитали?

– У Довлатова. В одном из его писем к отцу.

– Так вы, значит, Довлатова любите? – почему-то обрадовалась Лена. Ей всегда казалось, что знакомый и любимый писатель сразу как-то сближает, позволяет лучше понять собеседника и проложить тропинку в его внутренний мир.

– Зачитал до дыр, – серьёзно сказал Владимир.

– Я вас понимаю, – снова обрадовалась Лена. – Он пишет как дышит, поэтому и рождается такая гармония. Да, – она опять вздохнула, – наверное, вы правы. Просто у меня такой характер, что я вечно всё усложняю. Но вы должны меня понять, – всё произошло слишком стремительно, чтобы я успела осознать… А теперь, если вы не возражаете, я всё-таки уберу со стола.

– Я помогу, – с сожалением поднялся Коновалов. Ему очень не хотелось, чтобы этот вечер так быстро заканчивался. – Кстати, во сколько вам надо быть на работе? – спросил он.

– В девять. – Она взглянула на него вопросительно.

– Вот и хорошо, – кивнул он. – А мне завтра к десяти. Так что я отвезу вас. Заодно покажу, как добираться на транспорте.

* * *

К обеду Лена закончила писать предисловие и положила его на стол перед завредакцией.

– Неплохо, – сказал он. – Внятно. А главное, мало прилагательных. Не выношу относительные прилагательные, они способны опошлить любой текст. Всякое там «кружевное, бархатистое и тюлевое». – Сложив стопкой, он протянул ей листки. – Сократите до двухсот строк и отдайте ребятам, пусть доверстают в макет. И так затянули.

И редактор уткнулся в кипу бумаг.

В зарплатный день редакционный коридор всегда заполнялся народом. У окошка кассы толпилась очередь. Лена подошла и пристроилась в конце, рассеянно кивая на приветствия.

Светка подскочила к ней с выпученными глазами.

– Слушай, что это за роскошный мужик привёз тебя сегодня утром? Бабы попадали.

– Просто знакомый, – уклончиво ответила она.

– С утра пораньше? – не отставала Светка. – То-то я смотрю, вид у тебя невыспанный. Рядом с такой красотой о сне думать грех. А муж как, не против?

– Не против, – подумав, ответила Лена.

– С чего это вдруг такие милости? – хихикнула подруга. – Я бы на его месте хорошенько задумалась.

Лена расправила плечи и, внимательно контролируя выражение собственного лица, спокойно сказала:

– Мы разводимся.

– Как разводитесь? Ты с ума сошла? – подпрыгнула Светка. – Что случилось? Ведь ещё в пятницу всё было нормально. Ну ничего себе! Разыгрываешь, что ли?

– Нет, не разыгрываю. Это правда.

– Бред какой-то. – Она прижала руки к груди. – Из-за него, что ли? Ну ты даёшь! Хотя… я б из-за такого тоже…

– Свет, да перестань, ну что ты говоришь… – Лене было неловко, она не знала, как сказать правду, а врать подруге не хотелось.

Света блаженно зажмурилась.

– Ладно, дай помечтать-то! Эх, такую красотищу надо в музее выставлять. А тачка какая! Мой на такой «крузер» уже два года облизывается. Везёт же некоторым! Тихоня называется.

Лена болезненно прищурила глаза.

– Муж сказал то же самое.

– Да что у вас произошло-то? Нет, правда, что ли, из-за этого? – Светка смотрела на неё совершенно круглыми глазами, отказываясь верить в происходящее. Она слишком хорошо знала подругу, чтобы поверить, будто та ввязалась в сомнительную амурную историю и из-за этого ушла от мужа.

– Знаешь, Свет, – пожала плечами Лена, чем удивила Светку ещё больше. – Если честно, можно и так сказать. А можно и нет. Просто, видно, время пришло. Ладно, потом объясню. Это такая запутанная история, что в коридоре не расскажешь.

Света прижала руки к груди.

– Меня ж разорвёт от любопытства! Вот пожалуюсь главному, что из-за твоих пенок работать не могу. Пусть у тебя вычтет. А я вечером на домашний звонила, между прочим, не подходил никто. И мобильный был отключен.

– Я там больше не живу, Свет. Переехала.

– Куда? Уж не к этому ли?

– Боюсь, что именно так, – со вздохом кивнула Лена.

– Нет, ну это просто бомба! – Подруга снова подпрыгнула так, что едва не выронила зажатую под мышкой папку. – Да за такими в Голливуде очередь стоит. Старина Арни отдыхает! Где ты его выкопала?

– Не поверишь, Свет, – вздохнула Лена, – под собственной дверью. В чём мать родила.

– Охренеть, уважаючи! – тряхнула светлыми кудряшками Светка. – Нет, ну я просто в шоке! Я ж не досижу до конца работы. Ладно, побегу, у меня сегодня такой аврал, не представляешь. Ты, когда освободишься, звякни, ладно?

Она чмокнула её в щёку и умчалась по коридору.

Когда Лена вернулась в комнату, редакционные дамы чаёвничали.

– Леночка, к вам Света-корректор заходила, – подняла глаза Ираида Григорьевна. Возле неё на листе белой бумаги горкой лежали сушки и два миндальных пирожных.

– Я её встретила, – кивнула Лена, – спасибо.

– Чай будешь? – встряла Марина. – Я пирожные принесла. Миндальные.

– Что-то празднуешь? – удивилась Лена. Марина вечно худела и от всего отказывалась, хотя была ужасная сладкоежка. Бесконечные диеты изнуряли её дух, но, на беду, никак не сказывались на фигуре.

– Да нет, свекровь вчера привезла. – Марина с досадой поморщилась. – Она назло мне сладости возит. Тебе, говорит, серотонин вырабатывать надо, а то вечно всем недовольна. А для меня самый серотонин, когда я её не вижу. Вот это и есть гормон счастья. Так что пирожные я принесла вам. Ешь.

Лена налила себе чаю и устроилась за собственным столом, потеснив бумаги.

– Ведь знает она, чем меня завести можно, – продолжила Марина, – так специально делает. И денег ей не жалко, лишь бы только позлить меня. И ведь самое обидное-то – не ем же я ничего этого, а вот всё равно толстею. Мой Херардо теперь тоже сладкого не ест, худеет, видишь ли. Конечно, ему гораздо приятнее думать, что брюхо у него растёт от пирожных. От них же ему отказаться гораздо легче, чем от пива.

Марина величала своего мужа Херардо, в честь персонажа какого-то давнего мексиканского сериала, с удовольствием наполняя это имя особым, привычным и понятным для русского уха смыслом.

– Эх, хорошо тебе! – Марина мечтательно завела руки за голову. – Была бы я такая тоненькая, как ты, день и ночь бы шоколад ела. Вот скажи честно, – повернулась она к Лене, – ты шоколад любишь?

– Ну могу съесть кусочек, – пожала она плечами. – Если случайно попадётся. А так и не вспоминаю.

– Вот, Ираида Григорьевна, – захлопнула папку Марина, – видите? Ну вот скажите, есть после этого справедливость? А я день и ночь о нём, проклятом, думаю. Говорят, такой эффект у алкоголиков бывает, которые в завязке. Это же самый настоящий наркотик! Ладно, ничего не поделаешь, воистину сладкая жизнь ведёт к горькой. Пойду в народ, собирать материал для монографии «Как похудеть, объедаясь на ночь». – Марина досадливо шуманула стулом и направилась к выходу.

Ираида Григорьевна посмотрела ей вслед поверх очков.

– Да, интересно устроена жизнь, – сказала она, покачав головой. – Какие разные бывают у людей проблемы, никогда не знаешь, на чём в этой жизни споткнёшься. Вроде бы мелочь, а человеку нервы портит. И, между прочим, на работе отражается.

– Да, – рассеянно кивнула Лена.

Ираида Григорьевна пригляделась к ней повнимательней.

– Что-то вы бледненькая сегодня. У вас всё нормально?

– Спасибо, всё в порядке, Ираида Григорьевна. Устала немного.

– Работали? Вы ведь, кажется, сдали свою рукопись ещё в пятницу.

– Сдала. Это так… мелкие домашние проблемы.

– Да, от них определённо устаёшь больше, чем от работы, что правда то правда, – махнула рукой пожилая редакторша. – Кстати, вы объявление внизу видели?

– Какое?

– По поводу офиса. Не слышали?

– Нет. А что с офисом, Ираида Григорьевна? – не поняла Лена.

– Да поговаривают, съезжаем мы отсюда. Кто-то с кем-то что-то не поделил, и возникли проблемы с помещением. Поэтому нас, похоже, переводят в другое место. Говорят, перед Новым годом перебираться будем. Очень жаль, я привыкла, и к дому близко. Вам ведь, кажется, тоже?

Лена сделала неопределённый жест рукой, могущий обозначать всё что угодно.

– А теперь получается, нам с вами совсем не с руки будет, – продолжила редакторша. – И, главное, место такое, не очень удобное в смысле транспорта. Где-то на Фрунзенской.

– Где-е?.. – рука Лены дрогнула так, что чай немного пролился на стол. Она промокнула пятно салфеткой.

– Вот я и говорю, неудобно, – по-своему истолковала она Ленину реакцию. – С пересадкой придётся. А это значит – из дома выходить надо раньше. Многие недовольны. Странно, что Света вам не сказала.

– Да мы всего на минуту пересеклись у кассы.

– Получили деньги?

– Да. Повезло. Я думала, в этот раз на меня расписать не успеют.

– Да, девчонки из бухгалтерии сейчас молодцы, стараются. Знают же, что деньги нужны. Как-никак кризис.

Лена аккуратно убрала в стол остатки печенья.

– Ну не знаю, Ираида Григорьевна. По-моему, этот кризис – для кого-то идеальное средство наживы. Если бы о нём столько не трубили, многие бы его даже не заметили.

– Может быть. Только это пока не уволят, – сокрушённо вздохнула редакторша. – Про эпидемии тоже трубят надо и не надо. А мы злимся, пока сами не заболеем. Да, что-то уж слишком много проблем сейчас навалилось…

Лена пожала плечами.

– К сожалению, единственное место, у обитателей которого нет проблем, это кладбище.

– Чур, чур! – замахала руками Ираида Григорьевна. – Что-то вы, деточка, сегодня слишком агрессивно настроены.

