Метта Виктория Фуллер
Дневник проказника

Издательство Эдвенчер Пресс, 2014

http://www.adventure-press.ru/

От редакции

«Ужас! – скажут некоторые добросовестные родители, открыв эту книгу. – Какой кошмарный мальчишка! Чему вы учите наших детей! Куда смотрит прокуратура!»

И правда, Жоржи Гаккет – это определение вы еще не раз увидите в книге – «потрясающий экспонат». Укусил пастора за ногу из-под стола щипцами для сахара? Укусил. Угнал поезд? Точно, угнал. Не говоря уже о том, как он разнес поклонникам своих сестер собственные их фотографические карточки со сделанными рукой девушек ехидными замечаниями. Или, например, кричал старому, больному, богатому и глухому, как тетерев, дяде Самсону в слуховую трубу все, что говорят о нем в доме. Играл с пастором в индейцев и только чудом не убил его из револьвера. Или… пожалуй, для знакомства хватит.

Действительно, какой ужасный ребенок. Чему мы только учим читателей.

Дорогие родители, не бойтесь и не пугайтесь. Сейчас мы вам все объясним.

Взгляните: в половине случаев Жоржи попадает в историю по одной только причине: он еще не научился врать, как взрослый. А главное, изо всех сил старается вести себя, как они. Быть респектабельным джентльменом, вести светские разговоры и творить добрые дела на благо общества.

Иногда он слишком доверчив – например, когда верит, что разбитые часы сами собой соединяются в цилиндре. Но главное, что все эти истории абсолютно реалистичны – и потому по-настоящему смешны. Главное «преступление» Жоржи Гаккета не в том, что он, например, угнал поезд или выпустил мышь и напугал сестер, а ярмарка от этого сгорела. Нет. Главная и самая гениальная шалость – в том, что он как бы меняется со взрослыми местами; переворачивает взрослый, серьезный мир вверх тормашками. Именно озорство Жоржи показывает во всей красе, что поклонник его сестры, за которого ее во что бы то ни стало хотят выдать родители – трус; тетушка Бетси скупа, а миссис Питкинс – хозяйка пансиона – глуповата. Ведь юмор как раз в том и состоит, что все нелепости, несуразности и глупости становятся явны и очевидны. Одновременно происходит и другое: именно благодаря шалостям Жоржи мы видим, что доктор Мур – умный и благородный, отличная пара доброй, рассудительной и не лишенной чувства юмора Сью Гаккет; что тетя Бетси, хотя и скуповата, все-таки на редкость здравомыслящая особа; что мистер и миссис Питкинс, как бы смешны они ни были в своем упоении собственной респектабельностью – просто беззащитные старички, наделенные, между прочим, поистине бесконечным терпением. Вспомним, как выгнанный из пансиона Жоржи описывает свои грехи кондуктору: «… но и это бы еще ничего, – перечисляет он провинности, словно Шехерезада в "Тысяче и одной ночи", – когда бы только…» Одно безобразие следует из другого, другое – из третьего, третье из пятнадцатого – и тут сам черт сошел бы с ума от таких головокружительных маневров.

И, наконец, третье. Иногда Жоржи делает действительно ужасные вещи. Смешные, но это смех сквозь слезы. И в этом случае мы бы обратили ваше внимание на то, как ясно тогда видно со стороны, чему следует научиться Жоржи (а следовательно, и его ровесникам-читателям), чего недостает и какие, собственно, вещи стоит объяснять ребенку – желательно, собственным примером.

Леди и джентльмены! Жоржи Гаккет не виноват. Он просто изо всех сил старался быть хорошим мальчиком.

Глава 1. Я пишу дневник

Меня зовут Жоржи Гаккетт. Вчера мне исполнилось восемь лет, и мама спросила, что я хочу в подарок. Я сказал «дневник». Все мои старшие сестры ведут дневник и я подумал, что тоже хотел бы эту вещицу. У меня три сестры – Лили, Сюзанна и Бесс.

Лили, Сюзанна, Бесс

Они пишут в свои дневники каждый вечер, после того, как причешут свои волосы и запрут их в бюро (не считая тех, которые они завивают). Мне подарили дневник, но я не знал, как его ведут, и хотел стащить Лилин дневник из ее комнаты. Ящик бюро[1] оказался заперт, и мне пришлось повозиться, чтобы подобрать подходящий ключ. Но я отпер ящик и пошел списать что-нибудь из дневника.

«Они пишут в свои дневники каждый вечер…»

Сегодня к нам пришел мистер Билл М. Смит. Последнее время он делает это каждый вечер – большой, уродливый, старый холостяк, над которым сестры за спиной смеются. Я был в гостиной с дневником, и он вошел и спросил, чем это я занимаюсь, и дал мне конфет. Я хотел спрятать от него дневник, но он положил мне на плечо свою толстую лапу и стал громко читать вслух.

«Я хотела бы, чтобы этот глупый старый Билл Смит сидел дома. Опять он был в воскресенье вечером. Он никогда, никогда, никогда мне ни чуточки мне не понравится, но мама говорит, он очень богат, и я должна его принимать. Как жестоко заставлять меня быть такой двуличной. Это разбивает мне сердце. Какие у него огромные красные руки, и говорить он может только о том, как много у него домов, и его галстуки такого дурного вкуса – меня тошнит от него! Хоть бы он оставил меня в покое. Он пытался поцеловать меня, когда приходил в последний раз, но я скорее поцеловала бы лобстера.

"Я лобстер и лобстером буду всегда; но сжалься и замуж иди за меня!" Поздравительная открытка к Валентинову дню

О, как он непохож на моего дорогого, дорогого Монтэгю Д. Джонса! Бедненький Монтэгю, ведь он всего только скромный клерк!

Я не могу больше выносить эти унижения. Монтэгю мучает меня ревнивыми упреками. О, что за подлая жизнь! Как я устала от нее.»

Я с удовольствием переписал эту страничку из дневника Лили, так как совершенно согласен насчет мистера Смита. Вот не думал, что девочки могут так энергично выражаться. Но какая из-за этого вышла история! Кто бы мог ожидать! Мистер Смит так покраснел, что я боялся, как бы с ним чего не случилось, потом он швырнул мой дневник на пол и быстро-быстро пошел в прихожую, где схватил шляпу, палку и выскочил на улицу, а Бесс сказала: «Опять ты наделал дел, Жоржи!» Лили хотела меня схватить, но я пригнулся и убежал. Я никогда не видал, чтобы какой-нибудь мальчик так легко попадал впросак, как я. Все наши злятся на меня, но я не понимаю, в чем тут моя вина: я ведь только списал несколько строк из дневника Лили. Одно только верно, продолжение в этой книжке, хорошо ли, плохо ли, будет моего собственного сочинения. Мне противны эти глупости в дневниках девчонок.

Сегодня дома была такая кутерьма из-за вчерашнего, что я не знал, дадут ли мне поесть, а потому пошел удить. Погода была не пасмурная и рыба не клевала. Проходит какой-то человек и говорит: «Что, малыш, не клюет?» Я не люблю, чтобы меня называли сыночком, меня это бесит. Вот я и крикнул:

– А, чертова рыба!

– Какой, – говорит, – неблагочестивый мальчик!

– Да нет, – говорю, – рыбу-то, должно быть, черти прибрали! Провалилась она к чертям.

Сельдь: «Я так много слышала о вас!» (Непереводимая игра слов. «Herring» – по английски «сельдь», а «hearing» – «слышать»)

Он почесал затылок и пошел дальше. Как раз в это время рыба клюнула, я чересчур наклонился и упал в воду. Меня понесло через запруду, и я влетел в мельницу, к самому колесу, но, не дойдя еще до шлюза, подумал, что им жалко будет потерять Жоржи, которого они постоянно бранят. Но я уж и не знаю, о чем еще думал и как меня вытащили, и вымок, как мышь; они катали меня на бочке и вдували воздух в мои внутренности, а когда я пришел в себя, то спросил: «А удочку мою вы спасли?»

Первая помощь при утоплении: искусственное дыхание

Не понимаю, почему мама так безумно рыдала, когда меня принесли домой; все ведь уже было в порядке, я так ей и сказал.

Я был ужасно рад, что упал в воду, потому что теперь все забыли, что должны на меня сердиться. Лили сделала мне очень вкусных бутербродов и чаю, а вечером все пришли ко мне и так завернули меня в одеяло, что я боялся задохнуться. А потом я встал и надел свой новый костюм – другой сушился. А так как они, наверное, стали бы бранить меня за то, что я встал, то я пошел в залу и спрятался за портьерой у окна веранды. Я так устал, что тотчас заснул, а когда проснулся, то услышал голоса и увидел, что это Сюзанна и доктор Мур сидят рядом на диване. Бесс колотила на рояле на другом конце комнаты, а Лили послали наверх, в ее комнату, потому что она узнала, что мистер Билл М. Смит к нам больше не придет.

– Нам придется ждать, – сказал доктор, – быть может, целый год. Старый доктор Брэдли собирается на покой и хочет взять помощника. Зимой он обещал сделать меня партнером. Будешь ли ты ждать, дорогая моя! Тебе нужно запастись терпеньем.

– И тебе тоже, – сказала Сюзи, и оба стали смеяться.

– Мы лучше сохраним это пока в глубокой тайне, – сказал он.

– Да, правда! – отвечала она. – Лучшая политика – держать все в секрете. Мало ли, что.

