# Суть вещи

Алёна Алексина

Блестящий математик Лиза зарабатывает на жизнь уборкой. Она не слишком хорошо понимает мотивы и поступки людей, иное дело – пожившие с людьми вещи: она мгновенно анализирует их особенности, узнавая об их хозяевах даже то, чего предпочла бы не знать. В отличие от людей, вещи никогда не лгут, уверена Лиза. Но однажды ее заставят усомниться в этом.
Эту книгу можно читать по-разному: как захватывающий триллер, как роман воспитания и взросления, как философскую притчу и даже как дискуссию о единстве и противоположности музыки и математики. Впрочем, как бы вы ни прочли ее, хрупкая, но упрямая и бесстрашная Лиза навсегда займет место в вашем сердце.
Содержит нецензурную брань.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

© Алёна Алексина, 2023

© Д. Черногаев, художественное оформление, 2023 © ООО “Издательство АСТ”, 2023

Издательство CORPUS ®

* * *

> Победить зло возможно, маленький храбрый хоббит способен одолеть темного властелина – кажется, именно это послание нам всем так важно услышать сегодня.

> Галина Юзефович

> Представьте детектив, в котором и рассказчик, и жертва, и сыщик, и даже судья – человек дождя. Шансов на победу у него в этом мире еще меньше, чем у нас, а всё же он делает то, что должен.

> У этой книги немало достоинств: отличная интрига и крепкий сюжет, но сильнее всего меня впечатлили именно главная героиня и точная авторская оптика. Отличная книжка, я читала взахлеб.

> Яна Вагнер

> Героиня Алены Алексиной уязвима и беззащитна. Зло, которому она бросает вызов, казалось бы, неодолимо. Однако вопреки всему, вопреки самой надежде героиня вступает в битву – и одерживает победу, причем не только над злом, но и – в первую очередь – над собственными демонами, над своей уязвимостью.

> Галина Юзефович

* * *

> Каждая вещь уязвима.

> Иосиф Бродский.

> Новая жизнь

> К тебе плыву я, все сокрушающий, но не все покоряющий кит; до последнего бьюсь я с тобой; из глубин ада я вонзаюсь в тебя; во имя ненависти исплюю я последнее дыхание на тебя.

> Герман Мелвилл.

> Моби Дик


## Эпизод 2280

Лиза обернулась к телевизору, но фильм прервали не ради рекламы. На экране дрожало лицо ведущей. “Прослушайте экстренное сообщение”, – сказала она, и Тим прибавил звук. По экрану поползла линия субтитров: “сообщает прессслужба ГСУ СК РФ по Пермской области. По словам очевидцев, неподалеку от Городской клинической больницы № 2 злоумышленник напал на”. В этот момент на экране появилось увеличенное фото – черно-серые зерна, скошенный уголок.

Лиза всмотрелась – и резко выдохнула. Потом еще раз. Страх переместился в пальцы. Она с силой провела ладонями по шершавым рукавам толстовки и по грубому льну брюк. Накатила тошнота и одновременно с ней – желание немедленно набрать бегущий вдоль экрана номер. Она потянулась было за телефоном, но вспомнила, что его пришлось отдать.

Тем временем ведущая продолжала: “Обстоятельства похищения сходны с событиями, происходившими в Пермской области более двадцати лет назад. В городе и области объявлен план «Перехват»”.

Даже хорошо, что телефона нет. Что Лиза сказала бы, позвонив?

Здравствуйте, сказала бы Лиза. Бабушка хорошо воспитала Лизу. Лиза воспитанная.

Лиза точно знает, чья это фотография, определенно сказала бы Лиза.

На всякий случай она ощупала карман. Паспорт был на месте. Если бы только у нее был телефон. Лиза глянула на Тима и тут же отвела глаза. Он подошел и зачем-то похлопал ее по плечу.

– Бить нельзя, – пробормотала она, отстраняясь, и Тим, помедлив секунду, молча вернулся на свое место и снова уставился на один из мониторов.

Ей очень не хватало света, воды и возможности убежать. Во что она впуталась? Что теперь будет? Еще вчера она азартно просчитывала схемы и способы, но теперь пыль и темнота этой маленькой комнаты поймали ее; выхода не осталось.

Лизино фото исчезло с экрана. Продолжился фильм. Тимур убавил звук. Лиза изо всех сил сосредоточилась на еле слышном звоне своих браслетов. Лишь бы не закричать.

## Часть I

> Вещь не есть сознание вещи.

> Алексей Федорович Лосев.

> Самое само

Эпизод 2261

Вещи в гостиной не слишком-то разговорчивы. Это и неудивительно – гостиная напоминает операционную больше остальных комнат: белоснежные стены, чью безупречность не так просто сохранить, когда в семье двое небольших детей; выстеленный отбеленным дубом, будто отскобленный пол, слишком маркий, чтобы ходить по нему или – совсем уж дикая фантазия! – завести детям собаку; обманчиво мягкая молочного цвета мебель с никелированными ножками и подлокотниками, на которые нельзя класть локти, иначе пятно. Среди прочего в обязанности Лизы входит ежедневно возвращать металлу сияние, а в те дни, когда ожидаются важные гости, Владимир Сергеевич требует пройтись по подлокотникам прямо перед приемом, хотя все бесполезно: едва уловимый нежный запах полироля мгновенно перебивается вонью виски и жареного мяса.

Гостиную проектировал какой-то известный дизайнер. Пытаясь ее оживить, он перечертил потолок балками – тоже белого дуба, разумеется, – а под огромным телевизором установил камин. Не слишком-то настоящий, как и всё в этом доме.

Яся любит посидеть у огня, так что зимой Лиза ежедневно заливает в тщательно замаскированное искусственными камнями отверстие специальную жидкость. Помимо обязательных латексных перчаток, которые Лиза то и дело меняет на новые, для камина она надевает еще и очки, чтобы, если брызнет в глаза, не пришлось промывать их проточной водой. Лиза не терпит прикосновений, тем более к глазам, тем более проточной воды. При мысли о воде в глазах ее передергивает.

Тыльной стороной кисти она глубже надвигает очки и тщательно целится: лить нужно аккуратно, медленно, чтобы никаких капель вокруг. Поднесешь горящую спичку – и жидкость на камнях загорится почти настоящим огнем, но такой огонь смущает Лизу, и она старается на него не смотреть. А вот от козы отвести взгляд не получается – она как раз очень настоящая, хотя совсем не живая. “Козой” и “моей зверюшкой” Владимир Сергеевич зовет рогатый олений череп, висящий над черной дырой экрана. Владимир Сергеевич так им дорожит, что угрожал уволить дизайнера, если тот не сумеет вписать козу в интерьер. Рассказывая об этом, Владимир Сергеевич похохатывает и засовывает руки глубоко в карманы домашних штанов.

Время от времени он взбирается на низенький угол камина, чтобы проверить, хорошо ли вытерта пыль: неторопливо проводит рукой по изгибам рогов и шарит пальцем в глазнице, отчего-то всегда в левой. Вот на это Лиза совсем не может смотреть. Лучше уж завитушки на камине протирать, чем смотреть на такое.

Владимир Сергеевич любит упомянуть, что искал идеальный череп и идеальные рога, а потому пришлось убить целое стадо оленей, чтобы было из чего выбирать. Выбирать следует только наиболее совершенное, повторяет он. В ряду прочих идеальных вещей, которыми с гордостью обладает Владимир Сергеевич, важное место занимает Яся, его жена. Когда Владимир Сергеевич заговаривает о совершенстве Яси, Лиза невольно воображает целую толпу Ясь, из которых он придирчиво выбрал свою. Хорошо, что ее не потребовалось вешать над камином, не то пришлось бы перебить целую толпу идеальных женщин.

Лиза беззвучно скалится, но потом одергивает себя – Яся Васильевна хорошая, не стоит такое воображать. Наверное, Владимир Сергеевич даже любит ее, потому что охотно терпит немногие проявления ее несовершенства – например, смехотворную любовь к вышивке. То и дело на диванах появляются живые подушки: разнокалиберные, яркие, с кистями и вышивкой. Яся дарит диванам – то одному, то другому – по одной подушке в год. Всего подушек одиннадцать. В обязанности Лизы входит, узнав о предстоящем приеме гостей, надеть на подушки льняные чехлы в цвет сизалевого ковра. Яся пыталась протестовать, но Владимир Сергеевич рассердился и сказал, что без чехлов на подушках гостиная выглядит неоднородно и разномастно. Слишком живенько. Яся вздохнула и подчинилась.

Слово “мещанство” никто не произносит, потому что и само оно основательно скомпрометировано благородной нищетой, которая без приглашения явилась к прадеду Владимира Сергеевича, профессору Дервиенту, бестрепетно вспорола брюшки всем двенадцати венским стульям – с парадной атласной или практичной гобеленовой обивкой – и заменила их тремя плохо сколоченными и небрежно ошкуренными табуретами, одному из которых пришлось быть еще и колченогим. Но в том, что Владимир Сергеевич, морщась при виде вышитых диванных подушек, подразумевает именно мещанство, сомнений нет. По крайней мере, у Лизиной бабушки. А Лизе вообще все равно.

Лиза приступает к уборке не сразу. Требуется особый настрой, чтобы пуститься в это плаванье: обмирая, входишь в воду, останавливаешься на небольшой глубине, вода уже доходит до талии, а выше, где диафрагма, – самое теплолюбивое, самое уязвимое местечко, и ты ежишься и не решаешься ринуться в глубину, но потом совершаешь над собой усилие, и оно всегда бывает значительнее, чем тот крохотный шажок, который приходится сделать физически.

От настроя зависит целый день, поэтому некоторое время, сменив перчатки после заправки камина, Лиза пытается его поймать. Сегодня для этого требуется переложить подушки так, чтобы они лежали по убывающей: от самой большой, квадратной, с прованским пейзажем, до самой маленькой, продолговатой, с изящной веткой цветущей сирени.

Выравнивая подушки по линиям трех взаимно перпендикулярных плоскостей, Лиза замечает на одной из них длинные волоски. Конечно, Катюшины. Они впутались в вышитый лепесток и почти незаметны, но теперь Лиза о них знает, а значит, придется извлекать. Латекс перчаток цепляется за волоски и противно скрипит, так что Лиза вздыхает и стаскивает перчатку. Она прикасается к подушке сморщенными кончиками пальцев, вглядывается в рисунок – и начинается разговор.

О том, что Лиза разговаривает с вещами, знает только Митя. Хотя это больше похоже на кино, чем на беседу, но чтобы объяснить все бабушке, пришлось бы, наверное, начать с комиксов. Когда комиксы только появились, бабушка скупала их пачками и изучала вместе с маленькой Лизой, подробно объясняя каждую позу и фразу, тренируя Лизу понимать, как выглядят люди, когда скучают, обижаются, хвастаются или сердятся. Лиза так до конца и не научилась распознавать чужие эмоции, зато обзавелась обширной библиотекой образов и сравнений, которая здорово помогает, когда совсем ничего не понимаешь, а объясниться нужно.

