# Полог театра Богов

Сергей Максимович Ермаков

Иногда бывает, что и благородные поступки продиктованы коварными мыслями. И Боги в таких случаях не исключение. Публике это невдомек. Восхищение результатом поступка отличные шоры для сокрытия реальных намерений его совершения.

© Сергей Максимович Ермаков, 2024


ISBN 978-5-0060-6574-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Полог Театра богов

Посвящается вдохновителю этого текста Апостолосу Цицулису


Солнце припекало. Ящерица выползла на каменную скамью театра. Задрала голову к солнцу, молниеносно схватила надоедливо зудевшую муху и проглотила ее. Рядом с ней на низких тонах прожужжал жук и безмятежно приземлился рядом. Он начал деловито складывать крылья. Прозрачные задние крылья складывались мягким веером и заползали под блестящие золотистые надкрыльники. Жук поводил усами из стороны в сторону, сориентировался и важно побрел по своим делам. Ящерица скосила на жука глаз, но не двинулась с места. Эта добыча была ей не по зубам. Полуденный зной тонко звенел над амфитеатром. Воздух переливался маленькими миражами над нагретыми камнями ступенек для зрителей. Каменные скамьи овальными ярусами обступали круг площадки орхеструма[1]. Каждый последующий ярус возвышалась позади предыдущего, устремляя к небу чашу амфитеатра.

Послышались звуки размеренных шагов усиленных акустикой амфитеатра. Ящерица резво повернула голову в сторону звуков, оценивая приближающуюся опасность, и быстро юркнула в щель между камней. Не только ящерицу привлекли посторонние звуки в безлюдном театре. Статуя стоящая в портике просцениума[2] открыла глаза и стала всматриваться во внеурочных посетителей. Эти подвижные живые глаза совершенно не вязались с застывшим каменным лицом статуи. Неожиданно ожила и мимика статуи. Она скривила толстые губы и тихо процедила^

– А ты оказывается злопамятен Аполлон. Решил наложить руку на мое стадо. Красть у вора. Это смело. Но это не твой ойос[3]. Ты же даже не сможешь взять то, что тебе не принадлежит принадлежит мне, не то что унести. Хорошо, уж коль ты ввязался в это дело, будем состязаться. Это даже интересно.

Статуя прикрыла веки и притихла.

Сверху по ступеням спускались двое. Шедший первым был одет в длинный до щиколоток хитон[4] порфирного цвета с меандровой каймой по краю. На плече его хитон был заколот дорогой, но не кичливой фибулой[5]. При ходьбе в меандровом узоре промелькивали пальметты вышитые золотистой нитью, а также открывались бывшие на ногах дорогие сандалии с многослойной подошвой из бычьей кожи и с тонкими ремешками. Подпоясан владелец порфироносного хитона был узким поясом с серебряным аграфом[6]. Аграф был серебряным, изящным, но не вычурным. Шедший явно не выглядел простолюдином. И, тем не менее, чем-то он не дотягивал до типичного аристократа. Необычным казалось и то, что он нес подмышкой церы[7], которые крепко прижимал к боку рукой. Время от времени он останавливался для осмотра скамей, оценивая их расстояние до сцены. Остановившись, он морщился, недовольно сдвигал брови к переносице, и продолжал спускаться ниже к орхеструму. Морщины на его лбу расправлялись и лицо приобретало выражение сосредоточенного спокойствия. Шагая, он инстинктивно теребил свою курчавую, хорошо ухоженную бороду. Наконец он остановился, наморщил лоб, вздернул брови вверх и удовлетворенно хмыкнул:

– Здесь будет удобно.

Он двинулся по проходу между ярусами скамьи и уселся на скамью прямо напротив средины сцены. Его спутник, следовавший за ним, не блистал богатством своего наряда. Если только, обтрепанный по краю экзомис[8], можно назвать одеждой. Стук именно деревянных подошв его сандалий по камням разрывал тишину амфитеатра. Обе руки обладателя громкой обуви были заняты поклажей. В одной была корзина с провиантом и куском полотна навернутом на две палочки. На сгибе локтя другой руки болтался дорогой гиматий[9]. Этот гиматий не вязался с бедной одеждой его несущего, он скорее указывал на его починенное положение по отношению к обладателю изысканной одежды. А вот тому гиматий точно был в пору к его изысканному хитону. Казалось глазу не за что было зацепиться в фигуре второго человека. Он как бы исчезал из поля зрения на фоне его спутника одетого в порфировый хитон. Был лишь его блеклой тенью. Но, специально приглядевшись, можно было заметить, что одетый в потрепанный экзомис, сложен он был довольно гармонично. Легкая сутулость объяснялась не тяжестью поклажи, а скорее была вынужденной демонстрацией его подчиненного положения. У стороннего наблюдателя однозначно формировался быстрый уничижительный приговор:

– Раб.