Потом она вскочила, как будто в нее выстрелили, побежала через всю комнату и села в кресло, потому что вошло несколько человек, а потом и еще несколько. Все хотели знать, что с бедным Жоржи. Пришла мама и сказала, что я убежал и что она страшно беспокоится, что я в бреду повредился головой, и мозг, может быть, не в порядке. Тогда я отдернул занавеску и выпрыгнул, точно я играю в лягушки.

Вот было смешно, когда они закричали!

– О, Жоржи, Жоржи! – вздыхала бедная мама. – Ты еще убьешь меня, непременно убьешь.

– Ты был все время под окном веранды? – спросила Сюзанна, то краснея, то бледнея.

– Ну, еще бы, – говорю я и подмигиваю сначала ей, потом доктору. – Я знал, что честность наилучшая политика, но почему ты сказала, что наилучшая политика – не выдавать, что вы помолвлены, раз вы об этом говорили?

Сюзанна вытолкнула меня из комнаты, но в дверях я еще крикнул:

– Пусти мою руку! Я и так уйду, нечего толкать. Скажи, Сью, почему ты так вскочила с дивана, когда позвонили гости? Разве доктор Мур…

Но она закрыла мне рот рукой и захлопнула дверь.

– Я бы охотно выдрала тебя, Жоржи, это так же верно, как то, что иногда мне хочется есть, – сказала она и заплакала, – ты же выпустил кота из мешка[2], скверный, скверный мальчишка!

Черный кот: «Не беспокойся, улыбнись! У нас в Лейтонстоуне все веселятся и радуются.»

– Чего? – говорю. – Какого еще кота?

Но она заревела, точно уронила в колодец свой единственный леденец.

– Доктор Мур никогда не простит тебе этого! Мы хотели, чтобы никто ничего не узнал об этом раньше, чем через шесть месяцев!

– Сюзи, мне очень жаль, что я это сделал, – сказал я, – я никогда больше так не буду, если ты перестанешь плакать. Но что же я, собственно, наделал? Если бы я знал, что доктор такой пугливый, я бы не выскочил так неожиданно. Я бы не вышел замуж за такого пугливого человека. Он, пожалуй, упадет в обморок, если увидит ночью повешенную белую простыню. Я не верю в привидения, а ты веришь?

Тут пришла мама и потащила меня опять в постель и велела нашей служанке Бетти оставаться у меня, пока я не засну, а я попросил Бетти вписать это в мой дневник, потому что я очень устал и хотел спать. Бетти кивет своей рыжей прической и зевает так, что, кажется, у нее вот-вот отвалится голова. Спокойной ночи, дневник!

Глава 2. Фотографические карточки

Я хотел бы знать, почему девушки не любят своих маленьких братьев. Я люблю Бесс. Когда я здоров, я два раза в день хожу для нее на почту. Я потерял не более трех писем к ней. Как я рад, что она этого не знает!

Сегодня я уже чувствовал себя так хорошо, что хотел встать, и, когда пришла Бетти с обедом, вылез из кровати и спрятался за дверью. Я был закутан в мамину шаль, и, когда Бетти вошла, выскочил и залаял, будто я большая черная собака, а эта неосторожная женщина уронила чашку на пол.

Вот так штука! Китайская фарфоровая супница разбита, пол облит бульоном, а все семейство прибежало наверх, потому что она так кричала, как будто загорелся дом.

Я не знал, что Бетти такая глупая. Все стали бранить меня; так уж всегда бывает. Я думаю, что, когда выздоровею, убегу и сделаюсь охотником на буйволов или попрошусь на корабль юнгой. Так еще не поступали ни с одним мальчиком! Этакая несправедливость!

Девочки были внизу, в зале, потому что к ним пришла их знакомая – мисс Ватсон. На некоторых карточках были сделаны на оборотной стороне надписи, например: «Самодовольный дурак», «Ну, разве он не сладкий!», «Предложил. Отказала», «Сердечный друг», «Вот так рот!», «Портрет осла». Две дюжины этих карточек, тех, кого я знал, я взял себе, чтобы ими позабавиться, когда буду здоров. Я снова задвинул ящик так, чтобы Сусанна не заметила, что я их взял. Я сказал себе, что никогда больше не пойду в эту гадкую комнату, так она мне опротивела: но я хотел развлечься и поиграть в девицы. Я надел на себя старый корсет Сусанны, юбку с длинным шлейфом и ее голубое шелковое платье – только оно оказалось слишком узким в талии. В комоде я нашел два маленьких локона и приклеил их ко лбу гуммиарабиком[3], а в чашке что-то красное, чем и намазал себе щеки. Когда я был готов, я скатился по перилам и налетел прямо на мисс Ватсон, которая как раз собиралась уходить от моих сестер. Вот то-то подняли крик!

– Мое лучшее, голубое, шелковое… ах, чертенок! – сказала Сью.

Мисс Ватсон повернула меня к свету и сказала так сладко, как мед:

– Откуда у тебя такие хорошенькие розовые щечки, Жоржи?

Сюзанна делала мне знаки, но я их не понял.

– Я нашел что-то красное у Сюзи в ящике, – ответил я, а Ватсон засмеялась ехидно и сказала:

– О!

Сестра говорит, что она ужасная сплетница и будет рассказывать всему городу, что она, Сюзанна, румянится, а это совсем неправда, потому что в чашке была краска для рисования роз на картоне, а в этом нет ничего дурного. Я хотел идти наверх, но запутался в платье и разорвал весь перед. Сью так рассердилась, что стала драть меня за уши. «А, дорогуша, – сказал я себе, – ты еще ничего не знаешь про карточки, которые я взял из твоего ящика.»

Некоторые люди воображают, что у маленьких мальчиков уши существуют только для того, чтобы их драть – так, по крайней мере, думают мои сестры. Если бы люди знали, какие бывают мрачные и отчаянные мысли у маленьких мальчиков, они бы обращались с ними осторожнее!

Я уступил, но подождем до завтра.

Сегодня позволили мне сойти вниз к завтраку. Я положил все карточки в карманы, и пока выжидал минуту, чтобы незаметно улизнуть, Лили сказала мне:

– Чего это ты туда насовал?

– О, мало ли что! – ответил я, и она засмеялась. – Может, ты засунул туда свои книги и платье[4] и собираешься бежать, чтобы сделаться индейским вождем?

Я не выдал своей тайны, а сказал только:

– Я хочу идти на задний двор поиграть немножко.

Побежал в город и натешился вдоволь. Отправился я к оригиналам фотографических карточек.

– Ура, Жоржи! Опять здоров! – сказал первый, к которому я пришел.

Когда я буду большой, надеюсь, у меня не будет таких нафабренных усов, как у него.

Он сидел в лавке, я попросил его подарить мне хорошенький галстук, а когда он спросил: «Как поживают твои сестры?», я вытащил его фотографию и дал ему. Это была та, с надписью: «самодовольный дурак». Девочки вытянули его усы вдвое против их натуральной длины и сделали его смеющимся во все лицо. Он побагровел, как огонь, и закричал на меня: «Кто это сделал, маленький негодяй?»

– Должно быть, привидение, – сказал я серьезно, как сова, и поторопился удрать, потому что у него был такой вид, будто сейчас грянет гром.

Следующее место, куда я зашел, была бакалейная лавка, где находился другой молодой человек. У него были рыжие волосы и веснушки, но он, наверное, считал себя красавцем. Я сказал:

– Здорово, Питер! Доброго утра!

Он ответил:

– Мастер[5] Жорж собственной персоной! Любишь изюм? Вот, возьми.

Я замечаю, что мальчуганам, у которых три хорошенькие сестры, всегда везет. Я взял большую горсть изюму и несколько орехов и сел на прилавке; потом вдруг, как будто мне что-то пришло в голову, полез в карман, вынул оттуда его фотографию и, покосившись на нее, сказал: «Да это ведь совсем похоже на вас!»

– Покажи-ка! – говорит.

Я сначала долго не хотел дать ему карточку, но под конец дал. Девушки разукрасили ему веснушками все лицо. Это был портрет, на обороте которого они написали: «Ну, разве он не сладкий?» А из его волос они сделали петушиный гребень. Он увидал все это и побледнел.

– Какой, – говорю, – стыд для молодых девушек – так издеваться над своими поклонниками!

– Брысь!

Я успел еще захватить горсть изюму и спокойно исчез. Он был взбешен!

Мистер Куртнэй – адвокат, его контора на площади, близ суда. Я хорошо его знаю, потому что он часто приходит к нам. Он ужасно надменный, прямой, как будто аршин проглотил. Голос у него глубокий-преглубокий – из самых его сапог. Сердце у меня забилось, до того мне было страшно, но я хотел довести шутку до конца, а потому спросил его:

– Это выставка?

– О чем ты? – спросил он, глядя на меня с высоты своего роста.

– Сью сказала, если я зайду в контору мистера Куртнэя, то смогу видеть то, что здесь снято, – говорю я и даю ему портрет с надписью: «Потрясающий экспонат».

Ужасно забавно видеть физиономии людей, когда они рассматривают свои собственные фотографии!

Примерно через минуту он пинает меня ногой, но я успеваю увернуться и убегаю.

Я слышал, как он бубнил что-то вроде «засужу!» и «скандал!». Я мог бы и сам арестовать Сью – за то, что она драла мне уши. Надеюсь, он подаст на нее в суд и я смогу защищать ее права.

Если я буду продолжать писать, то не попаду в постель раньше полночи. Зеваю, как засыпающая рыба. Итак, до свиданья, мой дневник, до следующего раза; карточки я разнес все еще перед обедом. Думаю, выйдет изрядная кутерьма.