С вещами таких сложностей у Лизы не случается. Если задержать на чем-нибудь взгляд – на чем угодно, будь то старенькая кукла или обшарпанный пластиковый брелок, – вещь тут же начинает сыпать неясными образами. Чаще всего бессвязные обрывки, конечно. Но иногда, редко, если как следует сосредоточиться и прикоснуться рукой, чтобы заякориться попрочней, вещь рассказывает историю.

В детстве Лиза представляла, что она супергероиня, наделенная необыкновенным даром. Став старше, она перестала считать себя необычной. Кто-то зачитывается толстыми романами, а Лиза предпочитает вчитываться в вещи, ничего особенного. Бабушка утверждает, что таких, как Лиза, полным-полно. Они не понимают шуток, не любят чужого общества и прикосновений, редко заводят семью, зато – наверное, в качестве небольшой компенсации – безупречно рисуют города по памяти, или сочиняют музыку, или знают много языков. Лизе, к примеру, достались числа. А еще разговоры с вещами, раз уж с людьми не слишком-то получается, добавляет Лиза про себя. В остальном-то бабушка знает ее вдоль и поперек, и Лизе становится щекотно, когда она думает об этой своей недомолвке.

Иногда Лиза представляет свой мозг отдельным существом, подселившимся в ее пустую голову, – засел в черепной коробке, умный и важный, и быстробыстро, с математической точностью просчитывает все варианты событий, а потом демонстрирует ей результат. Вполне возможно, что мозг при этом чувствует “гордость” – как кот, притащивший мышь в подарок хозяйке, – но Лиза не знает наверняка.

Лиза много экспериментировала и усвоила: чтобы увидеть кино, надо просто обратить на какую-то вещь внимание. Наверное, думает она, читать вещи мог бы каждый, если только сумел бы по-настоящему их увидеть. Это как у некоторых с книгами, думает она. Буквы в слова складывают многие, даже Лиза умеет. Но перенестись в книгу и увидеть картинки – о таком она только слышала, у нее самой никогда не получалось. Слова шалят, разбегаются по строчкам, не хотят складываться в картинку, даже врут иногда. Иное дело – вещи.

Лиза берет в руки подушку и замирает: она видит Ясю с иголкой и пяльцами в руках. Яся укололась. Крохотная капелька крови медленно падает на неоконченный лепесток пиона. Яся вздыхает, откладывает вышивку и выходит из комнаты. И тут же к пяльцам подбегает Катюша. Она очень торопится: ей тоже хочется попробовать. Мама недавно купила ей собственный набор для вышивания, но там ужасно глупый рисунок – мишка и воздушные шарики, всего-то четыре цвета, как для малышни. А Катюше ужасно хочется огромный сложный пион, который составлен, кажется, из тысячи оттенков.

Девочка хватает пяльцы и торопливо делает пару стежков – то-то папа удивится и обрадуется, когда она расскажет ему, что помогала вышивать! – но слышит мамины шаги, пытается отбросить пяльцы и обнаруживает, что второпях захватила стежком несколько волосков, будто пришила себя к пиону. Мама увидит – заругает. Катя дергает сильнее, чуть слышно ойкает и едва успевает отпрыгнуть от дивана, когда в комнату входит Яся, задумчиво посасывая большой палец. Катя невольно хохочет – ну, мама, ты как маленькая! Яся мельком глядится в начищенную стенку камина – и тоже хохочет. Они обнимаются и затевают шуточную возню на диване.

На секунду Лизе кажется, что это ее щекочет и тормошит мама, она вдыхает теплый, давно забытый мамин запах – и все привычно скручивается внутри… Лиза возвращает подушку с пионом на место и надевает новую перчатку. Пора за работу.

Существует раз и навсегда утвержденный порядок: пока Яся гуляет с Катей и Федечкой, Лиза должна быстро убрать в их комнатах и привести в порядок кухню, а уж потом, когда Яся вернется, а Владимир Сергеевич, напротив, уедет консультировать, можно будет заняться той половиной, где он принимает пациентов: кабинетом, смотровой и процедурной. Даже когда он в отъезде, как сейчас, Лиза строго держится плана.

Владимир Сергеевич ужасно храпит, а потому позволил жене отдельную спальню и даже разрешил обставить ее по своему вкусу: мягкие линии и ткани, пастельные цвета, фарфоровая балеринка на щербатом постаменте… Правда, Яся здесь почти не бывает, обычно она днюет и ночует у Федечки.

В комнате Яси Лизе спокойнее, чем в остальных, но она не может находиться тут подолгу: не выносит мягких прикосновений шелка и плюша – ощущение такое, будто с нее сдирают кожу, ладони подолгу саднят потом. Лиза развешивает отглаженную одежду по шкафам, чистит ковер, вытирает пыль и сбегает на кухню.

Кухня тоже хранит Ясино тепло, но здесь, кажется, нет ничего гладкого. Не слишком удобно убирать, зато доставляет Лизе массу приятных ощущений: шершавый камень разделочной панели, неровное брашированное полотно обеденного стола, а самое главное – металлическая губка для мытья посуды.

У Лизы много ритуалов, они помогают держаться на плаву и даже немножко двигаться куда нужно. Покупка металлической губки – один из незыблемых столпов ее бытия. Лиза всегда смеется, думая о губке такими словами, но вообще дело именно так и обстоит – в каждый новый дом Лиза приходит с одной только губкой. И если у старичков Кузнецовых частенько приходится пользоваться ею – Евгения Николаевна видит плоховато и о пригоревшей овсянке узнает только по сильному запаху, – то в Ясином доме – Лиза так и не научилась называть его иначе, – в Ясином доме губка лежит совершенно нетронутая: готовит Яся сама, и у нее никогда ничего не пригорает. А посуду вечером моет специальная большая машина.

Кажется, кухня в Ясином доме – место, которое умудряется угодить обоим супругам. Просторная электрическая плита, шкафчики темного дерева, стены, облицованные уютной плиткой с пастушками, кораблями и мельницами… Она нарядная, как Яся, и современная, как нравится Владимиру Сергеевичу. И каждая вещь не замолкая рассказывает о том, какие счастливые здесь живут люди.

К стенке прислонились разделочные доски – деревянные, с выпуклым от долгого использования рисунком. Яся не разрешает убирать их в шкаф, держит на виду, и Лиза понимает почему: на них очень приятно смотреть. Та, что поменьше, – черная, а большая – почти рыжая, цвета молодого фундука. Края у досок неровные, кое-где сохранилась кора.

Лиза гладит шершавый край, любуется плавными переходами цвета на поверхности доски, и вот уже Владимир Сергеевич, не торопясь, тоненько нарезает мясо, а Яся откупоривает бутылку вина. Владимир Сергеевич говорит что-то, и оба дружно хохочут. Яся буквально складывается пополам от смеха, и несколько капель вина выплескивается на стол и на пол. Лиза съеживается, ожидая взрыва недовольства, но Владимир Сергеевич снова хохочет, отрывает от рулона несколько бумажных полотенец и аккуратно промакивает капли, а другой рукой тут же легонько касается кончика Ясиного носа, вздергивая его чуточку вверх, и вот уже на ее лице снова появляется улыбка – постепенно, как проступает изображение на фотобумаге, опущенной в проявочную кювету.

Катюша тащит из холодильника вишневый сок. Владимир Сергеевич достает из серванта третий бокал, наливает в него сока. Федечка мычит в своем креслице, и тогда Владимир Сергеевич достает бокал и ему, все толпятся вокруг Федечки и, приноравливаясь к его неловким движениям, хохоча и радуясь чему-то, чокаются. Владимир Сергеевич с улыбкой ерошит волосы сына. Улыбка Федечки скорее похожа на гримасу, но он котенком тянется за отцовской рукой.

Лиза с трудом отрывается от разделочных досок и встряхивается. Нужно работать, а она тут засмотрелась на чужую семью.

Взгляд цепляется за коробку с серебряным гарнитуром на двенадцать персон. Завтра Владимир Сергеевич вернется из командировки, и в доме после долгого перерыва снова будут гости. Яся просила убедиться, что серебро отполировано как следует. Но серебро – долгая и приятная возня. Можно оставить ее на потом. А вначале кабинет.

Лизе туда смертельно не хочется, да, по правде говоря, и убирать-то там почти нечего. Влажной тряпкой протереть идеально пустой стол, на котором ничего, кроме лампы, монитора и клавиатуры, пройтись по верхам стеллажей с медицинскими фолиантами, тщательно обработать антисептиком массажный стол, влажной, а затем сухой тряпкой пройтись по идеально гладкому паркету. Раз в месяц Лиза моет потолочные плафоны и протирает висящий под потолком кондиционер. Сегодня как раз время плафонов. Проще простого. Но Лизе всегда не по себе. Она в принципе не любит ничего медицинского, и, хотя все детство бабушка таскала ее по врачам, Лиза так к этому и не привыкла. А может, потому и не привыкла, что почти каждая неделя была отравлена очередным визитом к очередному светилу, который разденет и станет щупать ее, тыкать там и сям, долбить молоточком, заставлять делать то и это. Лиза не терпит чужих прикосновений: она сразу чувствует себя малышом-голышом в медицински холодных руках. И тут, в насквозь стерилизованном пространстве, она то и дело морщится и ежится.

Лиза начинает мыть массажный стол, но вдруг замирает в тревоге: на краю стола надорвана обивка. Неровная, едва заметная царапина тянется от края к центру, будто указатель. А в центре – какое-то странное, почти незаметное белесое пятно. Лиза изучает бежевую кожу обивки внимательно, как карту, и находит еще несколько почти параллельных царапин. Кое-где кожа смята, будто ее сжали и долго держали в таком состоянии. В механизме подголовника застряло несколько тонких детских волосков. В корзине для грязного белья Лиза находит простыню, машинально растряхивает ее двумя руками и охватывает взглядом поверхность. Она усеяна мелкими коричневыми брызгами и задубевшими бесцветными пятнами покрупнее. Под простыней в корзине лежит рваная резиновая лента. Чтобы не видеть ее истерзанных краев, Лиза снова опускает на нее простыню. Она и раньше находила и заносила в таблицы царапины, волоски и пятна, грязные простыни и другие странные предметы, но никогда – сразу все это.

