Максим Вселенский
Служба распределения

1

Герда Шейн – сладкое наваждение.

Никто не сравнится с ней.

У нее есть собака. У нее гладкая кожа. Она знает себе цену. Она: светлая, целомудренная, рассудительная, чувствительная, незаурядная, романтик, дружелюбная, полупрозрачная, милосердная, кое-что понимает в жизни… Ну, хватит, а то это попахивает мировой катастрофой.

Она придет завтра с алмазами и цветами на груди. В этот момент распахнется дверь, и в помещение ворвется восходящее солнце, чтобы согреть меня лучами. Я буду любоваться грациозной тенью, которую Герда отбросит на порог. Тень будет забавляться и манить. А сама она будет столь яркой, просто ослепительной в контражуре, что я не буду сметь поднять на нее глаза. В полной тишине.

Я понесу ее на плечах по планете, залитой солнцем. Она будет сидеть на моих плечах жарким летним днем, который будет ее волновать и радовать, переполнять легкие воздухом. Ее запах, которым пропитается мой воротник, будет лучшим одеколоном среди всех одеколонов.

Герда Шейн, живешь ли ты на другом конце света или мы ходим по одной улице, не замечая друг друга? Во снах и фантазиях она столь жива, столь осязаема, что нет никаких сомнений в ее правдоподобности. Вкус и запах ее натурален и узнаваем. Знакомы изгибы ее тела, пальцы и волосы. Но воздух вокруг пуст. Пространство прозрачно и безжизненно. Попробовать дотронуться до того места, где она должна находиться? Ощутить прикосновение благоухающей кожи или промахнуться и пустить волны холодного воздуха вокруг?

Возможно, Герда Шейн и существует, но не желает воплотиться в моей реальности. Просто не хочет.

Какое же я ничтожество! Я не могу прикоснуться к ней, заговорить, обратить на себя даже мимолетное внимание. Я способен только ждать, пока ветер и волны прибьют Герду к моему берегу. Боже, какой же я жалкий. Никакому ветру, никаким волнам не дано принести в мою жизнь любимого человека. Никакого ветра в моей унылой норе, никакого моря в обозримой дали.

Зачем существует весь этот никчемный мир без нее? Все эти люди недостойны существования, ведь среди них нет Герды. Эти люди несут мне лишь несчастья. Как бы я хотел опустошить весь это мир, чтобы расчистить достойное место для Герды, бросить к ее ногам все драгоценности мира, осветить ее всем светом мира, окружить облаком всей благодати. А все эти люди только мешают осуществить это разумеющееся действо. Только лишь полное и всеобъемлющее господство над миром помогло бы осуществить мой план. Весь этот огромный город, все его жители, все его неоновые огни, все эти исполинские экраны с рекламой виртуальных торговых площадок.

Я пойду на все ради нее, пожертвую всем ради обладания ею. Лишь бы знать наверняка, жива ли она, где бывает и как с ней связаться. Буду ждать и верить, что именно завтра она появится.

Ждать и верить. Иначе и не стоит жить. Без веры и предназначения жизнь бессмысленна, ее следует закончить. Прекратить бесплодные попытки и страдания, не имея других возможностей.

Просто ждать развития событий, которых не происходит.

Стану читать книгу. Имя автора мне ничего не сказало – он, вероятно, не успел еще стать модным, скандальным писателем, не успел наследить в шоу-бизнесе. И, скорее всего, жив, поэтому не стал еще классиком или героем. Фильма по этой книге еще не сняли, значит в ней мало стрельбы, погонь, эффектных массовых сцен. Зато, уверен, есть некие бушующие некиногеничные страсти, герои или их мысли затронут какие-то тонкие струны в моей душе, и некоторое время еще останется там тихий протяжный звук, то ли стон, то ли свист.

Это оказался дневник. Неплохо в нынешнем моем состоянии. Размеренность, связанная с календарем дает ощущение стабильности. Как сам календарь. Стабилен и неизменен. Не зависит от политической ситуации.

Сам я много раз начинал вести дневник. Но без цели, без развязки, к которой я хотел привести повествование дневника, ежедневные записи казались мне бессмысленными и затухали сами собой. Я думал, что можно зафиксировать на бумаге свою собственную мудрость – выработанные решения, типовые ситуации и ошибки, как рецепты из справочника для врачей. Но, с каждым прожитым годом, решения изменялись, появлялись новые «лекарства» от невзгод, новые, невиданные доселе радости. Так же периодически вставал передо мной вопрос предназначения дневника, его аудитории. Дневник, написанный с расчетом на чужие читающие его глаза, не так уж и искренен. Завуалированный рекламный текст. Поглядите-ка: я доверяю вам все мои тайны! И, под маскировочным халатом этого доверенного избранным сокровенного, под соусом интимности и абсолютной достоверности внутреннего мира, возможно подать любую дезинформацию, любую приукрашенную и выставочную псевдоискренность. Никакой низменности и грязи! Автор, как минимум, образец для подражания, местами – святой, местами – мученик. Но, ни в коем случае, не гнусная мразь, эгоист, трус и развратник. Более того, рассуждая логически, пришел к выводу, что любой тайный дневник обязательно, рано или поздно, станет чьим-то достоянием. Что может быть ужаснее публичных дневников? Эта бравада, этот восточный базар выдаваемых за свои, отобранных вручную мыслей. Этот балаган якобы испытываемых с воображаемых превосходством страстей, край высокомерия – не общий вклад в мировую культуру, но, пораженный синдромом сверхценных идей, информационный шум, стремящийся к бесконечному своему количеству. Заглянуть в душу и мысли четырнадцатилетнего мальчишки? Я еще помню, что ценного там – ни на грош. Ценен ли опыт пожилого человека? Да это как посмотреть! Моральные принципы моей бабушки или видение политических доктрин экстремистски настроенных футбольных болельщиков могут лишь расстроить меня, лишь утвердить меня в мнении о несовершенстве мира. Зачем я буду читать этот дневник? Да потому что это не дневник, а литературное произведение! Это произведение, написанное с расчетом на массовое потребление.

Совсем сухие слова – названия месяцев. Чем старше становишься, тем больше впитывают смыслов эти названия. Тем больше они заключают в себе ассоциаций. Тем многограннее звучит название месяца, ждать которого еще полгода.

Книга называется «Прогулка между параллельными рядами зеркал». Бесконечно размноженные, особенно неловки движения, нескладна фигура и уродливо лицо. Трехмерное тело бесконечно множество раз проецируется на двухмерные поверхности, обретает бесконечный примитивный объем. Как капли дождя – маленькие шарики – создают волшебную объемную картину. Те люди в зеркалах – это я? Это мое отражение или преломления для параллельных реальностей? Или это окна в бесконечное число параллельных миров? Мои движения и движения моих параллельных двойников, однако, при всей их параллельности, направлены в одну сторону. Это дает мне надежду на то, что и родившись в другом мире, я не потерял бы ядра своей души. Я приближаю ладони, расправляя руки, к зеркалам. И уже мои бесконечные ладони сливаются в чудесные крылья. Я сейчас взмахну ими и легко заскольжу в воздухе навстречу свету.

(читаю книгу)

28 февраля

Утром по телевизору сказали, что сегодня – последний день календарной зимы. Тоже мне новость! Достаточно посмотреть на календарь, чтобы понять. Я надеюсь, что очень скоро станет тепло. Завтра – весна. Все говорят, что грядет мировая катастрофа. Мне кажется, что это уже не оригинально. По крайней мере, уже тысячу лет. Прочту эти записи лет через десять и посмеюсь.

Меня, если честно, мало волнуют судьбы мира. Я совсем еще мало (зачеркнуто) позаботился о своей собственной судьбе. Буду стараться описать мой (зачеркнуто) путь по (зачеркнуто) возведению здания мой судьбы.

И вот еще что. Я разговариваю сам с собой, потому что есть темы, которые мне просто не с кем обсудить. Эй ты, пиши подробно и интересно! Запечатлевай не только события, но и чувства!

2

Я совершенно точно видел прямо сейчас пересекающую дорогу непрозрачную черную тень. Тень осмысленно двигалась, пересекая дорогу на разрешающий сигнал светофора перед выстроившимися автомобилями. Да, возможно, я застал эту тень на месте преступления совершенно случайно, и не имел к ней никакого отношения. Это всего лишь свидетельские показания. Я случайно, без предварительного плана и намерений довольно резко перевел взгляд в направлении пешеходного перехода. Да, перемещение моего взгляда нельзя было предугадать и предусмотреть заранее. Что может служить оправданием непрозрачной тени.

Так же, в сговоре с непрозрачной тенью действовали:

Женщина, уже седая, в теплой почти белой куртке, белых спортивных брюках и кроссовках. Сумка через плечо, серая, матерчатая, без надписей.

Пожалуй, девушка с длинными, ниже плеч, вьющимися разделенными молочным пробором почти шелковыми черными волосами в отливающем оружейной сталью кожаном пальто и в высоких ботинках на шнуровке и на уверенной толстой подошве. Высокий лоб и подозрительно геральдическая форма лица, черные хищной формы брови над солнцезащитными очками скорее квадратными, чем круглыми. Она несла на сложенной руке какой-то безжизненный предмет одежды. Возможно, у нее за спиной был рюкзак, но лямки сливались с пальто.

Компания из трех молодых девушек в подвернутых довольно высоко джинсах и спортивной обуви светлых цветов – серого, сиреневого и голубого. У них были какие-то спортивные кофты, куртки или жилеты, спортивные сумки или рюкзаки, пакеты с покупками.

Мужчина лет тридцати без головного убора в пальто, длинном, почти до пят, из-под которого выглядывали блестящие ботинки с декорированными чем-то металлическим носами. В солнцезащитных очках. У него были нежные, почти женские розовые губы, окруженные изящной небритостью. Черные, словно нефтяные, волосы были всклокочены и беспорядочно торчали вверх, но не по бокам. В руке он держал небольшой предмет, полностью скрытый в ладони.

Мужчина лет сорока весь заросший черной бородой в джинсах и куртке, под которой была фланелевая клетчатая – синяя с красным – рубаха навыпуск.

Блондинка в приталенном пальто и узких черных брюках и туфлях.

Бегун в синей бейсболке, ветровка и шортах. Серые кроссовки.

Обстановку фиксирую несмотря на пасмурную погоду и холодный ветер.

Непрозрачная черная тень замечена мною неоднократно, и совершенно очевидно, что ее действия направлены на то, чтобы навредить мне каким-то пока неизвестным образом.

Я убежден, что меня преследует целая группа непрозрачных черных теней с недобрыми замыслами. Коллеги они, тайная организация непрозрачных теней, соучастники – это несомненно. Они постоянно следят за мной, но столь ловки, что заметить их практически невозможно. Мои движения и направления взгляда предсказуемы, поэтому достаточно просто убираться вовремя из моего поля зрения. Исключение составляют внезапные и непредсказуемые движения. Вот тогда непрозрачные черные тени и попадаются. Я успеваю их замечать, правда, уже несущимися в укрытие на большой скорости.

Заметить непросто, но регулярные упражнения внезапных непредсказуемых движений позволили мне наблюдать за тенями систематически. Резкий взгляд в сторону – попалась. Делаю вид, что дремлю, но молниеносно открываю глаза – готово, тень сопровождается. Можно сделать вид, что моргаешь, но, в момент, когда глаза закрыты, быстро перевести взгляд – и уже открытые глаза ловят непрозрачную черную тень в прицел.

Проще всего проследить за непрозрачной черной тенью вне помещений, на улице. Только что отстроенное здание походит на девственно нетронутый пломбир. Реставрируемое здание напоминает бережно хранимые фантики от давно съеденных конфет. Певица поет так приторно выговаривая каждую букву, будто лакомится собственной песне, словно обсасывает леденец слова «сладость». М-мммм. Огромный экран на высоте десятка метров дает непрозрачным теням передышку, захватывая все мое внимание. Крестообразная щетина и контурные волокна. Отгадайте что это? Зубная щетка! Подозреваемые явно пытаются замести следы щетиной и запутать меня волокнами. Зачем я вам нужен? Что вы от меня хотите? Украсть? Что украсть? Укрррасть, украааасть, – кричит неслучайно пролетающая ворона. Они проберутся прямо мне в голову, минуя сетевые экраны, пароли и многошаговую аутентификацию.

Жизнь моя, какая-то странная бесконечная жвачка. Пустая, ничем не заполненная. Допустим, я коплю силы, отдыхаю. Для чего? Я отсыпаюсь за бессонные ночи, еще не запланированные даже. Я наедаю жир, который пригодится мне, когда я мог бы умереть от голода, а не умру, пользуюсь запасами. Ем, когда не хочу есть, не голоден, а просто надо, потому что пришло время еды. Сплю, потому что время спать.

Что если непрозрачные тени откармливают меня? Что если неизнуренное тяжелой работой мое тело даст им нежную и сочную мякоть? Иначе, какой смысл меня убивать? Поиздеваться из садизма? Вряд ли так.

Как же я вас всех ненавижу. И черных непрозрачных теней. И этих их прихвостней из живых. Людей, соучастников. Массовку, создающую завесу, скрывающую тени. Думаете, я пощажу хоть кого-то из вас, когда получу могущество и власть над миром? Черта с два! Все будете наказаны по всей строгости закона. Тени, как зачинщики и главари. Люди, как соучастники и прихлебатели. Вороны, тоже пойдут как соучастники или сочувствующие.

Вот и посмотрим тогда на ваши унылые лица. Я лично буду руководить допросами. Кто такие? Что за неведомые формы жизни представляете? Живые ли существа вообще? Мультяшки? Призраки? Духи давно умерших шпионов? Из какого времени соизволили прибыть?

Что за беспилотные непрозрачные дряни одолевают меня?

Я больше склоняюсь к искусственному происхождению теней. Техногенному. Как спутники-шпионы, без эмоций и холодно фиксируют меня. Нежить. Богомерзкие изделия из искусственных материалов типа пластмасс. Только черных и непрозрачных.

Совсем другое дело – Герда Шейн.

Это какое-то чудо, что она живая, хоть и состоит из каких-то неживых на вид химических веществ – разного там фосфора, азота и прочего кремния. Такая же поразительно живая, как внезапно ткнувшаяся в ноги рыба в неглубокой реке. Вот она – чистая, вызывающая стоны в мышцах от холода, вода. Она упругая, как человеческое тело, легко проницаемая, как длинные волосы в руках, скользящие сквозь пальцы. Тихонько говорящая на бегу. Невидимо причмокивающая от удивления случайно увидев выводок утят или редкий цветок, упавший с берега. Камешки под ногами шевелятся, рокочут безупречно матовыми боками. При всем богатстве и непредсказуемости поведения, они все неживые. Как только ноги коснется неосторожная рыбина, в голове вспыхнет огромная красная лампа под транспарантом «внимание, живое существо!». Живой организм безошибочно выделяет среди всего неживого мира, хитро маскирующегося под живой, подобное существо.

Так и в моем мире среди всего безблагостного бесчувственного и безжизненного я выделяю Герду, как театральные прожектора выхватывают главную героиню среди выцветших декораций на сцене. Так же несущественно я ощущаю окружающий мир, как много раз бывшие в употреблении доски, укрепленные ржавыми уголками и посеревшими косячками, и обтянутые, покрытой уже несколькими слоями краски тканью.

Как живое существо окружено ореолом жизни, сиянием материи, так черные сгустки смерти отбрасывают непрозрачные тени где-то там, на границе поля зрения.

2 (читаю книгу)…

1 марта

Сегодня солнце светит совсем по-другому.

Гораздо ярче и теплее. Можно совсем по-весеннему распахнуть окно и дышать. Что, собственно, и делаю. Это влажность или пыльца растений? Или массовые выбросы гормонов молодежи делают этот воздух таким пьянящим, как духи?

Позавчера я нашел отложенную в день моего рождения родителями газету – мою ровесницу. Я ее перепрятал и чуть не забыл про нее. А сегодня внимательно рассмотрел. 2 дня назад мне исполнилось 265 месяцев. А в газете той много интересного: про забастовки, про строительство зданий и районов, которые сейчас кажутся мне старыми. Какие мужественные лица мужчин с бакенбардами, усами и небритыми подмышками! Какие интересные фасоны брюк у женщин!

Как же интересна статья театрального критика – он клеймит авангардизм и изощренную бездарность постановки, ставшей классикой. Вот бы ему в современный театр (зачеркнуто) попасть! (зачеркнуто) Инфаркт обеспечен. O tempora! Современные режиссеры-авангардисты в то время приучались ходить на горшок? Или они уже тогда были в авангарде и применяли ночные горшки не по назначению? О, да это парень надел горшок на еще не обросшую кудрями младенческую голову! Точно будет авангардным режиссером! И театр будет летать в небе под действием антиматерии. Как мамаша поднимает к умывальнику обкакавшегося будущего гения, будущий храм Мельпомены будет парить в воздухе между летающим вокзалом межзвездных поездов и порталом тоннеля в подпространство.

Что я понимаю в театре? Я ни черта не понимаю в театре! Как сильно, оказывается, изменились нравы общества. Как сложно судить о добре и зле тех времен. Как много уместилось в одной маленькой газете! Объявления просто пугают своей невыгодностью. Ваши так называемые новинки и на свалке сейчас не пользовались бы спросом. Вашу наивность бы нашим внешнеполитическим врагам!

Интересно было бы попасть туда, в прошлое, на экскурсию.

(здесь рисунок)

Я на экскурсии, посвященной моему рождению. Мне показывают новорожденного меня. Ну и запах! Я прикрываю нос ладонью. Нынешняя моя мама дает советы моей маме из прошлого по уходу за мной и воспитанию. Да, да, не отпускайте его плавать на надувном матрасе одного, до тех пор, пока не научите уверенно держаться на воде. Нет, полезность супов преувеличена. Нет, фасоль вовсе не так полезна, как кажется. Папа морщится при виде самого себя из прошлого. Божечки, что же это на них надето? Кого-то вырвало на ткань, и этот рисунок выдали за остромодный орнамент? Закройщик был знаком с геометрией, хотя бы в пределах средней школы? Эй, молодой папаша, ты выглядишь, как неудачливый мелкий преступник.

Вот еще что. Бумага газеты совсем желтая, черная краска стала светло-серой. Свинец? Он радиоактивен? Превращается постепенно в свет звезд, покидая нас и унося эти образы прошлого?

Еще раз прошу: пиши подробнее!

3

Магазин, занимающий первый этаж, был очень длинный, и во весь фронтон тянулась очень длинная надпись «Х о з я й с т в е н н ы е Т о в а р ы». Однако осталось место еще для гигантского рубанка высотой метров пять или даже больше. Интересно, будь этот рубанок настоящим, какие доски и какими руками обрабатывались бы? Соразмерный рубанку великан мог бы снимать стружку прямо с проезжей части улицы, делая ее безупречной, гладкой и приятно пахнущей. Может быть, он прямо сейчас гигантским фрезером (чуть больше вышки управления аэропорта) подравнивает края тротуаров с дренажными канавками? Чудовищной дрелью сверлит водосточные решетки и отверстия под люки сверлом толщиной в фонарный столб. Потом заботливо пинцетом (размером с меня) достает из коробочки эти люки и решетки, вставляет в готовый макет улицы и любуется выполненной работой.

В том, что столяра-великана мы не видим, виновата низкая облачность, молочным стеклом придавившая весь город к бетону. Странно монохромные вороны пробуют нащупать уровень стекла, ругаясь «карррртина! Каррррртон!». Траектории их полета подозрительно спиральны.

И все это монотонное туманное освещение делает все вокруг непроработанной трехмерной моделью, где еще не включено освещение и второстепенные текстуры.

Чуть более теплый по цветовой температуре свет в метро делает лица вокруг обманчиво живыми. Но я-то знаю, что этот прикидывающийся солнечным свет – искусственный. Лжец, лжец! Вы всё лжете! Я вас вижу насквозь.

Вот, это лицо напротив. Идеальная рекламная лживая дрянь. Глянцевая сладость карамели из сахара и ароматической эссенции в блестящей пластиковой обертке.

Лицо, может быть, когда-то и было обычным и живым, но мастера-декораторы поработали над ним катастрофически глубоко. Изготовив идеальную смертоносную полностью фальшивую и симметричную куклу с весьма впечатляющей начинкой.

Я понимаю механизм действия этого лица на меня. Каждый элемент его давит на рецептор удовольствия, нагло и механически. Невероятно сладкое лицо без ненужных привкусов пряностей или приправ. Мёд, топленое и сгущённое молоко – эти цвета подобраны спектрофотометром и смешаны автоматом в краску, равномерно покрывающую поверхность.

Идеальные скользящие пшеничные струи волос, пахнущих свежестью хлопка, высохшего на морском ветру. Над верхней губой, конечно, должна была красоваться родинка. Но ее не было. Будто кто-то стер ее движением корректирующей кисти.

Идеальная геометрически поверхность скул с текстурой ровно на 50% блестящей и на 50% матовой, покрытой равномерно микроскопическим смягчающим пухом. Ровно посередине между мрамором и гипсом по шероховатости. Пух явно изготовлен по образу и подобию ворсинок на крыльях бабочек, только равномерно распределен и однороден по плотности.