Лопаюсь от смеха, когда вспоминаю человека, которому я отдал «портрет осла». Он выглядел, как увядший салат. Мне кажется, он заплакал. Когда я вернулся домой к обеду, девочки упрашивали маму позволить им устроить на будущей неделе званый вечер. Не думаю, что кто-нибудь из их кавалеров придет, но мне до этого нет дела. Отчего они позволяют себе так обращаться с моими ушами, если хотят, чтобы я относился к ним хорошо?

P. S. Готов поспорить, левые уши сестер горят сейчас не хуже моих[6]!

Глава 3. Званый вечер

Уже больше недели как у меня не хватает духу взяться за дневник. Бедный мой дневник! Свидетель моих горестей, у тебя я хочу искать утешения. На твоих листах я опишу свои несчастья. Мне и теперь еще больно сидеть на стуле, но для тебя я постараюсь стерпеть. Все началось в тот день, когда я отнес нашим знакомым карточки. Девочки приставали к маме, чтобы она устроила вечер, и мама, наконец, согласилась; тогда они повеселели и стали составлять список тех, кого хотели пригласить. Все три работали прилежно, как пчелки, а я вел себя хорошо, сидел в кресле и спокойно слушал, потому что очень устал. Как вдруг звонок, и входит никто другой как тетя Бетси, которая живет в Гоппертауне и навещает нас дважды в год. Мои сестры были в отчаянии, потому что знали, что она пробудет у нас с неделю и будет на вечере.

«…Как вдруг звонок, и входит никто другой как тетя Бетси, которая живет в Гоппертауне и навещает нас дважды в год.»

Когда Лили узнала об этом, у нее сделалось злое лицо.

– Старая перечница, – сказала она, – вечно притащится некстати.

– Можешь не сомневаться: она останется, – сказала Бесс. – Стоит ей услышать о вечере, и она наденет свое старое зеленое шелковое платье, в котором она похожа на цаплю, и это свое желтое диванное покрывало с ее ужасными лиловыми перчатками.

– Она до смерти нам надоест, – сказала Сью.

Я возлагаю надежды на тетушкино богатство, но она до того старомодна, как будто вылезла из Ноева ковчега[7].

Ной – картина Джеймса Тиссо (1836–1903)

Поэтому, когда я услышал, что они не хотят, чтобы тетя осталась на вечер, то тоже стал желать, чтобы она уехала. Сказать по правде, совесть у меня была нечиста из-за тех фотографий, которые я отдал из мести. Ах, это ужасно – иметь нечистую совесть; она давит, как свинец. Я жалею о том, что сделал, но не стоит плакать о разлитом молоке, а потому я решил сделать что-нибудь для моих сестер, чтобы загладить свою вину. После чая я остался в гостиной один на один с тетей и сказал ей:

Ноев ковчег – большая и довольно дорогая игрушка. Часто приобретался состоятельными тетушками (и дядюшками) в подарок племянника

– Тетя, хочешь сделать счастливыми моих сестер?

– Про что это ты говоришь? – спросила она.

– Видишь ли, если этого ты хочешь, то уезжай, пожалуйста, до нашего вечера. Они не хотят, чтобы ты была на нем. Я слышал, они так говорили. Только не говори никому, что я это сказал тебе, а уезжай обратно накануне будущего четверга, а я всю жизнь буду тебе за это благодарен.

Мне кажется, что нехорошо было с ее стороны обозлиться, когда я так вежливо говорил с ней, и совсем уже гадко было сейчас побежать и все рассказать, когда я нарочно просил ее не выдавать меня; она сделала это так скоро, как только могла, а на другой день ускакала и сказала, что никогда в жизни ноги ее не будет у нас.

Но это еще не все. Кажется, папа занял у нее денег, потому что времена так плохи, а она стала попрекать его, что он дает вечера на занятые деньги. Всеобщая злоба обрушилась на бедного восьмилетнего мальчика. И еще кое-что другое обрушилось на меня. Не стану вгонять тебя в стыд подробностями, достаточно сказать, что они никогда не испортят ребенка – уж розги-то они не жалеют[8]! Но Бетти пожалела меня и приготовила мне мягкое сиденье из подушки. Я не хочу выходить, чтобы мальчишки чего не заметили.

Старинная новогодняя открытка. К послушным детям приходит Святой Николай (он же Дед Мороз), а к непослушным – Крампус. Пучок веток в руках Крампуса – совсем не метла без ручки. Это розга.

Как медленно идет время. Я бы не побоялся сделаться Робинзоном[9]

Все время волновался из-за этих фотографий. Я боялся, что каждую минуту может выйти выйти наружу то, что я наделал. День проходил за днем, наконец, настал вечер, когда должно было собраться общество. Бетти нарядила меня в новый костюм, повязала мне самый красивый галстук и вылила целый литр духов на мой носовой платок; сестры с полчаса твердили мне, как я должен себя держать, если не хочу, чтобы меня послали спать, и, наконец, пустили меня в залу. Весь дом был освещен, везде стояли букеты, был также человек, чтобы играть на рояле. У меня слюни текли при мысли о мороженом и о пирожном, об апельсинах и желе, о цыплятах и бутербродах, которые были приготовлены в столовой. Девочки были такие хорошенькие в белых платьях, в локонах, с блестящими глазками и с цветами в волосах.

Стало собираться общество; приехали все молодые девушки, которые бывают у нас; пробило девять часов, а единственным кавалером был доктор Мур, который собирается жениться на Сюзанне.

Сестры стали беспокоиться.

Ух, как меня пробирала совесть! Дрожал я до самых пят. Человек у рояля играл и играл. Две девицы взяли друг дружку за талии и стали вальсировать, но это, кажется, не слишком доставляло им удовольствие.

Часы пробили половину десятого. Я сказал себе: «Бомба заряжена, фитиль подожжен, сейчас будет взрыв!»

Гости начали шептаться, а сестры имели такой вид, как будто готовы были попрятаться в мышиные норки. И вот раздался громкий звонок, все лица просветлели; но это была Бетти: она принесла карточку и передала ее сестрам. Это был не отказ, а только фотографическая карточка, на которой они сделали надпись и которая должна бы лежать в их письменном столе. Опять звонок, еще одна фотография. Было еще звонков двадцать, и каждый раз являлись новые карточки, еще и еще. Под конец пришли двое молодых людей. Я сразу понял, почему они пришли. На их карточках было написано: «О, ты, сердечный друг» и «Слишком великолепен, чтобы остаться надолго!». Этот служил в сапожном магазине и не понял шутки. Мисс Гопкинс все время посмеивалась, а сестры едва не плакали. Ужин был прекрасный, но я знал, что вечер испорчен. Я был так неспокоен, что должен был остановиться на пятой порции мороженого.

– Если бы я только знала, кто это сделал, – говорила Сюзи доктору, – я бы готова была его убить! И я бы сделала это! Подлая, низкая и коварная шутка! Ненавижу такие выходки! Все они теперь злы на нас. Мы никогда этого не поправим. Нам нужно будет переехать в другой город. Я никогда больше не посмею показаться на улице. Ах, как бы я хотела узнать, кто это сделал!

– Быть может, Жоржи объяснит нам это, – сказал доктор и пристально посмотрел мне в лицо.

– Нет-нет, – ответил я. – Может, это был Таузер? Я дал ему погрызть несколько карточек; вдруг он выронил их на улице?

– Так ты, значит, держал их в руках? – вспылила Сюзи.

Ну вот, пришла беда – отворяй ворота. Кот выскочил из мешка. Я убежал и лег спать. Я не хотел видеть, как гости будут уходить. Я лежал и думал, и думал. Я знал, что меня опять будут драть; а я и от прошлого-то раза еще не оправился! Похоже было, что мне не пережить правосудия, которое ждало меня утром.

Я не мог сомкнуть глаз и решил бежать из дома. Тетя Бетси жила от нас всего в пятидесяти милях по железной дороге. Я там один раз был. В копилке у меня лежало два доллара. Месяц светил так ясно, как будто был день. Я встал, оделся, взял копилку, сполз по лестнице тихо, как мышь, отворил дверь и очутился на дворе. Я побежал к станции так скоро, как только мог. Было уже светло. Товарный поезд стоял на рельсах и пускал дым. Я улучил момент и влез в пустой вагон. Скоро зазвонили, и мы тронулись.

«Скоро зазвонили, и мы тронулись…

– Прощайте, друзья мои! – сказал я. – Этот злой мальчик не будет больше огорчать вас. Он уезжает и будет ждать, пока гроза не пронесется мимо.

Покачивание вагона меня скоро убаюкало, и я задремал.

– Кто это? – спросил вдруг суровый голос.

– Это я, маленький Жоржи, – сказал я. – Я заплачу за проезд. Вот моя копилка с двумя долларами, возьмите себе сколько нужно.

– Как ты сюда попал? – спросил незнакомец.

– Я убежал из дому, потому что я всегда что нибудь напрокажу. Вы, верно, кондуктор?

– Конечно! – сказал он и засмеялся. – Ты где хочешь слезть?

– В Гоппертауне, – ответил я. – И я думаю, что останусь там, пока не вырасту, потому что иначе мои сестры умрут старыми девами.

Глава 4. Бегство

Прошлый вечер мне пришлось оборвать свой рассказ, потому что в комнату пришла мышь, и я стал ловить ее. Я разбил кувшин для умывания, когда бросил в нее башмак, но мыши не поймал. Итак, мы с кондуктором разговорились. Я рассказал ему про моих сестер, про тетю Бетси и про всех. Ему стало жаль меня; он не хотел брать с меня денег. Он сказал, что когда он был в моем возрасте, то его аккуратно драли каждый вечер, и советовал мне привыкнуть к этому и не брать в голову.