– Да так. Настроения нет. Если честно, у меня всякие неприятности. Потом расскажу как-нибудь. Что называется, прогноз «будет хуже» оказался оптимистическим. Как вы думаете, если я сегодня сбегу пораньше, ничего страшного не случится? А то мне ещё к маме заехать надо. Хотя, честно говоря, даже не уверена, что сегодня получится. Что-то я немного замоталась.

– Конечно, идите. Я вас прикрою. Найду что сказать, если спросят.

Ираида Григорьевна с сочувствием покачала головой. Лену она любила, относилась как к дочке. По крайней мере, ей так казалось, и она тянулась к ней всем своим невостребованным женским существом, ибо собственных детей у неё не было, и как к ним следует относиться, она доподлинно не знала.

* * *

Целый день Коновалов провёл в клинике. Дежурство выдалось очень нелёгким. Как назло, тяжёлых больных привозили одного за другим, и ещё более тяжёлыми оказывались их родственники, на которых приходилось тратить больше времени, чем на больных. Коновалов едва сдерживался, но вовремя брал себя в руки, понимая, что это тоже часть его работы, и никуда от этого не денешься.

До обеда он провёл две сложные операции и результатом вроде бы остался доволен, однако, настроение было ни к чёрту, с самого утра одолевали беспокойные мысли и какие-то смутные предчувствия.

Когда он появился в ординаторской, единственным желанием было выпить стакан крепкого кофе и потом спокойно выкурить на лестнице сигарету, не отвечая при этом ни на какие вопросы и не решая ничьи проблемы. Всю дорогу до ординаторской его сопровождала жена пациента из пятой палаты, какого-то средней руки чиновника, и он терпеливо объяснял ей, что сегодня все боксы заняты, и её мужу придётся провести день-другой в двухместной палате, а как только хоть один из них освободится, его немедленно переведут в одноместную. А до этого он с этим вопросом помочь не сможет, и ей абсолютно незачем нервничать, так как рано или поздно всё устроится наилучшим образом. Его всегда удивлял тот факт, что совершенно нормальные, вменяемые люди, стоит им только оказаться в непривычной для себя ситуации, моментально превращаются в невменяемых, и общаться с ними приходится с учётом этого превращения.

Почти вся жизнь Коновалова проходила в этой клинике, где он оперировал, а на другом этаже вёл приём, его личное пространство ограничивалось столом в ординаторской, куда без конца заходили люди, и всем чаще всего нужен был именно он, Коновалов, так что спрятаться было практически негде, его находили везде: в палатах, в коридоре, сестринской и даже в мужском туалете. К вечеру он выматывался до тошноты и, приходя домой, в основном спал или рассеянно щёлкал пультом, – самый ясный, доступный и безотказный мужской способ восстанавливать силы. Силы, которые он, Коновалов, так неэкономно растрачивал, разбазаривал направо и налево, вечно думая о ком угодно, только не о себе.

Поэтому для общения он был человеком не очень удобным, и в плане времени на него было трудно рассчитывать, а на дружбу, как известно, требуется время, которого у него нет, не было и вряд ли появится в обозримом будущем.

Вот и жена тоже не выдержала вечных его заморочек, поздних приходов домой и собственных ожиданий перед накрытым столом. Сама она, Анна, эстетка и острословка, эталон красоты и предмет восхищения всех без исключения особей мужского пола, тоже вечера проводила дома нечасто, но если уж это случалось, и она ждала его, то обязательно готовила что-нибудь изысканное. За такие вечера Коновалов, как правило, платил высокую цену. Потому, что совершенно забывал восторгаться хрустящей корочкой и изящно разложенными листочками рукколы, голова его была занята совсем другим, и вообще от усталости он зачастую абсолютно не чувствовал вкуса того, что ел.

Расстались они по обоюдному согласию, без истерик, слёз и дележа имущества. Анна просто собрала свои вещи и переехала в оставшуюся от матери квартиру, а Коновалов с тех пор стал бывать дома ещё реже.

– Владимир Олегович, – заглянула в ординаторскую постовая сестра Даша, – так что, готовить на завтра новенького из шестнадцатой? Вы просто ничего не говорили, и анализы его ещё не пришли.

– Нет, Даш, на завтра не надо, – отозвался Коновалов. – Принесите его историю, я распишу. На завтра – кардиограмму, и ещё захватите, пожалуйста, снимки, если высохли.

– Хорошо, Владимир Олегович, сейчас принесу. А с Поповой-то что? Готовим на выписку?

– Да. Вы не знаете, за ней приедут? Я хотел бы обязательно поговорить с кем-то из родственников.

– Приедут, Владимир Олегович, это я точно знаю, – кивнула Даша. – Вчера дочка её приезжала, вас спрашивала. Но вы уже ушли.

– Пусть завтра зайдёт обязательно. Дольше Попову мы держать не можем, но ей уход требуется, нельзя на целый день оставлять одну. Все рекомендации я напишу в эпикризе, но пусть всё-таки зайдёт.

– Хорошо-хорошо, – часто закивала Даша и, немного помявшись, спросила: – Владимир Олегович, а вы когда в следующий раз дежурите?

– В четверг, кажется. Не помню, а что?

– Ой, хорошо, в мою смену. – Даша смущённо одёрнула халатик. – Я спросить хотела… вы братика моего, оболтуса, не посмотрите? Руку уделал, а мне кажется, у него срослось неправильно. Посмотрите? Днём же всё некогда, а я ему скажу, чтоб вечерком подъехал, ладно?

– Да нет уж, пускай лучше с утра заедет, когда рентген работает. Давай к девяти, до операций.

– Как скажете, Владимир Олегович, – обрадовалась Даша, – спасибо большое! Будет как штык! Ну я побегу, ладно? А то у меня ещё писанины…

– Беги, – усмехнулся Коновалов. – Ты сегодня в ночь, что ли?

– В ночь. Вот как раз покажу вам его утром и сменюсь. А вы ещё в девятую зайдите, там вас этот, у окна, спрашивал. Которого вчера положили, ну, со смещением отломков, помните?

– Помню. Хорошо, зайду. – Коновалов отодвинул стакан и направился к двери. В кармане затренькал мобильный, и он на ходу прижал трубку к уху.

– Слушаю. Коновалов. Да. Ну я же сказал – везите! Чего вы ждёте, пока разнесёт? Давайте, жду. – Он дал отбой, но телефон тут же зазвонил снова.

– Да.

– Привет, Олегыч, – сказала трубка голосом Глотова.

– Да, Игорёк. Ты где, в отделении?

– Нет. Я в «Медтехнике». Слушай, ты в пятницу когда сменишься?

– Как обычно, а что там у тебя?

– Да ничего. Я подумал, может, отоспишься и подскочишь ближе к вечеру? Возьмём шашлычку да накатим помаленьку, разговор есть. Мои как раз на дачу собираются.

– Ладно, посмотрим ближе к делу, если жив буду, – кивнул Коновалов. – Может, действительно… Честно говоря, я и сам думал заскочить, перемолвиться надо. В общем, я позвоню. Давай.

– Счастливо.

Он сунул телефон в карман зелёной робы и отправился в девятую палату.

…Когда Коновалов вернулся домой, Лена, похоже, уже спала. Во всяком случае, света видно не было, только слышалась тихое Вовино сопенье и возня под самой дверью. Он прошёл в кухню, верхний светильник зажигать не стал, а включил боковую лампу. Попугай моментально зашелестел крыльями и затренькал на манер детской балалайки.

– Тихо, брат, не шуми, – Коновалов подошёл к клетке и просунул палец сквозь стальные прутья. Попугай защёлкал клювом, осторожно прихватывая его за ноготь. Он открыл дверцу и подсыпал птице зёрен.

– Ешь, и мне бы чего-нибудь глотнуть не мешало.

Он подошёл к плите и, увидев сковородку, приподнял крышку. При виде котлет у него набежала слюна, но греть было неохота, он сунул в рот холодную котлету и вслед за ней отправил несколько ломтиков картошки. Долго жевал, потом открыл холодильник, достал томатный сок, налил себе полстакана и выпил одним глотком, потом подумал и отправил в рот вторую котлету.

– Теперь, бог даст, до утра доживу, – пробормотал Коновалов и, сполоснув стакан, решительно направился в свою спальню.

Сон не шёл, несмотря на усталость. Перед тем, как заснуть, он чаще всего мысленно возвращался в клинику, оценивая день прошедший и размышляя о завтрашнем, но сегодня заметил, что его мысли, против обыкновения, крутятся не только вокруг пациентов. Ещё днём заметил. Ему всё время виделось узкое личико в форме сердечка и удивительные глаза, такие печальные и такие серьёзные. Тонкая гибкая фигурка с трогательно прямой, как у балетных, спиной и устремлённый вверх подбородок – признак достоинства. Именно достоинства, а не чванства и пустого превосходства, от которых он ещё не успел отвыкнуть. И ни грамма кокетства. Ни грамма женских ухищрений. Это поразило его ещё там, в чужой квартире, когда она не побоялась ранним утром впустить его в свой дом в весьма неприглядном виде и проявляла доверчивую заботу до тех пор, пока сама не оказалась в ещё более затруднительной ситуации, чем он. И после всего этого она сохранила те же достоинство и рассудительность, хотя большинство женщин на её месте повели бы себя совершенно иначе.

Он попробовал представить в подобной ситуации собственную жену, и губы искривила усмешка. А тут – ни единой жалобы, ни единой претензии. Он прекрасно видел, как ей было страшно, но ни одной секунды не помышляла она воспользоваться им, извлечь хоть малейшую выгоду. Эта девочка проста и естественна, как травинка или цветок, растущий у пыльной дороги. И так же беззащитна. Одно неверное движение, и она окажется под колёсами. Он всем своим существом чувствовал, что не может допустить этого.

* * *

Анна сидела на застеклённой веранде итальянского ресторанчика в Трёхпрудном переулке и нетерпеливо поглядывала на часы. Алиса, как всегда, опаздывала. Они не виделись три года, но ничего не изменилось. Три года работы в модельном агентстве Парижа не прибавили Алисе пунктуальности. За время разлуки они друг по другу скучали, созванивались, делились новостями. Алиса стала модельером, а она, Анна, сейчас на телевидении. Её утренняя воскресная программа о моде и стиле хоть и шла на канале третьего порядка, но, тем не менее, считалась довольно рейтинговой.

Официант подходил уже дважды, принёс меню, потом аперитив. Она попросила джину, но ужин так и не заказала, ждала подругу. Просто сидела и курила. Нет, не просто сидела, она думала. В зеркальной витрине напротив отражалась её стильная светлая стрижка, волосок к волоску, и безупречной формы губы, идеально прорисованные помадой цвета фуксии, так актуальной в этом сезоне.