Сахарный блеск поверхности глаз, не слишком жидкий, не тягучий, чуть расплывчатый, масляный. Ровно между олифой и гидрогелем. Белки глаз не слишком белые, а подернутые кофейной дымкой. Радужки из потекшего предельно горького жгучего шоколада, дающего глубину и сложность еще не черному бездонному цвету. Почти кипящие, но пока еще только поверхностно дрожащие.

Губы отрисованы графиком функции плотности вероятности и в профиль – эвольвентой. Для идеального, без проскальзывания обкатывания поверхностей. С упругостью свернутого бутона розы, живыми, питающими теплом и ароматом прожилками. За ними скрываются лаковые откалиброванные жемчужинки зубов.

Пугающая прямолинейность передней поверхности голени, аэродинамическими изгибами переходящей в заднюю поверхность. Отточенные поверхности третьего порядка с красотой выверенных тысячелетиями изгибов акульих плавников задней поверхности голени, стекающие в голеностоп. Ламинарные отливы килей ахилловых сухожилий.

Полированные колени с безупречными отблесками только омытой волной гальки.

Атласные ключицы таящие в глубине отшлифованные могучие гидроцилиндры для быстрых и точных движений.

Эти глаза со взглядом милейшего щенка, просящего лакомство. И, в то же время, леопарда, уже приговорившего жертву, и всего лишь ожидающего оптимального времени для прыжка.

Эти руки именно такой длинны, чтобы заключить меня в идеальные объятия, обволакивающие и расчленяющие.

Не могу бороться с этими запахами, вытягивающими все нервы в струны, дрожащие вразнобой так, что всего меня колотит и мотает из стороны в сторону. Все мое физическое существо тянет только позволить охватить себя этими сливочно-кремовыми щупальцами и утащить в свое облако пьянящих и усыпляющих испарений.

Готов поспорить, что ее естественная смазка идеальна по консистенции и коэффициенту трения. Не такая скользкая, как смазка для замков. И не такая жирная, как смазка для ворот, ближе к жидкости для очистки тормозных дисков. Не испаряется так скоро, как полироль для мебели, но пахнет и медом, и деревом, и кожей, и клубникой.

Как бы я хотел попробовать ее тело. Меня одолевает первобытное желание проткнуть будущую жертву. Инстинкт запомнить запах этих ног, чтобы идти по следу. Взять след и бежать дни напролет за ее ногами. Глаза горят, ноздри раздуваются, втягивая запах ног и сока текущего по ним. Я же тоже охотник. Охотник с большой буквы. Смотри, как у меня нос настраивается на запах ее ног, раздувается и высасывает из воздуха этот запах. Ноги уже давно гудят от бега, легкие горят, пот струится по спине, плечам и бедрам. Ее ароматизаторы все подогревают и распрыскивают следовую дорожку.

Как только я окажусь от нее на расстоянии вытянутой руки, она остановится, как вкопанная. Резко обернется, и жертвой стану уже я.

Движения ее грациозно механичны. Оптимальные траектории, рациональные углы наклона, фиксированные амплитуды с допусками и ограничениями. Поддерживающая максимальное напряжение программа работы, аппаратное ускорение и вычисленные алгоритмы. Хороший станок, штампующий найденные уже давно решения, устраивающие всех. Подача технологических жидкостей автоматизирована и не требует внимания. Никаких ошибок, сбоев или спонтанности.

Лицо напротив надело солнцезащитные очки и покинуло поле зрения. Взмахнуло покрывалом какого-то кожаного рекламного баннера, обдав меня кубометром своего немилосердного парфюмерного выхлопа.

Это что, я проснулся? Во сне не чувствуются запахи. Значит, не сон. Эту задачку было легко разгадать. Лучше старайтесь, вы, по ту сторону.

На поверхности меня ждет дежурное молочно-мутное серое освещение, пожирающее контраст и детали в тенях. Все теплые цвета, все беспокойные блики, весь блеск стекол и волн.

Поганые вороны украли все теплые цвета и мою любимую.

Герда Шейн – моя жизнь. Глаза как небо, только-только сдувшее в себя обрывки облаков, еще пахнущее дождем, еще взволнованное ветром, но уже удивленное брызнувшей в него колодезной водой. Глаза как много-много зеленовато-голубых толстенных зеркальных стекол, сложенных вместе, образовавших многослойную бесконечную цветную глубину. Глаза, как замерзшее пресное бездонное озеро среди заснеженных гор.

Веки как лепестки сорванного и начинающего вянуть цветка. На веках у Герды довольно сильно заметны капилляры микрокартами речных систем. В волосах весенний ветер, кое-где на висках волосы топорщатся как вереск на горных уступах. Пятнышки то нежно розового, то персикового цвета ловко снуют вокруг ямочек на щеках. Морщинки под глазами нисколько не портят ее, лишь подчеркивают мимику. Шея такая тонко беззащитная и рискованно слабая.

Нечеткие формы податливой груди под вязью джемпера чуть выше с одной стороны. При немного нескладных движениях Герды тут и там чуть морщинится кожа и возникают новые мягкие изгибы.

Мочки Герды Шейн, пожалуй, великоваты. Герда, как лес, неоднородная, непредсказуемая, случайная. У Герды Шейн на левой ноге есть длинный шрам, о котором знают немногие. Пятилетняя Герда сильно поранилась о металлические шипы забора, через который перелезала, спасаясь от своей же сестры. Сегодня она свежая, как весна. А завтра томная, как лето, щедрая, как осень или игривая, как зима.

Загадка: кто на свете самый милый, чье лицо самое светлое, кому я всегда так рад, кого я всегда жду? Ответ очень простой, такой же простой, как и на загадку, что за цветы василькового цвета – васильки. Кто эта девушка? Герда Шейн.

3 (читаю книгу)…

12 марта

Солнце светит совсем сильно. Давай же, дорогое, не жадничай! Мы тебя ждали очень уж долго! Прохожие щурятся. Отец продал уже четыре пары очков от солнца. Товары для защиты от солнца – его основной товар.

Так вот, скоро сезон (зачеркнуто), основной сезон работы отца. Отец пристально следит за прогнозом погоды и за вокзалом. Весь город держит руку на пульсе погоды. Переход температуры через определенное значение означает приезд туристов. Отец гадает на картах и народных приметах. Приметы обещают адское пекло летом, а, следовательно, рост доходов. Отец ждет туристов, которые в первый день обожгутся на солнце и придут к нему за разными чудодейственными мазями, а потом еще не раз заглянут в поисках наимоднейшей модели очков от солнца, какой-нибудь забавной вещицы или просто совета, как и где лучше всего провести время. Отец не очень радушно встречает посетителей, которые зашли впервые. Но некоторые приезжают уже по второму разу или больше. При виде этих отец распускается как цветок в улыбке и чуть ли не готов (зачеркнуто) ссуживать им. Теперь они члены семьи.

У отца суровое лицо, но добрый взгляд. Его уважают все вокруг. Волосы его выбелены морем и ветром. Всю зиму он ходит по пляжу, собирая камни, форма которых кажется забавной или напоминает что-то. Из таких камней он делает фигурки, которые славятся на все побережье.

(здесь рисунок)

Каменный (зачеркнуто). Ха-ха-ха. Я понимаю, что для взрослого человека в этой фигурке нет ничего смешного. Более того, приезжие ценят художественное видение, замысел и работу отца. Но это же мой отец! Я не могу воспринимать его всерьез, как постороннего, а его работы, как картины в галерее. Я пробовал ему помогать, но все камни, которые я собирал весь день, ползая на коленях по гальке, он велел отнести обратно. Никогда больше он не разговаривал со мной о камнях. Никто не видит, что он делает с камнями. Но однажды я все-таки застал его за работой с камнями. Он разговаривал с кучкой гальки. Перебирал камни руками, поворачивал так и этак, подбирал парами, раскладывал в линии и фигуры, шептал в сложенные ладони неслышные слова. А потом внезапно отчетливо произнес «Кто здесь?». Я убежал тогда опрометью. Но только сейчас я догадываюсь, что эти слова были предназначены прячущимся в глубине камней существам, их затаившимся душам. Чтобы узнать, кем станет эта галька в его руках.

Еще он пишет стихи. Никто кроме суровых его друзей по субботам не слышал его стихов. После субботних встреч в комнате остается легкий гул, отголоски складной тяжелой низкой речи, облако дыма и какой-то тихой и сладкой печали суровых и старых людей. Не то чтобы кто-то запрещал слушать их беседы или присутствовать на их встречах. Просто с самого начала все привыкли к тому, что это интимное дело и вмешиваться в это не то что неприлично, но просто не интересно и непонятно. Я и представить себе не могу, о чем может писать стихи отец. Может быть, все его друзья тоже пишут стихи? Или слагают поэмы вместе? Я неспроста начал писать. Это, наверное, генетически заложено в нас, мужчинах. Ну и из чувства противоречия родителю, я предпочел прозу. Ну да. А как же еще?

Какая судьба постигнет нынешний «урожай» камней? Они, как и их старшие «братья» разъедутся из нашего города по всему свету? Возможно, я не должен собирать камни. Отец собирает камни и держит магазин разной чепухи не от хорошей жизни. И уж тем более не желает подобной жизни мне. Чем хотел бы заниматься я? Ну уж точно не стоять за прилавком и не точить гениталии из гальки! Если только это не будет книжный магазин… Не ресторан, это точно. Уж лучше ловить рыбу на траулерах! Работа тяжелая, но на короткое время. Неделю промыкался в море с веревками и железками круглые сутки, а потом – отдыхай и трать денежки. Корабли не то чтобы очень люблю, но они, так сказать, наиболее технические… наиболее инженерные сооружения из доступных мне. Трамваи и автомобили – слишком просты. Отец, я думаю, желает для меня богатого и сытого будущего: в банке, за столом и компьютером. Галстук, автомобиль, визитные карточки на картоне, а не на тряпочки с вышивкой и шнурком – мамины работы в память о нашем магазинчике.

(здесь рисунок)

Это моя визитная карточка. Такой-то такой-то. Менеджер. Финансист. Из бизнес-центра. Адрес, телефон, факс, электронный адрес и адрес интернет-представительства. Отец! Я буду стараться!

Сейчас слушаю музыку – альбом «В пределах влияния затухающего светила». Качественная печальная музыка.

4

Половина пятого. Сумерки надвигаются. Я зачем-то встаю, иду к входной двери. И уже забыл, зачем я это делаю. Вернее, не знаю, что должно происходить дальше. Что мне нужно сделать? Ничего. Я все уже сделал. А то, что и можно было бы сделать, я делать категорически не хочу.

Весь день идет мелкий дождь, превращающий уютное тепло в банную испарину. Может, что-то поесть? А что? Посмотрим в холодильник. Ничего интересного. Готовить что-то новое я не хочу совсем. Так. С едой не получается. А откуда я пришел? Из-за стола. Попробую вернуться и присесть. Или лучше прилечь и подремать? Нет, спать я совсем не хочу.

Когда же все это кончится? Полное уныние и тоска. Постоянно ощущаю себя не в своей тарелке. Проблемы с памятью куда-то спрятали довольно важную информацию. Какую? Я сейчас попробую припомнить. Может быть, мне все это только представляется в каком-то высокотехнологичном театре. Мой партнер уже давно должен выйти на сцену и подавать реплики, но задержался в гримерке. Или вообще заболел и уехал из театра. Нет, я на пустой сцене уже давно сыграл свою роль, сказал все свои слова, но почему-то не ушел за кулисы. Стою в свете прожекторов, и только нетерпеливое покашливание зрителей в темном зале подчеркивает мое идиотское положение. Пусто так, что хочется хоть дымом, хоть музыкой заполнить это пространство. Оваций и цветов я не заслужил. Надо просто уйти со сцены, а не держать паузу. Прямо скажем, я не великий актер с гениальными паузами в арсенале. Я даже не жалкий паяц в грязных цветных лохмотьях, зарабатывающий пару монет в шляпе в центре старого города. Жалкое создание в трусах за стеклом, покрытом каплями дождя.

Это не зрители покашливают, это мимо окна пролетает ворона, издевательски крича «Карцер! Карцер!».

Я держу паузу, жду аплодисментов. Но их так и нет. И, что самое страшное – никакой надежды. Хочется стать кротом и зарыться в землю, чтобы ничего не вспоминать. Все время у меня внутри пульсирует вопрос, а зачем я живу? С какой целью я появился на свет. Зачем кому-то понадобилось, чтобы у меня был насморк? Дождь явно устроен для того, чтобы я сидел дома и не выходил никуда.

Мой мозг отравлен печалью. Опустел. И только присохшие ошметки прошлого еще висят на стенках пустой головы. Мне нужно либо заполнить его закрепляющими мыслями, либо очистить до блеска истерикой, промыть дезинфицирующими слезами.

Без четверти пять.

Есть вариант уехать куда-то. Перемещаться. Быть поглощенным путем, самой дорогой, управлением, балансированием между движением и падением в канаву. Мимолетно становиться частью стаи таких же одиноких мотоциклистов на мокром асфальте. Теряя и находя попутчиков, гнать за горизонт в какой-то неизвестный пока пункт назначения. Не до глупостей, ребята, я спешу. У меня график, я отстаю. Пункт назначения ждать не будет.

Но у меня нет ни стремительного мотоцикла, ни даже забавного скутера, ни шлема, ни кожаной куртки. У меня на лбу написано: нет у него никакого пункта назначения, он бесполезный праздношатающийся.

Мой мир после разрыва стал очень маленьким и тесным. Самого большого Разрыва в моей жизни. Обвала и схода лавин. И еще немного землетрясения и наводнения. Плюс селевые потоки с гор, порождающие пожары из-за аварий на линиях электропередач. Мир большей частью провалился в пропасть. А то, что осталось, было сильно повреждено, залито потоками грязи, засыпано камнем и мусором.

Мой телефон замолчал. Совсем. Очень редко кто-нибудь ошибался номером.

У меня были маленькие радости. Мой мир был наполнен маленькими радостями, а сейчас – она уничтожила этот маленький мир, закружив и взволновав. Конечно, этот праздник, который ты принесла с собой, несравненно богаче моего мирка с его радостями. Но надолго ли? Я опять чувствую, что наказан высшими силами. Мне кажется, что я знаю, за что. Перед тем, как я узнал о нашей разлуке, я, наверное, первый раз молился. Я молил Господа, чтобы он ничего не трогал в этой ситуации, чтобы все оставалось, как есть, ничего не менялось как можно дольше. Но видимо мне не удалось убедить его.

Без пяти пять.

Потеря была совсем неожиданной. Как удар из-за угла. Я ничего особенного не почувствовал при разрыве с родителями. И, видимо, чтобы я, наконец, почувствовал, что такое разрыв, что такое катастрофа, высшие силы бросили меня в эту бездну ночных болей.

Стоило мне поддаться на приманку, брошенную мне в тихий и безрадостный одинокий мир, и я сразу же поспешил отдаться на растерзание любви. Мгновение счастья и снова мне нужно строить тихий и одинокий мир, в котором лишь комары нарушают мой покой.

Опять осознавать, что очень интересно начищать кухню, пылесосить, мыть окна. И выходные можно было бы накопить для чего-нибудь прекрасного в будущем.

Чувство, что все скоро кончится, не покидало меня на протяжении всего наших отношений. И вот, все кончилось. Когда ты придешь, все будет по-другому. Или ты успеешь кого-нибудь полюбить, или я откажусь от попыток найти, наконец, себе человека, чтобы умереть с ним.

Зачем я так легко бросился в тебя?

Та моя маленькая жизнь, без ожидания чуда, просто жизнь по прямой, через годы. Она уже почти складывалась. Я уже не ждал ничего. Мне уже не хотелось плакать по вечерам. Я знал, как прожить эту тихую и никому не нужную и никого не затрагивающую жизнь. А теперь…

Мне в который раз придется подниматься из руин. И я опять знаю, что мне никто не поможет, что никому нет до меня дела.

И облегчение придет, когда я опять привыкну радоваться подарку, который сам себе подарил на праздник, когда Рождество я научусь справлять в одиночестве, когда стихи перестану записывать, потому что они и так прекрасно звучат у меня в голове, а больше их слушать некому. И чтобы они мне потом не попались на глаза. Чтобы я их потом не стал поправлять, приводить в порядок

Пустые дни, когда до боли хочется позвонить, а некому. Когда думаешь, а не утопить ли все это в стакане или просто вскрыть себе вены. Никто не расстроится, когда узнает, что меня уже нет. Никто через несколько дней и не вспомнит, был ли я, и какой был. А я не хочу оставлять след в сердцах людей. Каждая минута приносит что-нибудь, напоминающее о ней. Очень больно. Пилой по сердцу. Боль почти физическая.

Но я не стану пить, поскольку не умею пить так, чтобы забыться. Это не так просто – бросить управление собой и позволить алкоголю унести себя черти куда. В последний момент я всегда отпихиваю локтем этого наглеца и беру управление.

И уж совсем точно я не смогу покончить с собой. Этот шаг потребует полного самоотречения, немыслимой смелости и верности руки. Чудовищной твердости в тот момент, когда еще можно все остановить. И не останавливать. Еще не время. Надо еще немного подождать. Еще все образуется. Неожиданное стечение обстоятельств подхватит и вернет падающий с рельс мой поезд обратно на путь.

Сегодня мне приснился удивительный сон. Среди прочего – на перекрестке моей улицы стоял апостол Павел, он был регулировщиком, и что-то ласково мне выговаривал. Мне даже нечем было оправдать свой безобразный поступок – не ошибку, а умышленное нарушение Правил.

Правила нарушать нельзя. Они установлены не мной, и не мне их пересматривать. Не думаю, что эта ситуация безнадежно окончательная. Я еще немного подожду. Смыслы появятся, Герда подумает еще раз, хорошенько. И поймет, что пора возвращаться. А я подожду ее тут. На часах возле двери. Пока она пирует и пляшет с разодетыми негодяями в ярко освещенных залах каменного замка, я буду охранять ее покой тут, у ворот. Не страшно, что дождь. Он только еще больше придает смысла и остроты моему стоянию на посту. Одинокому, но невероятно полезному и нужному.

Мои доспехи делают меня неуязвимым. А сами они надежно защищены от дождя плащом и маслом. Оружие мое остро и готово поразить нарушителей покоя.

Я буду беречь мою Герду, как отчизну, необъятную, но ощутимую. Совсем мне не принадлежащую, но такую близкую и родную. Я верю в Герду, как в Господа нашего, незримого, но всеобъемлющего и всеблагого.

Нести имя и знамя ее неверным крестовым походом, огнем и мечом насаждая веру мою. Горе всем ветряным мельницам, попадись они мне на пути. Опустошения и мор ждут не входящих в лоно моей веры. Во имя Герды все черные тени и прислужницы их, вороны, будут биты.

Встаньте на сторону Герды, всякий зверь лесной и птица небесная. Светом рассеем мы тьму неблагоразумия и отрицания очевидного. Нежные протяжные голоса ангелов обещают нам всеобъемлющую поддержку и подкрепление в час слабости.

В самых мрачных глубинах, ямах зловонных и чащах непроходимых будет мне светом неугасимым имя Герды Шейн.

Благослови меня на подвиги. Послушание в лишениях и молитве проложат мне чистый путь к твоему сердцу. Стану держать ответ перед собой, как перед тобой. Строжайшим судом совести судить буду себя.

Хранить веру во имя Герды будет достойным оправданием моего существования. Днем ждет меня суровая битва с неверными. Ночь дарит прохладный отдых телу и утешение в молитве.

Но ночь не может длиться бесконечно. Стоит немного подождать. Утром вместо черной стены появится огромный край, полный солнца и воздуха. И граница этому краю – туман, который и разглядеть нельзя. Он так далеко – за холмами, поселениями, жаркими пыльными пространствами, дымами и линиями связи.

Еще не время, нет, еще не время. Надо выждать еще несколько секунд.

А что там, за отверстиями вентиляционной решетки, всегда черными, как черная дыра? Там прячутся до темноты сны? Или ночные насекомые мило посапывают в своих кроватках, а их бабушки раскладывают трясущимися лапками пасьянсы из микроскопических карт, поглядывая на внуков через надетые на фасеточные подслеповатые глаза треснутые очки?

Кто-то сказал мне сегодня «мы же с тобой свои люди»… у меня нет «своих» людей – есть только чужие.

Пять ровно! Наконец-то время пить чай!

4 (читаю книгу)…

16 марта

Температура резко растет. По горло занят. Помогаю отцу.

5

Уши мои начали замерзать. Закоулок за зданием непонятного предназначения становился совсем темным. Из отверстия в заборе, выходящего на железнодорожные пути, проливался свет фонарей вкупе с далеким лязгом вагонов по стыкам, голосов, запахом угольного дыма и гудками.

Луч фонаря вырывал из мрака поток снежинок, падающих в замерзающую лужу. Ноги мои совсем замерзали, я перестал их чувствовать. Чтоб чуть согреться, я стал бить каблуком по тонкому льду, он растрескивался и таял в крошеве холодной воды и грязи. Я только вымазал ботинки в грязи цвета поноса.

Это не окончательно. Это снег еще растает, будет еще немного осени. Тёплых солнечных дней с листопадом и бликами.

Я ждал турка уже почти час. Подожди, сказал он, я скоро приду. Общеизвестно, что время идет с разной скоростью для ушедшего и остающегося.