Брел раб с удрученно опущенной на грудь головой. Эту позу он упорно сохранял, пока мог случайно попасть на глаза своему хозяину. Его хозяин, поерзав на каменном сидении, удобно устроился и занялся своими церами. Он положил их себе на колени, раскрыл, стиснул в правой руке стило[10] и задумчиво посмотрел на сцену. Потер указательным пальцем левой руки нижнюю губу под усами, сузил глаза и начал писать. Раб поставил позади своего хозяина корзину с провиантом. Подвинул корзину ногой в тень скамейки и положил на нее гиматий хозяина. Он проворно развернул над головой хозяина кусок полотнища уберегающее того от яркого солнца. Полотнище крепилось с двух сторон к палочкам, за которые и удерживал его раб. Проделав все это, раб поднял голову с груди вверх. Это простая и незатейливая смена позы преобразила внешность раба. Покорность, безвольная отрешенность исчезла с его лица, как стертые мокрой тряпкой. Теперь, вне глаз хозяина раб выглядел гордо, и величественно. Его взгляд обрел орлиную жесткую властность. Любой взглянувший ему в лицо в этот момент проникся бы к нему чувством прямо противоположным сформированному до этого. Казалось, даже хламида на его плечах превратилась в тот гиматий, что лежал на корзине с провиантом. Теперь это был не покорный раб, а как минимум полновластный стратег перед лицом войска. Впрочем, выражение лица стоявшего раба постоянно менялось. Из сурового оно становилось романтическим, саркастическим и безмятежно спокойным. Трудно было понять, какие скрытые мысли блуждали в голове этого человека. Но главным достоинством его лица были глаза, Они светились незаурядным умом, пытливостью и проницательностью. Казалось, что освободившись от надзора хозяина, раб обрел нечто большее, чем свободу. Правда, очарование это длилось не долго. Резкий окрик хозяина снова на мгновение вернул лицу униженный выражение. Голос хозяина прозвучал недовольно и высокомерно:

– Ты, что не понимаешь, как надо укрывать меня от солнца? У меня уже воск начинает плавиться на церах! Я что, напрасно пишу свои сочинения?

Раб пригнулся и заглянул под сооруженный из полотна навес и передвинул его так, как требовал хозяин.

Именно этот окрик привлек внимание Бога Диониса, который возлежал на одном из апоклинтров[11]. Дионис приподнялся на локте и пригляделся через окно декораций просцениума на происходящее в амфитеатре и насмешливо проговорил:

– Твой наконец-то приперся. Смотри-ка. Прилежный, он у тебя. Уже что-то пишет. Аполлон порывисто сел и тоже выглянул в амфитеатр. Он попытался встать. Дионис проворно удержал его, схватив Аполлона за локоть, и усадил обратно на апоклинтр. При этом он скорчил удивленную физиономию:

– Куда, ты златокудрый? Чего подскочил?

Дионис помахал своим киликом[12] из стороны в сторону и посмотрел на Аполлона пьяным взглядом:

– Не порти симпосию[13], Аполлон. Ну, я тебя прошу. Так хорошо сидим. Давай лучше еще выпьем моего вина. Я специально для тебя приберег лучшее.

Аполлон сидя покорно согнул спину и понуро скрестил руки на коленях:

– Надо посмотреть, как у него все получается.

Дионис весело мотнул головой и хлопнул ладонью Аполлона по руке:

– Брось. Не дело Богов нянчиться со смертными.

Дионис, не снимая ладонь с запястья Аполлона, пошарил глазами вокруг себя, и весело пробурчал:

– Во… нашлась,

Он поманил пальцем свободной руки одну из вакханок беседовавших невдалеке:

– Иди-ка сюда красавица,

Та с готовностью и метнулась к Дионису и встала перед ним на колени. Собачья преданность и радость светились в ее глазах, которыми она взирала на Диониса.

Дионис, слегка раскачиваясь, уперся пьяным взглядом в лоб вакханки. Погладил ее по волосам, поморщился, и отвел взгляд на стену:

– Не та. Иди. Позови сюда другую.

Вакханка подскочила и бросилась выполнять приказ. Дионис махнул ей вслед рукой:

– Только быстро. Чтобы одна нога там, другая здесь.

Аполлон хмуро поинтересовался:

– Чего ты от нее хотел?