Mus musculus (лат.) – мышь домовая, обыкновенная

– Лягушка привыкает к тому, что с нее сдирают кожу, – сказал он, – не мешай твоим сестрам выходить замуж: женихи нынче редки. Война в Европе сильно поубавила число мужчин.

Я буду любить кондуктора до конца дней, он был так любезен со мною. Кажется, пробило девять часов утра, когда мы приехали к месту, где я хотел выйти; мы пожали друг другу руки и простились, как старые друзья. Я думаю, что не сделаюсь охотником на буйволов, когда вырасту большой, а пойду лучше в кондуктора. Вот чудесная жизнь! Можно кататься даром, сколько угодно, На станции было несколько мальчишек, которые очень удивились, когда я вышел из товарного поезда. Они познакомились со мною, и мне пришло в голову, что я могу немного поиграть, прежде чем сказать тете Бетси, что приехал, чтобы остаться у нее. Но оказалось, что это были скверные мальчишки, очень дурные. Они отняли у меня мою копилку, разорвали мой новый костюм и забросали меня грязью.

Реклама! Реклама! Не гнется, не мнется, никогда не порвется! (Торговая марка зарегистрирована)

Был уже полдень, когда я пришел к тете Бетси. Я не чувствовал голода, пока не услышал запаха пекущихся пирожков. Тетя сидела одна за обедом.

– Господи, помилуй, Жорж Гаккет! – вскричала она и уронила свой нож, так что отбился кусок тарелки. – Откуда ты? Что это с твоим костюмом? Кто расцарапал тебе лицо?

– Тетя Бетси, – сказал я, – не хочу лгать, я убежал.

– Убежал! Убежал из твоего родного дома, от твоего доброго папы, от твоей дорогой мамы, от твоих славных, хороших сес…

Тут она вдруг остановилась, точно у нее что-то застряло в горле. Понимаете, она вспомнила, как те не хотели, чтобы она была на их вечере.

– Не удивляюсь, – сказала она потом, – эти девчонки способны кого угодно выгнать из дому. Расскажи мне все, мое бедное дитя!

Я объяснил ей всю историю. Я сказал ей также, что у меня сердце обливается кровью, потому что я тогда так рассердил ее. Когда я рассказал ей про фотографии, у нее засверкали глаза, так она обрадовалась, что мои сестры попали в глупое положение.

– Ты поступил нехорошо, Жорж, но мальчуганы всегда останутся мальчуганами. Меня радует, что ты приехал ко мне. Пойди теперь в кухню, умойся и приходи поскорее, а то цыплята остынут.

– Обещаешь ли ты мне, тетя, не писать им, где я?

– Если они не узнают об этом, пока я им не напишу, – сказала она коротко, – то ты останешься у меня, пока не вырастешь большой.

Видно было, что она возненавидела всех моих родных, потому что я рассказал ей, что они не хотели ее пригласить на вечер. Она так накормила меня, что я должен был остановиться на третьем куске паштета, зашила мою куртку и была так добра ко мне, как только возможно.

Но не пробило еще и четырех часов, как от папы пришла телеграмма: «Не у вас ли Жоржи?»

Тетя телеграфировала в ответ: «В чем дело?». Так они и не узнали, здесь я или нет. Я забыл сказать, что взял с собою дневник, который завернул в свой носовой платок, а также чистую рубашку и пару чулок. Это умывальник тети Бетси я разбил, когда хотел поймать мышонка. Он – кувшин, а не мышонок – был из такого уморительного голубого фарфора, и тетя Бетси сердилась. Я боялся, что она за это отошлет меня домой. Я уже два дня здесь, она держит меня только назло моим, но – ох! – она заставляет меня трудиться, как раба. Это уже начинает мне надоедать. Мне приходится рубить котлеты и даже чистить бобы – просто стыд! Она не позволяет мне играть с другими мальчиками. Я уже два раза ходил на станцию искать кондуктора, хочу просить его отвезти меня назад. Он это сделает, я знаю.

Тоска по родине – что-то ужасное! Четыре долгих, долгих дня и ночи. Как медленно ползет время, как улитка. Я в отчаянии. Нет денег, нет друзей и возможности увидеть кондуктора. Сегодня мне пришлось очистить двенадцать четвертей[10] брусники!

* * *

Счастливец! Опять дома! Слезы застилают мне глаза, когда я вспоминаю сцену, как мой отец с торжеством привез меня домой. Мама рыдала, сестры целовали меня, даже кухарка плакала, а Бетти держала фартук перед глазами. Весь город говорил обо мне. На станции меня ждала целая толпа народа. Нет, вот история-то! Папа был так зол на тетю, что не сказал с нею ни слова, когда приехал за мною, потому что все говорили, что я умер или меня украли.

Вот как я раздобыл денег, чтобы телеграфировать домой: тетя послала меня чистить бруснику для варенья, а я продал ягоды, пошел на станцию и телеграфировал: «Я у тети Бетси, скорей приезжай и возьми меня домой. Твой сын Жорж».

Мои сестры ужасно милые девочки. Я никогда, никогда во всю жизнь не буду делать ничего, что может их огорчить.

Сегодня вечером к чаю к нам пришел пастор. Его имя – Пемрод Небнизер Слокум. Он сказал, что ему двадцать шесть лет. Он бледен, носит белые воротнички и, как я заметил, очень любит девочек и сладкие печенья. Он погладил меня по голове – терпеть не могу, когда меня гладят по голове, – это прилично для малышей трех-четырех лет. Мне кажется, он старается понравиться Лили, но она его не хочет. Единственная душа на земле, о которой думает Лили – это Монтэгю Д. Джонс. Я сегодня как раз отнес ему письмо. Она дала мне десять центов, чтобы я никому этого не говорил. Он написал ответ и тоже дал мне десять центов.

Лили ожидала меня во дворе. Она быстро спрятала письмо в карман и побежала наверх. Что бы это значило? После чаю мы все пошли в залу. Мистер Слокум спросил меня, люблю ли я мармеладки, потому что я как раз положил одну себе в рот. Мы были одни у окна. Я сказал, что люблю и что всегда их покупаю, когда мистер Джонс мне дает денег за то, что я приношу ему письмо от моей сестры Лили. У него позеленело лицо, когда я это сказал. Потом он спросил, часто ли я их покупаю, а я ответил: каждый день. Он вздохнул слегка, как будто слишком много покушал, а потом сказал, что должен возвращаться в свой пансион[11] и писать проповедь.

Что за странная жизнь! В этот раз они не бранили бедного Жоржи, не высекли его и не послали спать среди бела дня. Папа говорит, что купит мне на будущей неделе велосипед. Должно быть, я оказался очень полезным, даром что мне всего восемь.

Другая открытка с Крампусом

Прошлый вечер, когда я уже написал в своем дневнике и мне не хотелось спать, я пошел в комнату Лили, чтобы взять ее ночную кофту и испугать Бетти. И вдруг почувствовал, что в кармане что-то есть; оказалось письмо. Я его прочел. Там было: «Карета будет ждать сегодня в девять часов вечера – выйди потихоньку, все будет хорошо. Дорогая Лили, не заставь меня ждать напрасно».

– Что это? – сказал я. – Теперь почти девять. Пойду посмотрю.

Я повесил капот обратно в шкаф, спустился по черной лестнице и вышел на улицу. Я спрятался за бочкой с золою. Верно: на углу стоял экипаж. Через минуту пришла Лили с узлом в руке. Мистер Джонс выскочил из экипажа, помог ей сесть, захлопнул дверцу, и они покатили. Кучер погнал лошадей, как будто на пожар. Я со всех ног побежал домой, влетел в комнату, где все сидели, и выпалил:

– Вы бы лучше поторопились, если хотите еще догнать их. Я думаю, кучера следовало бы задержать за то, что он так бьет лошадей!

– О чем ты говоришь? – спросила мама.

– О, ничего. Только Лили уехала с ним в карете. Они поехали в Плетвилль венчаться. Я видел.

Реклама! Реклама! Самые лучшие коляски в Нью-Хавен! Экипажная компания Крукера и Огдена

Папа проговорил что-то очень скверное. Бесс побежала наверх в комнату Лили, чтобы посмотреть, правду ли я сказал. Меня погнали в кровать, как всегда, когда случается потеха.

Сегодня я встаю и иду вниз, к завтраку, а моя милая Лили уже сидит с другими за столом, а после завтрака говорит мне: «О, Жоржи, как ты мог нас выдать!» – и вдруг начинает громко плакать.

Уж лучше бы я этого не делал!

Глава 5. Не знал, что заряжено

Опять стряслась беда в нашем доме – нет нужды сообщать, по чьей вине, – одного глупого мальчика; ко всем моим грехам добавился еще один, и хотел бы я знать, кто, как не я, еще мог быть виновен. Я ужасный; я попросту не заслуживаю, чтобы меня называли каким-нибудь другим словом; я просто ужасный, но я не хотел, все это происходит само, без всякого злого умысла. Дорогой дневник, думал ли ты когда-нибудь, что твоего маленького хозяина могут отправить в тюрьму? О, как ужасно, когда священник, и шериф, и старая мисс Гаркнесс смотрят на вас, как если бы вы были бессердечным преступником, когда вы совсем не собирались совершать ничего подобного!