Лиза пристально всматривается в обивку стола и чуть поднятый подголовник, затем опускает его вровень с остальной поверхностью. Аккуратно, чтобы не сделать больно, высвобождает волоски. На столе лежит худенький мальчик в одних трусиках. Он явно мерзнет: скрученные спазмами ноги покрыты мурашками, он конвульсивно водит по коленкам руками, хнычет, жмется к стене. У стола стоит Владимир Сергеевич. Лицо его набрякло румянцем, глаза сощурены. Владимир Сергеевич расстегивает верхнюю пуговицу халата. Внезапно мальчик начинает кричать. Владимир Сергеевич не двигается, не пытается успокоить ребенка, и Лиза догадывается почему: в кабинете отличная звукоизоляция, да и что удивительного, что он кричит? На приеме у остеопата многие недовольны. Распахнув халат, Владимир Сергеевич молча наблюдает за плачущим ребенком и лениво поглаживает вздувшиеся в промежности брюки, затем резкими движениями расстегивает ремень, и пуговицу, и крючок, и молнию и стягивает брюки вместе с трусами.

Судорожным рывком Лиза отдергивает взгляд от массажного стола и переводит его за окно, на тощие, будто посиневшие от холода и страха деревья. Она разрешает себе не досматривать страшные фильмы. И если в прошлый раз она еще сомневалась, то теперь уверена: этот – очень страшный. Пустые места в ее таблицах заполнены неопровержимыми доказательствами.

Чтобы успокоиться, у Лизы есть логарифмическая линейка. Круглая – так гораздо удобнее. Лиза представляет прозрачный визир линейки, двигает его туда-сюда – визир катится свободно и бесшумно. Некоторое время она наблюдает, как неровное, будто вручную выплавленное стекло визира преломляет цифры, на которые попадает.

Лиза очень любит цифры. Они постоянны и неизменны. Например, единица всегда останется единицей – даже если небо рухнет на землю. Эта простота, эта ясность успокаивают Лизу. Оттирая кожу массажного стола, она торопливо возводит двести восемнадцать в одну тринадцатую степень и мысленно выписывает ответ – цифру за цифрой, до пятнадцатого знака после запятой. Лиза довела свои движения до автоматизма и теперь даже может представить, как скрипит перышко, как расплываются по бумаге чернила. Сегодня они светло-серые и едва видны на такой же серой странице из школьной тетрадки в клетку. Некоторые цифры приходится обвести дважды. Лиза нажимает чуть сильнее – и перо прорывает повлажневшую бумагу.

Дыхание никак не выравнивается.

Лиза мысленно комкает страничку, потом внезапно расправляет и складывает из нее самолетик. Она представляет, как он летит далеко-далеко и пропадает за горизонтом.

Прошлое со временем меняется. Будто стареет картина. Какие-то пигменты менее стойкие, они исчезают первыми. Оставшееся распадается на части, и Лиза вертит эти части так и сяк, пытаясь приспособить к делу, но получается как с разобранным на винтики механизмом – всегда остаются лишние детали. Воспоминания Лизы сложены из фактов, а факты собраны впечатлениями и спаяны в витраж. Получившийся каркас образует материю прошлого – и именно он исчезает первым, оставляя факты висеть в пустоте. Иногда Лиза перебирает воспоминания, как мамины бусы-баламуты. Чего там было больше – счастья или тоски? Одно Лиза знает точно: чем ярче тогда было счастье, тем глубже будет тоска по нему потом.

Однако мозг Лизы не любит перемен. И кое-какие воспоминания Лиза оставляет нетронутыми, неразобранными. Они выглядят как идеальные стеклянные сферы – бусины без отверстий, которые не нанизать. На каждой бусине выгравированы числа, а внутри бесконечно и навсегда происходит что-то хорошее или что-то плохое – обязательно то, что Лиза решила сохранить в неприкосновенности. Единственное, что она себе разрешает, – время от времени задержать взгляд на одном из этих шаров, проникнуть внутрь него, окинуть взглядом пространство, задерживаясь на самых незначительных деталях, чтобы и они остались в шаре надолго, навсегда.

Одна из таких сфер-бусин – окончание школы. Лизе пятнадцать. Уже понятно, что она вырастет высокой, а пока она на голову ниже семнадцатилетних одноклассников, но никто не смотрит на нее свысока, никто не смеется и не выгоняет ее. Здесь она своя.

Двум ее одноклассникам вручают золотые медали, шестерым – серебряные. Лиза тоже хотела бы получить медаль, но ей не положено – учительница по русскому едва натянула Лизе тройку. Лиза, хихикая, представляет, как Вера Александровна, побагровев от натуги, вдевает длинные Лизины ноги в эту свою тройку, как в бабушкины трико, прямо поверх Лизиных брюк, тянет и тянет ее вверх, а потом, уже у подмышек, туго затягивает резинку. Дышать в тройке тяжеловато, и только Вера Александровна отвернется, Лиза с облегчением из нее выпутывается. Тогда все приходится начинать заново. Разглядывая аттестат, Лиза решает закрасить ряды троек, чтобы остались только те, что с пятерками – по математике, геометрии, физике, химии, черчению, и вместо тугих бабушкиных трико ей тоже дали медаль, но отвлекается и забывает об этом.

Следующая бусина – университет. Точнее, день, когда они с бабушкой отправляются подавать документы.

Увидев Лизу, секретарь приемной комиссии, тетка невнятного возраста с опухшими глазами, внезапно с силой отъезжает на кресле от стола. “Злость” или “удивление”?

Лиза смотрит в сторону, пока бабушка молча раскладывает перед теткой пасьянс, только вместо карт – Лизин аттестат и бесчисленные дипломы победителя олимпиад – районных, городских, всероссийских…

Лиза вдруг беззвучно ахает: кто ей скажет, сколько их? Она бросается к столу, сгребает бабушкин пасьянс и перебирает, пересчитывает. Дипломы красивые, Лиза помнит каждый в лицо. Вот темно-синий, как рисуют поздневечернее небо, с золотыми буковками-звездочками. Он дольше всех стоял у Лизы в комнате, прежде чем исчезнуть. Значит, бабушка не выбрасывала их, а аккуратно собирала, чтобы потом предъявить этой тетке!

Лиза считает дважды. Получается тридцать пять, с аттестатом-тузом – тридцать шесть. Красиво. Лиза наслаждается приятной гладкостью и тяжестью увесистой стопки, прижимает ее к себе. В этой колоде сплошные козыри, и Лизу охватывает ощущение всемогущества. Но бабушка выдергивает стопку из ее рук (“гнев” или “нетерпение”?), и Лиза, неохотно позволив забрать дипломы, снова отходит в сторону и мысленно возвращается к нумерации эпизодов. Этот эпизод – случайно ли? – тысяча двадцать четвертый.

Лиза находит успокоение в каждом фрагменте тысячи двадцати четырех. Это ее любимое число, маленький куб-килобайт, два в десятой степени, а в двоичной системе счисления – единица с десятью нулями. Почему-то Лизе кажется, что оно, как никакое другое, передает ее собственную сущность – единица, да, но с таким количеством нулей. Когда Лиза думает об этом, она чувствует себя на неогороженной площадке высоченной башни – и страшно, и щекотно, и немножко подводит живот.

Годы, на которые приходится очередной тысячный эпизод, запоминаются лучше остальных. Бабушка говорит: врезаются в память, и Лиза очень хорошо понимает и даже ощущает, как это – врезаться в память. Она представляет свою память куском говядины, распростертым на выщербленной, побелевшей от времени деревянной доске. А эпизоды – огромным ножом взбесившегося мясника. Он кромсает им мясо почти не глядя. Иногда не попадает совсем, иногда едва задевает, а иной раз нож проходит до самой доски, распластывая мясо памяти на до и после. По странному совпадению, именно таким бывает каждый тысячный эпизод.

Первый пришелся на год ее пятнадцатилетия. Тогда она окончила школу и поступила в университет. Двухтысячный – на двадцать шесть, и Лиза не хочет даже вспоминать о нем. Насыщенный был год, целых сто двадцать четыре эпизода. Хотя именно тогда она познакомилась с Митей. Не бывает плохого без хорошего, говорит бабушка.

Хуже всего Лизе пришлось, когда пропала мама, – и эпизодов набралось целых сто пятьдесят девять. Именно тогда Лиза начала их считать. Когда закончились эпизоды в настоящем, Лиза залезла в прошедший год, где остался последний радостный день рождения, и пересчитала эпизоды там. От мыслей о маме не отвлеклась, но смогла вынести себя за скобки. В следующем году стало полегче, всего сто четырнадцать эпизодов. И с тех пор их все меньше. В прошлом году было всего-то сорок восемь. Жизнь становится все проще. Почти обычная жизнь, почти ничего не происходит, и это хорошо.

Хотя бывало и по-другому. Десять лет назад, в девятнадцать, выдался год не из легких. Сто сорок два эпизода. Больше, чем можно выдержать. Пришлось принять несколько важных решений. Тяжелых, но правильных, верит Лиза. Во-первых, она бросила университет. Во-вторых, нашла себе работу по душе – теперь Лиза помогает людям заботиться об их вещах, находить с ними общий язык. И с тех пор эпизодов все меньше. Если не считать того года, когда она впервые попала в полицию.

Бабушка говорит, Лиза уже накопила на приличную киноэпопею. “Настоящая Санта-Барбара, – говорит бабушка и улыбается. – Шутка ли – двадцать три сезона”. Лиза не понимает, но улыбается тоже. Улыбаться – это хорошо и правильно, говорит бабушка. Тренируйся, говорит бабушка.

Нынешний год тоже собирался стать обычным. К концу ноября набралось только тридцать четыре эпизода. Совсем немного. Но иногда все может измениться в один день. Так было, когда Лизе исполнилось семь лет, четыре месяца и девять дней – и вдруг пропала мама. Так было, когда Лизе исполнилось девятнадцать лет, восемь месяцев и два дня – и вдруг выяснилось, что она не может оставаться в университете.

Нужно гнать от себя тяжелые мысли, говорит бабушка. Лиза старается.

Лиза старается, но мысли о кричащем мальчике не уходят из головы. Не получается отвлечься ни на что другое. Вещи и раньше рассказывали о Владимире Сергеевиче всякое. Простыни, измазанные кровью и калом. Мерзкие жесткие волоски, иногда пучками. Сразу пара разорванных надвое, будто разгрызенных кожаных ремней. Но в этих рассказах никто никогда не кричал. Сейчас Лиза не понимает: возможно ли, что она всегда позволяла себе не досматривать?

Одно точно: раньше Лизе казалось, Владимир Сергеевич любит детей. Не совсем обычно, не совсем так, как бабушка любит Лизу, но… Но, в общем, она не думала, что он делает с ними что-то плохое. Хотя на всякий случай составила себе несколько таблиц, в которые занесла все тревожащие ее моменты.