У меня есть огромное конкурентное преимущество над всеми ожидающими – Герда Шейн. Ее прекрасный образ утешает меня в минуты уныния. Образ берет меня за руку, мы поднимаемся в воздух и свободно летим за облака. На тысячи и тысячи километров вдаль, за горизонт. Ориентируясь по солнцу, мы летим в теплые края.

Сегодня мне приснился странный сон. Вороны (ну а кто же еще?) украли у нас с Гердой всю одежду. При осмотре места происшествия было выяснено, что ничего другого, кроме одежды, не было тронуто. Только одежда. Нам было очень грустно от потери гардероба.

Каково же было наше удивление, когда мы обнаружили часть украденного на улице, в беспорядке висящую на деревьях! Скорее всего, преступники в панике бросили часть краденого или не смогли унести все и потеряли кое-что.

Сторона обвиняемых в кррррраааааааже прокомментировала это так: «Кратко? Край!»

Уже больше часа я жду турка. Это моя первая встреча с ним. И, пожалуй, последняя. Эта работа была очень кстати. Недалеко, недолго и хорошая оплата. Разгрузить грузовик для клиента. Какие-то строительные материалы. Что ж, думал тогда я, пусть будут строительные материалы.

Тут же, в тупике двора стояли бочки, мешки с мусором и явно вывеска, завернутая в несколько слоев пленки. Чтобы убедиться, что это именно та самая вывеска, кто-то проделал дыру в слоях пленки, и стало возможно увидеть буквы «шадь». Может быть, и «щадь», то есть, полностью «площадь». Да плевать, что у них там за площадь. Моей задачей было разгрузить машину. И все. Турок вовремя подъехал к условленному месту на грузовике, вышел и передал мне какие-то бумаги. Попросил подождать минут пять клиента, разгружать, куда он покажет и отдать бумаги. А сам он, мол, вернется через полчаса и рассчитается со мной.

Открыл двери фургона, хлопнул меня по плечу – работай, мол, брат. Фургон был полон коробок. Больших коробок, на которых из надписей были только иероглифы. Я пошевелил рукой одну ближайшую – она оказалась легкой и шуршащей внутри. Надеваю перчатки – и за работу. Коробки не будут проблемой, подумал я. Когда я обернулся, турок уже исчез. Деловой человек, все на бегу. Я припрятал бумаги между стенкой фургона и коробкой. Но ненадолго.

Из двери, к которой и подали фургон, вышел рабочий. Это я определил по фирменной спецодежде – куртке, комбинезону и ботинкам – все было дорогое и профессиональное.

Нет, он не рабочий, он некий «производитель работ», «ответственный» мастер. Мастер поинтересовался, кто я и что привез. Я молча протянул ему бумаги турка. Отлично, сказал он, ивовые прутья и панели. Хорошо, что не чугунные гири и слитки свинца, подумал я.

А это что за коробки? Я вытащил из фургона первую попавшуюся коробку и поставил прямо в грязь. Сверху на коробке, помимо иероглифов была небольшая надпись на человеческом языке: «Счастливая красота» и еще «Хороший материал».

Оторвав клейкую ленту по всей ширине, я открыл коробку. Для этого пришлось снять перчатки. В ней оказались квадратные панели под дерево. Пластиковые. Дерево подобного размера было бы гораздо тяжелее. Хотите посмотреть? Мастер кивнул. Я разорвал пакет и, поддев с угла, вынул одну панель. Она была практически невесомой. С лицевой стороны – пластмасса под дерево, дальше – пенополистирол. И утеплитель, и звукоизоляция, и декоративная отделка, подытожил мастер.

Спасибо, господи, что в коробке не оказалась какая-нибудь наркота. Пакетики с белым порошком, таблетки или молотая трава. Я только сейчас испугался, что мог бы оказаться втянутым в какую-то преступную операцию. Турка нет, чей товар? Полный грузовик наркотиков. Пожизненный срок. Кандалы. Ужас.

Пожелав быть внимательным и не ломать ивовые прутья, мастер нырнул в помещение, довольно темное даже по сравнению сумеречным уличным светом. Сюда раскладывай по типам материала. Да без проблем, дружище. Еще раз перелистав все бумаги, мастер удалился по делам.

Маршрут был недлинный – около десяти метров от дверей фургона с улицы через дверь, по коридору и в большой темный зал, где прямо у выхода из коридора и предполагалось разместить материалы.

Монотонная однообразная работа, регулярное ныряние в душный коридор и зал, полный запахов краски и сырости, цемента и распиленного дерева, ржавого железа и сгоревших проводов. Ныряние из молочного света облачной поздней осени в затхлую темноту, как маятник гипнотизера вытаскивало из памяти вчерашнюю встречу с Гердой Шейн. В темноте и сухости ремонтных работ я старался для забавы не дышать, но выныривая на улицу, во влажный холод, всей грудью всасывал воздух.

Дикая… Дикая она для меня. Для меня. Кот. Ее кот шарахнулся от меня. Я пытаюсь его погладить, он убегает и сидит в своей коробке. Неужели ему страшно? Из-за чего? Он не хочет менять коробку. Она тоже не хочет менять (коробку). То есть она уже не котенок, которому все интересно и он готов бросить коробку.

Герда, девочка моя, любимая, не бойся. Я не причиню тебе вреда. Я позабочусь о тебе. Буду любить тебя и нежно гладить. Что не так?

Я опять сейчас пойду к ней. Зачем? Видимо, она, как кот шарахнется от моих рук. Слишком долго я иду. Слишком долго ей было плохо. (Привыкла?) Я слишком стараюсь, но по-другому не умею. Для дальнейших действий мне необходимо выяснить, что конкретно ей нужно: покой, полупальто, удобное существование, что-то еще, все вместе.

Когда я выясню, что ей необходимо, мне будет значительно легче… (купить?) ее за это.

Легче всего обстоит дело с полупальто.

Давай вспомним этот старый танец.

И я поверю, что танцую с тобой.

И ты дашь мне волю.

Но я ее не возьму.

Только чуть-чуть…

чтобы поверить в ее

существование.

Может быть, легче щелкнуть выключателями и все забудется за неделю.

Чик – и нет ее.

Чик – и нет ее дочери.

У нее есть дочь? Вот бы не подумал! Герда же девственница! Когда она успела вырастить дочь?

Чик – и нет никого рядом, стоящего за спиной и целующего (плечи).

Чик – и нет будущего.

Чик – и нет меня.

Чик – и я снова есть, только другой и перезагрузившийся. Все чисто. Мозг отформатирован и дефрагментирован. Что дальше?

Нырнуть в банку с чернилами, с вопросом «для чего это все нужно?».

Пока еще не окончательно дан последний «Ок» (идет выяснение, пожалуйста, подождите) есть какие-то перспективы: семья, дом и прочие – дочь, взрослая жена, и так, мелочи – заботы и нехватка времени, и слова «папа», неожиданно адресованные тебе. Хороший был бы конец для сказочки. Но, скорее всего, у сказки (ожидаемое время прибытия – следующие полчаса) будет конец чуть более печальный. Надо застрелиться. Это быстрый и надежный выход из сложившейся ситуации.

Стреляться опасно – можно не попасть (в себя), необходимо достать подходящее оружие, и нужна сила воли, чтобы одним движением пальца отправить себя (на лифте) на тот свет. Отравиться гораздо легче – нет одного действия, есть последовательность, и, чтобы не сбиться (с ритма), необходимо забыть о том, что, в общем, делаешь, и сосредоточиться на процессе. Тогда первый шаг сделать легче, и после этого втягиваешься в процесс. То же самое относится и к сбрасыванию с высоты, вскрытию вен. Конечно, вопрос с венами спорный. В тоже время довольно красиво наполнить ванну пенной водой и пустить себе кровь под водой – тогда не почувствуешь холода (озноб) и под белой пеной будет расплываться (быстро) бордовое облако (туман).

Вот еще один ряд коробок перекочевал в темноту. Счастливой красоте самое место в темноте. А турок не торопится. Ну и к чему мне он? Он же не станет мне помогать – это не дело для гордого потомка янычар. Станет меня развлекать разговором на ломаном языке с акцентом? Или таращиться под руку, ожидая, что развлекать разговором стану его я? Да пошел бы он отсюда куда подальше!

За рядами легких, но больших коробок оказались действительно какие-то вязанки хвороста. Это те самые ивовые прутья, о которых говорил мастер. Около полутора метров в длину прутья толщиной с палец были собраны в снопы, перевязанные множеством веревочек. Попробовав носить по четыре снопа – два под мышками и по одному в руках, я решил не рисковать уронить и повредить прутья, и носить их по одной вязанке в каждой руке. Просили же осторожно с прутьями. Так получилось больше рейсов, но они были легче и быстрее. Легче думалось о самоубийстве, которое надо обтяпать попроще, побыстрее и безболезненно. У каждого варианта были свои плюсы и минусы. Складывая коробки то в левый ряд, то в правый, я мысленно складывал в стороны разные плюсы и минусы способов самоубийства. Проблемы и препятствия, затраты, последствия, общественный резонанс.

Ивовые прутья нашли свое место в темноте. Листы пенополистирола, розового как носик кота, носить было неудобно. Они были, хоть и легкие, но имели размеры два метра на метр, что мешало их быстро перемещать – мешал воздух. В двери их приходилось проносить боком, прижимаясь к косяку, сторонясь, чтобы было достаточно места. За листами были опять панели из «счастливой красоты», но уже какого-то другого сорта, несколько тяжелых коробок с надписями «не бросать» и «хрупкая вещь», катушки с черными и красными проводами, все испещренные иероглифами и цифрами.

За последним рядом коробок, у передней стены фургона стояла грустная щетка на длинной ручке. Что ж, милая, поразвлечемся, выметем из фургона крошки пенополистирола и мусор, облетевший с ивовых прутьев. Турка все не было. Самое время ему появиться.

Я спрыгнул из фургона, нарочито громко закрыл задний борт, задернул брезент. Никого. Ни звука. Только тепловозы на невидимой железнодорожной станции распевались перед ночным концертом.

Зашел через коридор в темный зал и, не надеясь ни на что, громко и отчетливо сказал: «Я закончил». К моему удивлению, из темноты раздался звук чашки кофе, поставленной на стол и обнадеживающее «сейчас».

Мастер вышел на улицу, чуть щурясь после темного помещения. Повернулся ко мне с немым вопросом, мол, что ты от меня хочешь. И уже через долю секунды улыбнулся, вынул бумаги на груз и шариковую ручку. Распишись, говорит, где «сопровождает груз».

А я говорю, что не сопровождаю груз, а просто выгрузил.

Мастер с нетерпением отметил, что ему, мягко говоря, плевать, кто и что сопровождает. Что он все оплатил, все подписал и даже поставил печати. Просто распишись. Я просто расписался.

Это огромная ответственность – быть сопровождающим груза. Это был сарказм, конечно.

Отняв у меня бумаги с подписями, он их внимательно рассмотрел. Каждую, и подписи.

Как материал, спросил он вдруг, все нормально?

Счастливая красота, хороший материал, сказал я. Мы двадцать лет на рынке хороших материалов. Поставляем хорошие материалы лучшим покупателям.

Что? – спросил мастер, внезапно поднял глаза и засмеялся. Отлично, сказал. Со своей стороны, говорит, я, как отличный покупатель, рад принять ваш хороший материал. Какие-то бумаги он оставил себе, остальные протянул мне, кивнул и исчез за дверью.

Турка все не было. Становилось все холоднее и темнее. Грузовик тоже ждал. Вдвоем нам было не так одиноко. Меня отчаянно клонило в сон.

А что, если все происходящее вокруг – это сон? То, что будет, если я засну во сне? Вселенная самоаннигилируется из-за парадокса «сон во все»?

Тысяча извинений, тысяча извинений, брат!

Наконец-то, этот негодяй вернулся. Не буду ничего говорить. Посмотрю многозначительно. Но назвавшийся братом не смотрел, он спрятал бумаги во внутренний карман, вынул бумажник, отсчитал деньги. Я только успевал следить за его руками, ловко жонглирующими вещами, несмотря на необоснованное количество перстней с бирюзой и еще какими-то синими камнями.

На чистейшем языке без акцента турок сказал мне, что я – «хороший помощник», то есть, сообразительный честный человек, что у него есть много мелких поручений каждый день – присмотреть за грузом, разгрузить-погрузить, съездить с бумагами в одно-два места, отвезти небольшие вещи. Несложные и нетяжелые поручения, которые можно поручить только честному ответственному человеку. Я закивал, мол, конечно, брат, какие проблемы. Турок улыбнулся неестественно белыми зубами и сказал «будем на связи». Сел в грузовик и уехал. Еще встретимся. Обязательно встретимся. Предприниматель.

Все это время я высчитывал в уме, сколько выйдет в месяц, если такая вот работа будет каждый день, кроме выходных. Получалась приличная сумма. Такая работа, конечно, лучше, чем совсем никакой. Но, сидеть в теплом офисе за столом с настольной лампой, сменной обувью и горячим обедом, мне представлялось уютнее и заманчивее.

Что ж, будет хотя бы такая работа. Уже неплохо. Не в моем положении выбирать.

В данный момент

кто-то совсем рядом

мечтает и плачет в подушку

так же, как я

и ждет, чтобы

хотя бы я

пришел к нему

и разделил всю

эту боль ночи

с воскресенья

на понедельник.

5 (читаю книгу)…

17 марта

Сегодня весь день идет дождь, и у меня есть время написать в дневник. Сегодня в наш семейный магазин зашла одна женщина. Не из местных. По одежде и по запаху. Мне она показалась очень грустной. Она попросила какие-нибудь сувениры, которые продаются только в нашем городе, и нигде в других местах таких нет. Что-то особенное. Я сразу же показал на каменные фигурки отца. Поверьте, сударыня, мой отец – он такой один, он уникален. С ее зонтика капало, и она долго рассматривала каменный (зачеркнуто) Приап, отцовскую гордость, Балерину (моя любимая скульптура, такая тонкая и воздушная, что непонятно, как можно сделать такое из камня, главное, чтобы она не разбилась до того времени, как ее купят), собак и корабли из ракушек. Смотрела совершенно мутными невидящими глазами. В конце концов, она выбрала бутылку с морской водой. Она сказала, что морская вода на вкус очень похожа на слезы. В дверях она обернулась и спросила, знаю ли я, какая вещь более всего необходима в разлуке с любимым человеком на курорте. Я вежливо промолчал, потому что еще не могу знать тех чувств, что она испытывала. Она сказала, что это альбом с его фотографиями. После нее осталась лужица дождевой воды, вскоре превратившаяся в темное пятно на полу. Бутылка – обыкновенная. Просто матированная кислотой и зашитая в матерчатый чехол. А вода внутри – настоящая, морская. Все без обмана – я лично принес с моря ведро воды для таких вот дурацких сувениров. Могла бы и сама набрать себе воды.

Альбом с фотографиями? Серьезно? Как вообще так вышло, что барышня на курорте без любимого? Так себе отдых получается. Страдания, а не развлечения.

Кстати, если увидишь где-то в доме синюю книжку «Заражение» в бумажном переплете про то, как парень заражал мир какой-то инопланетной перхотью с головы, выброси ее – не жалко!

(На этой странице оказался неизвестно откуда взявшийся засушенный лепесток темно-красной чайной розы).

6

Небо подмигивало мне мутными лучиками далеких-далеких звезд. Звезды тихо мерцали. Луна еще не взошла, но место ее восхода уже обозначилось туманно-молочным ореолом. Где-то слишком громко просигналил автомобиль, и непривычные контуры ночного неба отпрыгнули назад, уходя в бесконечность, в бескрайнюю бездну, проваливаясь в черные дыры, западая в складки искривленного пространства, и ускоряя свой бег между рассыпанными небесной манной галактиками.

Звезды так же мерцали, так же дарили вселенной свой далекий холодный свет, но стали привычнее, и даже показалось, что откуда-то повеяло теплым мартовским ветром, приносящим запахи мокрой земли, грязного талого снега и новой свежей чистой травы.

Но все же был влажный, но на редкость ясный осенний вечер. Ветер гулял над городом, развевая уже, наверное, последнее в этом сезоне вывешенное хозяйками на просушку белье, заставляя прохожих, не надевших еще шапки и шарфы, втягивать глубже голову в плечи, доставая засидевшихся на мокрой лавочке в темном парке, мучающихся насморком, влюбленных и завывая в еще не заделанных на зиму щелях.

Одно дело смотреть на звезды мельком, мимоходом, второпях, небрежно кинув взгляд наверх, который иногда так и не достигает цели. Другое дело – понять это праздничное шествие, этот прекрасный хаос, эти загадочные и неповторимые узоры, находить затерянные миры и думать о неземном.

Я впервые посмотрел на звезды так, когда был совсем мал. Мама крутила на магнитофоне французов из «Рокетс». У них была песня, которая начиналась чистым, порой леденящим душу звуком, вернее – фоном. Фон как бы надвигался на слушателя. Затем менял тональность, брал другую ноту. И все это было так прекрасно, завораживающее тонко и великолепно. Мама сказала тогда: «эту песню хорошо слушать, смотря на звездное небо».

Я выглянул в окно и не смог оторваться от звезд.

А тем временем пленка все дальше и дальше проходила через магнитные головки, наматывалась на приемный ролик. На «космический» фон накатывалась волна чуждых безмятежному звуку голосов и сигналов. Голоса что-то кричали, требовали, доказывали. Тон звука стал тревожным, но он все еще парил над беспокойством и паникой. Начал биться ритм.

А мысли мои были в открытом окне, в глазах, бессмысленно смотрящих на переливающийся бисер звезд.

Черное небо подмигивало мне мутными лучиками далеких-далеких звезд. Я стоял поздним уже вечером на мокрой от дневного дождя крыше дома. У моих ног всеми цветами переливающихся самоцветов рассыпались огни города.

Вот чудесные изумруды сменились рубинами красных огней светофоров, мелкие хризопразы и тигриные глаза автомобилей покатились по ожерелью улицы.

Ветер трепал, перепутывая и смешивая мои волосы с воздухом, собирал и лохматил беспорядочно носившиеся в голове мысли. Как-то особенно ласкал скованное прохладой лицо. Город жил своей вечерней жизнью у меня под ногами. Казалось огни и машины, пролетающие по улице и исчезающие в каменных дебрях города, автобусы, мерно шлепающие от остановки к остановке, пешеходы, торопливо озирающиеся по сторонам и витринам, и собаки, бродящие по помойке, щекотали мне пятки.

Я стоял, чуть запрокинув голову, и зачарованно смотрел в черную, поблескивающую искрами звезд бездну неба. Где-то звякнул торопливый трамвай. Опять мигнули светофоры, обозначив изумрудным фарватером улицу. Впереди далеко в начале улицы, где не горел ни один фонарь, завыла сирена, и я увидел краем глаза маячный огонь машины скорой помощи.

Всходила луна, разливая бесшумно свой молочный свет на крыши домов. Луна вышла из-за легкого облака. Оно было небольшое, но плотное, и когда луна была за ним, облако засветилось само, сделав свет луны еще мягче и ласковей. Облако было как июньский тополиный пух, упавший в черное холодное ноябрьское озеро.

Моя сила воли не собиралась в кулак. Она рассеивалась все больше и больше по мере восхода луны.

Я опять не смог бросить свое тело вниз, на асфальт. Я замерз, проголодался и ушел с крыши, опозоренный и окрыленный.

Рано утром мы выехали с турком по делам.

Второй рейс этого дня был точно таким же, как и первый. Два пластиковых бака на кубометр воды. Полиэтиленовые кубы в стальной раме – как раз то, что нужно для перевозки воды в грузовике. Прочно, надежно, не плещется. Какой-то гараж для грузовиков, кран с водой, торчащий из стены, служащий, видно, для уборщиков или еще каких-то технических нужд. Это подтверждала надпись краской над краном «вода». Простой садовый шланг из крана в один бак. И потом в другой. Моя роль состояла в открытии крана, наблюдении за заполнением бака и закрытием крана вовремя. Это было легко и трудно одновременно. Легко, потому что бак был полупрозрачный, и уровень воды хорошо был заметен. Трудно было не уснуть в процессе наблюдения. Я заполняю баки, турок, наверное, где-то там, в каких-то комнатах с какими-то людьми заполняет документы и еще легкие – табачным дымом.

Медленно-медленно ползет линия воды вверх, к горловине бака. Это не бак заполняется водой. Это я тону в беспросветной мгле. Совсем один между баком и краном. Одинокая фигура водолея среди тоскливой осенней промышленной застройки. Безнадежные ангары и цеха, грустные тягачи и погрузчики. Печальные грязные стены, переходящие в голубоватую вездесущую грязь под ногами. Унылый некрашеный бетон, сменяющийся крашеным в еще более унылые серые, зеленые или голубые тона.

Грязные рабочие в грязных тряпках, ворочают грязные инструменты среди грязных стен, контейнеров, автомобилей и еще разной грязи. Ни одной голубоглазой блондинки в длинном белом платье и лентой в волосах. Ни даже одной нежной женской руки с маникюром. Рукавицы, перчатки, огромные лапы в мозолях, опять рукавицы.

Баки заполнены, крышки закрыты, шланг свернут, фургон закрыт, я в кабине, ожидаю водителя. Конечно, я внимательно осмотрел все вокруг себя. Амулет, висящий на зеркале заднего вида. Монетки в поддоне приборной панели. Пачка листов грязной бумаги в кармане двери. Грязные же рабочие матерчатые перчатки. Бутылка с водой. Несколько разрозненных ключей. Целая куча пропусков на грузовик – такие кладут в угол лобового стекла.