Дионис перевел на Аполлона рассеянный взгляд:

– Я хотел? Нет. Я ничего не хотел. Это ты хотел. Хотел проверить, как исполняет твои наставления твой гимназист. А я…Я просто собирался пустить своих девчонок к нему на разведку.

Аполлон недоверчиво скосил на Диониса глаза:

– И чего тогда не пустил?

Дионис резко отодвинул в сторону фимелу[14] стоявшую между ним и Аполлоном и выполнявшую роль стола :

– А поостерегся…

Аполлон осуждающе прикрикнул:

– Э, Ты зачем так с фимелой обошелся, Дионис. Нельзя так.

Дионис его высокомерно прервал воинственно размахивая рукой:

– Это им нельзя. Смертным. А мне можно. Вот если бы я у Зевса в алтаре стал хозяйничать, и святотатствовать тогда да. Тогда бы мне точно несдобровать.

Дионис развел руки в стороны и покачал головой:

– А, тут ничего. Тут мне можно. Это мои владения. Здесь, пока идут дионисии[15] я полновластный хозяин. Это, к слову, твой подопечный оскорбляет меня своим нарядом. Его одежда не соответствует трагедии[16]

Аполлон решил перевести разговор в более безобидное русло:

– Так чего ты испугался Дионис?

Дионис стукнул себя в грудь кулаком:

– Я испугался? Я? Я ничего не боюсь! Ты понял! Мог бы и сам догадаться, мудрейший.

Аполлон нахмурился:

– Ты сам только что сказал, что опасаешься. Только не сообщил чего именно.

Дионис пьяно улыбнулся и поднял указательный палец вверх.

– Опасаюсь,… а не боюсь. Ты чувствуешь разницу, почитаемый кумир женщин, и фаллический символ всех смертных? Чувствуешь?

Дионис нахмурил лоб:

– Конечно, чувствуешь, иначе я бы с тобой не пил. За твоего подопечного опасаюсь. Ты помнишь, что мои девчонки учинили со звонкоголосым Орфеем? Пить он с ними, видите ли, не захотел. Ну, и получил по заслугам.

Дионис откинулся на спинку апоклинтра:

– То-то. Вот я и выбираю из них самую смирную из своих, чтобы она не покалечила твоего гимназиста ненароком. Да где же они проказницы? Совсем страх потеряли?

Он повернул голову в сторону вакханок. Между вакханками в это время разразился нешуточный спор. От их компании доносился тихий гул, как от потревоженной стаи ос. Они удерживали друг друга и размахивали руками.

Дионис повернул голову к Аполлону и насмешливо захмыкал:

– Смотри! Видишь? Спорят, кто из них достоин моего внимания. Видишь?

Аполлон угрюмо посмотрел на вакханок и нахмурился:

– Не стоит их звать, я обойдусь своими силами.

Дионис весело подхватил:

– А вот это правильно. Наливай.

Он повернулся к вакханкам, и крикнул, повелительно махнув рукой:

– А, ну-ко все сюда!

Дионис тут же отвернулся от вакханок и протянул к Аполлону руку за киликом. Тот ему вернул наполненный вином сосуд. Дионис проворно отпил вино, округлил от удовольствия глаза и облизнул языком усы. Он отвел в сторону руку с киликом и наигранно строго посмотрел на вакханок, Те на него взирали с восторгом и почтением. Дионис рявкнул:

– Вы куда загнали муз Аполлона бездельницы?

Раздался хор испуганных но наглых голосов:

– Никто их никуда не загонял.

– Мы что? Мы ничего.

– Мы к ним со всем вниманием и почтением.

– А они пить с нами не хотят.

– Мы им, видите ли, не ситросия[17].

Дионис рассмеялся и весело посмотрел на Аполлона:

– Твои с моими пить не хотят. Ты бы им объяснил, что они многое теряют, презирая вино.

Дионис повернулся к вакханкам и недовольно взмахнул рукой:

– Все. Хватит!

И уже добродушней добавил:

– Хватит оправдываться. Зовите их сюда.

Вакханки вопросительно посмотрели на Аполлона. Из их толпы раздался одинокий голос:

– Кого из них звать-то?

Дионис уперся пьяным невидящим взглядом поверх голов вакханок:

– Всех зовите. Всех. Быстро. Кыш отсюда.

Он сопроводил свои слова повелительным взмахами руки и повернулся к Аполлону, пьяно тараща глаза.

Аполлон с важностью отпил из своего килика и облизнул губы:

– Скажи, Дионис, коль речь зашла об опасениях. Вот Геры ты не опасаешься?

Дионис самодовольно усмехнулся:

– Геры?

И безмятежно помотал головой:

– Не-е-е-т. Вот теперь-то уж точно не опасаюсь.