Моментов оказалось немало, они все копились, никак не складываясь в единую картинку, поэтому Лиза просто заполняла ячейки таблиц, ожидая, пока на ее вопросы найдутся ответы. Наконец ответ появился. Один, но совершенно ясный. Лиза твердо усвоила: если кто-то кричит еще до того, как до него дотрагиваются, значит, дальше будет еще хуже. Да, Лиза далеко не всегда понимает, что именно человек чувствует и почему он делает то или это. Но почему кричит мальчик, когда мужчина снимает перед ним брюки, Лиза знает точно.

Детей к Владимиру Сергеевичу приводят родители. Насколько Лизе известно, он очень известный, авторитетный специалист. Лиза много раз слышала, как Владимир Сергеевич рассказывает Ясе, что замотался и все равно ничего не успевает, приходится отказывать пациентам. В ящике стола к концу месяца накапливается толстенная стопка аккуратных квитанций. Прием стоит баснословных денег. Если бы Лизе вдруг понадобилось к нему обратиться, пришлось бы копить. Лиза совершенно не понимает, почему желающих лечиться у Владимира Сергеевича не становится меньше, ведь он никогда никого не вылечил.

Она видит много детей, которые выглядят так, будто им уже ничем не помочь: детей со скрюченными, вечно сведенными судорогой ручками и ножками, детей с бессмысленным взглядом, которые не могут ни ходить, ни говорить, детей с малюсенькими головами на длинных худощавых тельцах. Владимир Сергеевич не может дать им новую, более подходящую голову или крепкое, свободное в движениях тело. Раньше Лиза думала, что, наверное, Владимир Сергеевич дает детям свою любовь и это им помогает, избавляет от боли или страха. Но теперь, увидев мальчика, который все кричит и кричит в ее голове, она не верит, что такая любовь в силах исцелить хоть кого-то.

Эпизод 2262

Лиза сбегает из кабинета. Остались плафоны, она помоет их позже. Нельзя сейчас смотреть на массажный стол – Лиза чувствует, что начинает разрушаться. А ее цель – сохранить себя целой. Бабушке очень важно, чтобы Лиза оставалась целой. Целой и эффективной.

“Пенсия – просто смех”, – устало говорит бабушка, возвращаясь с почты. Лиза совсем не понимает, что же тут может быть смешного. Она вглядывается в бабушкино лицо, выискивая там улыбку, но улыбки нет, и Лизе приходится улыбаться за двоих. Тогда бабушка осторожно гладит ее по голове и вздыхает. Лиза терпит.

Лиза должна работать, вести себя спокойно и хорошо, тогда у бабушки будут все нужные лекарства, а еще иногда всякие глупости – это бабушка так говорит. Глупости – это очень вкусные и смехотворно дорогие шоколадные конфеты, например. Или шелковые блузки – у бабушки уже есть три, и две из них подарены Лизой. Она заказывает их в интернете, а бабушка получает на почте – и каждый раз приходит в восторг, как маленькая девочка. Так и говорит: “Я в восторге!”

В комиксах в такие моменты человек лучится, как лампочка. Обычно лучатся девочки, которым дарят куклу или щенка. Лиза ни разу не видела, чтобы лучились бабушки, в комиксах такого не бывает. И потому ей немножко странно, что бабушка ведет себя как ребенок. А еще Лиза не понимает, как может быть глупостью то, что ты любишь. Но она не спрашивает об этом бабушку. Она немножко побаивается: вдруг и сама она – тоже всякая глупость? Лизе бы этого не хотелось.

Краем уха Лиза улавливает, что в замке поворачивается ключ – и через мгновение прихожую наполняет голос Яси. Каждый раз, когда она его слышит, Лиза сжимается от удовольствия, и это несмотря на то, что голос Ясе совершенно не подходит.

Яся маленькая, хрупкая, с тонкими чертами лица, а голос у нее – как будто кто-то кричит в храме. Такой же глубокий, громкий, красивый. Ясю слышно издалека. И она никогда не молчит – всегда что-то говорит, непрерывно и на разные голоса, как бабушкино радио. Для каждого у нее находится совершенно особенный оттенок. Лиза даже пугалась поначалу – а это кто сейчас говорит? Потом она привыкла, что это все – Яся.

С Федечкой Яся говорит очень ровно, не повышая и не понижая тона, как будто гладкая синяя дорога льется под ноги. Для Катюши у Яси припасен смех и бессмысленная, почти птичья розовато-сиреневая болтовня. С Владимиром Сергеевичем Яся немножко каменеет, голос ее понижается и становится серым и ломким, как грифель карандаша. Лиза видит Ясин голос линией на бумаге – то усиливающийся нажим, то внезапный пунктир, то едва заметный контур.

Лиза выходит в прихожую с мокрой тряпкой в руках и начинает обтирать грязные колеса Федечкиной коляски.

– Привет, Лизуш, – щебечет Яся. Лиза делает вид, что не слышит. Яся не обращает на это никакого внимания. – Там на улице такой ужас! Вот мы и вернулись пораньше. Невозможно проехать. Видишь, как коляску изгваздала! А ведь конец ноября! И когда уже снег ляжет нормально?

Яся щебечет, а ее руки, будто сами по себе, проворно вертят тощего Федечку на специальном столике, ловко стягивают с него забрызганный грязью яркий комбинезон и совершенно бесполезные ботиночки, подошва которых никогда не касалась земли.

Федечка недовольно кряхтит, мычит все громче, и Лиза съеживается – если еще и он сейчас закричит, она может сорваться. А срываться ей никак нельзя. Только не при Ясе. Она должна собраться с мыслями и сказать ей. Или не говорить?

– Мам, я к себе, – говорит Катя и проходит мимо Лизы, чуть толкнув ее плечом.

Лиза отступает и на всякий случай бормочет:

– Бить нельзя.

– Осторожнее! – кричит вдогонку Кате Яся, но та уже захлопнула дверь. – Ты как, в порядке? – Лиза молчит. – И вот с утра она сегодня такая! Как подменили девицу! – чуть более синим голосом продолжает Яся. – Утром упрямилась: не пойду никуда гулять! Дай хоть в субботу спокойно дома посидеть! На прогулке огрызалась. Я все думаю: неужели пубертат? Хотя какой пубертат в восемь?! Хотя я тоже ранняя девочка была… С другой стороны, такая погода, и рейс Владимира Сергеевича задержали, мы-то его сегодня ждали, а он только завтра прилетит, вот она и куксится. И Федька куксится, глядя на нее. Надо что-то испечь к чаю, авось подобреет, как думаешь, Лизуш?

Лиза убегает в хозяйственный туалет – вылить воду из ведра и вымыть тряпку. Она закрывается там и прислоняется лбом к прохладному зеркалу. Потом, немного придя в себя, аккуратно смачивает водой мочки ушей. Этот дискомфорт, неяркий, но длительный, уже не раз выручал ее, отвлекал внимание на себя. Лиза тщательно протирает зеркало, на котором остался отпечаток ее лба.

Яся имеет право знать. Нужно сказать ей.

– А вот сейчас мы Федечку разденем, и Федечке станет хорошо, – не замолкает в прихожей Яся. – А что это у нас тут в памперсе? Ой-ой, какой тяжелый памперс у нашего мальчика! Сейчас сменим памперс, и станет Федечке легко, станет Федечке приятно! – выпевает Яся, и Лиза потихоньку успокаивается. Ей тоже становится немного легче. Надо как-то набраться храбрости и сказать.

Когда Лиза знакомится с новыми людьми, она всегда спрашивает, сколько им лет. Ей важно знать числа, которые характеризуют человека. Кате восемь, Федечке десять, а Ясе сорок, и замужем она совсем недавно, всего одиннадцать лет. “Он меня очень любит”, – сказала Яся Лизе тем же тоном, каким говорит сейчас: “Извини, Лизуш, мы тут развезли в прихожей”. “Последний шанс, и такой неплохой”, – прокомментировала бабушка, когда Лиза пересказала ей разговор.

Лиза крутит и крутит в голове бабушкину фразу. Получается, когда Яся встретила Владимира Сергеевича, ей было столько же, сколько Лизе сейчас. Значит ли это, что Лизе стоит беспокоиться о собственном шансе? Лиза не знает, как отвечать на подобные вопросы, тем более что замуж ей совершенно не хочется, даже если внезапно подвернулся бы неплохой последний шанс.

Сказать или не сказать? И если сказать, что почувствует Яся? Как она будет с этим жить? Совершенно неправильно, что Лизе приходится жить с этим одной. Яся имеет право знать. И Лиза должна с кем-то поделиться. С кем-то, кто тоже будет за это отвечать.

Хорошо, сказать нужно. А что она скажет? И главное, что будет с Ясей? Лиза чувствует, что поделиться таким – это как сломать человеку ногу, просто за компанию, потому что у тебя тоже сломана. С другой стороны, Владимир Сергеевич – как раз Ясина нога, так почему тогда болит – у Лизы? Справедливо ли так? Но как жить Ясе, когда Лиза ей скажет? И что будет с Катей и Федечкой?

Лиза иногда размышляет о том, каково это – понимать людей так же, как она понимает вещи. Ведь есть же люди, бабушка рассказывала, которые по мимике и тону голоса безошибочно распознают, что на самом деле хотел сказать человек. Как бабушка, которая переводит Лизе любую непонятную фразу.

Наконец Лиза достает из серванта кожаный футляр с серебряными столовыми приборами и раскладывает серебро на хрустящем льняном полотенце. Она внимательно всматривается в один из ножей – и слышит звон хрусталя. Владимир Сергеевич стучит ножом по бокалу: “Прошу внимания, господа!”

Лиза трясет головой, отгоняя мираж. Полировка ножей и вилок – отличное занятие, чтобы обдумать, что и как сказать Ясе – и как вообще со всем этим быть. Она оглядывает ножи снова: так и есть, пошли пятнами. На широкой ручке одного из них Лиза замечает очертания бабочки с волнистыми крыльями, смутно напоминающими ей о чем-то, а на лезвии – будто череп. Мертвую голову расчленили, резвится Лизин мозг. Бабочку – налево, голову – направо.

Лиза выходит в кладовку за бутылочкой нашатыря и чуть не сталкивается с Ясей, которая стремительно передвигается по квартире.

Вернувшись на кухню, Лиза видит, как Яся невозмутимо складывает серебро обратно в футляр и убирает в сервант.

Вот и ответ.

Лиза бесшумно срывается с места, хватает в прихожей куртку и рюкзак, кое-как всовывает ноги в разношенные ботинки и вылетает за дверь.

Тут совсем недалеко, и можно было бы дойти спокойно, но Лизе очень хочется бежать. Она не останавливается, даже чтобы влезть в куртку и забросить за спину вместительный, но легонький – наушники, паспорт и бутылка воды – рюкзачок. Кое-как, на бегу, вдевает руки в рукава, накидывает на голову капюшон. Капюшон сразу слетает.