Анна взглянула на свои часики «Луи Виттон» и в нетерпении поморщилась. Подруга опаздывала уже на полчаса, меню изучено, хотелось есть, и официант, стоящий у противоположной стены, раздражал своим скучающим видом.

Сидящая за столиком у колонны девица непрерывно сюсюкалась с пристроившейся у неё на коленях крохотной собачкой в попонке, отороченной розовым мехом. Собачонка без конца подпрыгивала, пытаясь тоненьким, как жало, язычком дотянуться до губ девицы, отчего кисточки на её почти прозрачных ушках противно тряслись.

«Идиотка. Корчит из себя Пэрис Хилтон. Такая же пучеглазая и безмозглая, как эта глупая тварь, которую она таскает под мышкой, потому что это, видите ли, модно. Наверняка попонка стоит дороже её безвкусного платья. Удивляюсь, как в таком платье ей удалось захомутать придурка, который согласен всё это оплачивать».

Собак она ненавидела всей душой, и сюсюкающая девица бесила её чрезвычайно.

Алиса влетела минут через десять, когда Анна уже начала терять терпение. Подруга с сияющим видом чмокнула её в щёку и шумно уселась напротив, дыша духами и туманами.

– Прекрасно выглядишь! Ты стала ещё красивее, ужасно рада тебя видеть! Есть хочу смертельно! – возвестила Алиса и немедленно уткнулась в меню. – Что здесь есть вкусненького? Надеюсь, нас не отравят?

Анна молча пожала плечами. Алиса Кричевская любила устраивать маленькие спектакли, режиссировать их и сама же выступать в главной роли. То же самое любила и Анна. Поэтому каждая их встреча невольно превращалась в борьбу за эту самую главную роль в очередном маленьком спектакле.

– Ну не дуйся, – состроила милую гримаску подруга. – Ты же знаешь: женщина никогда не опаздывает, она либо приходит, либо не приходит. Но ведь я же пришла!

Официант принял наконец заказ и удалился, а они стали жадно разглядывать друг друга.

– Ты всё хорошеешь! – Алиса достала зеркальце и придирчиво осмотрела своё лицо. – А я что-то сегодня не очень. Не выспалась, наверное.

– Лукавишь, милая, – спокойно сказала Анна. – Ты выглядишь на «пять» и отлично это знаешь.

– Да ладно! – просияла Алиса. – Не успокаивай меня. В общем, неважно, это всё чепуха. Расскажи, как ты, что ты.

Когда принесли заказ, они уже знали друг о друге всё, поэтому сосредоточились на еде, отдавая должное местной кухне, которая и вправду была очень хороша. Итальянская кухня – царство ароматов, праздник вкуса и заведомый враг хорошей фигуры – неизменно привлекала их, и периодически, правда, нечасто, они позволяли себе эту маленькую слабость.

Насытившись, они вновь обратили взоры друг на друга. Алиса сияла, а Анна выглядела задумчивой, курила и прихлёбывала джин, время от времени поглядывая на подругу. В конце концов, исподтишка внимательно наблюдая за ней, Алиса пришла к выводу, что с Анной что-то происходит, но расспрашивать не торопилась, всё ждала, когда подруга сама выложит ей свои новости. Но Анна молчала, рассеянно гоняя соломинкой льдинки в стакане с джином.

– Ну хватит уже мучить меня! – не выдержала наконец Алиса. – Я не пойму, мне кажется, ты что-то задумала.

– В общем, да, – кивнула Анна. – Ты очень наблюдательна. И как, по-твоему, что это может быть?

Алиса издала мелодичный смешок.

– Я слишком хорошо знаю тебя. Так что, судя по твоему лицу, могу предположить, что ты снова выходишь на охоту.

Анна подняла глаза на подругу.

– Можно считать и так. Не стану морочить голову, потому что от тебя всё равно ничего не скроешь. Так что можешь считать, что я действительно сделала стойку.

– Что это значит? – сейчас же заинтересовалась Алиса, придвигаясь ближе. – Появилась кандидатура?

– Да она, собственно, никуда и не девалась, – усмехнулась Анна.

– В смысле?

– А в том смысле, что я решила вернуть Коновалова.

– Как это? – подняла узкие брови Алиса. – С чего вдруг? Вы же только недавно развод оформили…

– Ну и что? – пожала плечами Анна. – Бумажки – это ерунда. Гораздо важнее другое.

– Что же?

– Да понимаешь… похоже, пока всё складывается не лучшим образом. Есть тут одна информация… В общем, у него поселилась какая-то девица. Несколько дней назад.

– Так скоро? – не поверила Алиса. – Зная твоего благоверного, представляю это с трудом. Он же телок, несмотря на всё его внешнее великолепие. И потом, честно говоря, не думаю, что после вашего… как бы это помягче выразиться… проблемного брака он так быстро ввяжется в новые серьёзные отношения. С его тонкой организацией романтического персонажа он ещё долго отходить будет.

– Не выставляй меня монстром, – нахмурилась Анна. – Отчего ему, собственно, отходить? В конце концов, это я являюсь пострадавшей стороной.

– Ну это твоя личная точка зрения, – развела руками Алиса. – Вся беда вашего брака состояла именно в том, что его точкой зрения ты никогда не интересовалась.

– Что правда то правда, – щёлкнула зажигалкой Анна.

– Ну вот видишь! Так что, уверена, он так не думает. Кстати, откуда у тебя эти сведения?

– От консьержки. Не зря же я все эти семь лет её прикармливала. Конфетки-бараночки, сувениры из поездок, восьмое марта и прочие глупости. Она хоть и знает его с детства, но в её сердце стыдливо нашлось местечко и для меня.

– И что она говорит? – Алиса заинтересованно уставилась на подругу, предвкушая интересную сплетню. Она была уверена, что затея подруги окажется абсолютно провальной, но говорить этого ей не спешила, зная, что та всё равно не отступится. Не в характере Анны было менять свои решения.

– Якобы поселилась родственница, – начала Анна. – Но я отлично знаю, что никаких родственниц у них нет, и селиться у него юной леди, сама понимаешь, было бы достаточно абсурдно, особенно если у матери имеется огромная дача, где она благополучно и проживает. И надо знать его мамашу, вряд ли бы она разместила эту самую леди в холостяцкой квартире своего непутёвого сына.

– Не думаю, что она считает его непутёвым. Скорее тебя. – Алиса прихлебнула капучино.

– Это уж разумеется, – сердито дёрнула плечом Анна. – Я всегда была у неё врагом номер один. Ей казалось, что я уделяю её сыночку недостаточно внимания. И вообще у меня проблемы с моралью, потому что я, по её представлениям, слишком быстро оказалась в его постели. А это, как ты понимаешь, моветон. По её мнению.

– А что она думала – ты будешь год сидеть с ним на лавочках? – пожала плечами Алиса и засмеялась, представив картинку: Анна, сидящая на лавочке в парке в обнимку с Коноваловым.

– Не знаю. Просто, в отличие от меня, она не считает, что конфетно-букетное начало романа придумали старые девы. И мне трудно объяснить ей, что я предпочитаю коньячно-постельное.

– Так что там с этой девицей? Откуда она взялась и по какой причине? – заёрзала Алиса.

– Я недавно заехала туда… так вот, консьержка говорит: у неё какие-то проблемы, а он якобы их решает. Он сообщил ей, что принимает участие в её судьбе. Как трогательно! В общем, это явная чушь. Я чувствую, что здесь что-то не так.

– Да, странно, – кивнула Алиса. – Во всяком случае, на моей практике мужики редко помогают женщинам, которые им не нравятся.

– Вот именно! – Анна постучала ногтём по пепельнице. – И с большой неохотой принимают участие в судьбе постельно непригодных особей. Да, похоже, недаром мне на днях сон приснился. Я, стоящая на берегу, и Коновалов, уплывающий на лодке по озеру. Как бы действительно не уплыл он у меня из-под носа.

Алиса опять засмеялась. Она видела, что подруга явно нервничает. Анна не терпела поражений и относилась к этому очень болезненно.

– А ты её хоть видела? – спросила она, переходя на серьёзный тон. – Что эта клюшка собой представляет?

– Понятия не имею. Консьержка говорит: хорошенькая. Но полагаться на её вкус я бы не стала. Она и про свою сменщицу, хохлушку, говорит «хорошенькая», – скривилась Анна. – Ты же понимаешь. Короче, мне надо убедиться самой. Я должна её увидеть.

– Как? – удивилась Алиса.

– Очень просто. Пойти в квартиру, – заявила Анна.

– Но у тебя же больше нет ключей.

– Конечно, есть. Неужели ты думаешь – я так глупа, что не сделала запасные?

Алиса расхохоталась и захлопала в ладоши.

– Браво, Энни! Ты – чудо. Твой Робин Гуд просто не понимает, какое сокровище потерял!

Анна нервно бросила в стакан с джином ещё несколько льдинок и добавила тоник.

– На самом деле всё не так просто, Алиса. Ведь я хорошо знаю его. Боюсь, он не захочет начинать всё сначала. И… он никогда не простит меня.

– За Горского?

– Да не только. Тут много всего. А измена… здесь уж, я думаю, мы оба хороши. В последнее время, уверена, он тоже изменял мне.

– Почему ты так думаешь? – удивилась Алиса.

– Я слишком хорошо изучила его, – вздохнула Анна. – Полагаю, таким способом он лечился от меня. Так легче было закончить отношения. Понимаешь, ведь я совсем чуть-чуть опередила его, это был вопрос дней. И я сделала это первой, иначе могла бы не успеть – не хватало мне позора оказаться брошенкой. Я почувствовала, что он уже готов к этому, вот и сделала первый шаг. И знаешь, это уязвило его мужское самолюбие. Он был не против, но, уверена, ему хотелось сделать это самому. Вовремя я тогда Горского подцепила. А то, что удержать не удалось, так, может, это и к лучшему. С его характером, боюсь, я бы долго не выдержала. Тут коса на камень.

Здесь Анна кривила душой. Она шла ва-банк и в своей победе нисколько не сомневалась. И никак не ожидала, что рыбка так ловко соскочит с крючка. Будучи прекрасно осведомленной об отвратительном характере своего нового избранника, она с лёгкостью научилась лавировать и подстраиваться под его капризы, поэтому за своё будущее была относительно спокойна. По крайней мере, игра стоила свеч. Горский был пропуском в тот сияющий огнями мир, ради которого она готова была вытерпеть любые неудобства.