Я вынул одну из нескольких торчащих из щели в приборной панели визитку и рассмотрел. На визитной карточке под изображением какого-то ошейника с шипами красовалось: Джем Крал, Сервис дистрибьюции, телефон. Может, и не ошейник. Может, это корона нибелунгов. Плевать, кто он и чем занимается. Пусть хоть цепных псов разводит. Или снабжает садистов их аксессуарами. Несомненно одно – мы вместе делаем какое-то очень нужное дело. Снабжаем что-то или кого-то невероятно ценной водой. Кто, если не мы, доставит эту воду куда-то там?

Может быть, удастся подсмотреть, узнать случайно какой-то способ быстро и эффективно прекратить все эти страдания? Попадется какой-то специальный станок, моментально отправляющий никчемных людишек на тот свет? Какой-то ловкий прием, одним движением останавливающий биение сердца. Какая-то древняя техника иностранных монахов, к которым стекаются лишенные смысла страдальцы всего мира.

Всего того, что вокруг меня явно недостаточно.

Недостаточно для того, чтобы как-то объяснить мое здесь присутствие. Неужели все мое предназначение в жизни – это переливать из пустого в порожнее какую-то простую воду?

А на том берегу что?

На том берегу было еще более уныло.

Дорога, ведущая мимо грузовиков и бесконечных бетонных заборов к особенным воротам с каким-то номером. Техническая площадка, ограниченная бетонным забором. Громоотводы, несколько люков, ведущих ниже уровня земли. Трубы, приходящие из-под поверхности и туда же уходящие, оснащенные гигантскими кранами-вентилями. Огромные ящики с песком и закрепленными рядом лопатами.

Я уже знал, что делать. Второй слева люк. Открываем створки лежащей тут же какой-то металлической кочергой. В люке приемный штуцер и вентиль. Вентиль крутить не надо – открыто уже. Из люка пахнет сыростью, и чем-то горючим – не то ацетоном, не то краской или растворителем.

Просто вставляю в эту горловину шланг, открываю крышку бака в фургоне, и вода сама течет по шлангу куда-то под землю. Можно не наблюдать, а погреться в кабине.

Бак сам торжествующим хлюпаньем возвестит об окончании его опорожнения.

И еще разок все то же самое для второго бака.

Почему я раньше не решился включить радио в чужом? Ну я же член экипажа, мне можно. Хотя бы на стоянке в отсутствие водителя. Никому не помешает. Стало гораздо приятнее ждать турка в компании с веселыми диджеями. А когда я нашел радиостанцию для детей, где рассказывали сказки, стало совсем хорошо. Уютно и тепло. Совсем не хотелось домой или куда-то еще. Было даже жаль покинуть этот волшебное временное пристанище, убрать шланг и отправляться куда-то дальше.

Турок всю дорогу молотил языком без умолку. Рассказывал про троюродного брата.

Знаешь, говорит, моего брата? Нет, не знаю, брат, твоего брата. Этот брат такой, говорит, добрый человек – всё спросит, как сам, брат, как дела, как семья. Все сам расскажет, как сам, как семья, что сказали друзья, что сказали родственники, что соседи делают, понимаешь? Какой разговор, брат, без чая? Чай нальет и снова: что там, у соседей, что на родине делается, ах-ах-ах. Что в мире творится, брат. Американцы совсем с ума сошли. Нельзя так жить, брат. Когда женишься, будет пытать. Когда внуков принесешь отцу? Грузовик, говорит, совсем худой, весь в дырках, в ржавчине. Это мой-то грузовик! Турок даже ударил обеими ладонями по рулю. Мой грузовик, брат, весь мир перевезет, а потом обратно увезет еще! Так-то! Брат, говорит, работает в аэропорту, обещал мне поправить здоровье грузовику. Есть у брата чудодейственная клейкая лента – скотч – прилипает навсегда, все трещины заклеить можно, все неисправности лечить. Специальный скотч для самолетов. Если крыло самолета отвалилось, то этим скотчем примотаешь – и летай. Отвалилась турбина – в два слоя только ленту намотай – и летай. Вот такая чудо-лента! Оклеишь по углам весь фургон, говорит брат, будет прочно, не будет протекать. Да еще видно будет издалека. Что за сумасшедшие гоняют по дорогам как попало! Вот они-то будут лучше видеть грузовик – красными лентами вокруг будет оклеен. Будут уважать грузовик, будут уважать рабочего человека, уважать аккуратного водителя, который бережет свой грузовик. Видно будет за несколько километров – хороший яркий красный цвет.

Такая хорошая клейкая лента, словом, что ни собака не оторвет, ни крокодил не отгрызет. Специальная авиационная. А брату обычную серую ленту отдадим. Самолёт не упадет. Меня, конечно, посетили некоторые сомнения, что для приклейки отвалившейся турбины обратно к самолету сгодится обычный серый скотч. Но я успокоил себя тем, что наверняка от одного-двух рулонов клейкой ленты авиакомпании не убудет. И вообще, безопасность авиаперевозок обеспечивается не только лентой, но и контролем настоящих специалистов, соображающих в ремонте авиационной техники. А не этими «брат-брат».

Турок остановил грузовик как раз около дыры в заборе, заботливо прикрытой листом шифера. Грузовик еще более надежно прикрыл от ненужных глаз проникновение за забор. Я рассчитывал хотя бы немного отдохнуть от рассказа о брате, но турок вдруг попросил меня слазить за забор вместо себя.

Понимаешь, говорит, секундное дело – взял скотч, поклон передал и вернулся. А если бы турок пошел к брату сам, то одному Аллаху известно, сколько часов продлилась бы встреча. Чай, расспросы, вот это все. Отказываться вообще невежливо. Обида будет на несколько поколений. Ой, да ладно, брат, я схожу. Моя работа, любая, в том числе, доставка мелких предметов, оплачивается более чем прилично.

Откинув шифер, я проник за забор. От неофициального входа вела вполне себе магистральная тропинка. От забора, в обход небольшого здания без окон к одинокой двери в очень большое белое здание. Шум от двигателей самолетов, который был вполне терпимым адски громким шипением и свистом сменился вытряхивающим душу грохотом, сквозь который было слышно только стук моего сердца.

Служебное помещение. Вход только для авторизованного персонала. А я авторизованный, но временно, по поручению брата. У двери стояло нечто вроде большой консервной банки, полное окурков. И курение в неположенных местах, наверняка строго запрещено. Безопасность прежде всего. Нарушители должны быть расстреляны, но пока пусть работают. Не похоже, что дверь эту закрывают. Она выглядит слишком незакрытой. От двери в бесконечную даль стены вела огромная стилизованная под изображения молний надпись, нанесенная краской из пульверизатора и после закрашенная белым. «Содом». Вот же, прелестное местечко, подумалось мне.

Я дернул ручку, и дверь легко распахнулась, как будто кто-то мне помогал. За дверью стоял человек. В ядовито-желтом жилете со светящимися белыми полосками и шерстяной вязаной шапке. На мой вопросительный взгляд, человек ответил, отпихнув меня, выйдя из двери и крикнув прямо в моей ухо: «где жилет, мать твою?». Я прошел внутрь и, не оборачиваясь, показал ладонью, мол, сейчас все будет, проблему решу. И жилет будет, и вообще все будет хорошо. Моя уверенность явно удовлетворила «коллегу по цеху». В помещении, куда я попал, стояли какие-то тележки с подъемниками типа люлек. Я догадался, что это некие приспособления для работы на высоте. Тут же стояли пластиковые кубы с какими-то жидкостями, ручные тележки, погрузчики и еще несколько силуэтов прицепов, какой-то колесной техники. Потолок был так высоко, что тонул во мгле. Меня интересовала только одна приоткрытая дверь, из которой лился в ангар теплый желтый свет.

Там наверняка и находится брат. Или те, кто знает брата.

Оказалось даже лучше, чем я себе представлял. Грохот самолетных двигателей становился все громче. Мне даже стало труднее идти, будто я продирался через все эти децибелы.

В небольшой комнате, еще более уменьшенную несколькими двухстворчатыми шкафами с какими-то буквами и цифрами на дверях, на очень большом столе стояла металлическая настольная лампа, разложены несколько документов и журналов некоего учета, пухлые от использования, исписанные синими чернилами. В графах стояли подписи многих людей. У стола стояло два стула. На одном висел желтый жилет со светоотражающими полосками и надписями «персонал международного аэропорта». На столе было главное – моток ослепительно красной клейкой ленты.

Я положил серый скотч рядом, красный засунул под куртку. Мгновение подумав, накинул и жилет. Никаких имен, фамилий или даже номеров на нем не было. Значит, будет мой. А с братом турка, очевидно, тоже турком, мы поговорим потом. И чаю попьем. С чем там у них принято вприкуску. С кебабом? Что еще из турецкой еды я знаю? Соус из йогурта с чесноком? Как он там назывался? К чаю, он в любом случае не подходит.

Будучи занятым мыслями о турецких лакомствах к чаю, я быстро вернулся к забору. Снял жилет и, вылезая за забор, победно поднял вверх вызывающе красную добычу.

Водитель вместо ответа завел двигатель, и, только я плюхнулся на сидение рядом, рванул грузовик с места. Шум самолетов ослабил хватку, и даже стали слышны крики ворон: «Карьера! Красавчик!».

Дальше было совсем грустно. Две паллеты мешков с цементом. Две тонны цемента.

Фургон турка изнутри, этот просвечивающий белый винил на раме от бортов почему-то выглядел брошенным цирком с дощатой ареной.

Когда цемент грузили у какого-то склада желтым погрузчиком прямо в наш фургон, он уже выглядел тоскливо и безрадостно. С каждым километром, отдалявшим цемент от склада, погода становилась все хуже – поднимался ветер, перемешивая мелкий дождь с облаками падающих листьев. Сумерки гнались за нами, окрашивая все вокруг в сиреневую серость.

Мы остановились возле входа в подвал многоэтажного жилого дома. Узкая бетонная лестница в темное подземелье. Незакрытая железная дверь. Зачем там цемент, в этом подвале?

Турок объяснил, что подвал будет ремонтировать его компания. Хороший заказ, но никто не хочет возиться в грязи в подвале. А мы (он хлопнул ладонью по своей груди в кожаной куртке) все сделаем как надо.

От этого мне стало прямо невыносимо грустно. И даже не маячившая впереди перспектива возиться с грязью в подвале меня так обескуражила. Даже не предстоящая разгрузка тяжелых и пыльных мешков, из которых один да рассыплется под ноги. А какая-то предопределенность будущего – грузовик, подвал, цемент, опять грузовик. Не большая сцена, цветы и успех. Не аплодисменты и слезы поклонниц, а грузовик и цемент.

Какая-то невыносимо однородная серая стена тумана заволокла все небо над городом и мою будущую жизнь. Еще несколько минут назад вся последовательность мелких не очень ярких, но разных цветных событий казалась россыпью детского конструктора, оставляющего шанс собрать детали в нечто цельное и монументальное. Сейчас же все будущее и настоящее залило мутным, цвета плесени киселем. Я еще пытаюсь нащупать на дне какую-то приятную дорожку к свету, но под ногами только бесконечные мешки с цементом.

Тем временем мешки в моих грубых объятиях перемещались в подвал. Подвал не содержал ни намека на появление здесь человека. Абсолютно пустая последовательность бетонных отсеков высотой ровно на сантиметр больше моего роста. Ровный слой лунной пыли под ногами. Несколько потоков света, льющихся из маленьких отверстий под потолком. Несколько плотно покрытых грязью лампочек накаливания, едва подсвечивающих путь. Запах заброшенности и безлюдности. Где-то за стенами шумели трубы.

Турок не терял времени. В ближайших мусорных контейнерах он нашел впечатляющее количество грязных старых тряпок, не вызывающих желания прикасаться.

Не забыл он и о хлебе насущном. В каких-то ближайших лавках турок приобрел какую-то выпечку с острой мясной начинкой, какие-то молочные напитки для себя и пива для меня.

Неожиданно быстро мешки закончились и всей компанией разлеглись в дальнем и темном углу подвала. Турок объяснил мне, что работа начнется прямо завтра, а пока материал надо спрятать и замаскировать, чтобы не украли. Под слоем грязных тряпок цемент и вовсе выглядел как гора мусора. Как лежбище бродяг.

Картину я дополнил бутылками из-под пива и прозрачными от жира обертками еды.

Бродяги выспались, позавтракали своей бродяжьей мерзостью и пошли на помойку охотиться на ценные вещи. Я остался очень доволен своей творческой работой.

День оставил о себе память усталостью, недосказанностью, нереализованностью каких-то желаний, пустотой, холодными осадками за шиворотом.

Сегодня кто-то сказал мне о том,

Что видел где-то за поворотом.

Я не поверил и сказал, что чушь.

И дождь пролился из свинцовых туч.

В течение ночи (кто-то из нас – В течение дня)

Дрожит от вожделения.

А завтра все дальше будет вчера.

Меня сжирает меланхолия.

6 (читаю книгу)…

18 марта

Отец сегодня поранил руку, когда мы вместе с ним вешали солнцезащитный козырек над витриной нашего магазинчика. Магазинчик совсем небольшой, но отец содержит его в идеальном состоянии. Кирпичи уже покрашены в ярко-оранжевый цвет, дверь – в зеленый. Зеленый же тент ждал своего часа быть натянутым на козырек. Козырек нужен для того, чтобы товары в витрине не выцветали.

Вся наша семья зависит от семейного бизнеса. Первый этаж дома – магазин, торговый зал и склад товаров. Мама или стоит за прилавком, либо у плиты. Я подменяю ее, когда только возможно. Я также помогаю вести учет товаров и вычисляю налоги. Заполняю разные бумаги, обычно по прошлогодним образцам.

Каждый год отец долго колдует над композицией на витрине. Нужно чтобы ничто не было забыто, ничто не довлело над остальной композицией, не выделялось, притом, что товары довольно разные:

Венки и композиции из сухоцветов, которые собирают девчонки с соседней улицы и сдают отцу на вес, а он с матерью долго собирает из них венки и букеты. Их не очень хорошо покупают, потому что боятся не довезти до дома, несмотря на все ухищрения отца – специальные коробки на манер шляпных. Отец очень (зачеркнуто) расстраивается, когда ему кто-нибудь или что-нибудь напоминает об этом. В тот день, когда отец зимой раскладывает заготовки коробок и склеивает их, я стараюсь не попадаться ему на глаза.

(здесь рисунок)

Коробка. Композиция приклеивается пластырем здесь (стрелка).

Ожерелья, серьги и браслеты из полудрагоценных камней. Это работа одноглазого дяди Роберта. Он раньше был ювелиром и делал обручальные кольца. Сейчас его (зачеркнуто) не берут на большую фабрику, и он мастерит дома из проволоки и камней украшения. Камни в горах собирает его сын. Но сейчас он это делает все реже и реже – у него появилась девушка. Проволока похожа на серебро, но это не серебро.

Фигурки и сувениры из ракушек. Большинство из ракушек – речные. Их проще склеивать между собой. Получаются забавные лопоухие собаки, фантасмагорические корабли, речные лилии и куча всего прочего.

Главное – очки от солнца. У нас самый большой их выбор. От стильных и дорогих от Бауша и Ломба до забавных стилизованных под велосипед или бабочку изделий дяди Роберта из проволоки и обточенного бутылочного стекла. Есть и очки для подводного плаванья. Те, кто носит контактные линзы, просто не могут обойтись без них. Есть и большая коробка старых-престарых очков, выброшенных на пляже. Одна монета – и вы – обладатель раритета. Можно торговаться.

Те, кто забывает очки дома при укладке чемоданов на курорт, забывающие очки на столике кафе, на сиденье такси, в номере отеля при выезде и даже на кассе нашего магазина, спасибо вам. Вы, романтические натуры, в ваших головах так много мыслей, что не до очков. Даже когда вы их только что купили. Думайте больше! Больше мыслей в ваших занятых всяким разным головах! Больше денежек в нашей кассе!

(несколько набросков разных солнцезащитных очков)

Средства по уходу за обожженной кожей и средства для загара, от загара и различные лосьоны, и прочее (зачеркнуто) молочко. Здесь соседствуют изделия известных косметических фирм и баночки с мазями, изготовленными по рецепту троюродной прабабушки отца. Причем продаются кажущиеся мне жульничеством мази, попахивающие средневековым колдовством и современнейшие лосьоны в ярких и изящных флаконах почти одинаково хорошо. Я не говорю отцу, что прабабушкины мази покупают скорее как сувениры. Отец рассказывает историю про заснувшего на пляже северянина, который обгорел так, что не мог ходить и говорить – один сплошной ожог. После применения мази «роса на горицвете» он поднялся и танцевал всю ночь. Я не верю в эту историю. Ни один северянин не может танцевать всю ночь. К четырем часам они просто расплавляются от тепла и спиртного. Люди планеты Земля! Не покупайте эти средства в супермаркетах или аптеках! Заходите к нам! Наши средства гораздо лучше помогут вам, чем точно такие же из супермаркета! Кто как не мой отец, отродясь не пользовавшийся подобными средствами, лучше всех знает, как лучше подобрать вам средство и пользоваться им?

Полотенца с символикой города, платки, подставки под вазу из можжевельника, плетеные из шпагата салфетки и прочая дребедень, постепенно расползающаяся по книжным полкам и сервантам людей с, как мне кажется, не совсем правильным вкусом.

(на полях рисунок) Человек и сервант.

И, наконец, каменные скульптуры, статуэтки, фигурки, которые делает отец.

Я закончу завтра. Устали пальцы. (много больших каракулей) Все только и заняты тем, что обсуждают предстоящую катастрофу.

7

Бог ты мой, как же не хочется просыпаться!

Какая пустота ожидает меня в реальности! Бодрствование. От слова «бодрость». Антоним вялости и болезненности. Как же тяготит меня мое тело, оснащенное нездоровым духом, отравляющим все вокруг. Оно неминуемо должно быть наказано за все те неудачи, которое сотворило руками, словами, одним своим уродливым видом. Мне приходится следить за этим телом, заботиться о нем. И что я получаю взамен? Преданность и любовь? Как бы не так!

Как раздражает меня мой собственный голос, по какому-то капризу природы поселенный во мне. А это смех, который по какой-то идиотской поговорке делает жизнь все длиннее! Лай простуженных дворняг пополам с одиночными выхлопами не желающего заводиться двухтактного мотора. Эти мерзкие звуки не должны исходить из моего тела.

Кто виноват в том, что вся эта гадость сконцентрировалась в моей оболочке?

Роковое стечение обстоятельств, неблагоприятные погодные условия или человеческие ошибки при проектировании или производстве, отказы оборудования, сооружавшего эту неказистую груду мяса. На что можно свалить вину?

Как я себя чувствую? Как непонятным образом занесенный в сухую пустыню цветок. Как ключ, который предназначен открывать заветный замок, но меня сунули в чужую скважину и сломали там, делая бессмысленными и оба замка и все ключи от них.

Чем я занят? Да ничем я не занят. Все эти поездки на грузовике, переливание воды, перемещение разного мусора, что это дает мне, кроме денег? Какие перспективы передо мной открываются? Через десяток лет пересесть за руль и нанять мальчишку-грузчика? Чему я могу научиться при такой работе? Воровать сигнальные жилеты, пожалуй. Карьера выстраивается головокружительная.

Почему я живу именно здесь? Что это за прекрасный город, полный отходов. Нагромождение дряни и идиотов, роющихся в испражнениях. Это не город мечты, не город грехов, не город ангелов. И уж точно, не город Бога.

Возможно, нужна всего лишь какая-то катастрофа, чтобы стереть с лица Земли эту мерзость.

Тогда все люди смогут вздохнуть свободно. Но, позвольте, какие еще люди? Люди должны отправиться вслед за городом, в преисподнюю. Ведь среди них не нашлось самой завалящей подружки для меня. Пусть бы даже она была хромой. Или пусть плохо видит. Или слышит. Так даже лучше – некоторая неполноценность подружки даст скидку на мое к ней отношение. Хромоножка, пожалуй, будет посговорчивее красотки, не будет такой требовательной. Одна мне подружка – эта холодная ночь поздней осени. А я – лишь одна из теней этой ночи на какой-то мокрой грязи или опавших листьях.

Но, в наступившее после ночи утро, ни косой, ни лопоухой подружки рядом со мной не оказалось. Оказалось жалкое пристанище, именуемое домом. Была работа, расцениваемая как мучение.

И не было главного – причин просыпаться, ждать, верить и надеяться на лучшее. Только зияющая дыра внутри на месте… да, на месте Герды Шейн.

Эту пульсирующую холодную пустоту в моей душе сейчас же надо заполнить. Иначе она поглотит меня, как черный ледяной океан. Баренцево море.

Если нет никакой возможности вернуть вырванный кусок души, что останавливает меня начать новую жизнь? С самого начала, со здоровыми душой и телом, с шансом отыскать свой путь, с возможностями написать все без ошибок и начисто. Но где гарантии, что за закрытой дверью этой жизни ждет не вечная тьма и пустота, а дверь в иную жизнь, следующую или параллельную?

