Ревекка Слабая
Ванильно–лимонный пирог. Рассказы

«Ванильно–лимонный пирог»

Стыд – нечто разъедающее тебя изнутри.

Стыд – ассоциация с позором.

Стыд – это выбор.

Стыд. Были времена, когда я слишком часто ощущала его. Стыд – плод неуверенности. И именно он является точкой отсчёта в моей не стыдной истории, которую я оставила за собой. Однако перед этим я хочу, чтобы вы ответили себе на вопрос: «за что вам НЕ стыдно?»

Мне было восемь, когда маму убили. Мы живем в мире, где активно продвигают гонения на верующих, а она посещала христианские домашние группы. Мама была столь стойкой, при этом не навязчивой в своих убеждениях, но за что ей и пришлось заплатить немалую цену. Я часто думаю стоит ли оно того. И годами не могла найти ответ.

Мы с папой не религиозные. Он государственный служащий, а я… а у меня… просто не срослось. Но я всегда буду восхищаться мамой, твердостью её веры и силой характера.

Я плохо помню ее: забыла голос, походку, улыбку. Хорошо помню лишь запах родного тела: эти руки пахли старыми книгами и еще чем-то непонятным, а шея ванилью и цитрусом. Но после того, как она нас покинула, стало холодно, холодно и тускло, тускло и бледно…

Мама была эпицентром тепла в нашей обычной квартире, только она делала дом домом. Иногда я чувствую её, например, когда завтракаю ванильно-лимонным пирогом, кстати, мой это любимый, любимый ванильно-лимонный пирог… её шея… пахла ванилью и цитрусом…

Меня зовут Руфь. Папа говорит это идея мамы назвать меня так. Руфь – библейская праведница, именем которой названа «Книга Руфь», жизнь её относится к последним годам смутного периода Судей. Это ее любимое библейское имя, однако это был секрет.

Мне уже семнадцать, прошло девять лет как её не стало. Возможно, вы уже заметили, что мысли я излагаю довольно кратко, но чётко, поэтому извините за не столь художественный и объёмный рассказ о моей жизни. Многое изменилось: папу повысили в должности, что заставило нас переехать в другой район. Я повзрослела, даже стала подрабатывать в кондитерской в паре кварталов от дома, занялась творчеством, в частности рисованием. Папа не очень это поддерживает. Он убежден, что искусство лишь дает поводы человеку загоняться в рассуждениях о смысле бытия. Что правда. Искусство всё больше давало свои плоды материальные, так и внутренние. Но из-за воспитания отца мне было стыдно даже за мысль о существовании Бога, не говоря о вере в него.

Многое изменилось, да. Время нормализовало боль, заглушило многие воспоминания, обработало раны, содрало их корочки (почти как те самые корочки после того, как прошла неделя с твоего прыжка на коленки с велика). Но время преподносит разное. И совсем скоро изменится самое главное…

К нам в кондитерскую устроилась работать женщина: приветливая, довольно милая, немного странная из-за своей молчаливости и задумчивости, но я не обращала на неё особого внимания. Хотелось побыстрее закончить смену и побежать домой, чтобы утонуть в искусстве и ещё… попросить кое-кого… об одной вещи…

В тот день я впервые помолилась, прося Бога, если, конечно, он есть, чтобы мама «сверху» увидела мои художества, ведь все они посвящены ей и ещё… чтобы она была свободна и счастлива где-то там, пусть и не со мной. Да, тогда произошёл мой первый шаг навстречу к маме, шаг, чтобы верить и надеяться. Однако при этом я чувствовала стыд (запрещено, запрещено, запрещено). Одна молитва, две просьбы, тысяча мыслей.

Последнее время меня посещают самые разные мысли и чувства. Например, мне кажется, что запах масляных красок пахнет пятью минутами перед сном, ну, когда после тяжёлого дня укладываешься спать и тебе в голову лезут всякие размышления. Я думаю, это и есть истинная суть человека. Папа был прав, искусство даёт много поводов для размышлений, что привело меня к тому, что в тайне я начала интересоваться верой. Пошёл уже третий месяц моего изучения и именно столько же у меня есть огромное вдохновение к картинам, я мчусь писать их. Когда смешиваются мысли о вечном и о той (о маме), что ждёт меня там, получается нереальная тяга оставить что-то на холсте. Однако никому из людей я не могу поведать о своих чувствах и не поведаю.

С новой коллегой мы закрыли смену. Папа встретил меня с работы. Я заметила, как странно они пересеклись взглядами, но быстро об этом забыла. Жизнь шла своим чередом. Всё было тихо и мирно. Но следующая смена с этой женщиной застала меня врасплох. На обеде она подсела ко мне и дала кусочек пирога. Она стала говорить о чём-то, я не слушала её. Но как только мой нюх уловил запах пирога, тело пустило в дрожь. Это был мой любимый, любимый ванильно-лимонный пирог… Или мне показалось?