– Не знаю, Анют, может, ты и вправду поспешила? – покачала головой Алиса. – На самом деле, Коновалов – неплохой мужик. Надёжный. И опять же, муж всё-таки. Что называется, постельная принадлежность из трёх букв.

– Это как раз меня заботило меньше всего. Таких принадлежностей мне и в миру хватало.

– Так то любовники, – тяжело вздохнула Алиса. – Это пшик один. Сегодня есть, а завтра поминай как звали. А тут свой. Без фокусов, терпеливый, порядочный, да и не бедный вроде.

– Да уж. Порядочный до тошноты, а не бедный… это, знаешь, кому как. Если сравнивать с Горским, то извините. – Анна досадливо щёлкнула зажигалкой и бросила её на скатерть.

– Ну сказала – с Горским! – развела руками Алиса. – Коновалов не олигарх, конечно, но шубками и цацками ты обижена не была, и хорошела с каждой шубой, да и на тачках нормальных вы ездили.

– Что тачки? – поморщилась Анна. – Россия – не Европа. У нас свои причуды: каждый третий ездит на «мерсе», даже если жрать нечего.

– Только не говори, что вам нечего было есть.

Анна пожала плечами.

– Да я условно. Просто эта сторона его особенно никогда не заботила. Что есть, то и спасибо.

– Ну, вероятно, это потому, что он человек с принципами, – пожав плечами, протянула Алиса. Ей не хотелось при Анне особенно нахваливать ее бывшего мужа, но в глубине души она и раньше завидовала подруге. Коновалов ей втайне сильно нравился, и она всегда с сожалением думала, что, достанься он ей, уж она бы сумела любыми путями удержать такого мужчину.

– Ну знаешь, принципами не пообедаешь, – раздражённо махнула рукой Анна. – Да будет тебе известно, человек с принципами – это всего лишь щадящий синоним к слову «неудачник». Амбиций у него недоставало, понимаешь? Нормальных здоровых мужицких амбиций. Он никогда сильно вперёд не рвался и к карьерному росту не стремился. С его папашей-академиком я была уверена, – он моментально клинику возглавит, а он к администрированию интереса никогда не проявлял. Я – хирург, и всё тут, а всё остальное только отвлекает от дела. Дни и ночи на работе. Тоже мне – кандидат околоплодных наук! Мне было скучно с ним, понимаешь? Мы слишком разные. Если что-то нравится мне, значит – ему плевать. А то, что нравится ему, уж извини, – плевать мне, – жёстко сказала Анна. – Как говорится, у него были все раздражающие меня достоинства и ни одного восхищающего меня недостатка.

– Красиво сказано, чёрт побери! – тряхнула тёмными кудрями Алиса, тут же подумав, что достоинствами Коновалова она бы распорядилась с большим удовольствием. – Ну и зачем тогда затеваться с его возвращением? Ты ведь и раньше ему изменяла, у тебя же всегда кто-то был. В конце концов, я уверена, ты это делала просто от скуки. Вот скажи честно, разве ты не можешь не изменять ему?

– Не знаю, не пробовала, – сухо заметила Анна.

– Ну тогда, может, лучше сразу поискать другого? – засмеялась Алиса. – Что зря время тратить? Оно у нас и так подпирает. Всё равно с ним ничего нормального уже не получится, это же ясно. Надо было тебе раньше об этом думать…

– Вот только не каркай, – передёрнула плечом Анна. – Я всё это прекрасно знаю. Но не могу тебе этого объяснить. Я думала – забуду сразу и вспоминать не стану. А вот не получается. Что-то необъяснимое меня к нему тянет. Не знаю, что это такое. Вот не люблю его, а тянет. Просто чувствую – я должна попробовать. Не уверена, что получится, но попытаться надо.

– Думаешь, удастся? – скривила губы Алиса, снова подумав про себя, что такого мужика точно бы из постели не выпустила. В этом смысле она просто не понимала подругу.

– Я же тебе сказала: не знаю, – снова потянулась к сигарете Анна. – Надо хорошо подумать. Не торопиться, всё взвесить и только тогда действовать.

– Ну не знаю. Смотри сама. А что не любишь, так это не ново. Жила же ты с Горским. Можно подумать, его ты любила, – фыркнула Алиса.

– Это другое. Тут был чистый расчёт, а любви никакой и не требовалось. Я знала, на что иду, и мне это даже импонировало. А ему нравилось, что все вокруг завидуют. Это, если хочешь, была просто сделка.

– А Коновалов не сделка?

Анна пожала загорелыми плечами.

– Какая же тут выгода? Скорее, просто придурь. Честно говоря, не вижу логики в собственных поступках. Люблю я себя, понимаешь? Ведь мужиков-то много, а я у себя одна. Не могу себе ни в чём отказывать.

– Не сомневаюсь, – засмеялась Алиса, вдруг ясно представив себе однажды увиденные на пляже широченные плечи Коновалова, его мощный загорелый торс и чёрную гриву. – Ну не знаю, может быть, так и лучше – без любви-то? Потому что, когда женщина ищет любви, она её, как правило, не находит. Ты вот лучше скажи мне по секрету: оно хоть стоит того? Как он в постели-то? Я ещё раньше всё хотела спросить, да как-то…

Анна усмехнулась, вынула из пачки вишнёвую сигарету и, прикурив, выпустила вверх длинную изящную струйку дыма.

– Как тебе сказать… Он изумительный любовник… когда хочет. А если не хочет – настоящее бревно.

– Проблемы, что ли? – округлила глаза Алиса, нервно заёрзав на стуле.

– Всем бы такие проблемы. – Анна сделала глоток и поставила стакан на стол. – Ты не поняла. Ему любовь подавай. А без любви он – бревно.

Алиса пожала плечами и слегка поморщилась, разгоняя ладошкой дым от сигареты Анны, лезущий в ноздри. Она никогда не курила и с трудом выносила табачный запах.

– Если честно, вас трудно понять. Зачем он тебе тогда вообще нужен? – Она была абсолютно уверена, что подруга затевает всю эту авантюру из чистого упрямства.

– Сама хотела бы знать. Считай – прихоть. Не люблю поражений. Мне тридцать пять. А я не могу справиться с собственным мужем. В конце концов, чем женщина старше, тем больше она может себе позволить. У неё весь мир на ладони, понимаешь?

Что бы ни говорила Анна, она отлично понимала, что подруга права, и из этого вряд ли что получится, но она ничего не могла с собой поделать. Утрата власти над Коноваловым непонятным образом заводила её.

Когда-то он был необычайно предан ей, и эта преданность наводила на неё скуку, но, вместе с тем, льстила и удовлетворяла самолюбие охотницы. Ей нравилось подчинять себе мужчин, это ненадолго развлекало её, после чего моментально теряла к ним интерес.

Сделав ставку на Горского, Анна просчиталась и прекрасно понимала это. Статус замужней женщины прибавлял ей очков в глазах докучливой светской тусовки, которую она презирала, но от которой, к собственному неудовольствию, была зависима.

Фактурной внешностью Коновалова, выгодно оттеняющей её собственную идеальную красоту, она втайне гордилась. Правда, вытаскивать его на светские мероприятия удавалось крайне редко, и это тоже очень сильно раздражало Анну. Зачем ей тогда вообще сдалось это замужество, если в нужный момент она не может воспользоваться тем, что ей принадлежит? А пресловутые семейные ценности, которыми он так дорожил, её не привлекали вовсе.

Она не понимала, где ошиблась в своих расчётах. Ей казалось, что Горский непременно женится на ней. Во всяком случае, он впрямую намекал на это. Но только пока она была замужем. Её удивляло, почему он так быстро охладел к ней. Дальше ловить было просто нечего.

В результате всё кончилось тем, что она потеряла обоих. И это бесило её чрезвычайно. Несмотря на то, что и того и другого она оставила первой.

Алиса покачала головой.

– Вы сколько уже в разводе?

– Всего три месяца. Для таких, как он, это вообще не срок. У него чувства на первом месте. Сама же говоришь – романтик. А он действительно романтик. Во всём. И в работе тоже. Раньше я этого не понимала, поначалу казалось – карьеру делает. А у него чувства. Всё по максимуму. И с женщиной и в работе.

– Слушай, а если он уже влюбился… ну, в эту… как её? – отодвинула кофейную чашечку Алиса, искренне сожалея, что не может сейчас оказаться на месте той девицы.

– Вряд ли, – поморщилась Анна. – Он вообще-то долго запрягает. Если б не я, год бы за ручку ходили. Он с этим не торопится, чувства проверяет.

Алиса вздохнула.

– С ума сойдёшь с мужиками. У каждого свои тараканы. Воистину найти мужа – искусство, а удержать – профессия.

– А ты думаешь, с женщинами иначе? В таком случае, чтобы завоевать женщину, нужна сила, а чтобы удержать, нужны деньги.

– Это правда, – немедленно согласилась Алиса, – деньги нужны обязательно. Иначе точно не удержишь. Хорошо ещё детей у тебя от него нет, только норковая шуба. А то бы куковала сейчас на его больничные алименты.

– Ну вот уж это нет, – помолчав, отозвалась Анна. – Детей бы он как раз никогда не бросил. Он очень хотел ребёнка. Ты даже не представляешь, как он хотел ребёнка… Слу-ушай, – протянула она задумчиво, – а может… да нет, не получится. Четыре месяца у нас уж точно ничего не было. Алис, а если всё-таки попробовать, как ты думаешь?

– Сказать, что беременна? – вытаращилась Алиса. – Да как же! Ты всё это время с другим мужчиной жила. И потом он же врач всё-таки, его так просто не надуришь.

– Не знаю, не знаю… – задумчиво протянула Анна. – Я должна подумать… чем его можно ущучить. Да и, честно говоря, мне не очень верится, что у него уж совсем не осталось ко мне никаких чувств. Вдруг что-нибудь да ещё теплится? Так что можно попытаться, чем чёрт не шутит… А если всё-таки получится?..

– А если получится, – веско заметила Алиса, – ты всё равно через неделю заноешь, что он снова не обращает на тебя внимание.

– Наверное, уже не заною, – жёстко сказала Анна. – Всё это суета сует. Да и кого, в конце концов, после сорока интересуют собственные жёны?