В то утро я был очень хорошим; я играл с Джонни Брауном; мы не делали ничего такого плохого, что не позволило бы его маме разрешить мне остаться на обед (потому что его она тоже не желает меня видеть); и я ушел. Потом Джонни пришел ко мне за дом, и мы собирались отлично провести там весь день. Потом моя мама оправилась с визитами; мы поднялись в ее комнату, и я поставил стул на стол, чтобы дотянуться до верхней полки шкафа и взять оттуда какое-то лекарство, чтобы дать его Джонни. Джонни сказал, что оно довольно приятно на вкус, но делался все бледнее и бледнее, пока его желудок не завертелся так, что он перестал отличать голову от пяток. Тогда Бетти развела ему в чашке с противной теплой водой горчицы и заставила выпить эту отвратительную штуку, от которой бедного Джонни стошнило и ему стало легче. Когда Бетти ходила за горчицей, я заглянул в папино бюро и нашел там довольно смешной пистолет. Джонни сказал, что это был револьвер; тогда я велел ему не говорить никому ни слова, побежал к себе и спрятал пистолет под подушку. Я сказал: «Мы отлично позабавимся, когда ты выздоровеешь»; но он должен был пойти домой, потому что чувствовал себя очень плохо после того, как его стошнило.

Реклама! Реклама! Автоматический револьвер Мервина, Халберта и Co.

Я решил оставить пистолет под подушкой, потому что боялся, что его увидит Бетти. Я хотел только напугать им сестер; я и представить не мог, что он заряжен; но им почему-то не пришло в голову то же самое.

К чаю к нам опять пришел мистер Слокум; пасторы обожают приходить к кому-нибудь на чашку чая, это часть их работы – обходить все гостиные и ужинать там в свое удовольствие. Я спрятался, потому что папа как раз ушел на собрание городского совета, мама отправилась навестить больного Джонни; Сью как раз гуляла с доктором, а Лили и Бесс были обречены присматривать, чтобы преподобный не заснул в гостиной. Лили не разговаривала со мной с той самой ночи, когда хотела бежать; она ненавидит, когда мальчики используют ее своих для игр и шуток; не удивлюсь, если бы она стала женой священника; она такая рассудительная, чего я не мог бы сказать о ней в ту ночь, когда, как она сказала, собиралась взять меня к себе жить, когда выйдет замуж за мистера Джонса.

Так одна за другой разрушились мои надежды. Что за печальный мир!

«Теперь, – сказал я себе, – я поползу наверх, возьму пистолет, войду с ним в гостиную и всех перепугаю.»

Вот смешно будет услышать их вопли!

– Бетти, – говорю, – одолжи мне на несколько минут твое одеяло; я хочу быть храбрым индейцем.

Она и помыслить не могла о пистолете, а потому дала мне одеяло. Я накинул его на себя, взял пистолет на плечо, потом поднялся наверх, тихонько, чтобы они не узнали, что их лагерь окружен индейцами; очень, очень осторожно повернул дверную ручку и вошел. Преподобный и Лили сидели на разных концах дивана, Лили вышивала под лампой, все было тихо; час приближался. Потом время пришло; тогда я с жутким криком ворвался в лагерь, трижды издал боевой клич и сказал, указывая на пистолет:

– Сдавайтесь или я буду стрелять!

Бесс закрыла руками глаза и издавала крик за криком; Лили встала и мягко так говорит:

– Жоржи! О, Жоржи! Не надо. Он заряжен.

– Сдавайся, бледнолицый! – ответил я, обошел вокруг и направил оружие на пастора.

– Жоржи! Жоржи, стой! – Лили осторожно подбиралась ко мне. – Перестань!

Плохо было то, что я почти засмеялся, когда увидел, как пастор отпрыгнул за спинку дивана, присел за него и спрятался. Лили поймала меня за руку. Я вырвал руку и выстрелил.

Ах, дорогой дневник, должен ли я рассказывать дальше? Старая штуковина оказалась заряжена. Я совершил самую ужасную ошибку! Пуля прошила спинку дивана, как будто никакого дивана не было и в помине, ударила мистера Слокума прямо в лоб, проникла в мозг и нанесла ему болезенную и опасную рану – по крайней мере, так сказал доктор.

Пастора отнесли наверх и уложили в самой лучшей комнате для гостей. Доктор тоже находился там вместе с толпой других, а сам мистер Слокум не говорил ни слова, потому что не мог – он был без чувств. Я уверен, что ни один мальчик не мог бы чувствовать себя хуже, чем я из-за того, что произошло.

Я хотел бы никогда не прикасаться к этой старой штуковине. Что это за дело такое – держать в ящике стола заряженный пистолет? Я заперт в своей комнате; две недели мне не позволят отсюда выйти. Десять шансов к одному, что если преподобный умрет, меня не выпустят на похороны.

Они не мучились бы так с маленьким Жоржи, но ведь он не знал, что заряжено! О, бедный я, бедный! Какая-то несчастная порция дроби в его голове наделала столько бед! Хорошо, что здесь нет Лили; бедная девочка, она целовала меня и утешала, когда я плакал так, что у меня до сих пор ком в горле. Думаю, что задохнусь от слез; так я жалею и испуган. Даже Бетти хмурится на меня так, словно я демон какой-то. Даже, если я когда-нибудь вырасту большим, надеюсь, что буду лучше знать, что едва не отправил в рай Джонни и застрелил пастора; но этого никогда, никогда не случится, потому что заключенных в тюрьме вешают.

Я плакал до тех пор, пока не заснул.

* * *

Этот день тянулся, как тысяча миль. Хлеб и вода на завтрак, хлеб и вода на обед, хлеб и вода на ужин и ни кусочка ветчины! Дверь заперта; я должен был размышлять над своими прегрешениями, пока не настали сумерки. Я хотел зажечь лампу – но у меня не было ни свечи, ни спичек, и я остался искупать свою вину в темноте и одиночестве. Хоть бы только пришла Бетти!

И вдруг я услышал шепот за дверью и спросил, кто там. Это была моя дорогая сестра Лили.

– Жоржи, – сказала она в замочную скважину, – бедный мой мальчик, не мучь себя так; ему лучше.

– Ура! – закричал я.

– Его мозг не пострадал, – говорит она, – диван помешал пуле и она только задела лобную кость; доктор Мур ее уже вытащил. Теперь пастор уже может сидеть в постели и пить чай с гренками. Через день-другой он сможет вернутся к себе.

– Я бы тоже хотел чаю с тостами. Лили, ты такая хорошая! Ты ведь не выйдешь за мистера Слокума? Он такой трус. Если я когда-нибудь смогу выбраться отсюда, я помогу тебе выйти за Монтэгю и сделаю все, что ты попросишь. Лили! Не можешь ли ты пойти и попросить папу позволить мне зажечь свет? Скажи ему, что только разбойники разрешают маленьким мальчикам нюхать, как пекутся вафли, когда те не могут их получить. Скажи кухарке, чтобы закрыла дверь кухни, и еще я хочу знать, была ли на завтрак яичица с ветчиной. И еще кормят ли мою белку. Таузер, наверное, думает, что я умер. Передай маме, что я, боюсь, болен; у меня такое странное чувство в желудке.

Я сказал Лили, что мне кажется, будто у меня в животе кирпич. Она раздобыла ключ, который подходил к моей двери и принесла мне новую книжку, кусочек пирожного и свечку. Пирожное ужасно вкусно. Я подумал, что если бы Робинзона Крузо заперли в комнате, хотел бы он там остаться? Нет, он сделал бы все, чтобы выйти на свободу; если бы у меня были ножницы, я смог бы разрезать простыню, сделать веревку и спуститься по ней вниз.

У меня не было ножниц, но оказалось, что разорвать простыню совсем просто. Я сделал длинную веревку, привязал один ее конец к ручке бюро, которое стояло недалеко от окна, открыл окно и затянул хорошенько узел, как это делаю пожарные, когда спасают людей.

Не могу описать словами, что случилось потом, потому я уже был снаружи и не знал, что моя кровать ударила в кирпичную стену; ящик бюро выскочил, но, наверное, простыня оказалась достаточно прочной. Все, что я знал – я увидел звезды, а потом – блаженная тьма.

Когда я пришел в себя, папа как раз говорил:

– Неисправим. Ставлю на нем крест. Ох, какая жалость – он приходит в себя!

Что со мной сделают? Боюсь спрашивать об этом. Почему Бог не послал им другого, хорошего мальчика вместо такого, как я?

Думаю, что если бы папа сидел на хлебе и воде, как будто он какой-нибудь преступник, он сделал бы гораздо худшую веревку, чем я. Взрослые так несправедливы к детям!

Глава 6. Под столом

Не понимаю, почему Сюзан всегда так волнуется насчет писем; наверное, ей кажется, что она умрет, если не получит свои записочки через пять минут после того, как в дом вошел почтальон. Я должен бросить свои любимые игры – шарики или что-нибудь такое, и бежать для нее на почту – как будто, если она испортит мне игру, получит за это три сотни! Я уже болен от этой почты. Сегодня она послала меня, как обычно. Я очень спешил; но все-таки решил встретиться с Томми Тилденом – его отец обещал продать новенький ножик, который его дядя Бен дал ему, когда уезжал, и я боялся, что он продаст его какому-нибудь другому мальчику, а у меня и дел-то было – одно дурацкое маленькое послание. Крошечная розовая штучка. Поэтому я решил прочитать его, и, если оно окажется неважным, так нечего из-за него и спешить. Почтальон и несколько других людей очень смеялись, когда увидели, что я его открываю. Вы бы видели это письмо: странички малюсенькие, исписанные с обеих сторон и еще вокруг. Я никак не мог перестать его читать. Отдал пакет обратно почтальону, чтобы он пока подержал его у себя.