После «небольшого» шока мы познакомились. Её звали Мария. Она шёпотом рассказала мне, что была знакома с моей мамой. И именно она в молодости научила готовить её этот пирог. Я ей не особо поверила тогда, ведь несмотря, что мне было восемь, когда мама ушла, её подруг я помнила, но не Марию точно. Она сказала, что должна поделиться со мной одной историей. Мы договорились поговорить после работы.

Мария рассказала, что моя мама была художницей в каком-то тайном клубе, не сложно догадаться почему в тайном. В тот момент я поняла, чем столь непонятным пахли руки мамы – красками! Вот почему у меня такие своеобразные ассоциации с ними. Я всё детство чувствовала их запах на руках матери. Так поэтому мысли о чём-то настоящем появляются именно тогда, когда я рисую: мама была настоящей! Но почему отец мне об этом не рассказывал?

Точно! Папа! Забыла его предупредить, что задержусь и не нужно меня встречать с работы. Я попрощалась с Марией и побежала к кондитерской. Его там не было, проверила дома, тоже нет. Появилось какое-то беспокойство, где же отец? Решила пойти к нему на работу. А знала я лишь в каком здании он работает и только. Я никогда не была у него в офисе, да и в целом не знала конкретно, где и чем он занимается. Войдя в здание мне сказали, что он в офисе и искал меня. Увидев меня, на своём рабочем месте папа удивился, даже как-то засуетился, стал задавать нелепые вопросы. Папа резко и видимо случайно посмотрел в угол, будто не хотел, чтобы я что-то увидела. Я увидела там часть холста, он был накрыт полотном. Появилась догадка, что это подарок. Я не выдержала и спросила. Но ответа так и не получила.

В школе не было ничего интересного, поэтому тут мне нечего вам рассказать. Папа был встревожен, когда я рассказала ему про свою новую коллегу. Шли дни. И в какой-то из них Мария поведала мне, что мама втайне общалась с ней в молодости, они вместе ходили на христианские домашние группы. Я удивилась, что она мне об этом рассказала. Религия запрещена, значит она точно не врёт (такие мысли у меня явно были, но после этого сразу исчезли).

Я стала анализировать всю информацию, её было немного, но почему-то первое о чём я подумала: холст. Почему папа так и не подарил мне его, почему проигнорировал мой вопрос? Я решилась на ужасный поступок в рамках закона – без разрешения пойти и посмотреть, что же там скрывается за этим полотном.

После закрытия смены я была в прекрасном настроении, но с волнением направлялась в офис. Шла переполненная верой и надеждой, шла, разделяя мировоззрение мамы. Я стала понимать почему она отдала жизнь за веру. Вера оживляет тебя изнутри, а что будет с телом не так и важно на фоне всего.

Легко пройдя к папе в офис, я скинула полотно с холста и онемела. На холсте была почти такая же картина, которую я заканчиваю: идентичные цвета, формы, способы нанесения краски. У меня не было сомнений, что это работа моей мамы. Но почему отец всё это скрывает?

Придя домой, я не могла сдерживать свои эмоции: «Отец! Почему?». Папа сидел, как обычно, со спокойным лицом, но как только я сказала что-то про маму, а вскоре и про веру, он покраснел, стал таким злым и нервным, я будто видела чужого человека. Крича, он стал рассказывать, что возненавидел маму, когда нашёл в доме Библию и впоследствии узнал про её веру. Я знала, что отец не придерживается никакой религии, но я не могла и подумать, что все семнадцать лет жизни я находилась в одном доме с диким атеистом. Как столь спокойный, с виду правильный человек может быть таковым? Оказывается, вера мамы была для него предательством. А что ещё страшнее, так это что отец не просто какой-то государственный служащий, он занимается именно поиском таких как мы с мамой. В день, когда она умерла, это он выдал её тем людям, он рассказал, что мама хранит Библию под крышкой пианино…

И сейчас отец действительно убежден, что долг перед государством выше всего. Когда-то давно он сам размышлял о вере, но посчитал, что раз нельзя, запрещено, так тому и быть. После смерти мамы он ещё больше убедился, что вера – лишь пустой звук, ведь если бы она была, то мама не умерла бы.

Я долго не могла прийти в себя после услышанного. Мы с папой долго ссорились в этот день. Больше, чем когда-либо. И подойдя к самому главному вопросу, мне стало страшно. Отец спросил у меня про веру. Замерев на месте, я не могла подобрать слова. Я понимала, что меня ждёт. Я понимала, что передо мной уже не тот человек, которого я знала…