* * *

Коновалов не имел привычки носить зонтик. Считал, это не по-мужски. И всякий раз жалел об этом, когда небо разверзалось над его головой.

Застегнув молнию кожаной куртки до самого носа, он храбро шагнул из-под козырька супермаркета на залитую мостовую и понёсся по асфальту, перепрыгивая через мутные от уличной грязи потоки дождевой воды. Ледяные струи заливались за шиворот, тоненько сползая по спине. Руки были заняты пакетами, и мокрое лицо с отросшей со вчерашнего дня щетиной утереть было нечем.

Выйдя из лифта, он позвонил в дверь, которая тотчас распахнулась, явив его взору улыбающегося Глотова. Поставив пакеты на резиновый коврик, Коновалов по-собачьи отряхнулся, помотав кудлатой головой, и только после этого шагнул в квартиру.

– Ну и видок у тебя! – изумился Глотов. – Ты что, без машины?

– Ну разумеется, без машины, – пожал плечами Коновалов и для подтверждения собственной мысли приподнял с пола пакет, в котором тотчас звякнули бутылки.

– Ну да, всё забываю – ты ж у нас праведник, – притворно развёл руками Глотов. – А известно ли тебе, что, каждый раз садясь трезвым за руль, ты отнимаешь деньги у государства? Подумай об этом, друг мой. Ладно, давай сюда свою куртку и тащи всё это в кухню. – Он показал на пакеты.

Коновалов, поморщившись, скинул насквозь мокрые ботинки и сунул ноги в предложенные сланцы.

– Ну и собачья погодка! Такая обложная безнадёга, что еле выволок себя из дома. Можно сказать, подвиг совершил.

– Ценю, – разулыбался Глотов, протягивая широкую пятерню. – Зато в такую непогоду пьётся знатно.

– Ну как, обустроились? – Коновалов огляделся. У стены всё ещё громоздились коробки и стояли скатанные в рулоны ковры. В углу примостились лыжи и детский трёхколёсный велосипед.

– О, вешалка, смотрю, уже на месте. Он стащил с себя куртку и, приоткрыв дверь, шумно стряхнул её за порогом, потом аккуратно пристроил на крючок.

– Стараемся. У меня сплошные дежурства, и Лида вторую неделю в две смены. У них процедурная сестра в декрете. Так что вся надежда на тёщу. Ничего, разберёмся, – махнул рукой Глотов.

– Ладно, давай проходи.

Из кухни ароматно тянуло домашним борщом и ещё чем-то уютным, напоминающим детство, милым и теплым, к чему прикасаются женские руки. Коновалов любил бывать в этом доме, воплощающем в себе всё то, что вызывало у него улыбку.

В кухне уже был порядок, и всё стояло на своих местах.

– Да тут и выкладывать некуда. – Коновалов обвёл глазами стол, уставленный снедью.

– Я же тебе говорил – ничего не бери, – отозвался Глотов. – Мои наготовили, словно на месяц уехали. Тёща борща наварила на роту, и солений всех этих у нас, сам знаешь, не переводится.

– Так шашлыка же хотели, вот я и привёз, – протянул пакет Коновалов.

– Ну давай сюда.

Глотов выложил на блюдо ещё не успевшее остыть завёрнутое в лаваш мясо и сверху пристроил зелень.

– М-м, как пахнет! Вот они, вечные ценности! – Он поставил блюдо на стол и достал из холодильника запотевшую бутылку.

– Водку же будем? Под такую закуску коньяк – извращение. Ты ведь тоже водку принёс? Давай-ка её пока в морозилку. – Он вернулся к столу и разлил ледяную жидкость по стаканам. Один протянул Коновалову. – Ну извини, печень, придётся тебе, старушка, маленько напрячься!

…Глотов вытер руки о салфетку и задумчиво покачал стриженой головой.

– Да-а, доложу я вам, безумная история. Просто аншлаговая. По ней кинопрокат плачет. Только вот финал пока туманен. Не знаю я, Олегыч, как ты всё это расхлёбывать будешь. Хотя, надо сказать, мизансцены совершенно в твоём духе, уверен, со мной ничего подобного приключиться не могло бы. Не тот персонаж.

Коновалов кивнул. Игорь Глотов во всём предпочитал основательность, определённость, и авантюрные сюжеты обходили его стороной, не имея шансов на развитие. Его собственный брак был незыблем и надёжен, как скала. В жизни он предпочитал устойчивую мебель, прогулки на свежем воздухе, баню, зимнюю рыбалку и пышнотелых женщин. Бледные, перегруженные интеллектом особи вызывали у него недоумение как плохо сочетающиеся со здоровым бытом.

– Дай-ка сигарету. – Он протянул руку к коноваловской пачке. – Я же всё бросаю, но после таких откровений не могу удержаться. Последнее время что-то кашель замучил, даже спать стал плохо. Надо лёгкие посмотреть, но, как всегда, некогда.

– Как врач врача не могу не предостеречь тебя от возможных последствий, но, к сожалению, личным примером подтвердить правоту своих слов пока не имею возможности, – щёлкнул зажигалкой Коновалов.

– Вот и помалкивай, – с наслаждением затянулся Глотов. – Мы с тобой, чай, не пульмонологи, наше дело – кости клеить да животы резать, а костям никотин не помеха.

– Напрасно ты так думаешь.

– Ладно, не начинай, – отмахнулся Игорь, – лекций мне в институте хватило. Скажи лучше, что ты делать собираешься?

– Пока не знаю, – пожал плечами Коновалов. – Кстати, ты с нашим мужем успел уже познакомиться?

– Да так, столкнулся пару раз на лестнице, – поморщился Глотов. – Мутный тип. Какой-то верченый. И девица с ним та ещё, – такие вокруг шеста извиваются.

– Шлюха, что ли?

– Ну не то чтобы совсем… но что-то вроде этого. Мне ещё показалось – они мало сочетаются. Такие с быками хорошо монтируются, а этот какой-то чересчур правильный, в плащике и с портфелем. Одним словом, додик. Худой и сутулый. Ну ты ж его видел.

– Да уж видел, – скривился Коновалов. – Хотя, признаюсь, со всех дел я его не очень внимательно рассмотрел, но впечатление осталось отвратительное.

– Ну ещё бы, после такого-то приёма! – мотнул головой Глотов. – Кстати, похоже, девица эта тут у него постоянно обретается. Периодически слышу, как дверь хлопает и каблучки стучат. И ещё, бывает, гремят чем-то, бухают. Как будто мебель переставляют. Видно, новая метла по-новому метёт. Нет, вот объясни мне, Коновалов, как ты умудряешься в такие истории вляпываться? Ведь не первый раз уже.

– Ну не каждый день всё-таки…

– Не каждый, так через день. Вспомни лучше, как ты со своей женой познакомился. Ту и вовсе из воды выудил. Есть в графском парке старый пруд, там лилии цветут. Русалка, мать её. Уму непостижимо.

– Ладно, теперь ты не начинай, – поморщился Коновалов. – Что бы там ни было, я всё-таки с этой женщиной семь лет прожил.

– Ох, благородный ты наш, – отмахнулся Глотов. – Кто бы, кроме тебя, ещё такое выдержал? Это ж Колыма в чистом виде. Как говорится, она последовала за ним в Сибирь и отравила ему всю каторгу.

– В Сибирь, говоришь? – засмеялся Коновалов.

– Ага, в Сибирь, – тоже заржал Глотов. – А знаешь ли ты, братец, что настоящая каторга у декабристов началась только после приезда их жён? Сколько она тебе крови попортила, ты хоть помнишь?

– Помню.

– Тавра ей на плече не хватает. А ведь я тебя сразу предупреждал, – от таких добра не жди.

– Да, с борщами была напряжёнка, – усмехнулся Коновалов, – это факт.

– Да при чём тут борщи? Про них я уж вообще молчу. – Глотов стукнул себя в грудь кулаком. – Она прежде всего – стерва. И в грош тебя не ставила. Это же за версту видно было. Я как мужик тебя просто понять не мог, если честно.

– Знаешь, Игорь, она невероятная… – вдруг задумчиво произнёс Коновалов.

– Кто, Анна? – вытаращился Глотов, едва не выронив вилку, но вовремя подхватил ее и кинул на клеёнку.

– Да нет же. Лена, – вздохнул Коновалов, проведя ладонью по небритому подбородку.

– Ну начинается! Принцесса была прекрасна и лежала в хрустальном гробу. Её требовалось всего лишь поцеловать. Так что вперёд, идальго! Знаешь, – перебил самого себя Глотов, – мне иногда за тебя просто страшно становится. Ну не может же человек без конца наступать на одни и те же грабли! Ты вообще хоть иногда в зеркало смотришься? От тебя же бабы челюсти по пыльной дороге собирают. Только мизинцем шевельни, и они за тобой хоть на край света. Вот скажи мне, у тебя сейчас есть кто-нибудь?

Коновалов снова поморщился.

– Игорёк, вся моя жизнь у тебя как на ладони.

– Это ясно. И всё-таки ответь, – перегнулся через стол Глотов, внимательно вглядываясь в лицо товарища.

Тот равнодушно пожал плечами.

– Ладно, раз просишь, отвечу. Что ты понимаешь под словом «кто-нибудь»?

– Под словом «кто-нибудь», Олегыч, – прошипел Глотов, – я понимаю бабу, а больше ровным счётом ничего. И ты это отлично знаешь. Три месяца уже в бобылях кукуешь, это как вообще? Про одноразовых я не спрашиваю, хотя как доктор усиленно рекомендую.

– Это потому, что ты не венеролог, – хмыкнул Коновалов.

Глотов подпрыгнул на стуле и возмущённо засопел.

– Это потому, что ты придурок. А что ты предлагаешь – правую руку на досуге разрабатывать? Так для этого ловчее эспандер.

– Ну, это уже схоластический спор, Глотов.

– Не дури ты мне голову своей бессмысленной философией! Ответь лучше просто и ясно: одноразовые у тебя хоть есть?

– Есть, – равнодушно кивнул Коновалов и подцепил вилкой грибок.

– Это уже обнадёживает, – расплылся Глотов, откидываясь на спинку стула.

– …но именно одноразовые, – добавил Коновалов, обмакнув хлебную корочку в подливку. – Двухразовые грозят перерасти в многоразовых. А это в мои планы пока не входит.

Глотов изобразил на лице восторг.