Она бежит все быстрее, и вместе со скоростью нарастает какой-то невнятный дискомфорт. Довольно долго она не может определить его причину, и только метров через триста до нее доходит: не успела переодеться. Ноги в тонких колготках – все равно что голые, коленки совсем заледенели.

В обычной жизни Лиза носит темно-серые худи и черные брюки из грубого льна. Одежда должна быть темной, чтобы Лиза как можно меньше выделялась среди других. Еще важно, чтобы ткань обладала ощутимой фактурой. Найти такую непросто, да еще чтобы худой высокой Лизе подошло, поэтому, встретив подходящие штаны, она покупает сразу три-четыре пары и снашивает их до дыр. Платья же Лиза надевает только по необходимости, на работе. За годы она притерпелась к гладкому синтетическому трикотажу, который облегает тело, как змеиная кожа. Противно, но тут уж ничего не поделаешь. Сейчас как никогда хочется из этой кожи вылинять – платье стало влажным и ощутимо холодит на груди и в подмышках.

Лизе кажется, что перед ней все расступаются. Она бежит довольно быстро, и, как ни странно, это приносит некоторое облегчение. Правда, ноги почти сразу покрываются холодными жирными каплями ноябрьской грязи, но голени уже так замерзли, что почти ничего не чувствуют, и Лизе каким-то чудом удается вытеснить это ощущение. Потихоньку и все остальные ощущения уходят, оставляют ее. В голове стучит: это кино! это кино! это кино!

Лиза почти забыла, как это бывает. Кино приходит, когда она перестает контролировать происходящее и саму себя, больше не чувствует себя человеком – от нее остается лишь образ, картинка на экране. Фильм о ней, который смотрит кто-то другой.

Лиза пытается сосредоточиться на беге. Ее выносит к станции метро. Людей становится все больше, и ей приходится уворачиваться от них, лавировать в толпе. В какой-то момент Лиза вылетает на проезжую часть, жадно впитывает визг тормозов, ругань водителя, крики прохожих, но как-то удачно и вовремя отскакивает и не останавливаясь бежит дальше. Лизе нравится, какая она вдруг стала ловкая. Она представляет, что за спиной развевается шелковый плащ, а ноги облегают высокие сапожки Суперженщины.

В голову лезут мысли о Ясе, и Лиза старательно пытается переключиться на что-нибудь. Вот например, завтра воскресенье. Наверняка бабушка приготовила ей что-нибудь посмотреть. Интересно, думает Лиза с усмешкой, в кино тоже смотрят кино?

Сколько Лиза себя помнит, по выходным они с бабушкой усаживаются смотреть какой-нибудь знаменитый фильм. Больше всего ей нравятся экранизации комиксов, конечно. Картинки – это то, что надо. Просто и понятно. А вот когда начинаются разговоры, Лиза ничего не понимает, но бабушка ставит фильм на паузу и терпеливо показывает едва заметные изменения в мимике – учит Лизу языку тела, обращает внимание на то, как изменился тон, раз за разом повторяет и объясняет, находя все новые и новые слова для одного и того же, чтобы Лизе было чуть легче понять, и Лизе в какой-то момент начинает казаться, что она слышит и понимает разницу. Но фокус работает, только пока бабушка рядом. Лиза выучила, как бабушка шутит, или смущена, или сердита, или растеряна – и как это называется словами. Вызубрила, как стихотворение. Но у каждого человека – своя азбука, свой язык, и Лиза мучительно теряется в этом вавилонском столпотворении.

Лиза нечасто беспокоится о том, что ощущают другие. Даже собственные чувства ее волнуют не слишком. Тем более что она далеко не всегда понимает, что именно чувствует и по какой причине. Обычно ее занимает только то, что на душе у бабушки, – потому что ей хочется, чтобы бабушка побыла с ней подольше. Остальные люди слишком далеко, чтобы хотя бы попробовать понять их. И хорошо, думает Лиза. Если за всех переживать, то, наверное, вообще на части разорвет. Мучительные мысли о Ясе загнали ее сейчас в такой тупик, что она не в силах ничего предпринять. Может только бежать, уворачиваясь от идущих навстречу прохожих и представляя, как за плечами бьется алый шелковый плащ. Пусть только он будет льняным и серым, если можно.

Лиза сворачивает за угол и старается поднажать. Нужное ей приземистое здание уже маячит в глубине двора. Его крыльцо ярко освещено, на дороге перед ним шеренгой стоят все три машины – грязный Митин седан и два обшарпанных бобика.

Лиза загадывает: если удастся добежать до крыльца за пять секунд, значит, все закончится хорошо. Четыре, три, две. Осталась последняя секунда. В попытке преодолеть оставшиеся до ступеней пару метров, Лиза отталкивается от земли и изо всех сил прыгает. Какую-то долю секунды она летит – плащ колышется по ветру, – но тут же приземляется на обледенелые ступени, оскальзывается, еще какой-то миг пытается устоять на ногах – нет, падает, обдирая колени и ладони, и обмирает на секунду, проживая удар. Но уже в следующий миг, игнорируя боль, которая уходит куда-то далеко, стремительно поднимается и привычно распахивает тяжелую, на огромных пружинах, дверь. Осталось немного.

Лиза легко перемахивает через турникет и, не обращая внимания на крики и топот за спиной, сосредоточенно и стремительно проносится по коридору, взлетает на второй этаж, врывается в кабинет и валится на худенький диванчик.

Недовольный диванчик еще доскрипывает под ней, когда в кабинет вбегает незнакомый парнишка с пистолетом:

– Тарщ капитан, простите! Она…

– Отставить, Павлов, все в порядке. Возвращайтесь на пост, потом все объясню, – говорит парнишке Митя, и тот, пятясь, выходит из кабинета и осторожно прикрывает за собой дверь.

– Новенький на посту, не в курсе про тебя. Почему в крови вся? – спрашивает Митя и терпеливо ждет ответа.

– Скользко, – наконец выдавливает из себя Лиза.

– Сиди тихо тогда, – говорит Митя. – Я пока занят.

Только теперь Лиза замечает, что Митя в кабинете не один.

По другую сторону стола сидит какой-то помятый мужчина в приятно серой одежде. Голова низко опущена, как будто он без сознания или спит. Приглядевшись, Лиза понимает, что руки его сведены за спиной и наручниками пристегнуты к спинке стула.

– Никодимов, – бесцветным голосом говорит Митя. – Никодимов, Никодимов… Долго мы с вами будем тут сидеть? Уже четвертый час беседуем. Вам, наверное, отдохнуть уже хочется. И мне. Суббота сегодня, напоминаю. Вот смотрите, ко мне девушка пришла. Девушка ждет, когда мы закончим. Мы ж вас фактически на трупе поймали. Давайте-ка еще раз пройдемся по известным нам событиям. Я буду говорить, как все было, а вы меня поправьте, если я что-то не так скажу.

Митя поворачивает к Никодимову монитор, выводит на экран какие-то фотографии. Лизе из угла совсем не видно. Очень хочется взглянуть, но она не должна мешать. Она встряхивает запястьями, поправляя браслеты. Никодимов сидит без движения. Даже на экран не смотрит. Кое-кто скверно воспитан, сказала бы бабушка.

– Итак, Никодимов. По фактам. Во вторник вы в тоске и тревоге приносите нам заявление, что ваша мать пропала. Правильно? В среду поднимаете отряды добровольцев прочесывать город и лес. Конец ноября. Старенькая мама в маразме могла уйти куда угодно и там замерзнуть, так? Страшная ситуация, весь город в шоке, все соседи подняты по тревоге. Вы тоже принимаете самое деятельное участие в поисках. Ездите по городу на своем личном автомобиле “шкода октавия” две тысячи шестого года выпуска. Неплохой, кстати, автомобиль, у меня хуже. Пока все верно?

Никодимов едва заметно кивает. Митя добавляет в голос красок:

– За что вы убили маму, Никодимов?

Никодимов едва слышно бормочет:

– Я не убивал.

– Никодимов, давайте еще раз: мы сейчас о фактах. Вас задержали в Сулыковке, у реки, при попытке избавиться от тела. В реку хотели сбросить, как я понимаю. Умно. Как раз встал лед на Каме. Пока не было льда, тело могло всплыть ниже по течению, да? Вы убили маму, ночью вывезли тело, не знали, куда его девать, и спрятали его в камышах, а когда поиски стали масштабнее, вы вернулись, потому что вам это казалось недостаточно надежным: а ну как охотники обнаружат его раньше вас? Или звери растерзают – и кто-нибудь найдет фрагменты тела? Или дрон кто-нибудь запустит – и увидит ее? Поэтому нужно было избавиться от тела, и лучшим выходом вам показалось убитую вами маму спустить под лед. Кстати, как вы ее убили? При внешнем осмотре на теле не обнаружено никаких прижизненных повреждений. Конечно, сейчас мы ее вскроем и все найдем. Трупные изменения несущественные, на улице холодно. Одно непонятно – может, вы мне поясните. Вот она лежит в камышах со вторника, допустим. Ее ж уже должны были какие-нибудь животные основательно попортить. Но нет, тело совершенно целое, нетронутое совсем. Как вы убили маму, Никодимов?

– Я ее не убивал. Я просто ее нашел.

– Какая удача! – Голос Мити звенит ядовитозеленым. – Удивительное совпадение! Что вы глазки-то прячете, Никодимов? Взгляните на фото! Если не убивали, то почему оказали ожесточенное сопротивление при задержании? Чего вам бояться, если вы невиновны?

Никодимов сидит без движения. Лиза то и дело потряхивает браслетами и слушает, как они тихонечко звенят на запястьях.

– Чем она вам мешала? И зачем весь этот цирк с добровольцами и поисками? Чего вы добиться хотели?

– Маму хотел найти. Волновался.

– И сердечко подсказало в Сулыковке поискать, да? – Лиза слышит, что голос Мити из зеленого становится металлически серым, и не выдерживает.

Она вскакивает с диванчика и подходит к столу. Никодимов удивленно поднимает на нее голову, краем глаза она замечает, что у него разбит нос и, кажется, ссадина на скуле, но смотрит не на него, а на четыре фотографии на экране – худая мертвая женщина с голубовато-серым лицом лежит на припорошенном снежком берегу, как куча ненужного темного тряпья. Вид сверху, вид сбоку. На одной из фотографий рядом с телом женщины лицом в мерзлую землю валяется Никодимов, уже в наручниках.

– Обыскали? – Лиза говорит обрывисто, боясь, что Митя сейчас рассердится и выгонит ее. Но ей очень надо с ним поговорить, и как можно скорее, ждать она больше не может.