Я преступник, как всегда. Только потому, что у почтальона есть сестра – старая дева, которая имела глупость читать Сюзины письма; а девушка, которая его написала, смеха ради спросила: «Кому почтальон доставил краску для волос – тебе или мисс Хорнблауэр?»

Реклама! Реклама! «Моя старая фотография до того, как я стала использовать растительный сицилийский обновитель волос».

Мисс Хорнблауэр – это так его сестру зовут. Она рассердилась, как шершень, когда прочла это письмо, и теперь вы не встретите другой такой злыдни. Она злится, как шершень, на Сюзан, Сюзан злится, как шершень на нее, и обе они злятся, как шершни на меня. Девушки вечно из-за чего-нибудь сцепляются. Мне что-то не хочется больше быть хорошим мальчиком. Я буду очень рад, когда, наконец, вырасту. Не думаю, что я когда-нибудь женюсь. Мальчики слишком много знают о своих сестрах. Они видят, как девочки поднимаются по лестнице с волосами, накрученными спереди на бумажки, на затылке заколотыми в шишку, со шпильками, торчащими из головы, как рога, и с простоквашей, которую они намазывают на лицо, требуя от своего маленького брата, чтобы он принес им утреннюю газету. Не могу понять, что они делают с этими утренними газетами. Может, вырезают из них картинки для своих альбомов? Я как-то взял один – он красивее, чем дневник и в нем полно забавных штук. Я вырезал картинки из папиной книжки в библиотеке, чтобы вставить туда; он пока еще не узнал. Ужасно, как хорош мой альбом с ними. Вы бы смеялись, если бы видели мои вчерашние газетные вырезки. Это был мальчик под столом. Он щипал свою сестру, которая качала ногой, щипцами для сахара. Тут кто хочешь подпрыгнет. Я тоже собираюсь устроить такую штуку. Завтра к нам на обед собирается прийти мистер Прим. Я слышал, как папа говорил маме, что он собирается попробовать уговорить его купить тот дом на Смит-стрит. Мистер Прим прямой, как палка – надо будет с ним позабавиться. Кухарка страшно зла, потому что должна много возиться с обедом. Она не позволяет мне крутиться на кухне и трогать всякие вещи.

«Эта женщина сводит меня с ума», – сказал я себе. – Погоди же, голубушка, я все равно буду с тобой.»

Я сказал, что иду к Джонни, а сам спрятался за дверью кладовки. Вскоре она вошла с тортами – внутри у них было варенье, а сверху они все были облиты глазурью. Как они пахли! Кухарка похлопала их и говорит:

– Ну, надеюсь миссис Пендлтон это понравится!

Потом она вышла, а я сидел тихо, как мышка, пока она не ушла. Тогда я поставил торт на полку под окном, влез на нее, взял торт и спрыгнул наружу. Я спрятал его в дровяном сарае, сбегал за Джонни и, говорю вам, мы отлично провели время. Потом он ушел, а я вытер рот и пошел в гостиную, где сидели все.

– Жоржи, – сказала мама так сладко, как сахар, – ты можешь пойти поиграть с Джонни, пока мы не сядем обедать.

– Согласен, – говорю.

Но у меня был другой план. Я залез под стол в столовой; скатерть скрыла меня от всех; у меня были вилка и щипцы для сахара, и гроздь белого винограда, который я взял в буфете наверху, и устроился с большим комфортом. Все вошли и расселись. Мистер Прим говорил очень благочестиво; он носил туфли и я осторожно ткнул его в лодыжку, только для того, чтобы он подумал, что там паук; как раз, когда он сказал: «Мы благодарим тебя, о Господи!». Я слышал, как Сью хихикала, но она и представить не могла, что сделает его действительно забавным. Мистер Прим ужасно вежливый; я щекотал его так, словно насекомое ползает по его ноге вверх-вниз; он дергал под столом ногами, как будто у него началась пляска святого Витта[12], но вида не подавал.

Щипцы для сахара

Обед ужасно затягивался, но я не волновался; я не был голоден, потому что объелся тортом. Потом я услышал, как девочки шепчут маме, которая говорит:

– Я ужасно огорчена: десерт съела кошка. Мистер Прим, пожалуйста, берите мороженое, фрукты и кофе.

Тогда папа и мистер Прим заговорили о недвижимости. Он сказал, что согласен насчет цены. Пока они беседовали, мистер Примр и говорит:

– У вас есть собака?

– Нет никаких собак, – говорит папа.

– Я думаю, что собака сидит под столом, – говорит мистер Прим.

– О, нет, – говорит папа.

– Хотите кофе со сливками? – спрашивает мама и наливает гостю кофе. – Не слишком горяч?

– Нет, нет, не горяч, – говорит Прим.

Он ужасающе респектабелен. Тогда я укусил его щипцами за отворот брюк и как следует их сжал.

– Ай-ай-ай! – закричал он и как вскочит.

Его чашка как покатилась и как разбила блюдо с пикулями! Из кофейника все вылилось на скатерть, чашки, соусники и блюда опрокинулись – ну и дела!

– О, я знаю, у меня бешенство! – вопил мистер Прим. – Черт бы побрал вашу собаку! Я чувствовал, что она под столом! Я умру от бешенства – она меня укусила! Она меня укусила! О, Господи, моя нога! Пошлите за доктором! Скорее пошлите за доктором, иначе будет поздно! Я умру от бешенства! О, о!

Девочки повскакали со своих кресел и завизжали. Я хотел бы, чтобы окно было открыто, и я мог туда выбраться, но я не мог. Папа открыл дверь, чтобы выгнать вон бешеную собаку, и пихал, пихал меня, пихал и кричал: «Убирайся!», пока не устал. И вдруг – не могу понять, как это пришло ему в голову – он перестал пихаться и кричать, поднял скатерть и увидел меня.

– Это только чертов мальчишка! Жоржи, сейчас же выходи! Что это еще за притворство, как ты мог, маленький негодяй! Вон отсюда! Отправляйтесь в свою комнату, сэр, и оставайтесь там, пока я не освобожусь, чтобы разобраться с вами! Вы будете сурово наказаны, сэр. Ну, ну, дружище Прим, хорошо, что это только глупая детская выходка, а не бешенство, верно ведь? Садитесь, садитесь. Девочки, прекратите эти вопли. Жена, подай другую чашку нашему гостю.

Но старая палка безумствовал, как пьяный, схватил свою шляпу и ушел. Они говорили, что это был папин последний шанс и виноват, как всегда, я.

Что бы вы сделали, если бы были таким мальчиком, как я, и получили хорошую порку? Я чувствовал себя совершенно упавшим духом. Кто угодно упадет духом, когда с ним делают такие вещи. Можно было подумать, что я совершил кровавое убийство. Я хотел бы, чтобы они все были в Галифаксе, кроме меня, Сью и Бетти. Бетти хорошая. Она принесла мне мамин камфорный лед[13], а Сюзан – глицерин и немножко своей охлаждающей мази, и еще мороженое в соуснике.

Реклама! Реклама! Камфорный лед компании Нортропа и Лаймана! Идеальное средство для ухода за пострадавшей кожей, избавления от цыпок на руках и проч., и проч.!

Я хотел бы, чтобы, если я когда-нибудь женюсь, это была Бетти. Если она когда-нибудь бросит своего рыжего каналью, этого конопатого молочника, я женюсь на ней, как только вырасту. Девушка, которая может пройти с парнем через огонь и воду – моя девушка.

Думаю, папа жалел, что выдрал меня так сильно три дня назад, потому что вчера он взял меня смотреть Германа в городской ратуше, где показывали шоу.

Великий Герман! Спешите видеть!

Герман[14] – это фокусник, человек, который показывает разные замечательные трюки, как если бы он был сам дьявол. Вы не можете видеть, как они ему удаются. Я видел его совсем близко, но так и не смог уловить, в чем фокус. Думаю, что хотел бы выяснить, как это делается. Я тоже могу показать несколько фокусов. Когда я вырасту, тоже займусь этим – я имею в виду фокусы; кое-какие из них довольно просты. Я собираюсь попробовать трюки с яйцами, освобождение из наручников и глотание шпаги, и еще разбивание дамских часов и разные другие штуки. Девочки будут изумлены, обнаружив, что их маленький брат тоже умеет такие вещи. Я должен попрактиковаться в черной магии, а потом, накрыв стол в гостиной, продать билеты моим сестрам и их поклонникам и показать им шоу.

Герман Великий – любимец всех наций!

Я рад, что мне пришло в голову стать фокусником. Думаю, это дело как раз по мне.

Глава 7. Я помогаю сестрам на ярмарке

Маленькие девочки – сущее беспокойство; они не так хороши, как мальчики. Одна такая как раз приехала погостить у нас недельку. Ее зовут Дейзи Деннис. Ее мама тоже приехала. А моя мама обещала мне велосипед, если я буду вести себя прилично, пока они у нас. Стараюсь делать все возможное.

Уже шестой раз мне обещают велосипед, если я не буду ввязываться в неприятности, но всякий раз что-нибудь да стрясется. Не могу понять, как это происходит. В приличных семействах тоже ведь бывают несчастья; вот я и думаю, что наше семейство очень приличное – у нас то и дело что-нибудь происходит. Надеюсь, что ничего не случится, пока у нас в гостях Дейзи, потому что если у меня будет велосипед, я смогу делать на нем милю в минуту, а это страх, как быстро.