– Браво. Ответ, достойный истинного арийца. Тут я как женатый человек с тобой совершенно согласен. Пакт о ненападении должен быть заключен сразу. Праздничный оздоровительный секс не помеха семейному счастью. – Он подложил в свою тарелку мяса и принялся усердно жевать.

Коновалов налил себе водки и выпил.

Игорь был его лучшим другом, с ним всегда было о чём пить, и за все годы они наверняка уже выпили маленькое море. Они могли позвонить друг другу ночью или ранним утром, не рискуя нарваться на недоумение принимающей стороны. И то, что они были устроены абсолютно по-разному, никогда не мешало отлично понимать друг друга.

С первого дня Игорь не выносил Анну, и, надо сказать, взаимно, но и это не являлось помехой их дружбе, все рифы и мели удавалось обходить искусно, не раня друг друга и не переходя грани разумного.

И Анна Кельми, красотка и язва, учитывала это и, не желая утратить влияние на собственного мужа, придерживала язычок в относительных рамках и давала ему волю только в кругу своих близких подруг.

Неразлучные с первого курса, Коновалов и Глотов были гордостью и грозой факультета. Они чудили и бузили на славу, но когда касалось дела, им не было равных. Их любили, восхищались, побаивались и завидовали.

После института оба сильно не рвались к карьерному росту, хотя кандидатские защитили в разумный срок, но оба тянули с докторскими и всячески отбояривались от руководящих постов. Они работали в разных отделениях, Коновалов в травме, а Глотов в общей хирургии, но всегда были в курсе проблем друг друга, как профессиональных, так и личных, и могли рассчитывать на поддержку и помощь в любую минуту.

Глотов тоже был верзила и косая сажень в плечах, но не обладал убийственным шармом Коновалова, отчего нисколько не страдал, потому что вообще не имел привычки заморачиваться по пустяшным поводам. А этот повод он считал именно пустяшным. Собственная жена не сводила с него глаз, сформировав тем самым его самооценку в правильном ключе, а остальных женщин он по большей части не замечал, и если и позволял себе нечастые заходы налево, то ценил их не выше хорошей лыжной прогулки.

– Да-а-а… – протянул Глотов, закончив жевать и сделав изрядный глоток сока. – Очень мне интересно, чем же это она тебя так зацепила? Не одними же ресницами? Ресниц вокруг хоть пруд пруди.

Коновалов провёл ладонью по лбу.

– Понимаешь, она не такая, как все. Веласкес на твоём месте не задал бы мне подобного вопроса. И Байрон тоже. Потому что она просится на холст. Или в поэму.

– Что за хрень? – изумился Глотов. – Да ты, братец, и вправду сбрендил. Здоровый лось, и такую чушь городишь. В нашем возрасте пора уже о душе задуматься.

– Вот о ней я как раз и думаю. А ресницы у неё не те что вокруг. Не как у пошлых Барби. Они просто невероятные, я таких ещё не видел, – тряхнул гривой Коновалов. – Да она и косметикой почти не пользуется, а лицо прозрачное, словно из фарфора. И волосы цвета шоколада. Таких не бывает.

– У-у-у… это уже серьёзно. Экзитус леталис. Ты знаешь, друг мой, что незнание диагноза не освобождает от лечения? Да тебе впору уже санитаров заказывать – и в палату. И сиделку приставить с большими сиськами, чтоб отвлекала от грустных мыслей.

Коновалов не улыбнулся, он сидел, задумчиво глядя перед собой. Было видно, что реплика друга не произвела на него ни малейшего впечатления. Заметил это и Глотов, и его лицо приняло обеспокоенное выражение.

– Да, похоже, судьба – это не дело случая, а вопрос выбора. Тебя снова затягивает в воронку, и ещё неизвестно, чем всё это кончится. Помяни моё слово… а, ладно, – махнул он рукой, – не хочу каркать… – Он налил себе водки и опрокинул в горло одним махом.

Коновалов продолжал сидеть, машинально покачивая ногой.

– «Мама, ваш сын прекрасно болен… у него пожар сердца…» – пробормотал он и криво усмехнулся.

– Это ещё что за бред? – поднял брови Глотов.

– Игорь Андреевич, это Маяковский, – равнодушно заметил Коновалов.

Глотов страдальчески повёл бровями, а потом долго сидел молча, курил и хмурился, думая о чём-то своём. Наконец он снова взглянул на друга.

– Что ж за чертовщина такая? Ну вот почему у тебя от баб одни проблемы и ничего, кроме проблем? Нет бы нашёл чего попроще, а то, чувствую, и эта опять с вывертом будет. Да ещё с каким! Вот не люблю я этих дел до ужаса. По мне, знаешь, лучше синица в руке, чем утка под кроватью. Ну ты же светлая голова, умница, железный мужик, зачем тебе вся эта муть? Только от одного ярма избавился, и на тебе – новое нашёл. И что главное – прямо, можно сказать, под моей дверью! А теперь выясняется: она, видите ли, не обращает на него внимания. Да где это видано? Если хочешь знать моё мнение, так я скажу: это тянет на «Оскар». Или она первостатейная артистка или ненормальная. Другая бы уже вся слюнями истекла.

– Вот именно поэтому мне нравится она, а не другая, – устало заметил Коновалов.

– А, так ты и мазохист к тому же? – притворно восхитился Глотов. – Ну, брат, тогда не знаю. Смотри сам. Тогда я умываю руки. И вот тебе мой совет от всей души: завязывай с этой петрушкой, пока не поздно. А кстати, сегодня-то она где, наша принцесса Грёза? А то принц Очарованье весь в томлении.

– Глотов, ты осёл, – со вздохом сказал Коновалов. – Да как ты не понимаешь, её некому защитить.

– Робин Гуд, ядрёна корень! – вытаращил глаза Игорь, отшвырнув тарелку на угол стола. – Ты, блин, неисправим. Поэтому бабы будут всю жизнь помыкать тобой, удобно сидеть на твоей лохматой башке и болтать ногами. Вот где она сегодня, скажи мне, пожалуйста?

– Поехала к маме.

– Отлично. А ты говоришь – защитить некому. Сам же рассказывал: у неё отчим и братья. Не сирота ведь. Ты ж так угробишь себя. Лучший способ продлить жизнь, Коновалов, – не укорачивать её!

– Слушай ты, любитель афоризмов, – разозлился наконец Коновалов, – воистину у оптимистов сбываются мечты, а у пессимистов – кошмары. Зато, знаешь… поговорив с тобой, я точно понял одно: я женюсь на ней. Обязательно женюсь, Глотов, и ты напьёшься у меня на свадьбе как свинья.

Глотов заржал так, что у Коновалова заложило уши.

– Как же я люблю тебя, скотина! Ну куда я от тебя денусь? Буду делать всё, что скажешь. Любой каприз за ваши деньги. Хочешь, завтра принесу ей в зубах букетик фиалок? Растоплю её ледяное сердце, и она сбросит тебе с балкона кружевной платочек. В конце концов, мы же тоже не хухры-мухры, Олегыч, и кое-что умеем, знаем, как растапливать девичьи сердца.

Коновалов хмыкнул и показал ему свой пудовый кулак.

– Ты настоящий придурок.

– Да-а, – задумчиво заключил Глотов, – а ведь, знаешь, мы с тобой стареем, брат. Даже вторую бутылку не добили.

* * *

В пятницу Лена выбралась наконец к маме.

У них в квартире было непривычно пусто и тихо. Плиточник отпросился до понедельника, а мальчишки с отчимом вырвались на свою любимую «Горбушку», и теперь их скоро не жди. А им с мамой, впервые за много месяцев, удалось наговориться всласть. И это было такое счастье, что даже глаза щипало. Тишина, вкусный обед, мамины глаза и горячий чай необыкновенно располагают к откровениям, и Лена сама не заметила, как выложила маме абсолютно всё: и про мужа, и про Коновалова, и про всё остальное, хотя в первоначальном замысле делать этого не собиралась – хотела ограничиться версией «для всех». Всем, кроме Светки, она озвучивала дежурный вариант «ушла от мужа и снимаю комнату».

Лена, ожидавшая нравоучений и упрёков, была так удивлена реакцией мамы, что не знала, что и думать. Мама сказала: отлично; мама сказала: умница; мама сказала: всё правильно. И ещё мама сказала: ничего страшного. И Лена, пребывающая всю эту неделю в постоянном напряжении, впервые расслабилась. Потому что с поддержкой мамы всё стало совсем по-другому, проще и легче. Потому что с поддержкой мамы она всегда ощущала свою абсолютную и безоговорочную правоту. Так было всегда – с самого детства, а потом в школе и в институте.

Мама внимательно слушала, склонив голову набок, а Лена всё рассказывала, рассказывала. Мама кивала, то хмурясь, то улыбаясь, и время от времени задавала вопросы. Лена отвечала и от этого успокаивалась, а в голове у неё постепенно всё раскладывалось по полочкам. Они сидели на диване, тесно обнявшись, и мама гладила её по голове, перебирая пальцами волосы. Так у них было раньше, в детстве, когда Лена доверяла ей свои секреты, а мама кивала и гладила, гладила по волосам.

– Может, всё же переберёшься к нам, детка? Уж как-нибудь да разместимся, а? Так мне будет намного спокойнее. Всё-таки совершенно незнакомый мужчина…

– Пока нет, мамочка, ладно? – Лена потёрлась носом о мамину щёку. – Он правда ужасно добрый. Да мы почти и не сталкиваемся, он всё время на работе, и вечерами тоже не всегда бывает, вот сегодня, например, поехал к другу. За неделю мы всего два раза ужинали вместе.

Мама вздохнула.

– Не так-то ты ещё хорошо разбираешься в людях. Тебе ничего не стоит ошибиться. Нет, я не хочу сказать, что он плохой. Просто как-то это всё… не очень правильно, что ли.

– Мамочка, – откликнулась Лена после некоторой паузы, – я почти пять лет жила очень правильно. Но тебе это тоже не нравилось, правда ведь?

Лена с грустью заметила, что вокруг глаз у мамы прибавилось морщинок и седины стало чуть больше. Её волосы, тёмные и пышные, заплетённые в толстую косу, были уложены вокруг головы. Она их никогда не красила, а несколько седых прядей являлись скорее украшением прически и совсем не прибавляли возраста. Когда Лена была ещё маленькая, она, подперев кулачками подбородок, могла подолгу любоваться маминым точёным профилем, склонённым над тетрадками в вечернем свете лампы.