Что-то держит меня здесь, в этой реальности? Насколько подробно я изучил ее, чтобы точно знать, что приюта в ней не найти? Что это окончательный диагноз с крайне вероятным летальным исходом? Или я вижу только воображаемый мир, которым я, как постерами, заклеил непрезентабельные обои реальности.

Сама структура восприятия через зрение. Регулярные сновидения. Все это впустую, не увлекает меня. Никто не остановит меня на пороге этого мира. И я, не оборачиваясь, уйду.

Есть только один способ узнать, что за дверью – заглянуть за нее. Конечно, будет обидно провалиться в вечную тьму. Но чем, скажите, моя нынешняя жизнь отличается от скитания в вечной тьме? Да во тьме, даже лучше. Пусть будет тьма, тишина, пустота. Никто не будет мне мешать думать о Герде Шейн. Я продолжу пребывать в одиночестве и молитвах.

Пусть не станет этого мира, который так и не смог вернуть мне Герду, часть моей души, смысл существования, надежду и боль. И уже никогда не сможет.

Мокрый снег, смешанный с грязью, неприятно хлюпал под ногами. Свет пасмурного дня был совсем люминесцентным. Обувная лавка, новая и подержанная обувь и новейшие шнурки и стельки, табачный магазинчик с бородатым брюнетом внутри и четыре дерева в ряд. Если узнали эту улицу – мне все равно.

Строители атаковали пустырь. Раздавались одиночные хлопки падающих материалов и автоматные очереди отбойных молотков. Под стон забиваемых свай и истошную виолончель циркулярной пилы галантный бульдозер кровожадным клекотом объявил болеро длинношеего экскаватора и обходительного самосвала. Рабочие удваивали силу с помощью блоков и веревки.

На пустыре красовалось сооружение непонятного предназначения. Оно походило на боевые мачты американских военных кораблей начала 20-го века. Кабели, подведенные по ограждению строительной площадки, выглядели, как развешанные для просушки змеи. Грязь и глина смешались в исходящий гноем ливер земли. Я заметил, что не один стою и наблюдаю за строительством. Осторожно, чтобы не посмотреть на второго зрителя, отхожу и продолжаю путь. Вороны скупо комментировали процесс: «карусель, карусель!»

Каждая нанесенная земляными работами рана планеты неминуемо увеличивает напряженность, не выраженную физическими величинами, только статистикой. Напряженность кожи, земной коры, психическая, неосязаемая, повышает напряженность внутри подземных сооружений. Увеличивает вероятность техногенных случайностей. Таких случайностей, что в теории должны происходить раз в сто лет, надо ожидать гораздо чаще.

Это бурлит низкоорганизованный распределенный чувственный разум планеты. Буйство колоссального организма, обладающего неодолимой силой земного притяжения – щупальца этого разума невидимы (просто человек не проникал еще в глубины своей планеты столь глубоко и широко, чтобы увидеть и осознать конечности этой неимоверной силы) – Земля пытается избавиться от злокачественных новообразований зданий, стригущего лишая лесозаготовок, царапин автомагистралей, язв карьеров и котлованов, прободений горных разработок, пункций нефтедобычи.

Но это не внутренние болезни Земли – не диабет, не аденома, не гепатит – это лишь кожное заболевание – дерматит хронический, псориаз, ней-ро-дер-мит.

Земля может стремиться оторваться на время (для нее крохотное – несколько миллионов лет) и дать волю очищающему стерильному холоду космоса. Очиститься и переродиться с помощью абсолютной чистоты и бесконечного отсутствия чего бы то ни было.

Я не торопился, никуда не торопился, просто шел, и навстречу мне, судя по всему, тоже никуда не торопясь, шел серьезный маленький человечек. Это я оценил краем глаза. Мы повстречались. Я остановился в трех шагах от мальчика. Тот был в очках. Я, было, хотел закурить, да передумал – лень было доставать на мокром холоде руки из карманов. Мальчик, не меняя серьезного выражения лица, поправил под мышкой огромную книгу, достал из кармана куртки очень большой кусок пирога, откусил и положил обратно в карман. Я не торопился уходить. Он, видимо, профессионально держал паузу перед каким-то событием. Если бы не пауза, что бы он мне не сказал, я бы ответил ему «да пошел ты!».

Скорее всего, он об этом прекрасно знал. Жуя, мечтательно посмотрел в светло-серое небо, поправил указательным пальцем очки, непрочно сидящие у него на носу, и дожевал пирог. Мне показалось, что очки у него – для отвода глаз, чтобы запоминались его очки, а не он сам. Я машинально начал запоминать его особые приметы.

Он тем временем раскрыл, ловко жонглируя недетским фолиантом, раскрыл его на нужной заложенной фантиком странице и с расстановкой, убедительным голосом автоответчика прочитал:

– Дяденька, а какой сейчас будет год?

Потом посмотрел на меня. Его лицо выражало неподдельное изумление вылетевшими у него изо рта словами. А меня его вопрос не удивил. Я был к нему готов, как любой современный человек, посмотревший не один десяток кинолент, посвященных путешествиям во времени. Но все равно, если бы он спросил, который час, я бы заметил его несильный акцент.

Иностранцы произносят слова с трудом, стараются, выговаривают буквы тяжело и неуклюже. Мы говорим на родном языке легко и естественно, не думая над произношением, у нас получается лучше, чем у иностранцев. Этот мальчик или говорил на моем языке более тысячи лет, или я плохо учил свой язык – он ему давался легче, чем мне. Но все-таки, он был не местным. Нет, нет, я раскусил тебя, парень.

А вот сценарии фильмов иногда материализуются. Это такая теория, что мысли массы людей могут материализовываться. И чем больше людей одновременно думают об одном и том же, тем вероятнее материализация. Моя учительница говорила, что когда все подумают о конце света, он действительно произойдет. Или теория вероятности была всего лишь подтверждена одним из миллиарда подростков. Мы должны были встретиться в одном случае из миллиарда – и вот, пожалуйста, этот самый.

– Тысяча девятьсот сорок пятый, милый. Мы только что выиграли войну.

Малыш внимательно посмотрел на меня (я уже решил закурить окончательно) и полез ковыряться в книжке снова. Он бурчал себе под нос. Что – я не мог расслышать – я чиркал зажигалкой и хрустел сигаретной пачкой.

– Извините, благодарю вас, – услышал я уже за спиной.

– Да иди ты, – мне окончательно наскучила эта сцена, я уже развернулся и пошел в противоположном направлении, по пути выбросив мятую и промокшую сигарету, – противно было рукам на холоде вне карманов.

Вороны, превратившиеся в девочек с длинными мокрыми от снега ресницами, уже не боятся смотреть мне в глаза, нагло ожидая, когда я сдамся, и им эти глаза достанутся. Вот, две девочки, зачем они идут по направлению к центру и улыбаются в предвкушении… чего? Чик – и нет девочек. Последнее подтверждение? Ок! И сколько же развелось вас, одетых в кожаные штаны! Какие преимущества вы получаете от этого? Где вы все стираете эти штаны? Или что у вас там – протираете ваткой, смоченной в льняном масле?

Если уж нельзя вернуть прошлого, я мог бы найти для себя новое будущее. Я просто не искал. Что угодно искал, но не будущее. Это должна быть дверь в какую-то другую реальность, время, континуум.

Там обязательно будет ждать меня совершенно новая, но всё та же Герда Шейн.

То, что я отказываюсь силой изменить и завоевать нынешнюю Герду – вовсе не трусость. Я благородно уступаю весь этот калейдоскоп бытия грязным рабочим в резиновых костюмах – то ли ассенизаторам, то ли ликвидаторам заражения. Отвага третьего поколения – отказаться от теплого местечка – до старости кататься на грузовике, подхлестывая круговорот воды в природе.

Допустим, я вышел за дверь этой реальности. Допустим, там оказалась не черная пустота. А, скажем, возможность выбрать время. Выбрать то место во времени, где я хотел бы жить.

Только что же я разговаривал с малышом, который, хоть и с трудом, но гоняет поперек времени. Интересно, как его пустили в машину времени без родителей? Ну, ясно, в будущем такой малец уже считается самостоятельным.

Как же заманчива эта идея – переместиться отсюда! Птицы лишь временно прилетают жить в наши края на лето, предпочитая зимовать в африканских тепле и сухости. И каждый раз возвращаются в удобный климат выводить птенцов.

Можно просто вернуться в тот момент, где случилась та фатальная ошибка, которая оторвала меня от Герды. Как пленку в старинном магнитофоне отмотать. Или как на старинной пластинке переставить иглу на время раньше.

Но где тот момент, где случился сбой, сломавший все вокруг? Где та стрелка на железнодорожных путях жизни, что увела меня от нужного пути прочь, в тупик? Где лежал тот камешек, о который я споткнулся и свернул себе шею?

Пожалуй, надо сразу начинать с рождения. И выбрать внешность попривлекательнее.

Я обязательно проживу новую жизнь значительно лучше, чем эту. Я не потеряю Герду Шейн. Я исправлю и другие, более мелкие ошибки. Я налажу кое-какие отношения. Заведу друзей. Заведу собаку. Конечно, предусмотрительно предотвращу все уже произошедшие со мной несчастья. Только можно ли упомнить все и исправить это за один раз, за один проход? Или придется проживать жизни, раз за разом улучшая показатели, становясь все ближе к Герде, к идеальной жизни. По спирали в этой черной пустоте.

Надо раскопать по крупинкам-по песчинкам причину, по которой я могу это сделать. Есть маленькие люди, которые делают маленькие дела: спят со своими маленькими женами, устало пялятся в телевизор, им снятся суперспецэффекты – сходящиеся и расходящиеся белые круги на голубом фоне. Сделать модную стрижку для них – поступок.

Большие люди ворочают миром – продают и покупают города, снимают кино, убивают людей и носят крупные бриллианты. Что делает их способными на поступки, которые изменяют не собственную шевелюру, но жизнь многих людей?

Специфические знания, кураж, врожденные способности к телекинезу?

Я хочу стать большим человеком. Но как это сделать?

Однажды на рассвете будут особенно тревожно кричать птицы. Ночные тени растворятся, уйдут в небытие. Ты, Герда, распахнешь глаза, и меня уже не будет в твоей жизни. Исчезну навсегда, скользну за горизонт, в наступающую там ночь.

7 (читаю книгу)…

4 апреля

25 марта часы переведены на летнее время! У меня отняли час времени!

Весна так и не наступила. Видимо, то, что говорят ученые, – правда. Может быть, это просто каприз погоды. То, что Земля может сойти со своей орбиты, мне кажется ерундой. Меня поддерживает в этом дядя Роберт и Марта из молочного магазина.

(на полях) Молочница-пессимистка. Это профессиональное.

Конечно, не проходит и недели, без объявления в прессе и на телевидении об очередном конце света. Всемирный потоп, метеоритный поток, извержение супер-вулкана, новый ледниковый период или глобальное потепление, цунами и, наконец, ядерный апокалипсис.

Называются точные даты всемирных катастроф. Но, почему-то, в указанные даты ничего не происходит. И так – каждый раз. До следующей даты.

Все эти ужасы, безусловно, страшны, но оставляют какие-то шансы. Всемирный потоп не страшен всем морякам и пассажирам круизных лайнеров, владельцам яхт. Извержение вулкана погубит сельское хозяйство, но потом пепел осядет и урожаи будут только выше. Надо будет потерпеть год-два сумерек и невиданной грязи вокруг. От холода можно укрыться и теплее одеваться. От жары можно спастись в тени и чаще принимая душ. А уж ядерный апокалипсис пережить удастся многим удачливым и предусмотрительным. Японцы же как-то пережили свой апокалипсис. Это все какое-то не всемирное, не глобальное. Затрагивающее многих, но не всех.

Страшен не столько сам краткий, но разрушительный момент катастрофы. Я боюсь невыносимо долгого восстановления нормальной жизни. Годы новых привычек и ограничений. Годы лишений и страданий, превратившихся из журналистского речевого штампа в унылую рутину повседневности.

Однако прогресс не стоит на месте и фантазии писак становятся все изысканнее. На этот раз они придумали действительно захватывающий сценарий. Наша планета устала крутиться вокруг Солнца и решила прогуляться во Вселенную, сорвавшись с поводка тяготения. То удивительное равновесие стечения обстоятельств, родившее на Земле жизнь, будет постепенно растворяться в бесконечности. Статьи полны разных деталей и цифр, больших и малых. Малые цифры – проценты и углы смещения орбиты порождают огромные цифры в миллионы километров отклонения. Планета сначала незаметно, а далее – стремительно удаляется от светила.

Поскольку процесс заметить невооруженным глазом и мозгом невозможно, остается только верить или не верить. У журналистов нет никаких очевидных доказательств этой теории, кроме относительно плохой погоды на Побережье.

Нет никакой конкретной даты, когда Земля разорвет оковы гравитации и улетит прочь. Радиус орбиты будет расти постепенно. Система слишком инерционна, чтобы почувствовать резкие изменения. Все элементы системы слишком велики, чтобы микроскопические сдвиги были заметны в их масштабе. С каждым витком вокруг Солнца, планета будет все больше и больше удаляться. Все темнее и холоднее будет становиться. Пока не станет, как на Марсе. Что дальше? Столкнемся с Марсом и породим новый пояс астероидов? Расчеты ученых идут полным ходом. Пока нет точных данных. Есть лишь туманный прогноз, что Земля вовсе вылетит за пределы Солнечной системы вслед за «вояджером», искусственным спутником, запущенным когда-то прямо в глубины Вселенной.

Через тридцать лет безжизненная Земля вылетит за пределы Солнечной системы. Перед этим за год с небольшим практически вымершая оставит позади Марс, за два года ставшая осколком льда минует Юпитер.

Солнце стабильно миллиарды лет, Земля стабильна миллионы лет, природа стабильна десятки тысяч лет, человечество стабильно тысячи лет. Сложно даже представить, сколько закатов и рассветов встречали предки современных деревьев. Сколько цветов выросли и высохли за это время. Сколько камней рассыпались в пыль и снова отлились из вулканической геенны. Сколько животных за это время стали нефтью.

Солнечная система привела в равновесие все свои компоненты с помощью немыслимых сил притяжения и отталкивания.

Насколько сильным должно быть внешнее воздействие на систему, чтобы она разбалансировалась?

Маленький камушек, попавший на рельсы, поезд даже не замечает. Не замечает даже довольно большой – с кулак. Это я вам подтверждаю ответственно, как лично проводивший подобный эксперимент.

С другой стороны, крошечный тромб останавливает сердце человека. Совсем маленькое отверстие в шине велосипеда сворачивает всю систему в кювет – обломки велосипеда летят в одну сторону, всадник с разбитыми коленями и носом – в другую.

Словом, если мне удастся прожить еще год, я напишу вам, как объяснили ученые и журналисты очередное счастливое спасение человечества.

Мы так любим пугать себя, чтобы через несколько минут посмеяться над своим страхом и своей реакцией – уморительно исказившимся от страха лицом, вставшими дыбом волосами.

Все-таки страшно. Все слишком серьезно.

Вчера было солнечно и тихо, безветренно. А позавчера лил холодный дождь. Проливной. Немного дул ветер. Температура сильно упала. Весна задерживается.

Вчера (зачеркнуто) еле переборол желание отправить Евгении письмо: «Если ты будешь со мной – это будет чудо. Чудес не бывает, но я в них верю». Может быть это любовь?

(приписано позднее на полях) «Текст – совсем неправильный. Фальшивый».

Исступленно жду чего-то нового. Как-то в субботу или пятницу мы гуляли с ней по центральной части нашего города. Ходили по набережной. Нашли чудесное место: парк со статуями, которые, видимо, никому не понадобились. Их свезли в одно место и бросили. Здесь были и неизвестные военачальники, абстрактные скульптуры, бюсты людей в беретах и без головных уборов. Какие-то черти и злые корявые завитушки. Очень грустно. Евгения была совсем грустной. Она рассказала мне, (зачеркнуто) что пишет стихотворение. Второе в жизни. И второй месяц. Я ей как смог подсказал, как писать стихи. Я помнил, что по этому поводу говорил отец. Она все грустила, и, погуляв со мной полтора часа, уехала на трамвае домой. Мы с ней даже не (зачеркнуто) соприкоснулись руками.

Будем ждать завтрашнего дня. Надо ждать. Так есть хоть какая-то надежда. Может быть, придет весна.

Представил себе жуткую картину. Она читает свое стихотворение моему отцу. Он смотрит на нее и курит. Она кашляет и никак не может прочитать его целиком. А он молчит и внимательно смотрит на нее. Она от этого только больше смущается и больше кашляет. Кошмар!

А что если завтра война? Вот эти ребята в беретах решат перекроить существующее мироустройство.

Бомбежки, стрельба, солдаты. Хорошо, что современная наука достигла таких успехов в безболезненном и быстром умерщвлении людей. Скорее всего, будет только одна бомба. Какая-то сверхбомба. Но это при глобальном конфликте. Страшнее гражданская война. Голод, разруха, страх, штурмовики. Обязательно в любой кризисной ситуации появляются штурмовики. Они будут сыты, одеты и обуты, вокруг них будут крутиться (зачеркнуто) девки, они будут пить, как сапожники и воображать себя (зачеркнуто) пупом земли. Однако их серость и холопское происхождение будет подталкивать их распаду и разложению. Тем не менее, интеллигенция всегда будет под сапогом: или военным, или сапогом власти (зачеркнуто) тупиц и тщеславных жуликов.

Наша страна потеряла краеугольный институт – монархию. Сплачивая, но, не управляя, она творила самое, что ни на есть государство. Вера придает сил жить. Служение дает смысл жизни. Отчество объединяет нас.

Без нравственного стержня, без смысла и веры мы становимся всепожирающими амебами, слипшимися в клубок.

Боже… наверное, я пишу такие глупости…

8

Как голодный песок поглощает влагу, так и я буду вбирать в себя каждое твое дыханье, каждый миг с тобой, каждый твой взгляд, Герда Шейн. Я буду питать этой влагой глубоко скрытые корни много дней.

Каждый изгиб твоего волоса дает мне смысл жить. Буду жить.

Сказать, что погода была хорошей, все равно, что ничего не сказать. Птички надрывались в призывах к совокуплению. Деревья покрывались полиэтиленовыми еще пока листочками. Солнце перед выходом на полную мощность пробовало излучать сильное тепло и свет.

Город весной выглядел совсем по-другому. Как квартира, которую готовят к въезду квартирантов – мебель (деревья и клумбы) расставляется по местам, размеченным голыми стволами. Из ковровых тротуаров еще не выбита пыль, и они не расстелены.

Я прогуливался по городу, не особенно торопясь куда-то. Вот так, не спеша ходить по улицам минимально дискомфортно. Все лучше, чем прятаться дома. Просто узнавал все те места, которые в прошлом году утопали в зелени, а сейчас были гораздо прозрачнее. Веселый весенний ветерок подозрительно нежно гладил меня по лицу. Не доверяйте весенним ветеркам, вот что я вам скажу.

Когда я иду по городской улице, мне кажется, что я плыву по болоту, полному дерьма. Грязные спины преграждают путь вперед. Почему все думают, что они здесь одни и тащатся, мечтая, посреди дороги. Грязные спины мешают мне.

Улица – сложный и бестолковый организм. Хаотическое движение разумных существ, которое принято считать целенаправленным. Такое впечатление, что большинство из них здесь впервые. Им страшно. Им непонятно происходящее вокруг. Продраться к своей цели сквозь это разумное вещество без потерь – ежедневный подвиг, посвященный неизвестной красавице.

Наскучившая игра типа «тетриса»: я вправо – и они справа готовятся меня завалить в кучу регбистов, я тут же шарахаюсь влево, но там меня ждут сомкнуты плечи с рюкзаками. Разворот на сто восемьдесят градусов, резко, чтобы они не успели среагировать. Удача – передо мной пустых добрых два метра свободного пути. Почти неконтролируемый набор скорости и опять стена из тел. Ежеминутно: атака, финты, прорыв, куча мала. Скучно. Заранее известен результат.

Рекламный плакат. Купи роликовые коньки и будь свободен. От чего? Неужели можно вырваться из этого заколдованного круга с обществом некрасивых и нечистых людей.

Ноги, затянутые в увлажненный недолгой дорогой капрон, или липкие голые ноги спешат в неизвестном направлении. Они уже начинают набирать в себя силу запаха потных вечерних ног, ядреного и пугающего своей немыслимой силой, но еще остаются утренними потными ногами с запахом уже начавшим следовать плану дня, но еще молодому, чуть закисающему, как молодое вино или березовый сок. Ему еще предстоит настояться на колготках и подошвах – хмель и сусло, набрать мощь для поражения слабых воображений вечером. И погибнуть под струями вечернего душа. На таком фритюре можно готовить самые изысканные блюда. Столь изысканные, что могут служить выходом из ситуации, когда все уже испробовано и хочется большего.

Он съедобен, этот фритюр из пота ног, пыли, частиц подошв и кожи. Он отличается от мыльного раствора, машинного масла, бензина тем, что его можно пить, организм и органы чувств воспринимают его, как съедобную субстанцию. Чертовски сильный соус!

Его хочется глотнуть.

Чтобы ощущение глотка было сильнее, чем глоток ледяной воды, спирта, перцовой настойки, смеси настоя коры дуба и отвара полыни. До ожога, до рвоты.