Неделя тянется и тянется. Мы играли в куклы, потому что на Дейзи надели белое платьице и ее мама не хочет, чтобы оно запачкалось. Это была миленькая куколка (как сказала Дейзи), по размеру здорово больше хозяйки; я хотел выяснить, каким образом ее глаза сами закрываются и открываются. Для этого я просунул в ее голову два куска проволоки, и теперь кукла косоглазая, как старый Бен Батлер на картинке; а Дейзи плачет, потому что я проделал дырку в голове куклы. Совсем, как маленькая, и только потому, что у ее куклы глаза теперь смотрят в разные стороны!

Один раз она пошла, чтобы попросить немножко сахара для игры в званый вечер; когда она вернулась, ковер был в пыльных следах; пыль была из живота Флоры (это кукла); я только хотел узнать, что за штука внутри заставляет ее плакать. Мама говорит, что я должен буду купить Дейзи новую куклу – за собственные денежки; а я-то думал скопить на лук со стрелами. Как же я стану таким же метким, как Орлиный Глаз, если не буду практиковаться?

Но дальше. Дорогой дневник, с тех пор, как я пишу здесь, у меня никогда еще не было так тяжело на сердце.

Не могу высказать всех чувств, которые теснят мою грудь (как говорит моя дорогая Лили). Но я обещал ничего не скрывать. Понимаешь, мы играли в гостей на чайном вечере, пока мне это не надоело, а Дейзи совсем взбесилась – я сказал ей, что это девчачья игра. Вот как было. Тут я ей и говорю:

– Становится поздно; наши гости будут ужинать только через час. Давай поиграем в бедного маленького Чарли Росса?

Дейзи подумала, что миссис Деннис не будет возражать и побежала спрашивать разрешения. А Бесс помогала готовить кекс и даже не взглянула, как я похищаю бедного маленького Чарли. А я взял его с собой – ее, то есть, – в свою комнату. На ней было ее белое платьице, а я надел свой другой костюм. Потом я взял ящик с красками и смешал немного жженой охры и раскрасил Дейзи, как будто она жгучая брюнетка. Потом она спустилась по лестнице и пошла погулять по дорожке, а я положил в карман ножницы Бетти, подъехал к парадной двери на своем экспрессе туда и говорю:

– Хочешь покататься, малыш?

Она говорит:

– Спасибо, сэр, – и заходит внутрь.

Тогда я погнал свой поезд так быстро, как только позволяли мои ноги, пока мы не добрались до одного уединенного местечко в деревне.

– Выходи, – говорю, – я собираюсь отрезать твои кудряшки, чтобы больше никто не догадался, что ты не мальчик.

– Мама не хочет стричь мои волосы, – говорит этот маленький пупсик и начинает реветь. Но я ее постриг и, должен вам сказать, узнать ее стало не так-то просто.

После этого я посадил ее в уголок у забора и сказал, что теперь она уж наверняка потерялась и должна оставаться здесь до утра. А сам бросился бежать вместе со своим экспрессом.

Она все вопила и вопила, но я не позволял себе ее слушать, потому что хотел поиграть в похищение. А день был пасмурный и начался дождь.

Было совсем темно, когда я добрался до дома. Все сидели за ужином, пирог уже остыл и выглядел так соблазнительно для голодного мальчика!

– О, вот они, наконец! – говорит мама. – Где Дейзи, Жоржи? Скажи ей, чтобы она скорее шла ужинать и сам иди. Там накрыто для вас.

– Мы играли в Чарли Росса, – говорю я, – и Дейзи пропала.

– Куда же? – спрашивает мама, улыбаясь.

– О, это в миле отсюда, – говорю я, усаживаясь за стол; но они все подскочили, как если бы в дом ударила молния, хотя только немножко гремело.

– Ты это всерьез? – спросил папа, сжав мое плечо так сильно, что я едва не закричал.

– Да, сэр; мы уговорились играть, как будто она Чарли; это такой парень, которого украли; я оставил ее на приличном расстоянии, так что так просто ей не найтись. Мне жаль, что закапал дождик. Но думаю, что если вы выйдете из дома, пойдете на север и будете заглядывать под все заборы, вы ее там увидите.

Все бросили ужинать, кроме меня. Миссис Денисс заламывала руки и рыдала, что ребенок, вероятно, напуган до смерти, что она боится жуков, и что она может умереть от дождя и холода – вообще можно было подумать, что она умерла бы уже дюжину[15] раз, если ее немедленно не найдут. Я больше не мог этого видеть – ну, не соль же она, и не сахар, чтобы растаять от какого-то дождика; но мама еее была в панике.

– Ты плохой, плохой, ПЛОХОЙ мальчик! – сказала Сью, забирая от меня кекс, как только я потянулся, чтобы взять кусочек.

– Как мог ты смотреть нам в лицо, спокойно сидя здесь и поедая пирог, когда этот маленький ангел брошен один – ночью, на холоде! И что это торчит из твоего кармана, ты, маленький негодяй?

– Ничего, – говорю, – Дейзины волосы. Я их отрезал, иначе вы бы ее в два счета узнали. Понимаете, она замаскирована. Вы должны подумать, что она не девочка, а мальчик, поэтому нужно было укоротить ее волосы. И еще сделать ее кожу обожженной солнцем, чтобы вы решили, что она из племени западных индейцев. Если вам встретится бедный маленький парнишка в лохмотьях, вы сразу догадаетесь, что это она.

Миссис Деннис так и села. Я подумал, как бы она не упала в обморок. Мама побрызгала водой ей в лицо и зарыдала вместе с ней; а папа взял фонарь, а Сью пошла вместе с ним – она и еще соседей человек сорок.

Я был возмущен. Так испортить игру! Но это было действительно забавно – как будто и в самом деле пропал ребенок. Мне нужно было покончить с ужином и пойти осмотреть местность. Это был настоящий скандал. Они все говорили и рассказывали друг другу, что я самый отвратительный мальчик, какой когда-либо жил на свете, исчадие ада. Что такой мальчик, как я, не может играть один без того, чтобы из этого не получилась какая-нибудь ужасная история. Я сожалел, как никогда – на моем сердце лежала тяжесть. Я бы не сделал этого, если бы знал, что это ужасно. Я размышлял: если попросить мистера Слокума помолиться за меня, стану я от этого лучше?

Думаю, попрошу его об этом в следующий раз, когда он придет к Бесс.

* * *

Миссис Деннис собирается уезжать сразу после завтрака. «Она не может показаться на люди в таком виде», – говорит. И все только потому, что когда пропала Дейзи, пошел дождь! Думаю, что ее волосы вырастут, короткие они там или длинные – не голову же я ей отрезал. Я тоже здорово промок, но никто не бросился целовать меня и обнимать, и заваривать чай, чтобы я согрелся, и класть туда много-много сахара. Никто не дал мне персиков со взбитыми сливками, не уложил на диван, чтобы я мог видеть всю компанию – нет. Ничего подобного. Они затолкали меня в мою комнату, как будто я был собакой, а папа все твердил, чтобы его оставили с этим мальчиком наедине. Я понял, что это значит: я нахожусь в опасности. Я бросился строить баррикаду, как в Париже, когда там началась война. Если они достанут меня отсюда, умывальник и бюро превратятся в руины. Я тихонько прокрался в кухню и взял кусочек кекса и немножко холодного языка, чтобы выдержать осаду.

Теперь тс-с, мой дневник, все готово к борьбе. Провизию я запас, дверь заперта – я подпер ее кроватью; на кровать я поставил еще бюро, а на самый верх – зеркало в тяжелой раме.

Сейчас придет папа и станет стучать и требовать, чтобы я открыл дверь. Но я буду сидеть тихо, как Брюс в пещере[16].

«…буду сидеть тихо, как Брюс в пещере». Шотландский король Роберт Брюс в пещере прячется от врагов

«После бури наступает затишье». Три дня назад был кромешный мрак – а теперь сияет солнышко, мир восстановлен, осада снята. Победа маленького Жоржи! Они сказали, что не будут трогать его, если он выйдет, что он и сделал с удовольствием – голод совсем ослабил его силы. Итак, мебель была спасена – баррикада разобрана.

Миссис Деннис уехала с Дейзи домой. А у нас собираются устраивать ярмарку: вечером, в церковную среду, и четверг. Вот почему все такие хорошие со мной – им нужна помощь. А у меня так ноют ноги с прошлой ночи! Я получил множество ран.

Да, собирается хорошенькая ярмарка! Сью хочет взять для меня десять билетов послушать шарманку – если только я буду хорошо себя вести; я хотел бы иметь шарманку, чтобы на ней играть – еще бы!; тогда я мог бы устроить свою жизнь и не вводить в расходы родителей. Если бы у меня была шарманка и обезьяна, я мог бы отказаться от идеи стать кондуктором.

* * *

Наконец-то ярмарка закончилась! «Огни погашены, венки увяли все[17]»!

Первая ночь прошла прекрасно. Я еще никогда не был таким хорошим мальчиком. Я надел бутоньерку и продавал пятицентовые сигары за двадцать центов. Сью сказала, хорошая выручка; она знает, что я продал их шесть десятков; неплохой бизнес! Еще там был красивый молодой человек из города, и другой человек, который говорил, что он Александр Селькирк[18]. Но девочкам это было неинтересно; они вовсю тратили свои деньги и хихикали в рукав, и позволяли ему выступать важно, как павлин, и сплетничали о нем, и заставили его купить семь игольных подушек и восемь прихваток для чайника, и много всякого другого, что никогда не нужно молодым людям. Думаю, сестры удивились бы, если бы знали, как полезен может быть маленький Жоржи.