– Обыскали, конечно. – Митя пододвигает к ней лоток. – В общем-то, ничего интересного.

Лиза пробегает пальцами по содержимому лотка – телефон, несколько монет, бумажник, разрезанный пластиковый хомутик.

Митя дергается:

– Не голыми ж руками-то, господи!

Лиза берет хомутик. Ощупывает его.

Митя шумно выдыхает, шлепает себя руками по коленям, трет шею ладонью.

– Как хлебушек, – спокойно произносит Лиза.

То, что она собирается сказать про Никодимова, не очень-то вежливо. Бабушка бы наверняка сказала, что такие вещи обсуждать не принято, но Правило номер один гласит: правда важнее, чем вежливость.

– Что “как хлебушек”, Лиза? – синим голосом спрашивает Митя.

– Мама Никодимова лежала, как хлебушек. Аккуратно лежала. А сейчас неаккуратно лежит, – как можно вежливее говорит Лиза.

Никодимов всхлипывает. Лиза возвращает на место хомутик и переводит взгляд на Митю. Точнее, на третью пуговицу на его рубашке. Что-то с ней не так.

– Все было очень просто, – говорит Лиза, не отрывая глаз от пуговицы. – Он ее в пакет положил, как хлебушек. Пакет в машине или в камышах, Лиза точно не знает. Надо искать. Она в пакете лежала. Пакет хомутиком затянул, очень аккуратно. А потом достал ее из пакета. Чтобы в воду бросить. На коленях стоял.

Но на брюках грязи почти нет. Это потому, что снег. Колени намочил, но не испачкал. Они высохли сейчас. Остались серые пятна на коленях. Их почти не видно. А тут и тут, – Лиза почти не глядя тыкает в фотографии, – следы колен. Он на коленях стоял, пакет с нее снимал. Нет, не снимал. Пакет плотный, рвать тяжело. Срезал. Где-то будет нож. Ищите. Срезал хомут, порезал палец, срезал пакет. Палец порезал. Указательный, на левой руке. На хомуте кровь, совсем чуть-чуть. Это его, не ее. Неудобно было резать. Торопился, нервничал. Кофту ее порезал случайно, тут и тут. – Лиза снова тычет пальцем в экран. – А умерла она сама. Он не убивал. Не помог, но и не убивал. Она задохнулась. Поэтому повреждений снаружи нет.

Никодимов издает какой-то странный стон. Видимо, хочет, чтобы все побыстрей прояснилось. Она ускоряет речь:

– Она очень кашляла. Ей нужно было лекарство. Смотрел, как она задыхается. Глаза стали красные. Она немного себя поцарапала. Под ногтями найдете кожу. Это ее кожа, не его. Он смотрел. Когда умерла или, скорее, потеряла сознание, положил в пакет. Запечатал. Увез. Не собирался убивать. Но и помогать не хотел. А потом почему-то испугался. Почему испугался? Он убрал лекарство. Нет, не убрал, он его использовал. Аэрозоль. Он его в воздух распылил. В квартире на мебели остался порошок. Он толком не мылся, на нем тоже остался. На голове, у корней волос. – Лиза, не оборачиваясь, тычет рукой в Никодимова. – Тут. Почти не видно. Как мука. Почти совсем незаметно. Нужен смыв с волос. А ей… – Лиза осекается на мгновение. Снова пускать в себя эту картину не хочется. – Ей нужно было лекарство, а он его распылил, чтобы ей не досталось, и она задохнулась. Сама. До пакета или уже в пакете. На вскрытии станет ясно. Он не убивал.

Не отрывая глаз от Лизы, Митя снимает трубку. Никодимов вдруг делает отчаянный рывок к Лизе – в ее сторону летит стул, к которому он пристегнут наручниками. Лиза улыбается как можно ласковей и, не сводя глаз с Митиной рубашки, слегка подается в сторону, а Никодимов валится на пол вместе со стулом.

Пока Никодимова отделяют от стула и выводят, Лиза снова забивается в угол диванчика. Митя некоторое время бесцельно перекладывает бумажки на столе, поправляет монитор, снимает трубку телефона – и опускает ее обратно на аппарат. Потом, вздохнув, выходит из-за стола – высокий, широкоплечий, чуточку нескладный, – пересекает комнату и присаживается рядом на диван, протягивает к ней руку. Она едва заметно отодвигается.

Митя вздыхает:

– Я тебя сколько раз просил улики голыми руками не трогать, а, Лиз?

Она молчит.

– Я так и не понял, что случилось. Что вообще происходит? – помедлив, спрашивает Митя. – Обставляешь Павлова – раз. Могла нормально войти, как обычно? А если бы он стрелять начал? Ты же знаешь инструкции! Врываешься в кабинет вся в крови – два. Как нефиг делать раскалываешь подследственного – три. А мне теперь доказательную базу по новой собирать, да еще неприятный разговор иметь с адвокатом этого утырка, да еще с Павловым объясняться. И вот когда я всех этих наконец разогнал, а те на меня пока не насели, сидишь теперь и молчишь.

Лиза молчит. Внутри нее полыхает крик, и если сейчас она скажет что-нибудь, придется кричать вслух, а Лизе очень не хочется. Поэтому она позволяет себе молчать, это важное правило – разрешить себе молчать, если не хочется говорить. Правило номер два.

К своим двадцати девяти Лиза выработала определенный набор правил, которым она следует несмотря ни на что. Они позволяют ей снизить количество эпизодов и при этом не слишком ограничивают Лизины принципы, которых тоже накопился целый список. Главное, они позволяют ей как можно дольше не переводить внутренний крик во внешний, потому что, когда она кричит внутри, плохо только ей самой, а когда она кричит снаружи, плохо всем, кто это слышит, и они тогда хотят убрать ее подальше, чтобы она не делала им плохо. А здесь, у Мити, она должна сдержаться во что бы то ни стало, чтобы он и дальше принимал ее всерьез.

Митя поднимается с дивана и идет обратно к столу.

– Ладно, не дуйся. Ты сегодня супергерой, как обычно, – Митя почему-то вдруг смеется, но смех звучит зеленовато, будто он озяб, – так что тебе все можно. Пальчики пальчиками, а кровь-то на хомуте осталась. И пакет найдется. Мы все равно его прижмем. Но в следующий раз хотя бы перчатки напяль, а? Вот же, целая пачка стоит. И давай выкладывай, с чем пришла. Кстати, может, сходишь в туалет, ссадины промоешь вначале? – Лиза мотает головой. – Нет? Ну тогда давай, пересаживайся поближе, и поговорим.

Немного помедлив, Лиза встает с дивана и, стараясь не обращать внимания на саднящие колени, как можно более ровно идет к стулу. Не спеша она садится на стул, на котором совсем недавно сидел Никодимов, примеряет на себя его позу. Лиза ждет: не станет ли она сама немного Никодимовым, сев сюда? Пока нет, не становится.

– Вот и славно, – кондитерски розовым тоном говорит Митя. – Вот и умница. Расскажешь, что там у тебя?

Лиза немножко раскачивается взад-вперед и не отрываясь смотрит на третью пуговицу на его рубашке. Лиза обычно избегает вникать в Митины вещи, это все слишком личное, невежливо разговаривать с вещами друзей без приглашения. Но с этой пуговицей что-то слишком не так, и это раздражает Лизу. Что такого уж личного может быть в пуговице, думает Лиза. Наверняка ничего такого. Но пока Лиза не сообразит, в чем неправильность, не сможет думать о делах. Нужно немножко сосредоточиться, поймать пуговицу в фокус, а остальное максимально расфокусировать, чтоб не увидеть лишнего.

Ага, вот. Пуговица явно расстроена. Все остальные пришиты машиной, аккуратно и последовательно. Каждая из их дырочек несет равномерное количество ниток, они вообще в полном порядке. А третья – третья явно пришита человеком, причем кое-как, второпях: четвертая ее дырочка висит лишь на одной нитке, а остальные три задыхаются, забитые нитками до отказа. Митя сидит на кухне, за окном вечер. Низко наклонив абажур настольной лампы, он раз за разом пытается вдеть непомерно длинную нитку в узкое, почти незаметное ушко иглы…

Митя отворачивается к окну. Грубо прерывается контакт с пуговицей. Лиза вздрагивает от неожиданности.

А, да, он спрашивает, зачем она пришла. Нужно ответить. Усилием воли Лиза собирает воедино распадающееся пространство тускнеющей комнаты.

– Пришла рассказать, – произносит она и сама удивляется тому, как отвыкла говорить за какие-то несколько минут.

Митя снова поворачивается к ней. Это движение кажется Лизе ободряющим, и она уже смелее произносит:

– Принесла информацию.

Лизе очень хочется быть ценной. Митя – хороший друг, а друзья делятся друг с другом. Правило номер пять: смысл дружбы – в обмене информацией. Это отличная основа для дружбы. Лиза старается приносить Мите только лучшую информацию.

– Так-так, – отвечает он, открывает блокнот и щелкает ручкой, готовясь записывать.

Лиза снова вздрагивает.

– Прости, день был тяжелый, больше не буду, – спохватывается Митя. – Продолжай, пожалуйста. Что, опять жулика вычислила и теперь нам его ловить?

– Нет, – отвечает Лиза, улыбаясь Мите в ответ. В этот раз он будет доволен информацией и похвалит ее. – Нет, не жулика. Но вычислила, да. Вычислила.

Это слово очень нравится Лизе – оно проходит сквозь воздух, как тщательно заостренная стальная стрелка с идеально симметричными краями, солидная и увесистая. Такая воткнется в дерево и долго еще вибрирует.

– Вычислила! Вычислила, да!

– Вычислила, да, – покладисто повторяет за ней Митя. – Кого вычислила?

– Владимира Сергеевича вычислила. Владимира Сергеевича.

– А что Владимир Сергеевич сделал, Лиза? И кто это вообще?

– Это врач. Остеопат. Некоторые считают, что остеопаты не врачи, но Владимир Сергеевич говорит, что он врач. В кабинете у него дипломы по стенкам висят. Там тоже написано, что он врач. Но Лиза не уверена.

– Хорошо, Владимир Сергеевич – остеопат. Вспомнил, это твой новенький. Сколько ты у него, месяца два? Три? И ты его вычислила, да? Что он натворил? Налоги не платит?