Впереди, на открывающейся с поворотом улице я увидел двух совсем незнакомых людей. Для местных жителей они были слишком хорошо одеты. Пальто и нестерпимо блестящий кожаный черный плащ были совсем не к месту. Какие-то идиотские ботинки, у нее – на шнуровке, у него с декорированными мысами и гигантскими пряжками. Как их выпустили из психушки с подобными стоячими воротниками? Пройти мимо. Не смотри на них. Не смотри.

В третьем-четвертом ряду толпы от меня мелькнули белые плечи и глаза цвета весеннего неба.

Ум еще успел распознать образ, но тело уже рванулось в ту сторону. Это же Герда!

– Эй, парень, ты уверен, что знаешь, где находишься? – остановил меня голос откуда-то сбоку.

Вопрос показался мне неуместным. Ко мне подошли два этих ублюдка, одним из которых была девушка в черных очках, скорее квадратными, чем круглыми. Из-под плаща была видна футболка с надписью: «Добро пожаловать на празднование полувекового юбилея Лоры Палмер. Съезд серийных убийц. Твин Пикс. Даешь равные права с растлителями малолетних».

Противная сука, подумал я, чертовы бездельники. Обратить на них внимание – значит, проиграть им. Поддаться на их приманку. Они перегородили мне дорогу.

– Давай-ка, мы тебе поможем? – дружелюбно растягивая слова, предложила явная преступница.

– Да пошли вы… – мне действительно не помешала бы сейчас разного рода помощь – от финансовой до психологической. Признать это – уже половина решения проблемы. Откуда эти подонки узнали?

– Помнишь мальчика? С большой книгой и в очках? – они были настойчивей, чем мне было нужно сейчас.

– А? Что за мальчик? – делаю вид, что ничего подобного не помню.

– К тебе подходил мальчик и спрашивал, в каком он году находится. Помнишь? Такой маленький с большой книгой. Что-то постоянно читает. Еще ему необходимы углеводы и он все время ест.

– Оставьте меня в покое! Охота поговорить – возьмите такси.

– Мальчик спросил, в каком вы году находитесь. Ты уверен в своем ответе? Ты его дезориентировал!

– Пусть не задает идиотских вопросов!!! – ассоциация в моей голове: конвой, допрос, тюрьма, наручники, тюремная камера, решетки, заснеженная даль, каменоломня, кладбище.

– (Девушка) Лерой, дай ему бумажек, и он перестанет убегать.

Его еще и Лерой зовут. Прямо кино категории «Б» – запах воздушной кукурузы, мятной жвачки, залепляющей все вокруг, и легкий сквознячок с ароматом мочи.

– (Лерой) Верно. – И уже мне, – Братишка, может, тебе немного денег дать?

Он вынул из-за пазухи небольшую, примерно с палец пачку сотенных купюр. Черный плащ с отвращением отвернулась, не отставая от нас. Этот урод – явно иностранец. Они сумасшедшие. Это ясно, как божий день. Мошенники? Преступники? Несомненно! Бежать? Определенно. Куда скрыться? Ворота закрыты. Как-нибудь заговорить им зубы и бежать. У меня какая-то дурацкая поза. Центр тяжести расположен не над площадью опоры ступней.

– Эй, эй, ребята, давайте, я не видел ваших денег, и вас я никогда не видел, предложение ваше очень выгодное, но я уже не помню, в чем суть. Я вообще сегодня из дома не выходил – телек смотрел. Отвали от меня, сука! – это уже этой суке, которая решила схватить меня за рукав.

– Постой, тебе не будет вреда.

– Нет, нет, не будет никаких сексуальных экспериментов, – я переменил тактику. – Я очень тороплюсь, и у меня никогда не встает.

– Отлично, только подожди и дослушай.

– Пришлите мне материалы по почте, я изучу и рассмотрю ваши предложения! – я вяло пищал и вырывался, стараясь на смотреть на задерживающих меня психопатов.

– Мы на службе. Не капризничай, поговори с нами. Мы – твои инструкторы. Будем с тобой работать.

Это уже плохо. Они инструкторы. На службе. Эти просто так не отстанут. Будут инструктировать.

Вообще в мире очень много сумасшедших. Больше, чем кажется на первый взгляд. Одни находятся в психушках вместе с нормальными людьми. Другие – в обычном мире, ходят по городу. Надо просто научиться жить с ними в мире и согласии. Наладить с ними добрососедские отношения, поскольку от них все равно не избавишься.

Не нужно потакать их слабостям, заигрывать с ними, иначе станешь таким же.

– Да стой же ты, когда с тобой разговаривают!

– Я утюг дома забыл выключить, – жалобно скулил я. – Пустите меня, тетенька!

Но где-то совсем глубоко в глубинах души мне было невероятно интересно, что будет дальше.

Я скорее сдавался, чем вырывался.

– (Девушка, картинно-жеманно) А может… пусть сам посмотрит?

– (Лерой, точно так же) Тамаммм, пусть смотрит.

Они остановились и дали понять, что я могу идти. Пока. Резко отдернул руку. Мой рукав остался при мне.

Я бы побежал, но это было бы неприлично и трусливо. Я максимально быстрым шагом, не переходящим в бег, гордо пошагал куда-то прочь. И опять увидел за спинами прохожих Герду. Путеводная моя звезда! Кто еще может теплым светом вести меня сквозь эту грязную спинную жижу? Спины, спины, дайте же мне пройти! Я должен догнать мою любимую! Я должен ей все-все рассказать, обрадовать ее, удивить, помочь преодолевать эту трясину тел.

Вот же дерьмо, как меня колотит! Я почувствовал, как адреналин в крови начал учащать мое дыхание и проверять дрожью работоспособность мышц. Я на всякий случай обернулся, чтобы опять-таки на всякий случай запомнить эти рожи для моих свидетельских показаний.

Ну, точно! Надменные мрази прямиком из пахнущего молодыми беспечными дармоедами, вообразившими себя центром мира, магазина молодежной одежды.

Стояли друг напротив друга вполоборота и смотрели не меня. Как на постере. Явно не местные. Как и все, кто хочет казаться больше и выше большинства, кажущиеся не местными.

Оружия у меня не было. Никакого. Конечно, можно было бы мастерски воспользоваться связкой ключей и изуродовать физиономию одного из них. Ношение оружия, конечно, уголовно наказуемо. Но кто, если не я сам, защитит меня от таких вот ублюдков, вторгающихся в мою жизнь? Мне необходимо защищаться и не нарушить закон? Черта с два! Мне нужен баллон с газом для зажигалок, зажигалка и механизм, который при нажатии на «курок» поджигал бы поток газа. Чтобы поток газа испепелял бы все в радиусе двух, а то и трех метров. И все это должно умещаться в одной руке. А потом – могло бы быть утилизировано так, чтобы невозможно было бы это идентифицировать, как орудие преступления или защиты, или обороны… или возмездия. Мне нужен меч моего индивидуального правосудия, карающий вероломных оккупантов на мою территорию, беспощадный и бесстрашный. Меч, который не был бы опутан уголовным правом, последствиями общественного порицания, холодным отношением работодателей, придатками ветвей исполнительной и судебной власти.

На данный момент, по крайней мере, два человека из этого чертового мира заслуживали смертной казни в моем личном понимании справедливости и правосудия, не считая тех преступников, по преступлениям которых еще не истек срок давности. Вечный для меня. Каждая обида детства, сделавшая меня чуть более черствым и злым, отчужденным в зрелости, заслуживает кары смертной казнью. Каждая капля крови из разбитого носа – смерть обидчика. Каждый синяк – смерть, смерть, смерть! Шагу, шагу прибавить.

Мои преследователи чуть отстали – примерно на сто метров. Я, было, решил оторваться от них в подземке, но в голове у меня зрел еще более хитроумный план. Я заманю их в западню. А там – по башке стальным прутом. Или тихий булыжник по голове. Ему. Девка либо убежит, либо получит свою порцию по порядку. Прямо по морде ей. По морде. И раствориться в подземке. Пока они будут плакать от боли.

Около входа в подземку копошилось отребье. Грязное месиво плоти и тряпок. Стояло несколько пожарных и санитарных машин, спасательная. Номер телефона, которым мы все помним, но не дай Бог нам его набрать. Гидравлические инструменты, похожие на орудия изощренных пыток, на самом деле несущие избавление из искореженных творений рук человеческих. Мышцы будущих терминаторов, санитаров цивилизации, умноженная мощь разума. Борьба металла с металлом – не лучшая музыка для человеческих ушей.

Авария, подумал я (мимоходом), сейчас побегают по станции и, наконец, откроют вход. Значит, я туда не пойду. Включаю план «Б». У меня нет плана «Б». Вход действительно открыли, прямо, когда мы (я впереди, они – чуть дальше) проходили мимо. Служители порядка оттеснили толпу от закрытых стеклянных дверей, к дверям насколько возможно близко подъехала «скорая помощь». Толпу оттесняли, ставили металлические барьеры. Вместо того чтобы понять, что станцию откроют нескоро и всем лучше проваливать, люди начали беспокоиться и требовать объяснить причину закрытия станции. И чем абсурднее объективно была необходимость попасть в метро для отдельного фрагмента толпы – тем более шумным был он.

Все же толпа оказалась на расстоянии (броска гранаты). Стеклянные двери, которые до сих пор были закрыты (полицейскими, стоящими снаружи), открылись, и из них выпорхнуло облако ядовитого черного жирного дыма. Толпа ахнула. Никогда дыма не видели, зло подумал я. Облако превратилось в грязный поток черного смрадного тумана, бьющегося из дверей. Толпа была совсем не громкой. Сквозь ее ропот и ахи-вздохи, скрежет механизмов, вопли мегафонов и шуршание по граниту шлангов гидрантов было слышно вполне кинематографичные крики ворон, круживших инстинктивно над столбом дыма: «Крутизна! Краски! Крах!».

Вслед за потоком спасатели в противогазах вытаскивали носилки, полностью закрытые брезентом. Не носилки. А хитроумные тележки. Я рассмотрел одну такую тележку.

Тележка была сварена из квадратного стального профиля. На прямоугольную раму была наварена грубая стальная сетка из проволоки круглого сечения. К раме были приварены шарниры для двух трапеций, расположенных х-образно – верхней, большей стороной к раме, а к двум углам нижней были прикреплены большие колеса с резиновыми шинами. Механизм с пружинами обеспечивал складывание тележки и амортизацию. Подвес колес обеспечивал им беспрепятственное вращение вокруг вертикальной оси. Тележка сверху донизу была покрашена зеленой краской («окись хрома» называется?), масляной, бугристой, пористой, покрытой темными потеками и таинственными клеймами.

Так же грязными были и сами двери на станцию, захватанные миллионами грязных пальцев, полированный алюминий, покрытый грязью рук, щедро посыпанный пылью, грязью, подобранной с мостовой пищей, согретый нездоровым дыханием, и вновь отполированный миллионами перчаток, варежек и дубленых ладоней.

Камни, глина, песчинки, кусочки минералов, льняное масло, олифа – все это в умелых руках мастеров стало небольшой часовней у входа в преисподнюю. Легкий поклон у дверей с филенками из плексигласа и долгое падение кубарем по наклонному тоннелю вниз, к пожирающим тысячи грешных душ огненноглазым змеям в чрево.

«Парк» тележек с «пациентами», покрытыми брезентом, рос. Рос и ширился в дыхательных путях окружающих запах горелой изоляции и резины – сбрасывали сгорающую кожу вены движущей силы цивилизации – электричества.

Тут я увидел ее! Герду! Ее слабые белые плечи. Волосы ее рассыпались, как осенняя сухая трава. Спина дрожала. Это же Герда! Кто же еще может быть таким слабым, нежным и беззащитным?

Почти рядом со мной на тротуар спиной к происходящему села молодая девочка (целочка, подумалось мне), лет четырнадцати, в розовых гольфах и заплакала. Хны-хны-хны. Хлюп носом. И еще раз. Я чуть посторонился. Пока по мере моего движения сцена с носилками не оказалась у меня за спиной, я насчитал одиннадцать носилок. Как они уместились в одной санитарной машине, подумал я еще мгновение. А интересно, какие у этой девочки трусики? Ну такие беленькие или может быть розовые. Ах-ах-ах! Она уже носит белье для взрослых или еще нет? Жарко ли ей или прохладно? А если покусать ее сосочки, что она почувствует? Раздражение или уже возбуждение?

В дыму, изрыгаемом дизелями мощных автомобилей, мне почудился отголосок аромата шалфея и брынзы. Автомобили спасательной службы сейчас спасут и меня. Они скроют меня от глупых «преследователей». Сейчас я нахожусь на своем поле, в своей среде. Гоняться за мной в городе – все равно что гнать мышь по ее норкам. Только глупый шаг дает шансы фокстерьеру. Кстати, мне кажется, что я не встречал ни одного черного фокстерьера в солнечных очках. Все, что я видел, были белыми с рыжими пятнами.

Запрыгнуть к спасателям! Вам не все равно, кого спасать? Вот и спасите меня скорее!

Уж и не знаю, как выглядели мои маневры среди красных и желтых мощных автомобилей с хитроумными навесными механизмами и мужественными обитателями со стороны, но уверен, что сгодился бы для съемок фильма про сноубордистов, спускающихся с гор перед лавинами, между скал и камней, елок и прочей горной бакалеи на бешеной скорости. Катушка с брезентовым шлангом рррраз – и просвистела справа. Запасное колесо – ддддва – и прошло в сантиметре слева. Зачем только я наклоняю голову? Наверное, для равновесия.

Огромные колеса с массивными грунтозацепами гипертрофированных джипов-переростков, будто мифические пресмыкающиеся, заглотившие большую часть своего хвоста вокруг стальных воронок, многоглазых, гайкозрачковых.

Туловища моего мои преследователи точно уже не видят. А ноги? Между колесами машин видно ноги? Или они смешались с остальными ногами окружающих меня людей? Ноги, как ноги. Ничем не примечательные, совсем, так сказать неинтересные ноги. Есть ли у моих ног особые приметы? Не знаю. Но в любом случае им лучше шевелиться максимально быстро пока меня не поймали подонки. Инструкторов нелегко запутать. Был бы я инструктором, я бы не упустил меня в толпе!

Обойдя машины, я двинулся дальше. Контроль за ублюдками показал, что они отстали значительно или совсем потерялись в толпе. Потеряли меня.

А задымление было нешуточным. Можно потеряться навсегда. Но далеко с дырой в голове не потеряешься. Надо иметь это в виду. Тем более что эпизод, судя по всему, вовсе не окончен. Мне предстоит что-то увидеть. Психически ненормальные люди, поговорив немного со мной, они ничего не добились от меня. Отвязался. Такая ерунда бывает в каждой сказке. И у меня давно готов сценарий моих действий в таких случаях.

Неожиданно на меня навалился рев хора сирен. Навстречу по улице огромным стадом неслись на меня кареты скорой помощи, вопя всеми гудками, воя всеми тифонами, слепя вспышками фар, парализуя стробоскопами, сминая и давя все вокруг. Я могу убежать. Мне поможет моя путеводная любовь.

Как она здесь оказалась, как она меня обогнала, продираясь сквозь толпу? Или ее вывели из подземелья спасатели и она, морщась от боли, спешит домой?

Герда Шейн, душа моя, я помогу! Твою волнующую шею я не спутаю ни с чьей. Как же ты испачкалась в этой толпе и дыму! Постой секунду!

Спелая пшеничная с молоком голова с любимыми глазами внезапно вынырнула из дыма уже в чистом белом свитере на другой стороне улицы. Стой же, Герда!

Улица вела меня в сторону от станции метро. Навстречу вытягивающимся шеям, держащим на себе глаза, тщетно пытающиеся разглядеть в дыму что-нибудь интересненькое.

Прямо на меня бежал молодой мужчина в одних брюках. Босиком, с голым торсом и весь, совершенно с ног до головы перемазанный кровью. Лоб его был мучительно сморщен, губы были совершенно черными от сажи. Как будто он ее ел. Глаза его мотало то влево, то вправо, только не под ноги, только не вперед. Не до тебя сейчас, парень.

Вот эта женщина. У нее глаза Герды. Но это чужая женщина. Вот незнакомка, одетая, как Герда. Но ее выдают волосы чужого цвета. Нежные ушки, такие знакомые, такие любимые почему-то прикреплены к уродливой посторонней женщине.

Все женщины мира хотят быть похожими на Герду, догадался я. Быть Гердой Шейн – моднейший тренд сезона! Быть Гердой Шейн, как маленькое черное платье, всем к лицу.

Только вот эта блондинка в голубых джинсах, белых туфлях и свитере – точно Герда. Я тебя обязательно догоню, любимая. Никуда ты не скроешься. Я верю, что настигну тебя. Твои следы так очевидны на асфальте, такие свежие, такие ясные. Рано или поздно, ты зайдешь в тупик, где мы останемся наедине. Ты не испугаешься, ты меня знаешь. Я тебе не чужой.

Дома непривычно резко бросились в сторону, чересчур резко выпятив брусчатку и распрямив сгорбленные было фасады.

Сначала я не понял всего, но сейчас изумление начало настигать меня по мере осознания обстоятельств. Те десятки секунд, что задержали меня в «беседе» с ублюдками, отделили меня от какой-то катастрофы в метро. Сейчас я осознал, что я должен был быть внутри этой катастрофы. Вот там, в этом пламени и боли! Весь в крови, разметанный по рельсам.

Когда я проходил мимо станции метро, катастрофа, видимо, была в самом разгаре/угаре, пожар еще не был потушен, а медики занимались эвакуацией первых жертв. Не устранением последствий, а еще только борьбой с самим действием!

А я не догнал Герду. И не зашел за ней в метро. А она? Как она спаслась? Опоздала к началу бедствия? Или оказалась там? Нет, вот же она, я ее нагоню через несколько шагов.

Сколько времени прошло с того момента, когда движущая сила катастрофы начала действовать? Какое время прошло между моментом взрыва (пожара, удара, обвала, прорыва) и тем моментом, когда я увидел первый труп на тележке? Не те ли несколько минут, что подарили мне ублюдки? Что это? Простая случайность? Случайность в цепи случайностей с умалишенным мальчиком? Розыгрыш? Или целенаправленная охота на меня? Кому и зачем я мог понадобиться? Что есть во мне ценного, что можно отобрать?

Это не охота за моими деньгами, не охота за моей жизнью, не охота за моими мозгами. Или все-таки охота? Кому-то понадобилась моя бессмертная душа (угадал?)? Какие обстоятельства должны быть при продаже души? Контракт с подписью кровью? Шапка, полная ветра?

Вышло так, что по плану Всевышнего, которому не суждено было сбыться, я должен был быть среди тел, накрытых черной пленкой? Еще одна из десятков Герд свернула за угол.

Не надо было выходить сегодня из дома. Просто объявить себя больным. Кашлять и стонать. Стотысячный раз тайно отбарабанить любимые с детства сказки, от времени становящиеся все короче и короче.

И уж конечно не надо было заворачивать за этот угол.

Родинка над верхней губой (всегда ли она там была?). Солнцезащитные очки, в черной же оправе. Скорее квадратные, чем круглые. Плащ, почти черный. Черные блестящие кожаные брюки. Высокие ботинки на толстой подошве и на шнуровке. Номер два – оливковые глаза под маслянистой челкой, матовое пальто поверх майки.

– Привет еще раз. Меня зовут Натали. Наташа. Тамара. Джорджи. Как хочешь. Будем знакомы.

– Нормальные у тебя имена, Натали. Так больше похоже на кино.

Могли бы придумать имена позаковыристей – Тринити там или Тэ Икс Тысяча. Тянуть время. Мне нужен булыжник. Похоже, справиться с этой сукой будет сложнее, чем с янычаром. Я уже называл его про себя янычаром. Булыжник бы глубоко изменил ее внешность. Особенно если вложить в удар вся тяжесть тела! Весь момент импульса. Всю обиду. Угол падения. Импульс.

– У нас есть хорошая работа для тебя.

– И вы гнались за мной? – фальшиво недоумевал я. Плохо я играю. Сам себе не верю.

– Не надо убегать. Некрасиво с твоей стороны. – Помог янычар. – Мы же давно работаем. И не надо пытаться мешать. Это (пауза) бесполезно.

Это же турок! Да, «мой» турок, только моложе, ухоженный и модно одетый. И эта дрянная девка мне до боли знакома. Это брат турка и его сестра. Они все в семейной мафии похитителей никчемных ничтожеств. Сестра зашла с другой стороны, растаскивая мое внимание. Хорошо, что они не всей семьей меня работают.

– Это срочно. Мы знаем, что ты расторопный и смышленый. – Слова-то какие! Еще какой смышленый! Более смышленого вы не найдете, мать вашу так.

Рука в скользком как змеиная кожа рукаве плаща проникла ко мне под мышку.

Они меня давно изучают. Следят. С детства, наверное. Могут мне достать из хранилищ памяти какой-то одному мне известный факт из прошлого. Сейчас они спросят про то, как я организовал в школе тайное общество для того, чтобы навалять одному умственно отсталому. Напомнят его фамилию? У меня же ничего тогда не вышло. Фамилию Колеса я и сам помню.

Ситуация была очень дурацкой. Два расфуфыренных стопроцентных преступника предлагали мне работу. И я уже давно с ними работаю. Сделать вид, что я их узнал. Или не узнал? Чтобы хоть как-то отвязаться от них я решил согласиться. Я кивнул так минимально, чтобы и показалось, что я согласен, и чтобы потом можно было ото всего отказаться. Мол, случайное движение. Не кивал я. Просто тени так упали.