У этого дядьки бутоньерка на лацкане

Второй вечер тоже был ничего себе. Я много раз слушал шарманку; я мог бы томиться в ожидании – оно тянулось и тянулось, но спросил нескольких молодых леди, хотят ли они посмотреть моего попрыгунчика[19], и они сказали, да.

«…я спросил нескольких молодых леди, хотят ли они посмотреть моего попрыгунчика…»

Тогда я вынул его из кармана и поставил на стол, и оттуда выскочила живая мышь – я поймал ее днем; маленькая-премаленькая, безобидная мышка.

«…маленькая-премаленькая, безобидная мышка.»

Скажи, мой дневник, виноват ли я, что они подскочили, и забегали, и завопили, и повскакивали на стол, а лампа разбилась и керосин залил все вещи? С чего бы этим глупым девчонкам пугаться мыши? Если бы они вели себя хоть чуточку умнее, доски не загорелись бы. Конечно, они не могли их потушить, если Бог не дал им ума. Несколько человек свалилось с лестницы, потому что там набилась толпа, но никто не пострадал. Это было само Провидение[20], что никто не погиб; мне жаль, что красивый молодой человек сломал ногу; слишком уж он торопился перепрыгнуть через перила; не стоило ему так делать.

Мои сестры ужасно разодрали свои платья. Вдобавок, они не успели захватить с собой ящик с деньгами и двести пятьдесят долларов погибли в огне, а убытки городского совета, говорят, составили три тысячи.

Ужас, как глупо девочки себя вели – из-за какой-то там мышки! Жоржи Гаккет – то есть, я – опять во всем виноват. В городе собираются потребовать от папы отдать меня в пансион.

А магазин мистера Миллера сгорел вместе со зданием городского совета; но я не страдал бы так, если бы не сломалась моя шарманка. Я надеялся выиграть ее в лотерею; у меня было десять билетов, а она играет несколько мелодий. Стыд и позор, что ей позволили сгореть.

Нет, просто смех, как вели себя эти девчонки!

Глава 8. Вечеринка с сюрпризом

Папа хотел отослать меня в школу, потому что в городе хотели, чтобы я уехал. Но мама сказала, что меня пришлют обратно. Красивый молодой человек из города сломал ногу; он упал с лестницы, о чем я сожалею, потому что мне пришлось потерять много вкусных вещей, которые послали ему мои сестры. Молчу, как будто воды в рот набрал. Преподобный мистер Слокум может теперь разбить свою арфу об иву, потому что Бетти сказала мне прошлой ночью по секрету, что Бесс по уши втрескалась в этого городского парня. Бетти понимает в таких делах; у нее у самой есть поклонник. Он рыжий, а когда смотрит на нее, сияет, будто свечу у него внутри зажгли – вылитая тыква в Хэллоуин. Я как раз хотел напугать Бесс такой тыквой вчера ночью, но не думаю, чтобы она испугалась – она была занята своим мистером Дженнингсом. Его нога зажила и он зашел к Бесс вчера. Он говорит, что должен возвращаться в город, но хочет приехать снова. Бесс шептала мне, что мне пора идти спать, а я сказал: «До свидания, мистер Дженкинс» и ушел – тихо, как овечка; а потом вернулся через гостиную и лежал там под диваном. Мне совсем не хотелось спать, я был бодр, как сыч, а Бесс и говорит:

«Он рыжий, а когда смотрит на нее, сияет, будто свечу у него внутри зажгли – вылитая тыква в Хэллоуин…» Справа сыч

– Оставайтесь до пятницы, мистер Дженнингс; вы не можете нас оставить – мы здесь собираемся устроить вечеринку с сюрпризом во вторник ночью.

Тут ей сказал, что останется, чтобы доставить ей удовольствие, и поднес ее руку к носу, словно это был апельсин. Наверное, Бетти сказала правду: они поженятся. Я собрался катиться отсюда, но счел за лучшее, чтобы Сью не знала о сюрпризе на вечеринке, и лежал тихо.

Он спросил ее, пригласила ли она мистера Слокума. Она сказала, что не выйдет за него даже, если он останется последним мужчиной на свете; а она недостаточно хороша, чтобы стать женой пастора.

Было еще темно, когда я проснулся и стал тихонько подниматься по лестнице, но она скрипела и тогда папа выскочил и выстрелил из своего пистолета.

Пуля оторвала мне крошечный кусочек правого уха, а я грохнулся на лестнице, потому что испугался, что папа принял меня за грабителя и хочет убить; и он зажег лампу, а Сью и Бесс закрылись у себя и вопили; а мама стала спускаться, потому что у меня совсем заплетались ноги, и как закричит:

– О, Господи, это милый маленький Жоржи! О, дитя мое, дитя мое!

Папа так стонал, что можно было подумать, это его ранило. Мама увидела кровь на моем лице и говорит:

– Он убит.

Но я бы только ранен, как будто я был солдатом; я подскочил и сказал, что меня только ранило; тогда с мамой сделалась истерика. Что за жизнь!

* * *

Мое ухо обложили ватой; спать я лег только на рассвете. Бетти принесла мне завтрак, но я стойко держался и ничего не сказал о сюрпризе на вечеринке.

Первая помощь: накладывание повязки на голову спереди, сзади и сбоку

Мама очень плакала, когда пришла посмотреть, как у меня дела. Я упросил ее разрешить мне встать. Когда я оделся, то пошел к судье Беллу, спросил, дома ли мисс Энн, и сказал ей, что сегодня вечером у нас будет большая вечеринка, так что ее ждет такой сюрприз, какого она еще не видела. Она засмеялась и сказала, что хотела бы прийти. Ей понравилось, что я это ей сказал, потому что до сегодняшнего дня она еще никому не позволяла себя обнять; прикрывала покрывалом подушку и прятала под ней свои девчачьи фантики.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бюро – письменный стол или секретер с полками, ящиками и выдвижной крышкой для письма

Вернуться

2

«Выпустить кота из мешка» (To let the cat out of the bag) – английская поговорка. Она означает «выдать секрет», «проболтаться»

Вернуться

3

Гуммиарабик – то же, что клей

Вернуться

4

Платье – раньше этим словом называли одежду вообще

Вернуться

5

«Мастер» – так обращались к мальчику, которого пока нельзя было назвать «мистер»

Вернуться

6

…левые уши… горят… – Жоржи вспоминает старую примету – если горит левое ухо, значит, кто-то ругает вас за спиной

Вернуться

7

…вылезла из Ноева ковчега – согласно библейскому преданию, Бог, разочаровшись в созданных им людях, решил уничтожить их, устроив Всемирный потоп, а затем построить мир заново. Для этого он выбрал праведника Ноя. Он велел Ною построить ковчег (корабль), чтобы тот мог спастись, взяв с собой свою семью и всяких животных и птиц («всякой твари по паре»)

Вернуться

8

«Пожалеешь розгу – испортишь ребенка» – цитата из Библии, пользовавшаяся огромной популярностью. Редкая маменька, тетушка, бабушка или нянюшка (не говоря уже о папеньках, дядюшках и дедушках) во времена Жоржи Гаккета не поминала ее, воспитывая маленьких проказников.

Вернуться

9

Робинзон Крузо – моряк, выброшенный кораблекрушением на необитаемый остров; герой знаменитого романа английского писателя Даниеля Дефо, изданного в 1719 г. Полное название романа выглядит так: «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего 28 лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля кроме него погиб, с изложением его неожиданного освобождения пиратами; написанные им самим».

Вернуться

10

Двенадцать четвертей брусники – около трех литров

Вернуться

11

Пансион – недорогая гостиница

Вернуться

12

Пляска святого Витта – нервная болезнь, при которой подергиваются мышцы лица и тела

Вернуться

13

Камфорный лед – охлаждающая мазь

Вернуться

14

Французский фокусник Александер Герман («Герман Великий», «Великий Герман», 1844–1896) – знаменитый иллюзионист XIX в.

Вернуться

15

Дюжина – двенадцать

Вернуться

16

Жоржи вспоминает «Дедушкины сказки» Вальтера Скотта. В одной из них шотландский король Роберт Брюс (1306–1307) скрывался от напавших врагов в пещере, где увидел, как паук плетет свою сеть. Паутина обрывалась, но паук раз за разом начинал все сначала. Когда его старания завершились успехом, вдохновленный примером паука Брюс вернулся, чтобы держать осаду за осадой и, наконец, победить.

Вернуться

17

«Огни погашены, венки увяли все» – Жоржи цитирует шотландскую балладу Томаса Мура (1779–1852), ставшую песней: «В ночной тишине». Если это имя ничего вам не говорит, вы наверняка вспомните песню «Вечерний звон. Она тоже на стихи Томаса Мура. Ее перевел на русский поэт Иван Козлов около 1828 г.

Вернуться

18

Александр Селькирк (англ. Alexander Selkirk, Selcraig, 1676–1721) – шотландский моряк. Называл себя королем выживших. Он провел 4 года и 4 месяца на необитаемом острове в Тихом океане. Говорят, что это его историю описал писатель Даниель Дефо в своем романе «Робинзон Крузо».

Вернуться

19

Попрыгунчик, jack-in-the-box, или черт из табакерки – фигурка на пружине, которая неожиданно выскакивает, когда открывают коробочку

Вернуться

20

Провидение – предопределение, промысел божий, рок, судьба.

Вернуться