– Нет, Владимир Сергеевич очень аккуратный. У него всегда все по стопочкам разложено в кабинете. Насчет ящиков Лиза не знает, он просит Лизу ящики не открывать. Лиза только один раз открывала, и он сказал так больше не делать. Лиза видела, там у него квитанции, много квитанций. И медкарта, очень аккуратная. Он наверняка очень правильно платит налоги. И прививки вовремя ставит, какие положено. Лиза тоже поставила одну, когда посмотрела его медкарту. У Лизы этой прививки не было. И Лиза поставила. Там важно взрослым тоже ставить. Прививка одна, а болезней сразу три. Столбняк, дифтерия, коклюш. Надо каждые десять лет ставить, ты знал? Лиза поставила, и ты поставь. И Лиза его вычислила, Митя. Он делает с мальчиками нехорошее. Никакой он не врач, Митя. Он педофил, вот он что.

Теперь Лиза смотрит прямо в глаза Мите и улыбается. В последнее время она приучает себя не отворачиваться и очень довольна собой, когда получается.

– Он такое с ними делает, Митя. Лиза мыла сегодня массажный стол – и увидела. Там пятна. И волосы. Детские волосы. И другие всякие, понимаешь? И пятна. И кожа порвана даже. И простыни. Задубели кое-где. Много крови. Их уже не отстирать. И это не первый раз. Лиза уже много раз видела. Приходится выбрасывать такие простыни. Рваные иногда. И всякие пятна, не только кровь. Лиза много раз это видела. А сегодня все сравнила, и все сошлось. Так Лиза вычислила. Иди забери его. Его надо убрать из дома, чтобы он больше не был тем, кто он есть, даже если кто-то считает его врачом. Так нельзя, это неправильно. Родители приводят к нему детей, мальчиков, – сами приводят, понимаешь? И у него дома Яся, и Федечка, и еще Катя. И Лиза его вычислила. Ты же его заберешь?

Митя внезапно захлопывает блокнот и спрашивает:

– А как фамилия твоего этого Владимира Сергеевича?

– Дервиент, – совсем успокоившись, говорит Лиза.

– М-да, и захочешь – не забудешь. Чего раньше не спросил-то?.. – Митя встает и начинает ходить по кабинету – от окна к сейфовой дверце и обратно к окну. Это отвлекает от главного, и Лиза отворачивается.

– Он хочет, чтобы его называли “профессор Дервиент”, – торопливо говорит она. – Но он никакой не профессор, раз никакой не врач. Не может же профессор и врач делать такое с детьми. Но какая разница, как его фамилия? Лучше скажи: хорошую информацию Лиза тебе принесла? Ты же заберешь его? Какая разница, какая фамилия? Надо же его забрать!

Митя вдруг резко останавливается, заглядывает ей в лицо:

– Знаешь, что меня сейчас интересует, Лиза?

– Нет.

– Меня интересует, почему ты сейчас улыбаешься. Что такого радостного во всем этом ты находишь?

– Лиза улыбается? – Лиза пытается найти поверхность, куда можно было бы посмотреться, чтобы найти и убрать улыбку, раз она не нравится Мите.

– Да, представь себе. Почему? – Его голос становится неприятно сиреневым.

– Лиза не знает. Может быть, Лизе нравится, что она все про Владимира Сергеевича поняла, рассказала тебе, и теперь ты тоже в курсе и сделаешь все как надо. Вообще, знаешь, это же очень интересно!

– Что именно интересно, Лиза?

– Просто захватывающе интересно! Ты должен понимать, раз ты здесь! Интересно – узнать о человеке то, что он ни за что никому бы не сказал. Узнать это про него. Понять, с кем имеешь дело.

– Мне кажется, ты не осознаешь…

– Чего именно?

– Как опасно то, во что ты лезешь.

– Опасно? – Лиза и правда не понимает. – Что тут опасного? Лиза приносит информацию, ты его забираешь. Как это может быть опасно? И для кого?

– Мне иногда кажется, что ты абсолютно не осознаешь, что такое опасность. Я сейчас вспомнил. Лидия Матвеевна рассказывала. В детстве тебе очень нравился скрип тормозов. Ты постоянно от нее удирала, а пока она пыталась тебя догнать, ты пряталась за припаркованными машинами, а потом выскакивала прямо на проезжую часть – только чтобы услышать этот звук. И вот сейчас ты выросла, ты взрослая, но совершенно не понимаешь до сих пор, что машина, под которую ты прыгаешь, тебя просто размажет. А звук прикольный, кто спорит. Тебе и сейчас нравится, да?

– Нравится, да. Но при чем тут это? Ты сам ничего не понимаешь! Это… Это… – Лиза изо всех сил пытается поправить браслеты, но ничего не выходит. – Это как сложная задача со множеством неизвестных, вот как что!

– Ага, и ты в ней – самый главный икс. Думал, показывать или нет. Покажу. Поймешь, к чему я.

Митя подходит к сейфу и набирает комбинацию.

– Три четыре восемь семь пять, – тихонько шепчет Лиза. – Сменил? А зачем? Совсем какая-то простая комбинация.

Митя оглядывается на нее через плечо, роется в сейфе, наконец вынимает из него пухлую папку – и кладет перед ней на стол.

– Что там? – спрашивает Лиза. Во рту у нее почему-то становится кисло.

– А ты полистай. – Митя валится в свое кресло – звук такой, будто кошке наступили на хвост. – Полистай-полистай.

Лиза берет папку в руки – та оказывается даже тяжелее, чем Лиза ожидала, – оглядывает обтрепавшиеся края и надорванный сгиб. Вглядевшись внимательней, она вдруг видит, как Митя быстро открывает сейф, приподнимает эту папку – так, что заминаются края, – и достает из-под нее конверт. Из конверта он вынимает ее, Лизины, паспортные фотографии – неразрезанный прямоугольник, четыре одинаковых лица в белых рамках со скошенным уголком, нелепо торчащая из косы прядь волос – и кладет их в нагрудный карман. Но, помедлив минуту, почему-то снова лезет в сейф, копается там, наконец достает папку, на которой написано имя Лизы, и перекладывает фотографии в нее. Затем он кладет папку с Лизой на самое дно сейфа, под стопку других таких же, меняет код, закрывает сейф, выходит из кабинета и поворачивает ключ в замке всего один раз вместо полных трех оборотов.

– Лиза?

Митин голос возвращает ее к реальности. Она читает имя на обложке:

– “Владимир Сергеевич Дервиент”. Так ты уже о нем знаешь?

– Пролистай.

Лиза развязывает тесемки, раскрывает папку, листает – и ничего не понимает. Имена, даты. Исписанные разными почерками – и аккуратно перечеркнутые крест-накрест красным листочки. Плачущие женщины, трясущиеся руки, сдавленные голоса.

– Объясни, что это? Лиза не понимает, объясни. – От хоровода чужих слез у нее вдруг кружится голова. Она отворачивается от папки, закрывает глаза.

– Это, видишь ли, доказательство того, что я вообще ничего не могу. Знаю я этого твоего Дервиента. Уж точно побольше, чем ты у него работаешь. Чего только не наслушался о нем. Каких только подробностей. Твой массажный стол – ничто, тьфу против этих подробностей, Лиза.

Лиза вжимается в стул, пытается нашарить подлокотники. Их нет.

Митя хватает папку, начинает листать:

– Сверху – четыре заявления от родителей. Отозванные, естественно. А дальше – то, что я сам на него накопал. В свободное от работы время. Поделиться с тобой, сколько у меня на него?

Лиза мотает головой, потом заставляет себя кивнуть.

– Вообще-то вагон и маленькая тележка. А предъявить вообще нечего – ни потерпевших нет, ни свидетелей. Ни показаний. Дервиент твой – волшебник какой-то! Из обеих столиц к нему очередь! Последняя надежда несчастных родителей! Я его волшебство четырежды вблизи наблюдал. Как по нотам, одна и та же ситуация – вроде к доктору сходили, хоба, а с ребенком что-то не то: трусики запачканы там. Кровь, иногда разрывы. Мать в истерике приносит заявление – вот, полюбуйся: Семенова, Куликова, Никольская… – Митя швыряет перед Лизой новые и новые листочки. Лиза отодвигается от стола, пытается не смотреть.

– Один раз отец приходил, – продолжает Митя. – Отцов в принципе нечасто увидишь. В семьях с детьми-инвалидами отцы редко задерживаются, знаешь? Ну и вот, обычно матери. Одна расстроенная, убитая просто, другая в ярости. И я каждый раз думал: “Ну все, сейчас я его возьму за это самое!” Принимал заяву, начинал проверки, назначал экспертизы. Это все быстро делается, это ж публичное обвинение. И тут – ты не представляешь, какое совпадение! Раз за разом что органы опеки, что эксперты – проверочку-то проводят, а потом все как один хором отрицают, что в отношении ребенка что-то противоправное происходило. А потом еще что-то такое случается, мать возвращается страшно напуганная и в ужасе заявление забирает. Бормочет при этом невнятное, дескать, все показалось, ребеночек больной, жизнь тяжелая, нервы расшатаны – всё как по нотам. Простите-извините. Будто у них методичка одна на всех. – Митя впивается пальцами в череп, лохматит рассыпающиеся темные пряди. Лизе немедленно хочется поправить их, ведь так аккуратно лежали. – Тысячу раз извиняется – и забирает. Умоляет все прекратить и забыть. Еще и еще извиняется. Просит не привлекать за дачу ложных показаний. Снова извиняется. И все! Понимаешь ты? Все! С этого момента я ничего больше не могу! Четыре раза так пролетел. Сверху еще шеф клюет: давай-давай, закрываем, некогда, реальных дел по горло. Первое заявление даже скопировать не успел, молодой был, не просек закономерности, только имена и адрес по памяти записал. Почти десять лет прошло с тех пор. Дальше рассказывать?

– А было дальше? – Лиза впивается одной рукой в другую, чтобы не мешала слушать.

– Ха! Еще как было! Думаешь, как я в СК оказался? Родители приходить не перестали. Только меня к ним на пушечный выстрел!.. А беседует с ними теперь дознаватель Витёк. Специально его вызывают для такой беседы, понимаешь? Все дежурные в курсе Витька. Может, кстати, ты видела. Приезжает такой, на аккуратном темном мерсе, аккуратно, по-тихому с матерью беседует. Или с отцом, так даже легче. И после каждой такой беседы родитель уходит и не возвращается больше. От подачи заявления отказывается. А если заява официально не принята, то ее и не существует вовсе. Нарушение? Да! Но хер докажешь! У меня до недавнего времени договоренность с их дежурными была. Они мне о встречах родителей с Витьком сообщали. Я данные втихаря записывал. Ну, там, мало ли что. На родителей, опять же, выйти пытался сам. А потом всех дежурных разом сменили. И все. И инфы взять неоткуда. И ничего, ничего сделать нельзя. А я пытался. Думаешь, почему я до сих пор капитан? А еще…

– Еще? – Лизе кажется, что на нее катится не машина, а целый поезд. Звук Митиного голоса вдруг рассинхронизируется с изображением. Лиза снова закрывает глаза, но в темноте тошнит еще сильнее.