– Деньги хорошие, получишь форму. Не дергайся, и мама не будет сердиться.

– Нормально будет, братишка. – Преступники обрабатывали меня крест-накрест. Теперь турок. Как там его? Лерой как мог, помогал. – Все нормально заплатим. Поедешь, дела сделаешь. Деньги на карман получишь нормально.

Турок-Лерой остановился и широким жестом плакатно махнул рукой в сторону оставшейся позади станции метро. Театральными наигранно-эмоциональными громкими фразами заквакал на всю улицу.

– Братишка, видел, люди погибли? Там и ты должен быть. Это аванс тебе такой от нас.

А с другой стороны прямо к уху наклонилась блестящая кожаная искусительница, все плотнее прижимая меня к себе.

– Во сколько жизнь свою оценишь? – Мамаша-инструктор-Натали криво улыбнулась. Ломаного гроша моя жизнь не стоит, подумал я. И с каждой минутой все дешевле.

– Мы подружимся. Неизбежно. Дружба? – Она протянула свою ледяную узкую голубоватую кисть ладонью вниз.

8 (читаю книгу)…

15 апреля

Весна никак не наступит.

Днем плюс одиннадцать, ясно, ветер северный, вечером – до плюс шести.

Отец всерьез думает о продаже своего дела, служившего нам средством к жизни долгие годы. Он думает открыть магазин меховой одежды. Мать, услышав от него такие слова, закричала «Господи, дай ему ума», закрыла лицо руками (зачеркнуто) и заплакала.

Телевизор последние дни не смотрим. Радио выключено. Я почему-то пристрастился к классической музыке. Она все дальше уносит меня от реальности. Все эти скрипки, струями подхватывающие меня, и потоки духовых, тянущие вдаль. Отбивающие какие-то склянки ударные и еще какие-то дудочки скорбными стонами провожают меня отсюда.

Город полон какого-то мусора, приносимого ветром. Некому его убрать. Не до него сейчас. Опавшие листья, невесть откуда взявшиеся весной, забили водостоки, засыпали края улиц, забились во все углы скругляющими стаями. Бумажки, окурки, пакеты, обертки, пивные банки, даже потерянные платки – все эта цивилизационная шелуха облетела с людей и ищет свою щель, чтобы забиться, переждать темные и холодные времена.

На вокзал пришел поезд с туристами: их отпуск не мог ждать. Они нежились в «тепле» вокзальной площади. Туристы оказались густо замешаны с беженцами. Мимо них пронеслось еще два поезда, набитых людьми и еще один эшелон с какой-то военной техникой, укрытой чехлами защитного цвета. Что вас погнало сюда из ваших насиженных гнезд? Страх? Преследование? Где-то там, очень далеко, в пустыне танки прорвали оборону. Что? Какие танки? Какую оборону? Как это относится к нам? Никак!

Все с ума посходили.

Я запомнил их лица туристов и беженцев.

Туристы были совершенно потеряны. Их только что не сбивал с ног холодный морской ветер, приносящий совершенно немыслимые в апреле крупинки льда. Бледные, как смерть северяне привезли ледяной дождь! Того и гляди, привезут войну! Они хотели привезти сюда свои ледяные города, свою доставку товаров в течение трех часов, свои аукционы антиквариата, свой кофе на вынос с именными стаканчиками. От всей души туристы презирают наш вокзал, город и всех вокруг. Они бросают под ноги свои дорогие окурки и пластиковые чашки.

Тяжелое решение нужно принимать прямо сейчас – остаться на нашем «курорте», прямо из фильмов ужасов. Или все-таки поискать местечко потеплее и погостеприимнее.

Они, как привязанные к магазину собаки. Хозяин зашел за покупками, а собаку оставил здесь, у входа. Собака поворачивает свою морду с надеждой ко всякому выходящему. Но нет, надо подождать. Хозяин скоро выйдет, и они радостно пойдут гулять дальше.

Боже мой, как они ошибаются. Их бросили. Просто бросили, как бросают собак.

Кто бросил? Их оставил Бог.

Среди беженцев много модников с дорогими и сложными столичными прическами. Волосы окрашены в разные цвета, иногда составлены в рисунки. Они уверены, что поезд, выплюнувший их на нашем вокзале, еще вернется. Или прибудет другой. Они не останутся здесь, в этом ужасном сыром и холодном городе, двинутся дальше на юг.

У них были такие лица, как будто у всех сильно болели зубы – мучительное ожидание неизбежного и еще большей боли. И не факт, что там, впереди – избавление и спасение. Может быть, только лишь еще одна пересадочная станция среди кошмара, подбирающегося к выходным светофорам. Еще эти лица смотрели на нас с презрением. У нас-то, мол, еще есть зубы. Вы-то, местные, совсем беззубы.

То есть, они – зрители, мы – цирк. Они понимают, что на представлении в цирке. Они могут встать и уйти. А мы – глупые зверюшки за решеткой им на потеху.

Да, я, глупый щеночек, понимающий только тоскливые интонации, не понимаю все эти обрывки разговоров:

«Исчезли обиды и драмы! Будь то развод, предательство, преступление, долги или имущественные споры! Все вернулись друг к другу, прижимаются всем телом, как будто ничего и не было. Как будто не было этих ужасных ран! Все стерлось».

«Я сутки напролет выбирала вещи. Самые качественные, самые лучше, отбирала тщательно! Отобрала два чемодана. Один бросила. Второй – двадцать три килограмма отборных вещей. Где только тут можно сдать золото в хороший ломбард? Чтобы оценила качество, работу, именно работу, а не металл как лом».

«Мы первые сообразили уезжать, еще было рано, но мы первые похватали все лекарства, все монеты, всю валюту, какая была в банке! Кто-то проспал и остался с носом! На нас как раз закончились последние переноски для собак».

Я представил, как воют на далеком севере стаи брошенных этими мерзавцами собак.

«Он говорит, что у него навязчивые мысли: деньги, деньги, деньги! Всё пропадает, всё, совсем всё! Он собирал чемоданы по-научному! На каждую вещь он составлял «индекс ценности» – чем ценнее, меньше и легче вещь, тем больше индекс. Потом по индексам собрал чемодан, все заклеил лентой, облил клеем. Потом, когда не будет ни работы, ни денег, мы будем жить на эти вещи максимально хорошо!».

Кому достанутся все эти ваши ценные вещи при ночном налете банды на поезд?

Если и доедет что-то из ваших вещей куда-то в какой-то конец, кто же их купит и за какие деньги? Кто поймет ценность ваших вещей? Не простого нержавеющего ножа, а ваших бриллиантов?

Кто же здесь, в нашей отсталой глуши заплетет вам теперь ваши волосы в цветные кружева? Кто распишет ваши ногти витиеватыми узорами?

Эй, вы! Вы смертельно ранены, вы еще не знаете, что мертвы, вы еще глазеете вокруг с удивлением, вы еще думаете о том, что это все – шутка или ошибка. Что завтра все выяснится, выйдет обращение правительства с опровержением, заявления ученых, что они ошиблись. Все вернется в свое нормальное состояние и будет по-старому.

Но вы все, стоящие здесь, на перроне вокзала бог-знает-какого курортного города, и лежащие там, в отелях, и сидящие в ресторанах и кафе – вы все мертвы. Только еще не поняли этого.

А этот вокзал – это Лимб. Вы все умерли, и остаткам сознания еще видятся станционные строения, пути, поезда, провода, уходящие в полную темноту, которая скоро накроет всех вас.

У вас нет никакого выхода! Вообще нет никакого выхода! О чем они вообще думают? Кому они все нужны? Их где-то ждут небесные покровители? Ха! Ветром гонимый мусор летит по всей Земле! Кто сделал их великовозрастной инфантильной дрянью, ищущей сосок кормилицы? Президент и правительство? Не чувство ли всеобъемлющего превосходства над окружающими, оторвавшего их от родительского дома, мудрости предков, простой бытовой мудрости, наконец? Гордыня выше самосохранения, лень выше достоинства. Дайте, дайте, дайте им миску, лохань, корыто! Хлебать сладко, больше тряпок, развлечений и еще больше жрать! Иначе они не согласны, не согласны!

Это все просто ОТВРАТИТЕЛЬНО!!! (подчеркнуто трижды).

Хозяев квартир под съем было немного. По сравнению с прошлым годом. Лендлорды слишком уж масштабное слово для кучки жалких стариков на грани паперти. Их так и положат в дешевые благотворительные гробы – в этих бабушкиных передниках, идиотских шляпах, музейных башмаках и… что это вообще? Замешкался. Это что, такие банты на месте галстука? Жабо, броши, кружевные воротники. Выставка восковых фигур отчаявшихся бывших хозяев жизни, первых лиц города, первых рядов на торжественной службе. Дешевки жалкие, протекшие слякотью, сдувшиеся и выцветшие надувные игрушки. Брошенные под дождем старые куклы уехавших в колледж детей.

Апатия и отрешенность постепенно охватывает город. На днях молодая девчушка? (зачеркнуто) девушка выбросилась из окна на пятом этаже. Она умерла. На соседней улице (зачеркнуто) повесился владелец небольшого ателье по прокату водных мотоциклов. То ли похолодание, то ли конкуренты, купившие к сезону новейшие модели, сгубили его. Проходя мимо его дома, я увидел табличку «Продается. Также имеются в продаже мотоциклы. Дальность хода – сто миль. Недорого. Распродажа на запчасти» и подумал «просто совпадение?». Сто миль – это не до другого берега. Это до нейтральных вод.

Церемония отпевания состоится… Сколько можно церемоний отпевания?

Закрылась городская галерея искусств. Причину объяснили так – не хватает мощностей генераторов, они изношены. Для обогрева помещений их еле хватает.

Это правда.

Жаль, я представлял, как когда-нибудь приглашу туда Евгению.

Но генераторы требуют переборки. Они продержатся еще неделю, не больше.

Мучительное чувство. Надо потерпеть, но не известно, сколько еще.

Самые ужасные раны затягиваются. Самые непоправимые потери и утраты уже через день не кажутся такими. Боль не длится бесконечно.

Войну, даже столетнюю, можно переждать, перетерпеть. Рано или поздно любые катастрофы после долго восстановления заносятся песками времени. Остаются кадры хроники на исторических каналах. Больше комментариев ученых-историков, чем хроники. И все меньше свидетельств очевидцев, все меньше хроники, все больше комментариев и современных кадров с мест событий. Сложно поверить, что на месте этого лужка с коровками проходила одна из самых коровопролитных (зачеркнуто) кровопролитных битв истории между королем каким-то там стонадцатым и императором Какихито (зачеркнуто) каких-то давно погибших империй. Крупный план коровки. Общий план бескрайних зеленых лугов бог-знает-какой-ландии.

Весь наш город волны перетрут в гальку. Иногда даже прозрачную, блестящую или просто яркую. Годную на бусы легкомысленной отдыхающей здесь через тысячу лет.

Смотри, какие причудливые узоры на этом камешке! Это же, пожалуй, первобытная карта памяти, обточенная прибоем. Что было записано на этой карте памяти? Неандертальцы на фоне заваленного мамонта. Новая модная шкура гиены. Импортное копье с фирменным каменным наконечником. Оркестр первобытных барабанщиков дубинами по поленьям и нестройный хор горлопанов с хитовыми дикими воплями. Все в высоком качестве и объемном звучании и изображении.

Но мы все это не увидим и не услышим – карта памяти повреждена и ценная информация утеряна безвозвратно. Это теперь просто камешек из бус.

Отпуск закончится, и бусы упадут в шкатулку для безвкусной всячины, привезенной из путешествий. Где вы взяли эту прелестную вещицу? Ах, кажется в одном маленькой приморском городке как-его-там-черт-его-знает-не-помню.

Среди всех этих мыслей просто горит огненной надписью, пульсируя в темноте, цифра. Цифра молниеносно скалькулированных моих расходов на ближайший месяц. Эти деньги надо откуда-то взять. Их нет. Огненная надпись пульсирует, затмевая все мысли.

9

– Теперь пригласи своих новых друзей в гости, – мягко проинструктировала меня мой инструктор. – Чаю налей.

Я повернул в сторону дома, и они пошли за мной. Вся эта бредовая ситуация начала меня бесить: чокнутый мальчик, парочка психов, черный дым на станции метро, трупы на тележках. Меня не оставляло ощущение нереальности происходящего и от этого я еще больше злился. Может я не иду сейчас в компании двух ненормальных домой, а лежу глубоко под землей среди развалин и всякого дерьма, и только благодаря какой-то случайности мое сердце пока не остановилось и я смотрю свой последний сон, а потом придут спасатели, поднимут меня наверх и положат в черный мешок? Нормальное объяснение, ничем не хуже других.

Я бегло осматривал улицу, надеясь увидеть возможность сбежать, выискивая хоть какую-нибудь лазейку в лабиринте домов и машин. Я пытался просчитывать возможные варианты своих действий, но мысли носились в голове как стайка обезумевших птиц, они кричали и били крыльями, и я ни на чем не мог сосредоточиться.

Натали взяла меня под руку, и я почувствовал, как что-то твердое упирается мне под ребра. Опустив глаза, я поискал взглядом большой пистолет, который она прикрывала краем плаща, но не нашел. Вот сука! В груди что-то неприятно сжалось, и я вдруг ощутил безмерную усталость и безразличие. А она улыбнулась мне, как ни в чем не бывало.

Мы шли по широкой улице, мимо с грохотом проносились машины, становилось жарко и душно. Но от неприятной близости Натали и пристального взгляда Лероя меня бил озноб. Было что-то в этих ублюдках, что заставляло прохожих, это уродливое и обычно невосприимчивое стадо, отодвигаться к обочинам и смотреть исключительно себе под ноги.

Большая овчарка бешено лаяла на подъемный кран. Отпусти ее – она бросилась бы и растерзала воющее железное чудовище. Она вцепилась бы в его гидравлическую шею и перегрызла бы ее.

Я и мои конвоиры свернули в переулок, прошли в подворотню и оказались во дворе моего дома. Маленький дворик с чахлой растительностью и плешивым газоном, старый, покрытый плесенью и облупившейся краской, дом. Сидевший у подъезда огромный рыжий кот сверкнул огненными глазами и скрылся. Мы поднялись в квартиру.

Изощренный разум матери, защищающей свое дитя, лихорадочно искал способ вырваться и скрыться. Выйти на балкон, перемахнуть ограждение и оказаться в соседней квартире? А если там никого нет? Не спасение, а ловушка для меня. Под каким предлогом меня могут выпустить из квартиры? Да ни под каким. Бегаю я плохо. Надо воспользоваться моими козырями – усыпить бдительность, не быть агрессивным, выполнять все требования. Подождать подходящего момента и решительно действовать по обстановке. Ага, ловко придумано. Но больше у меня ничего пока нет.

Под верхней одеждой инструкторов оказались майки. У одной – мерч съезда серийных убийц, у второго – на черном красовалась всего лишь надпись «Твиссел». Я пытался следить за обоими, но не заметил, как Натали откуда-то взяла три чашки чая.

Кивком показала мне место, сама с «названым братом» села на край дивана напротив. Ну что вы так смотрите на меня, будто ищете на мне вшей? Если мы еще чуть-чуть наклонимся друг к другу, то столкнемся лбами.

У этого Лероя, наверное, красивые глаза, заметил я. Цвета завядшего газона. Пустые-пустые. Невозможно понять, то ли он еле заметно улыбается, то ли уничтожает тебя этой пустотой. Белки такие белые-белые. Он весь такой чистый. Безупречный, как кукла. И даже шрам на лбу не выглядит последствием студенческой дуэли, а добавлен к образу опытным стилистом. Вся эта беспорядочная укладка волос явно рукотворная и запланированная.

После чашки чая у него пропал акцент, и он заговорил на родном языке.

– Хорошо, теперь ты будешь слушать внимательно, и говорить только правду. Учти: Натали – очень опытный инструктор. Поэтому говори правду и расслабься. Понятно?

Он поправил что-то сзади за поясом. Да выложи ты уже свой очень страшный пистолет на стол, если он там тебе так мешает!

– Чего ж тут непонятного! – я откинулся на спинку дивана. – Нет проблем, я не дергаюсь, веду себя спокойно, и вы тоже успокойтесь, я никуда не убегу (это неправда!). Мы тихо поговорим, без стрельбы и все такое…

– Я начну стрелять, только если ты не будешь отвечать, – успокоил меня инструктор. – Постарайся говорить кратко и правдиво, только то, что думаешь ты.

Я часто-часто закивал, мол, давайте уже, я сотрудничаю.

– Волки. Ассоциация? – быстро выпалил Лерой.

– Санитары леса. Регулируют популяции травоядных. Серые. Поле, покрытое снегом. Они в стае. Подбираются. У них голубые глаза, светящиеся в голубых и фиолетовых сумерках.

Я замолчал. Снег скрипел под ногами, как пакет с картофельным крахмалом, расстилался одеялом вековой лунной серебристой пыли. Рваный кашель еле различаемых боковым зрением среди ветвей далеких деревьев ворон прочерчивал черными штрихами тишину. Герда Шейн. Я не вижу ее. Только помню. Мгновения ее ресниц – как тихий полет филина в ночном лесу. А я… Кто я? Человек? Что я делаю на этом поле? Сейчас узнаем. Я оборачиваюсь назад. А позади меня НЕчеловеческие следы. Этакие глубокие точки и от них траектории в снижающейся фазе движения лап. Эти следы – мои получается. И линия горизонта непривычно высоко. И снег непривычно близко. Каждая крошка снега различима даже в этих уже прочно фиолетовых сумерках.

– Э! Да я и сам…

– Что сам? – помог мне Лерой.

– Да я и сам волк!

Лица обоих мразей осветились невесомыми улыбками типа «ну я ж говорил!». Какие-то из кожаных деталей их одежды удовлетворенно заскрипели.

– Все правильно, – похвалила Натали. – И глазки такие голубые, светодиодные.

– Светодиодные. Точно.

– Что ты думаешь о терроризме?

– Он меня не касается. – Отрезаю я. Не касается. Не касается.

– Как это – «не касается»? А если бы ТВОЮ задницу вынесли сейчас из подземки отдельно от остального ливера?

– Не вынесли же. Только стрелять не надо, ладно? – я заныл.

– Еще раз повторяю вопрос. Я не спрашиваю, касается или не касается. Как (пауза) ты (пауза) относишься к этому явлению?

– Да я помню. И опять говорю – пока арабы мочат евреев или узкоглазые мочат друг друга, папуасы всякие или американцы бегают по пустыням – меня это никак не касается. Даже не возбуждает. Когда что-то случается у нас – это интересно. Ну как всем интересно. Что там внутри у раненых или мертвых. Сколько убито, сколько раненых, какие страховки выплачены. Что разрушено, как долго будет восстанавливаться. Все смотрят, и я смотрю. Но я не боюсь. Запугать можно толпу. Но я не в толпе. Я сам по себе. Я успею избежать беды. Как и все. Не избегают беды только неудачники. Такие, которые вечно спотыкаются и бьются лбами.

– Или ты будешь говорить правду, – остановил меня Лерой. – Или лишишься способности воспроизводства. Я понятно выражаюсь?

– Да что за черт! – беседа эта мне показалась вдруг подозрительно знакомой, как будто я ее уже вел не один раз. Такими заученными и отработанными мне показались формулировки, вылетающие из моего рта. – Я не боюсь терроризма! Если и случится попасть в жертвы теракта, я постараюсь быть скорее мертвым, чем тяжелораненым. Терроризм – довольно высокооплачиваемое занятие. Хороший специалист стоит дорого – его знания, опыт, готовность, кураж, наконец. Террористы смелые люди, им нечего терять, но есть куча всего, что они могут получить. Все?

Лерой пару раз кивнул, не смотря мне в глаза, поскольку отхлебывал чай. Давай, мол, дальше.

– Я бы не смог стать террористом, потому что меня ограничивают страхи за себя, свою жизнь – ее могут отнять. За свою репутацию, родителей. Но больше – страх наказания – опять же боль, какие-то невообразимые сроки заключения в тюрьме, возможно – смерть!

– Ладно, не надо хныкать и бояться, – успокоила меня «мамочка» Натали. – Мы тебя в обиду не дадим.

Она прямо-таки обидно ухмыльнулась. И Лерой тут же предупредил:

– Разговор у нас донельзя серьезный. Чуть зазеваешься – отстрелим яйца. – И Натали опять улыбнулась.

– Да что вы все – «яйца, яйца»? – мне уже надоело слышать это слово и ощущать неприятный холодок опасности в упомянутых органах.

Натали приложила палец к губам. И я заткнулся. Шутить сумасшедшие не любят и не умеют. Могут и пальнуть – на нервах же все.

Такой знакомый и неожиданный переход из привычного мира, удобного, разношенного по ноге, мира, к которому уже принюхался и запаха не ощущаешь, в немного другой. Будто покрашенный заново. Дом, такой же, как твой по планировке, но с другими обоями и обстановкой, другими запахами и хозяевами. Он отдает какой-то пряностью и немного – незнакомыми духами. Старыми книгами незнакомых авторов. Но так легко ориентироваться в нем. Потому что ванная осталась ванной, и свет в окно с той же стороны. И на кухне плита на привычном месте. Легкая коррекция правил поведения – и я снова свой в этом мире. Проходит мимолетное ощущение чужого. Как будто припоминаешь эту обстановку. Будто был здесь, много лет назад, у своих добрых знакомых, провел здесь немало приятных минут.