Он весело захихикал:

– Я ее тоже напоил вином. Ты не представляешь, что могут вытворять пьяные бабы.

Аполлон холодно посмотрел на Диониса:

– Почему не представляю? Я с тобой не первый раз встречаюсь. Насмотрелся на твоих подружек.

Дионис весело смотрел осовелым взглядом куда-то мимо Аполлона, и стал водить указательным пальцем из стороны в стороны у себя под носом:

– Нет. Ты не представляешь. Все что ты видел у меня до этого, это все цветочки. А когда бразды правления пьянкой и разврата берет в свои руки настоящая богиня, это, я тебе доложу, никакому описанию не поддается. Ты даже не представляешь масштаб и накал этого действия.

Дионис сжал ладонь в кулак:

– Она во, как всех держала. Это была оргия, всем оргиям оргия[18]. Вакханалии моих девчат по сравнению с этим кажутся просто целомудренными посиделками. Я и сам тогда дрожал, как виноградный лист во время бури.

Дионис разжал ладонь и плавно пошевелил резко освободившимися пальцами:

– А потом раз… и тишина. Как утренний штиль на море. Ни ветерка. Ну, ты понимаешь.

Дионис поскреб горло пальцами:

– Теперь у нее нет резона мне козни строить. Она знает, где может весело и без лишних хлопот и соглядатаев оттянуться. Только ты…

Дионис приложил указательный палец к губам:

– …папе ни слова. Ну, ты понимаешь. Иначе, я даже боюсь себе представить, что меня ждет. Думаю, что, если папа об этом узнает, то о судьбе Тантала[19] мне придется только мечтать.

Аполлон перевел свой взгляд на торжественно вышагивающих к ним муз. За музами испуганно жались друг к другу растерянные вакханки.

Музы[20] остановились у симпосиума Аполлона и Диониса и осуждающе уставились на Аполлона. Тот смутился, застигнутый врасплох в пьянстве с Дионисом. Он виновато перевел взгляд на пол, пытаясь взять себя в руки и остепениться. Аполлон прокашлялся и величественно оглядел своих грациозных спутниц. Взгляд его остановился на Клио. Смущенным хрипловатым от волнения голосом, и просительными интонациями Аполлон произнес:

– Надо посмотреть, как идут дела у Геродота, Он что-то пишет. А, вот, насколько это соответствует тому, что я от него ожидаю, надо проверить. Это по твоей части, Клио. Ну ты знаешь о чем я говорю.

Клио с грацией истинной богини кивнула головой и двинулась к просцениуму. Дионис оценивающе посмотрел ей вслед, нервно дернул щекой, и похотливо облизнулся. Остальные музы с легким поклоном удалились.

Дионис тряхнул головой, сбрасывая с себя наваждение, и повернул голову к Аполлону:

– Коль скоро зашла речь об опасениях, скажи мне великолепный Аполлон.

Дионис испытующе посмотрел в глаза Аполлона:

– А ты сам не опасаешься гнева Богов.

Аполлон удивленно фыркнул:

– С какой стати? Чем это я могу заслужить гнев Олимпийцев?

Дионис отпил из килика, ехидно усмехнулся, и зловеще сузил глаза:

– Я-то вот помню о Тантале, а ты видимо забыл про участь Прометея[21].

Аполлон удивленно вскинул брови:

– А причем здесь Прометей?

Дионис задумчиво причмокнул губами:

– Ну как тебе сказать? Между вами много сходства. Для начала, вы ведь с ним родственники[22]. Пусть дальние, но родственники.

Аполлон с усмешкой хмыкнул:

– Ты считаешь это преступлением? Да все олимпийцы между собой родственники, потому, что произошли от Урана[23].

Дионис, не обратив внимания на замечание Аполлона, продолжил:

– Между вами есть еще одна общая черта. Вы способны предсказывать будущее.

Аполлон неприязненно поморщился, неопределенно пожал плечами, но промолчал. Дионис отпил из килика и продолжил:

– Я не такой умный, как вы с Прометеем, поэтому никак не возьму в толк. Как высокоумный Прометей не сумел предугадать свою собственную Судьбу?

В глазах Аполлона появился холод:

– А с чего ты взял, что он ее не предугадал?

Дионис печально улыбнулся:

– Ну, тогда я вообще ничего не понимаю. Как можно собственными руками способствовать тому, чтобы тебя приковали к скале и ежедневно угощать орла своей печенью.

Дионис хлопнул себя по животу и хмыкнул:

– Я вот даже не могу представить свою жизнь без печени. Не выпить, не покутить. Такого врагу не пожелаешь.