– Еще! Был еще звонок. С самого верху, Лиза. С такого верху, что стоит там чихнуть, и мы все тут полетим кверху тормашками. Знаешь, как летают кверху тормашками?

Не разжимая век, Лиза кивает.

– Вижу, доходит помаленьку, да? Так вот, не мне – шефу моему! – позвонили оттуда и убедительно рекомендовали не принимать близко к сердцу слова разнервничавшихся родителей, если они напрямую в СК вдруг придут. Войти в их положение, понимаешь?! Не судить строго. Что-то там им показалось, этим несчастным родителям, – спору нет, отчаянные ситуации могут требовать отчаянных мер! Мало ли какая там методика у уважаемого профессора! – но это же не повод великолепного специалиста под цугундер подводить? Светило! Последнюю надежду безнадежных детей! И знаешь, что меня добило? “Кому мы должны верить? – спрашивает шеф меня на полном серьезе. – Ребенку, который ничего не соображает, и его полоумной мнительной мамашке – или человеку с безупречной репутацией?” И – вишенкой на торте – сообщает мне, что там внучка такого человека лечится, что лучше б он мне этого вообще не говорил. В общем, у этого твоего Дервиента крыша железобетонная. Как в бункере ядерном сидит. С полком охраны. Нам до него не добраться.

– Понятно, – говорит Лиза и встает.

– Что тебе понятно? – как-то синенько говорит Митя. – Присядь, пожалуйста.

Лиза, совершенно растерянная, садится обратно.

– Что тебе понятно, Лиза? – повторяет он.

– Понятно, что ты ничего не можешь сделать. Сэтим Лизиным Дервиентом. Хорошо. Тогда Лиза сама.

– Ох, да хорош к словам цепляться! И в каком таком смысле “сама”? Я кому это все говорил сейчас? Что значит “сама”?

– То и значит. Лиза не будет сидеть и молчать, как будто ничего не произошло. Лиза ему скажет. Скажет все. Он тоже должен знать.

– Послушай… – Она вдруг замечает, что его руки тоже ходят ходуном. Неужели и у него браслеты? – Послушай меня. Нерационально это. Не нужно этого делать. – Митя говорит медленно, очень медленно, как будто читает по букварю. – Ты же разумный человек. Он тут же тебя уволит, это во-первых, а во-вторых, он в психдиспансер тебя пристроит – с самыми добрыми намерениями, помочь несчастной семье. С его-то связями! За тобой прямо к нему приедут. А ему потом еще и сочувствовать будут: “Хороший человек помог ненормальной, дал работу, а она, неблагодарная такая. А он, бедненький такой…” Хочешь? А чего в психдиспансер! Просто под машину или из окна пристроит, с него станется. И снова все посочувствуют, и опять ему. Надо же, какая неприятность – уборщица покончила с собой. Психика у нее была нестабильная. Мало ли что ей в голову взбрело. И чего ты этим добьешься? Только оставишь бабушку одну. Ты чего вообще хочешь добиться, кстати?

– Лиза хочет правды, – терпеливо и спокойно отвечает Лиза, – Хочет, чтобы все знали, что есть такие люди. Чтобы не вели своих детей сами к нему. Он же питается этими детьми, как ты не понимаешь!

– Погоди, не кричи на меня, Лиз, не кричи ты так. Ты таблетки, кстати, пила сегодня? Я понимаю. Но без доказательств он и тебя сожрет. А доказать ты ничего не сможешь. Или, может, ты сфотографировала пятна? При понятых? Волосики в пакетик аккуратно собрала? Повреждения на массажном столе зафиксировала, как положено, при свидетелях? Да даже если ты все это сделала бы! Пятна и волосики ничего не доказывают, понимаешь! Еще меньше доказывают твои прозрения. Их примут за бред! Зато у него, если он захочет тебя закрыть, будут все козыри. Спрашиваю снова: зачем тебе это?

Лиза вдруг ощущает, что сможет все объяснить Мите. Нужно просто объяснить – и он поймет.

– В карты играть Лиза с ним не будет. Но Лиза вдруг стала очень живой. Наконец поняла, зачем нужна математика и вообще все эти схемы и таблицы. Лизе казалось, это пыль, болезнь, но теперь Лиза понимает, что может спасти. Хочет спасти. Не хочет жить и знать, что вот так все. Что можно съесть ребенка. Ребенок не может сам себя защитить. Но это не значит, что его можно есть. Лиза не хочет молчать! Как ты не понимаешь? Вот ты сейчас сидишь тут с Лизой, а он – он в этот самый момент где-то ест очередного мальчика!

– Ну уж прям-таки ест!

– Прямо ест. Конечно. Лиза хотела обойтись без математики. – Она вдруг вскакивает, бросив стул, забыв о ссадинах, и тоже начинает ходить по комнате. – Лизе казалось, математика мешает. Цифры эти все. Надо запретить Лизе цифры – и Лиза станет как остальные. Так хотелось забыть все, чтобы ничего больше не случалось. Бабушка не понимает. Да и ты тоже. Вы же оба без конца твердите: “Зачем Лизе эти тряпки, если можно тряпку в руки брать, только чтоб с доски стереть?” Как вам объяснишь, что доски давно электронные, никто по ним тряпками не машет. И что там, где водятся такие доски, там тоже едят людей. И Лизу почти съели, еле выбралась.

– Да что за странное выражение у тебя?! Те едят, эти едят! Бога ради, никто никого не ест! Чуковский какой-то!

– Ты в шахматы когда-нибудь играл?

– А, вот что… – Митя барабанит пальцами по столу.

Лиза морщится и отворачивается, шагает к выходу.

– Именно, – не оборачиваясь, говорит она. – Так что если Лиза расскажет ему, что все знает, то станет живой и все вокруг будет гораздо более живым. Это гораздо лучше, чем тряпкой стирать с электронной доски и ждать, когда до тебя доберутся. И мальчики, которых он не доел… Может, он ими подавится. Лиза хочет, чтобы подавился, – развернувшись к нему, совершенно другим тоном говорит она. – Пусть бы он подавился ими, Митя.

– Никем он не подавится, Лиза. Даже тебя проглотит, не жуя. Ты же пешечка! Ты даже меньше пешечки, ты просто крошка от бутерброда, которая случайно клетку на доске занимает!

– Подожди, и что ты предлагаешь?

– Ждать. И присядь обратно, пожалуйста, у меня уже в глазах рябит от твоей беготни. И колени твои выглядят просто ужасно. Возьми хоть салфетки влажные, оботри их, а то потом колготки присохнут намертво, срезать придется.

– Ждать – и?.. – Лиза садится на краешек стула и тянется за салфетками.

– Просто ждать.

– И молчать?

– И молчать, Лиза.

– Ты хочешь сказать, что на него нет никакой управы?

– Почему же. Есть. Есть управа. Законодательство на данный момент так устроено, что твоего Владимира Сергеевича немедленно закроют, и закроют надолго, как только кто-нибудь, чье мнение будет важно для следствия, поймает его прямо на ребенке, желательно при двух незаинтересованных свидетелях. Или – что еще фантастичней – операм вдруг разрешат у него прослушку и камеры установить и на ребенке его поймает уже прокурор.

Лизу передергивает, она бросает салфетки на пол, вскакивает и пересаживается обратно на диван.

У нее вдруг возникает ощущение, что это был ход, и она его сделала, и она терпеливо ждет, чем ответит Митя. Но Митя молчит.

Через несколько минут она говорит:

– А еще варианты? – Она слышит свой голос будто из другого угла комнаты, в горле явно что-то застряло, и Лиза послушно пытается это выкашлять, но ничего, кажется, не выходит.

– А нет больше вариантов. – Митин голос вдруг становится ярко-оранжевым. – Нет других вариантов, понимаешь ты, донкихот хренов? Дети все нездоровые, многие вообще не говорят, кто им поверит? И родители молчат. И экспертизы провели – напоминаю, четыре штуки! Но больше ни один родитель даже до этапа экспертиз не дошел. Уверен, добрый Витёк им объясняет, что экспертиза – это дополнительная травма для ребенка, а потом еще и пятно позора, скандал! Родители очень боятся скандала. Все будут оборачиваться! В магазине соседка не так посмотрит! Зачем это? Никому такого не нужно! А может, он откупается от них, кто знает? Наверняка угрожает. Кто знает, какие еще у него могут быть связи, если шефу вон аж оттуда позвонили по нему?

– Это страшно – то, что ты говоришь, Митя. Лиза тебе не верит. Не может быть такого, – тихо отвечает она.

Лиза чувствует, что вот-вот соскочит с резьбы. Она сидит на диванчике, сжав одной рукой другую – так, что та потихоньку теряет весь цвет, становится белоснежной. И раскачивается – все сильнее. Митя, наверное, видит ее, но теперь его несет, и он не может остановиться.

– Не может быть?! А вот я сейчас тебе пример приведу! Свежий – аж на зубах хрустит! Был чувак тут у нас один – он прямо из школы мальчиков забирал. Тачка у него еще такая – яркая, дорогая, заметная. Узнаваемая тачка! Все в школе ее узнавали – улавливаешь, да? Все! Учителя! Директор! Другие дети! Забирал – и увозил на два-три дня.

– Крал? – еле слышно отзывается Лиза.

– Ну, родители тоже считали иногда, что крал. Ну как родители – мамашки. Чувак-то не дурак – ребенка из благополучной семьи выбирать. Брал каких поплоше: бедненьких, грязненьких, запущенных, на которых родители-алкаши забили давно. Ну и вот. Заберет очередного, мать поищет-поищет – и в полицию с заявлением: так и так, пропал ребенок. Хотя в какой-то момент все уже прекрасно знали, куда они пропадают, пацаны эти.

– И полиция знала? Вы все тут знали?

– Ты погоди, слушай. Все всё знали. Школа к другому району относится, но даже здесь мы всё знали. Пацаны с ним охотно сами шли: он им и денег давал, и шмотки всякие покупал. Отмывал их. Подкармливал вкусно. Денег у него немерено было – там папа крутой. И вот когда очередная мамашка прибежит с заявлением, чуваку этому менты сами звонили: “Так и так, возвращай давай пацана, его уже мать разыскивает!”

– И что?

– И то, Лиза. Он бац – и возвращал сразу же. Считалось, что отличный парень – идет на сотрудничество, уменьшает количество дел.

– Как это – уменьшает? Его что, в тюрьму не сажали?

Митя снова хватается за голову, снова ерошит волосы:

– Ты меня не слышишь, что ли? Заявление об исчезновении подали – ребенок вернулся – дело закрывается, ребенок-то вот он – довольный, чистенький, сытый, с деньгами, в новых шмотках. Никаких проблем, какое исчезновение, гражданин начальник?