Мамой она всегда очень гордилась. Когда Евгения Дмитриевна, высокая и статная, с горделивой осанкой и устремлённым вверх подбородком, двигалась по школьному коридору, зажав под мышкой классный журнал и указку, Лена частенько ловила на себе завистливые взгляды одноклассников. Евгению Дмитриевну Рассказову в школе обожали и побаивались.

Отца Лена помнила плохо. Ей было всего четыре года, когда его не стало, – погиб вследствие какой-то страшной аварии на их комбинате, крупнейшем в отрасли. Был большой скандал, и послетало много ответственных голов. Тогда об этом писали, и пожелтевшие газеты до сих пор хранились где-то в мамином архиве.

Они прожили вдвоём шесть лет, и Лена была очень счастлива. А однажды, когда она училась в четвёртом классе, услышала на перемене, как кто-то из девочек сказал: «Слыхали, Рассказова замуж выходит за физика?» И это стало отсчётом её новой жизни.

Она тогда сделалась пунцовой как свёкла, и в класс не вернулась, а спряталась во дворе за гаражами, где рыдала до вечера.

Николай Иванович Огнев был хмурый, худой и высокий, он носил строгие костюмы, мало говорил, общаясь, в основном, с учебниками, и никогда не повышал голоса, но в его присутствии Лена шуметь не решалась. Он редко делал замечания, просто смотрел поверх очков, и этого было достаточно. Не только для неё, Лены, но и для всех, кто оказывался в поле его зрения. Он не делал попыток сближения и не старался расположить к себе Лену, но всегда бывал удивительно справедлив, чем неизменно вызывал уважение всех окружающих. И её, Лены, тоже.

А через два года родились близнецы, Виталька и Волька, и стало совсем не до детства. Она словно перешагнула через него, сразу сделавшись взрослой, рассудительной и самостоятельной. Примером для братьев. Мальчишки Лену обожали, лезли на колени и наперебой чмокали в нос. Она таскала их на руках и учила всему на свете. Клеила с ними самолётики и строила крепости из песка. Читала им вслух книги и разыгрывала целые театральные представления. И очень гордилась своим званием старшей сестры.

А потом мальчишки подросли и пошли в школу. Они были совсем не такие, как мама и Лена, – зевали за книгами и хихикали над стихами, вечно гремели какими-то железками, а, став школьниками, с упоением спорили над отцовскими формулами и затирали в дневнике двойки по литературе. Мужскую часть семьи Лена с мамой называли «физиками».

Лена поправила подушки и спустила ноги с дивана.

– Мам, что-то «физики» на этой «Горбушке» окончательно застряли. Так я их и не увижу, наверное. Собираться пора, а то у меня там Вова скоро лопнет, как воздушный шарик, и всех обрызгает.

В дверь позвонили, и Лена пошла открывать.

– Ой, здрасте, Амалия Павловна! Как давно я вас не видела! – поцеловала она соседку в румяную щёку.

– Ну, здравствуй, девуля, здравствуй! – Соседка уютно обхватила Лену полными руками и прижала к внушительной груди. – Наконец-то о матери вспомнила, она уж тут скучает.

– Да всё никак. Я и сама очень соскучилась. Вот приехала.

– Ну и слава богу. Рада тебя видеть. – Соседка протянула Лене тарелку с домашними рогаликами. – Давайте-ка, пробуйте.

– Проходите, я сейчас чайник согрею, – махнула рукой Лена и умчалась в кухню.

Евгения Дмитриевна расставила чашки, и они втроём уселись за маленьким столиком.

– Ну как у тебя на работе, кризис не замучил?

– Да нет, Амалия Павловна, – покачала головой Лена, – вроде пока нормально. Кое-кого, конечно, уволили, но это, мне кажется, просто повод искали.

Соседка недовольно нахмурилась, отчего вокруг глаз собрались морщинки.

– Да, сейчас всё удобно списать на кризис. Вот они свою нерадивость и прячут. Глупыши-немцы твердили в прежние времена, что нельзя, мол, победить народ, который в сорокаградусный мороз ест мороженое. Да разве это главное? Это ерунда по сравнению с тем, что действительно доводилось всем нам, обычным людям, проживать каждый день. И, между прочим, мы отнюдь не считали это большим подвигом. Просто жили и всё. А у них, видишь ли, мировой экономический кризис! Те же немцы теперь к нам рекомендуют обращаться, – у нас якобы накоплен гигантский опыт выживания в кризисных условиях. Слыхали вы? Вот нам бы в советские времена такой кризис! Хоть отъелись бы! – Она возмущённо заёрзала на табуретке.

– Я то же самое нашим дамам в редакции сказала, – согласилась Лена. – Меньше бы трубили, и люди бы не нервничали.

– Конечно, – кивнула соседка. Отличный способ маскировать свои валютные махинации. Для нас это всё – детский лепет. Да что там мороженое! Разве можно победить народ, который ножки кровати погружает в банки с водой, чтобы клопы не заползали. Вот это действительно сильно! Поэтому то, что для немца кризис, для нормального здорового россиянина – благодать божья.

– Всё это так, – присоединилась к разговору Евгения Дмитриевна. – Только, несмотря на безумия тех лет, всё равно мы по ним действительно ностальгируем.

– А наши чудесные мужчины, оказывается, в особенности, – засмеялась Амалия Павловна.

– Они у нас, как всегда, впереди планеты всей. Вчера в новостном блоке НТВ прошла информация о том, что школьная форма советских времён теперь продаётся в секс-шопах. Представляете? Ну уж, думаю, молодых это явно заинтересовать не может, так что рассчитано исключительно на козлов нашего поколения, а то и старше. Тем уж хоть вприглядку, просто полюбоваться! Умнички наши. В этом плане можно быть совершенно уверенным, что мальчуковая школьная форма в таких магазинах не продаётся. Она бы аудитории явно не нашла. Хотя… ох, боюсь, я ошибаюсь! При чём здесь женщины? Для тех же козлов, по ходу, и сгодилась бы. Какая же я несовременная!

– Амалия Павловна достала из рукава блузки носовой платочек и вытерла лоб. – Ну и духота тут у вас, с ума сойдёшь!

Лена поднялась и приоткрыла окно. Сразу повеяло влажным октябрьским духом опавшей листвы. Ливень, разыгравшийся было не на шутку, поутих, и теперь сеяла мелкая морось.

– Что удивляться, – грустно сказала Евгения Дмитриевна. – Вот в Америке и того хлеще. Мы недавно в газете прочли, что губернатор Шварценеггер запретил употреблять в школьных сочинениях слова «мама» и «папа». Это, видите ли, оскорбляет гейские семьи. Вы вообще можете себе такое представить? Это до чего же дойти надо? Вся учительская бурлила. Чуть на урок не опоздали.

– Ну разве не прелесть? – зааплодировала Амалия Павловна. – Браво! Про такую заботу о соотечественниках можно только мечтать. Ну что ж, остаётся надеяться, наши тупые «городские головы» до этого ещё не скоро додумаются.

– Да, – вздохнула Евгения Дмитриевна, – прав был Зощенко, этот мир действительно создан не для интеллигентных людей. Так что предлагаю вообще запретить умным думать, чтобы не оскорблять чувства тупых.

Амалия Павловна досадливо махнула рукой:

– Дай мне, боже, разум, чтобы принять то, что я не в силах изменить.

Где-то в глубине двора отчаянно затявкала собака.

– Ой, мне же надо бежать, мамочка! – спохватилась Лена. – Это уже настоящее живодёрство. Я тебе позвоню. И поцелуй «физиков». Жалко, конечно, что не увиделись.

– Ладно, поезжай, Алёна. Уже правда стемнело. У тебя хоть зонтик есть? А то промокнешь. И держи меня в курсе дела, – со значением добавила она, целуя Лену в щёку.

* * *

За неделю у Лены так и не выдалось времени встретиться со Светкой. На работе они виделись урывками, однако, Лене всё же удалось вкратце поведать приключившуюся с ней историю. Но Светке хотелось подробностей, и она успокоилась, только взяв с Лены клятвенное обещание увидеться в субботу.

В кафе было занято всего два столика. Они уселись у окна.

– Ой, как хорошо, что сегодня суббота! И погода отличная! Мужики мои, когда в поход паковались, утеплились по самое некуда. Все дни такая погодина стояла, ещё вчера лило, я уж думала, – промокнут, простудятся, потом лечи их. А сегодня, слава богу, солнышко. Ну пусть отдохнут на природе. А уж я-то как без них отдохну, передать невозможно! – Светка засмеялась и выудила из сумочки пачку «Парламента».

– Здесь курить хоть можно?

– Пепельницы вроде стоят.

Лена осмотрелась. Кафешка как кафешка, ничего особенного. На полу плитка, на стенах недорогие панели. И народу немного. Тепло и не шумно. Лена не любила многолюдные прокуренные бары с их бессмысленной темнотой и назойливо мигающими огнями дешёвой цветомузыки.

Меню торчало на столике в пластмассовой подставке.

– Чем тут хоть кормят? Есть хочется. – Светка приблизила лицо к заламинированной карточке. – Вроде недорого. Надо позвать официантку, а то их не дождёшься. Можно заказывать, а можно подойти к телеге. Шведский стол, как в «Ёлках-палках». Ты как будешь?

– Можно и к телеге, – пожала плечами Лена. – Мне всё равно. Я не очень голодная.

– Это только кажется. А начнёшь накладывать, – и того хочется попробовать и этого. Здесь подход свободный. Только я обычно с одного раза наедаюсь, второго не получается.

– Я тоже, – кивнула Лена.

– Удивляюсь, как мужики по нескольку раз подходят и всё накладывают, накладывают, – поморщилась Светка.

– На то они и мужики, – вздохнула Лена. – Вот мои братья худые, как велосипеды, а знаешь, сколько они едят? Не представляю, как мама справляется.

– Так у них сейчас самый рост. Их в этом возрасте только корми, – со знанием дела заявила Светка. – Пусть едят, лишь бы здоровы были. Им сейчас мозги питать надо. Вот моему только десять, а жор уже, чувствую, начинается. Я каждые выходные рекорды у плиты ставлю. Сегодня хоть отдохну. А завтра начинай сначала – заготовки на неделю.

Подошла официантка.

– Вам телегу? Сейчас принесу тарелки.

– Ну ладно, – сказала Светка, когда они вернулись к столику с наполненными тарелками, – рассказывай. Что у тебя там хоть происходит?