Сарказм блеснул в глазах Аполлона:

– Ты предпочитаешь в противоположность Прометею разрушать свою печень вином без посторонней помощи.

Аполлон оперся локтями о колени и запустил пальцы в кудри своей склоненной головы:

# Примечания

1

Орхеструм – круглая вымощенная площадка для выступлений

2

Просцениум – стенка перед сценой, для декораций

3

Ойос – амплуа, роль

4

Хитон – одежда наподобие рубашки. Мужской хитон делали из прямоугольного куска ткани (примерно в 1 метр шириной и около 1,8 метра длиной), который складывали пополам по вертикали и скалывали на плечах пряжками

5

Фибула – металлическая застёжка. В отличие от большинства современных брошей, фибулыы одновременно служат украшением и выполняют практическую функцию: булавка с «замком»

6

Аграф – застёжка в виде броши для причёсок, платьев

7

Церы -восковая табличка – дощечка из твёрдого материала (самшит, бук, кость) с выдолбленным углублением, куда заливался тёмный воск. Использовалась как письменная принадлежность.

8

Экзомис – туника для рабочих и солдат. Он изготавливался из двух прямоугольников льняной ткани (использовались и другие материалы), которые были сшиты вместе с боков в виде цилиндра, оставляя достаточно места наверху для рук. Отверстие в верхней части также было оставлено для головы

9

Гиматий- верхняя одежда древних греков, состоявшая из квадратного, преимущественно же продолговатого четырехугольного куска шерстяной ткани

10

Стило – палочка для писания по воску на церах.

11

Апоклинтр – кушетка, мебель для застолья (от слова «апоклино» – «разгибаю спину») была приспособлена для полулежачей позы

12

Килик – неглубокая круглая чаша с широким устьем, на ножке, с двумя горизонтальными ручками по бокам для вина

13

Симпосия – застолье у древних греков

14

Фимела – жертвенник, посвященный Дионису, вокруг которого дифирамбические хоры на праздниках в его честь исполняли песни и пляски.

15

Деонисии- одно из основных празднеств в Древней Греции в честь бога Диониса.

16

Трагедия – дословно с греческого трагедия переводится как козлиная песнь

17

Ситросия – компания

18

Оргия -имеет два значения. Это и особый тайный культовый обряд и празднество в честь некоторых древнегреческих и древнеримских богов и единица измерения длины в Древнем Египте и Древней Греции, равная расстоянию между концами средних пальцев раскинутых рук мужчины

19

Тантал -в древнегреческой мифологии царь Сипил во Фригии, обречённый на вечные муки

20

Музы – (др.-греч. μοῦσα, мн. ч. μοῦσαι – «мыслящие») – богини в древнегреческой мифологии, дочери бога Зевса и титаниды Мнемосины, либо дочери богини Гармонии, покровительницы искусств и наук. Обитали на Парнасе. Каллио́па (др.-греч. Καλλιόπη – «красноречивая») в древнегреческой мифологии – муза эпической поэзии, науки и философии. Эвтерпа, или Евтерпа (др.-греч. Εὐτέρπη «увеселяющая») – в греческой мифологии одна из девяти муз, дочерей Зевса и титаниды Мнемосины, муза лирической поэзии и музыки. Мельпоме́на (др.-греч. Μελπομένη) – в древнегреческой мифологии муза трагедии. Талия (др.-греч. Θαλία, Θάλεια от θάλλω «цвету», «разрастаюсь») – в греческой мифологии муза комедии и лёгкой поэзии, дочь Зевса и Мнемосины. Эра́то (др-греч. Ἐρατώ) – муза любовной поэзии в греческой мифологии. Полиги́мния (др-греч.. Πολυύμνια) или Поли́мния (Πολύμνια) – в греческой мифологии муза торжественных гимнов, а также сельского хозяйства и пантомимы. Терпсихо́ра (др-греч. Τερψιχόρη) – муза танца. Клио́ (др-греч. Κλειώ, буквально – «дарующая славу» лат. Clio) – муза истории и древнегреческой мифологии. Ура́ния (др-греч. Οὐρανία), лат. Ūrania, Ūraniē, в древнегреческой мифологии – муза астрономии

21

Прометей – Промете́й (др.-греч. Προμηθεύς, букв. – «радетель», «предусмотрительный») – один из титанов в древнегреческой мифологии, защитник людей от произвола богов.. Двоюродный брат Зевса. Сын титана Иапета.

22

Прометей и Аполлон дальние родственники. Аполлон сын Зевса и титаниды Лето. Прометей один из титанов

23

Уран -в древнегреческой мифологии олицетворение неба, супруг Геи (земли), относится к самому древнему поколению богов.