– Да ничего не происходит, – пожала плечами Лена. – Абсолютно ничего. Даже рассказывать нечего. Утром еду на работу, вечером возвращаюсь. Готовлю еду, ем сама и ему оставляю. Пару раз вместе ужинали, а так почти не видимся. Я всегда в комнате сразу свет гашу, когда он приходит.

– Почему?

– Не знаю. Не могу объяснить. Я его боюсь.

– С чего это вдруг? – удивилась Светка, сноровисто обгладывая куриное крылышко. – Ты же говоришь, он добрый.

– Очень добрый. Но я всё равно боюсь.

– Так, – подняла ладонь Светка, – значит, давай разбираться. Он тебе нравится?

Лена потупила взгляд, не зная, что ответить.

– Кажется, да… В смысле, как – нравится? Ну… в общем, да… нравится.

– А ты ему?

– Не знаю, – вздохнула она. – Во всяком случае, он этого никак не показывает. И вообще, я считаю, что правильно делаю, сводя наше общение к минимуму.

– Почему это? – спросила Светка, отправив в рот кусочек холодца.

– Понимаешь, – поёжилась Лена, – мне кажется, я не должна к нему привыкать. Потом может быть больно.

– Вот так бы сразу и говорила! – Светка с размаху откинулась на округлую спинку стула. – Теперь суду всё ясно. Ты просто в него втюрилась и боишься не его, а себя.

Лена подумала, что если она сейчас покраснеет, Светка сразу поймёт, что права. И немедленно покраснела.

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, – тут же выдала Светка. – А вот теперь давай рассказывай.

И Лена сдалась.

– Понимаешь, – начала она, – он действительно невероятный. Я даже стараюсь не смотреть на него. Мне кажется, мои глаза всё выдадут. Одно я знаю точно: никогда в жизни ни к одному из мужчин я не испытывала ничего подобного. И то, что я сейчас чувствую, для меня настолько ново, что я совершенно не знаю, как с этим справляться. Я просто поражаюсь, как это я сумела сходу так вляпаться.

Светка застыла с вилкой в руке и шутить перестала. У неё и без того сильно болела душа за подругу, оказавшуюся в пиковой ситуации, а тут она и вовсе разволновалась, потому что отчётливо представила, как эта самая ситуация осложнится, если к ней примешаются безответные чувства. Она понимала, что должна немедленно что-то сказать, но не знала что именно – порадоваться или посочувствовать.

– Алён, я даже не знаю, что на это сказать… – решилась она наконец.

– Свет, я же понимаю. Ты ничего и не говори. – Лена вздохнула и машинально положила в рот ломтик огурца. – Как-то всё разом навалилось. Знаешь, в результате я о Серёже даже не вспоминаю. Вот как будто его не было вовсе. Иногда специально заставляю себя думать на эту тему, и, представляешь, – не получается. Зато каждое утро я задаю себе вопрос: «Как? Как я вообще могла с ним жить?» И ни разу я не нашла на него ответа.

– Алён, боюсь, тут я тебе не советчик, – совсем пригорюнилась Светка. – Но мне почему-то кажется, что эти игры в прятки не имеют никакой перспективы. Ну, допустим, поживёшь ты там какое-то время, неделю, ну пусть месяц или даже два, а дальше-то что? Всё равно рано или поздно надо будет как-то с жильём определяться. Если у вас никакие отношения не построятся, так или иначе придётся что-то решать. Не останешься же ты навечно в чужой квартире с чужим мужчиной.

Лена грустно поковыряла вилкой в тарелке.

– Конечно, не останусь. Мама вчера предлагала к ним перебраться, я сказала: подумаю, но чуть позже. Знаешь, Свет, что самое удивительное? Я с мужем почти пять лет прожила, а через неделю забыла, как он выглядит. А тут человека знаю неделю, а кажется – всю жизнь.

– Да, наверное, такое бывает. Ну а с ним-то что? Он же ведь, ты говоришь, в разводе?

– В разводе.

– Давно?

– Нет. Всего три месяца.

– Совсем недавно, – засомневалась Светка. – Вдруг ещё помирятся?

– Судя по его репликам, – покачала головой Лена, – это маловероятно. Но не поручусь, конечно. Я ведь их совсем не знаю.

– Ленка, я ужасно беспокоюсь за тебя, – совсем расстроилась Светлана. – Надо что-то делать. И начну я на всякий случай вот с чего: поговорю с Галькой. Ну ты поняла, – с моей сестрой. Они же на год в Иран уезжают, по контракту, так что квартиру сдавать будут. Вот я и поговорю: когда, за сколько и всё такое прочее. А там посмотрим. Пока я тебя только об одном прошу – кончай свои прятки. Это же безнадёга. Ты так ничего не добьёшься.

Лена страдальчески поморщилась.

– Слушай, Свет, а я ничего и не добиваюсь. Человек мне доброе дело сделал, проявил участие – вот и всё. Почему я за это должна от него чего-то добиваться? Он очень мил и внимателен, но этим, пожалуй, всё и ограничивается. И с моей стороны было бы глупо принимать обычные жесты вежливости за что-то большее. Мне всё-таки не шестнадцать. А он просто получил хорошее воспитание.

– Да, дела. – Светка допила сок и достала сигарету. Долго крутила её в руках, не прикуривая, потом отчего-то сунула обратно.

Лена привыкла к тому, что подруга обычно подпрыгивала, балагурила, отпускала шуточки, обожала всюду совать нос и не гнушалась крепким словцом. Так было всегда. Такую Светку она видела каждый день, знала наизусть и принимала как должное. А вот эта притихшая новая Светка немного тревожила и заставляла её ещё серьёзнее задуматься о собственном незавидном положении.

Расплатившись, они вышли на улицу и двинулись от Никитских ворот вверх по Тверскому бульвару в сторону площади Пушкина. Пахло пригретой солнцем прелой осенней травой. На боковой дорожке серьёзный малыш в синей шапке старательно крутил педали трёхколёсного велосипеда. Мужчина тащил на поводке упирающегося шарпея. Под ногами валялись опавшие листья, в основном кленовые – жёлтые и красные ладошки.

Они просто шли, глазея по сторонам и с удовольствием вдыхая сложносоставной осенний московский воздух – смесь ароматов леса и выхлопов гудящего потока машин. Светка периодически крутила головой, щурилась от лучей низкого закатного солнца и вздыхала, а Лена просто шла, слегка приподняв воротник и глубоко засунув руки в карманы куртки.

– Слушай, давай-ка мы с тобой перестанем распадаться на фрагменты и спокойно разберёмся, что к чему и как нам жить дальше, – сказала подруга своим обычным решительным голосом, превратившись наконец в прежнюю Светку. На Лену это подействовало успокаивающе.

– Давай, – согласилась она. – Только я не знаю, как во всём этом разбираться. Понимаешь, это напасть какая-то. Я думала и вот к чему пришла. Таких, как он, не бывает. Он единственный, и другого такого быть не может. Поэтому мне надо бежать от него без оглядки, просто жить и забыть, как он выглядит.

– Говорите помедленнее, я – натуральная блондинка, – ткнула её локтем в бок Светка, для наглядности тряхнув золотистыми кудряшками. – Такая логика чересчур мудрёна для меня. Мне бы чего попроще. Где тут связь-то, объясни. Вот одного не понимаю, почему ты не хочешь попробовать? А вдруг и он в тебя влюбится?

– Не влюбится.

– Да почему?

– Потому что он невлюбчивый, – вздохнула Лена. – Это сразу видно. И вообще он с красотками дело иметь привык. У него жена – модель. Так что можешь себе представить её окружение. К тому же он только что развёлся.

– Ну и что? – вскинулась Светка. – Ты тоже ещё вчера была замужем.

– Неделю назад.

– Какая разница? Не придирайся к словам. Как только мужики разводятся, у них мысли моментально устремляются к новым свершениям.

– Он не такой.

– Господи, да откуда тебе знать, какой он? Ты ж ему в голову не влезала. Может, он только и думает, как завалить тебя, уважаючи…

– Света, ты ориентирована на примитивных особей, – укоризненно покачала головой Лена. – Он просто другой, совершенно другой, понимаешь?

– Да все мужики одинаковые! – с досадой отмахнулась подруга. – И все как один – примитивные особи. У них вся премудрость концентрируется, знаешь где? Как говорится, «все грядущие печали на конце карандаша»! Тем более с такой внешностью, как у этого.

– Не опошляй хорошие стихи, – серьёзно сказала Лена. – А внешность, между прочим, обманчива.

– Овечка ты наивная. Скоро тридцать, а взрослой не стала.

– Я стала взрослой, Свет. Даже, наверное, взрослее, чем хотелось бы. И именно поэтому свои возможности оцениваю трезво. А то, о чём ты говоришь, мне от него совсем не нужно. Я так не умею. И никогда не умела, ты ведь это прекрасно знаешь.

– Да уж знаю, – огорчённо кивнула Света. – Я сама, если честно, не умею, что там говорить. Но, к сожалению, в одном ты права: такого окрутить, конечно, непросто.

Лена возмущённо отвернула голову.

– Я и не собираюсь никого окручивать. Как ты не поймёшь? Это совершенно другое. У меня внутри происходит что-то такое, чего не могу объяснить…

– О-о-х, горе горькое, – пробормотала подруга и просунула руку Лене под локоть.

Дойдя до конца Тверского бульвара, они перешли через дорогу к магазину «Армения», завернули направо и пошли по Тверской.

– Хочешь мороженого? – Светка уже улыбалась, потому что долго расстраиваться не умела. Светлые кудряшки слегка золотились в закатных лучах, и весь её вид снова излучал радость бытия.

Лена взглянула на подругу. Она сто лет не ела мороженого прямо на улице, и это показалось ей сродни детской шалости, чем-то запретным, что раньше не разрешали.

– Хочу, – улыбнулась она.

– Вот это правильно! – Света повернула к киоску и потянула Лену за собой. – Тебе какое? Я – «Сникерс». Будешь?

– Нет, оно слишком сладкое. Лучше «Магнат» в шоколаде. Который с орешками.

– А я такое не люблю.

Светка протянула деньги продавщице и приняла у неё из рук две шуршащие пачки.

– Держи.

Лена взяла мороженое, и они неторопливо двинулись в сторону Красной площади. Мимо шли люди, и в обе стороны сплошным потоком неслись машины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

История Владимира Коновалова описывается в романе «Ты выйдешь за меня замуж».

Вернуться

2

История Алины Коноваловой рассказывается в романе «Не такой уж опасный поворот»

Вернуться