А эти наглые морды смотрят на меня и изучают мои реакции. А что будет, если хомячку треснуть линейкой по голове? Что будет если ткнуть рыбку карандашом? Или дернуть кота за хвост? Как поступит подопытное? Растеряется? Проявит агрессию? Может быть, психологи – самые грязные из ученых? Они копаются в человеческих инстинктах, реакциях и рефлексах, связанных с интеллектом, опытом и теоретическими знаниями. Осторожно, как школьники, впервые делающие вскрытие лягушке, отделяют ткани одна от другой – инстинкты от рефлексов, знания от опыта, животное от – человеческого. Отрежут кусочек и смотрят, что получилось, как это повлияло на остальной организм. Ничего, думает лабораторная крыса, будет и на моей улице праздник, я вознесусь в рай, а вы вечно будете ковыряться в грязных потрохах.

– Что ты думаешь о времени? Говори быстро и по существу. – Натали привычно вела допрос.

– О времени, о времени, – я засуетился, заметался. – А вы, вообще, местные?

– Допустим, не местные.

– Ой, а откуда вы, – я совсем чуть-чуть игриво спросил. И зря. Оба инструктора синхронно скривили губы. – Вы, что из будущего?

– Сложно так сразу сказать, братишка, откуда мы. Не из Турции точно, не думай, – инструктор Лерой не очень-то охотно пояснял. – Мы в службе Распределения. Служба такая, понимаешь? Она нигде и везде сразу. Что распределяем? Всё подряд распределяем. Счастье, в основном, распределяем. Счастье, понимаешь? Одним людям немного, другим – побольше. Кому как назначат. Нет никакого будущего, брат. Есть одно время – сейчас. Но немного туда-сюда мы поездить можем. Работа такая, всякое разное достанем, отвезем, с людьми поговорим. Дело делаем. Дело делаешь – счастье получишь.

Счастье – это наркотики, сто процентов. Теперь заговорила инструктор женского пола.

– Твой вопрос довольно глуп для нас. Ты родился на этой улице? Нет? А как попал сюда, в эту квартиру? Ногами пришел. Ну, мы же вместе пришли, помнишь? Переместились из одного места в другое. Это не очень сложно было. Подумали, где мы тебя встретим, и туда переместились. А ты навстречу идешь. Вот и встретились. – Интонации больше подошли бы учительнице первого класса школы, объясняющей устройство обыкновенной двери.

– Пойми, – продолжала Натали. – Ты же не движешься постоянно и не стоишь на одном месте в пространстве. Вот, твои часы, идут только вперед…

– Да, кстати, что делать с моими часами? Мне их подарил отец на совершеннолетие.

– Да выброси, бесполезная вещь. Лучше, вот, плащ кожаный купи. – Она показала на вешалку.

– Жалко, хорошие часы. А вы обкурились и несете чушь, совсем как мой приятель по кличке Буратино.

– (Натали с нежной улыбкой) Ты думал, мы тебе стигмы будем демонстрировать? Мы выбрали тебя потому, что ты готов. – Ты, пожалуй, много раз слышал, что человечество катится в пропасть. Конец близко и всякое такое. Однако, это не совсем так. Катиться оно, безусловно, катится, но до пропасти еще далеко. Как и у каждой физической системы, у человечества есть свой цикл жизни. Медленное зарождение, взрывной рост, время насыщения, упадок и смерть. Солнечная система все еще находится в стадии зарождения. То есть, Солнце ожидает взрывной рост, в процессе которого оно просто поглотит все планеты вблизи себя, включая Землю. В то же время, условия для зарождения жизни появятся последовательно на более дальних, на данный момент ледяных планетах. По мере сжигания водорода термоядерный реактор Солнца перейдет на гелий и далее – на более тяжелые элементы. Но и этого топлива Солнцу хватит ненадолго. В масштабах одного человека, это гигантские сроки в несколько десятков поколений, но для человечества – это одна сточка в учебнике истории.

Натали встала с дивана, на меня пахнуло кожей. Не женской нежной желанной кожей, а кожей ее штанов. Подошла к окну и продолжила спиной ко мне.

– Конечно, к моменту, когда жизнь на Земле станет невыносимой, мы достигнем того уровня развития, который позволит собрать чемоданы и переехать на Марс. Начнет припекать на Марсе, переселимся на Юпитер. В итоге построим свое управляемое Солнце и рванем куда подальше, к Великой Пустоте.

Да, что-то припоминаю про Пустоту в миллион кубических мегапарсек в Волопасе.

– Но, в темные века человечество не могло бы даже представить себе подобные метаморфозы. Не имело ни знаний об окружающем мире, ни технической возможности, ни мотивов. Будь в то время техническая возможность, вряд ли духовность того времени позволила бы даже подумать о чем-то таком. Словом прогресс в науке, технике и мышлении должен в каких-то разумных пределах идти синхронно, не отставая и не вырываясь вперед. Нужны ответственные истопники у парового котла, который не должен погаснуть или взорваться.

Натали обернулась и взмахнула рукой, изображая, как она отпит котел. Она никогда не видела котлов, подумалось мне. Не держала в руках лопаты.

– Например, как ты знаешь, широкое распространение религиозной ветви власти может на столетия отсрочить промышленную революцию, переход от феодализма к капитализму. Напротив, сам капитализм и вызываемые им мировые войны подстегивают технический, да и гуманитарный прогресс так, что компенсируют все отсрочки. Не говоря уже о феноменальном коммунистическом самоотречении, граничащем с организацией муравейника, просто ракетой отправляющем все показатели прогресса к звездам. Жаль только духовное развитие граждан настолько отстало, что они предпочли хлебать сладкую жижу из корыта, откатившись на столетие назад. И всякий прогресс ведет ко всё большему расходованию ресурсов. Съев к концу двадцать первого века всех животных, люди принялись за насекомых. Израсходовав литий и кобальт, всеми силами накинулись на термоядерную энергию.

Натали развела руками.

– С каждым шагом технологии становились всё сложнее, все сложнее механизмы распределения ресурсов, все больше потери и глубже проблемы морали. Сложность общественных механизмов неизбежно приводила к ошибкам в их работе, развитии.

Человечество, не готовое к новым рубежам в развитии морали, получая технологические скачки, использует их в конфликтах, самоуничтожении. Было обидно потерять человечество в самом расцвете, с неистраченными ресурсами.

Натали наклонилась ко мне, явно проверяя, расширились ли у меня зрачки. Или что-то подобное.

– Жалко, когда непочатая девочка погибает, правда?

Инструктаж продолжился после пары глотков чая. Второй инструктор, как манекен уставился на меня. Изучает мои реакции, догадался я.

– Суть нашей работы состоит в избирательном снижении скорости прогресса человечества.

Ведь, если ты находишься среди этого самого человечества, которое катится в пропасть, хотелось бы катиться чуточку помедленнее, а то и вовсе остановиться.

Натали была здесь и сейчас. Потрясающая женщина, способная свести с ума пугающе превосходной внешностью, подавляющая интеллектуально, безупречная и шикарная. Почему я не чувствую притяжения к ней? Почему ее запах не заставляет меня дрожать от вожделения? Почему ее голос, плавный и четкий, не сверлит меня изнутри? Слова ее, такие простые и ясные, слова преподавателя, столь же идеального, как ее совершенная красота.

– Как думаешь, если бы из истории исчезла какая-то личность, например изобретатель радио, что, было бы с историей – так и жили бы без радио? Да черта с два! Созрели условия, накопились знания, духовное развитие позволило вообразить передачу звуков на расстояние – и, хлоп! Готово. Изобретение витало в воздухе, а фамилия в патенте не имеет существенного значения. Юридические детали всегда можно сфабриковать. – Она показала некие пассы ладонями.

– Существуют ли узловые точки во времени, в которых история может пойти тем или иным путем? Существуют фундаментальные законы жизни. Мировые войны и революции обусловлены противоречиями в обществе, а не подстроенным инцидентом. Допустим, мы изъяли условного Гитлера из истории. Его знамя подхватили единомышленники. С самой идеей эксплуатации слабых сильными, грабежа колоний, с идеей пожирания собственных детей на данном этапе эволюции ничего не поделаешь. – Инструктор пожала плечами.

– Так же невозможно внедрить идеи в неготовые к ним разумы. Никакое покушение на императора енотов не поднимет енотов на мировую войну против пингвинов. Мы не занимаемся бессмысленными делами, дурацкие фантазии не материализуем. – Отвела ладонью воображаемую фантазию.

– Роль отдельной личности в истории довольно мала, но маленькие капли сливаются в бурный поток, прорывающий все плотины. Мысли одного превращаются в идеологии, подводится материальная и техническая база, и мировая война начинает вращать маховик истории с устрашающей скоростью. Тонкими хирургическими вмешательствами можно, удаляя из Сущности людей, внушая какие-то идеи лидерам мнений, изменять процессы развития. – Натали показала указательным и большим пальцами, как она удаляет человека. Как нежелательный волосок выдернула.

– Думаешь, можно просчитать все процессы в человеческом обществе заранее? Нет, во всей Вселенной не найдется вычислительной мощности на такие расчеты. Однако можно посмотреть, что вышло из той или иной истории. И примерно прикинуть, как поведет себя человек. Базовые инстинкты человека известны и заставляют его действовать предсказуемо. Мы стрижем весь газон, не каждую травинку по отдельности. – Инструктор провела ладонью по ровной поверхности журнального столика, сметая крошки и пыль.

– Работающие над распределением обеспечены, конечно, всем, чем пожелают. И это не только материальные блага или телесные удовольствия. Все мыслимые и немыслимые потребности естественно удовлетворяются. При том, что ресурсов вокруг нас – с избытком. Документы, деньги, подкрепление, укрытия, связь. И это только то, к чему ты уже готов. То есть, можешь рассчитывать на чудеса. Да, для тебя это пока что чудеса. Теперь ты можешь все.

Ничего не бойся. Когда живешь вечно, то опасаешься только очередного Большого Взрыва. – Она всплеснула руками, что должно было проиллюстрировать взрыв.

– Ваше общество страдает от варварских убеждений. Счастье для них сейчас в том, чтобы потреблять, все больше и больше потреблять. Психогенное перепотребление. Потреблять все больше и больше виртуальных ценностей. Больно смотреть, как люди тратят свои жизни впустую. Впрочем, это справедливо для любого времени. – Инструктор с сожалением развела руками. Да, печальная картина получилась.

– Что мы можем сделать на данный момент? Объяснять, что ваше так называемое счастье напрямую зависит от физического состояния телесной оболочки, вырабатывающей гормоны? Пустая трата времени. Показать, где практически бесконечные ресурсы валяются буквально у вас под ногами? Стоит только наклониться и поднять их. Это для умных. Остальные настоятельно требуют удачи. – Натали вздохнула всем телом. Будто жалела глупых, несчастных и больных.

– Довольно энергозатратно размножать материальные ценности. Зато виртуальные – легко. Особенно те, которые существуют только в воображении. Для них даже не требуется места в виртуальном мире. – Обнадеживающе заверила меня Инструктор.

– Значит, мы будем всеми средствами снижать потребление реальных ресурсов, заменяя их виртуальными. Сделаем сверхпотребление доступным и не разрушающим телесные оболочки. Пусть лучше обмениваются изображениями по сети, чем дышат свинцовыми белилами и окисью хрома. Пусть тратят не золото, а одобрительные жесты. Пусть сидят по домам, общаются с воображаемыми друзьями и едят овощи. Меньше катаются на автомобилях, отравляющих свинцом все вокруг. Меньше самолетов, жгущих керосин, меньше примитивных атомных электростанций, превращающих ценнейшее сырье большей частью в крайне токсичные отходы. Меньше жечь хотя бы угля! Электрический транспорт с мизерной эффективностью предать анафеме, как дирижабли на водороде. Пусть технологии развиваются больше в области развлечений, чем энергетики и вооружений. – Натали интонацией дала понять, что лекция окончена. Она встала размять ноги. Посмотреть куда-то вдаль за окном.

Мне бы сейчас переварить эту информацию недельку-другую.

Но второй инструктор не дал мне и десяти секунд.

– Мы знаем, ты толковый парень. Ты готов работать. Работа интересная, оплачивается щедро. Проведешь время с пользой, будет интересно! Способности у тебя есть. Освоишь навыки. Важные дела будешь делать. Сущностью управлять. – Инструктор Лерой был конкретным, отрывистым, дробным.

– Распределять. – Прошептал я одними губами.

– Тебе не все равно, как что называется? – обернулась Натали. – Тебе же с утра еще было все равно, что с тобой дальше будет.

– Будущие поколения тебе спасибо скажут? – уговаривал Лерой. – Памятник не поставят, не думай, но тебе понравится «спасибо»! Ты всем свое веское слово сможешь сказать. Всему миру. Любимой. Обидел кто – всех накажешь. Личные дела немного можно поправить, не запрещено. Можешь девчонку свою убить. Просто, чтобы ее не было. Что, уже нет в живых? Воскресить можно, сам решишь. Мир посмотришь, страны, попробуешь все, что хочешь. Пока в этом времени. Женщины все твои, все деньги твои, представить себе не можешь, что можешь получить. Все тебе дадим. Счастье получишь, удовольствия все.

– Что, если не получится? Не получится у меня? – я сам удивился своему вопросу.

– Сомневаться не надо. Неси счастье. Апофеоз счастья, как… Оргазм, такой… полный, самый сильный в жизни. Когда подыхаешь. Изливаешься из тела вонючего, как фотоны из звезды. Истекаешь любовью. Горишь невидимо и ярко. Как реактор ядерный разворотило.

– Ты уже умирал? – еще больше удивился я.

– Да тысячу раз! Свободный разум! Без проклятой материи! Чистый идеализм. Красота неописуемая. – Лерой говорил как будто о спуске с горы на лыжах.

– Ты не все сразу делать сможешь. Научу тебя постепенно. Жизнь брать, давать. Счастье получать, раздавать кому надо. Форму эту пока носи. Потом поменяешь. – Он похлопал меня по колену, имея в виду мое тело.

– Это начало только. Будешь работать, форму сам возьмешь, какая нужна будет. Или без формы будешь, если не нужна будет. Без формы легко, красиво. Блаженство такое. – Лерой облизал губы замечтавшись.

– Блаженство? – Я посмотрел на Натали и демонстративно смерил ее взглядом. Снизу вверх.

– Хочешь Главный приз? – Заговорило блаженство. – Этот?

Натали повернулась спиной. Потом резко обернулась и наклонилась, приблизив ко мне декольте.

– Тут можно добавить, – она взялась руками за грудь. – Или совсем убрать. У твоей мамы как было?

Удовлетворенная эффектом, она продолжала:

– Тебе же сказали: у тебя фантазии пока не хватит. Ты пока примитивен. Хочешь то же, что и все. Твой мир крохотный и убогий. Безрадостный. Подружку ты себе найдешь. Из отбросов. Какое ты счастье испытаешь? Все предрешено и уныло. Бесперспективно, беспросветно. Нужда, тоска, мучительные болезни, угасание. А потом конец. Ты просто исчезнешь. Но мы, – Натали показала на себя и Лероя.

– Мы могли бы… показать выход. Выход отсюда. Туда.

– Слушай, – мне стало важно узнать прямо сейчас, – А бог существует, не смейся, может подобие, какое… Понимаешь, о чем я?

– Я и не думала смеяться. Я и есть тот самый бог. Проси, что хочешь, и если ты ведешь праведную жизнь, каешься в грехах, почему бы не сделать тебе приятное.

– А зачем вам моя праведность? – я сейчас их поймаю на лжи.

– Ограничивая свои возможности и потребности, уповая на высшие силы, не неся заряда прогресса, ты сильно облегчаешь нашу работу. Если приучать скот поедать сено, не нужно будет кормить его пирожными. Наполнив тебя счастьем, которое ты считаешь в рамках своей праведности достаточным, всунув тебе в рот сладкую пустышку, я добиваюсь снижения твоих потребностей. Снижая, таким образом, общие потребности населения, мы выводим бытие на более низкий уровень энергетического баланса. Приведя к общему знаменателю потребности, постепенно снижаем рост энтропии, приводящий к Большому взрыву. Гонка технологий приводит ко всё большим и большим затратам энергии и ресурсов.

– Так вы точно знаете, что такое «хорошо», а что такое «плохо»? – я все больше входил в раж.

– Более простая система была бы очень полезна – иногда мы занимаемся медвежьими услугами. Но это не твое дело. – Спокойно отвечала Натали. – Ты же хочешь найти мешок денег и тратить бы их на удовлетворение своих примитивных прихотей – ты был бы счастлив. Незаметно ты бы пришел к стандартной системе ценностей – право выбора, свобода выбора в рамках того, что можно обменять на ресурсы. Надо только чтобы выбор был настолько широк, чтобы ты забыл бы о том, что в него не включено очень многое…

– А любовь, удовлетворение потребности в нежности, заботе, дружбе, наконец… – удивился я.

– Ты говоришь, как вымышленный персонаж. Будь у тебя возможность купить то, о чем ты говоришь, подменить истинные чувства, купленными, ты, по своей недалекой природе, не заметил бы, как сам поверил бы в это.

– Ты думаешь, что можно купить любовь, верность, любовь детей… – решил не сдаваться я.

– Мы не подсовываем нашим клиентам всякую дрянь, – обнадежила меня Натали. – Такую, что они отличили бы ее от правды. Измерив твои способности, легко понять, насколько грубую подделку тебе можно подсунуть. Ты сам поймешь, что твои собственные чувства можно запросто купить. Затронь свои слабости – удовлетвори их, и волна счастья пройдет по твоему сознанию. Брось тебе огрызок кости, обмани тебя, и ты сам захочешь быть обманутым. Будь обман чуть глубже, чем твое понимание – и работа сделана. Пойми, ты настолько быстро придумаешь, что любовь твоя рождена неким таинством природы души, что даже не заметишь, что тебе подсунули огородное пугало. Не криви душой, ты будешь счастлив в своей любви. Рассказывать дальше?

Не дождавшись ответа, Натали продолжила.

– Видишь ли, ты будешь заниматься лишь тем, что разбираться в себе и не более. Это тебя так поглотит, что ты не будешь совать свой нос, куда не следует. Регулировка баланса низкоуровневой массы туземцев типа тебя, обильное кормление их дерьмом, в котором они так нуждаются, удерживает эту массу от продвижения вверх, к более высокому уровню дерьма, которое дороже, и способы его распределения сложнее. Без нашей службы процесс прогресса обогнал бы неуправляемую ядерную реакцию, и что бы произошло? Исчезло бы будущее, в нем некому было бы жить, а вместе с ним и мы, настоящее, прошлое, и вообще произошло бы полное разрушение взаимодействующих частей Сущности. В общем, нужно, чтобы все шло помедленнее подольше.

– Знаете что, инструкторы, – начал я решительно какую-то решающую часть переговоров. Инструкторы переглянулись. Я собирался сразить их наповал задорным духом противоречия. – Я легко найду себе симпатичную и добродушную подружку, работу, разбогатею и проживу счастливо до старости. Я буду купаться в простом человеческом счастье. В Любви! Собаку заведу!

– Посмотри вокруг, – спокойно сказала Натали. – На свой мир, свое время. Такая турбулентность, что дух захватывает. Войны не прекращаются, карта мира меняется каждый день. В начале века мировые кризисы каждый год. К концу века не вспомните, что такое мирное время, без катастроф и эпидемий. Инфляция такая, что о завтрашнем дне больно думать. Вам всем пора отдохнуть, но мир рушится так быстро, что еле успеваешь перескакивать с обломка на обломок. Тут бы сохранить рассудок до того, чтобы просто умереть в своей постели… Без боли. Какая еще любовь? – скривилась Натали.

– У меня есть девушка! Ее зовут Герда. Мы просто повздорили немного, – я почти вскочил со своего места.

Натали наклонила вправо голову, как бы говоря: «Серьезно? Уверен?».

– Ну почему именно я? – Опять стало интересно мне.

– Да ты не один такой! Но ты толковый, – успокоил Лерой. – Давно наблюдаем, как ты и что ты. Ты наклонности имеешь. Серьезное дело делать. Обстановку читаешь.

– Будет какой-то испытательный срок? Сразу начнем? – Что ж, пусть будет так.

– Сразу начнем. Дело есть, работы много. – Инструктор Лерой задумался.

– Общий регресс, который нам необходим, наблюдается во многих областях. – Продолжила за него Натали. – Там, где люди думают, как увеличить потребление, а не о прогрессе людской расы, технических средств, морали и мысли, там мы считаем свое дело сделанным. Остается микрохирургическими мерами поддерживать это состояние. Я очень хотела найти человека, который первым открыл огонь из пистолета по обрызгавшей его грязью автомашине. Мне нужен такой врач, который первым придумал не отправлять в холодильник детей, родившихся с весом менее килограмма, не признавать их нежизнеспособными, а сохранять им жизнь. Жизнь инвалида, не способного к здоровому воспроизведению. Мне по душе так называемая гуманность, позволяющая жить практически умершим людям. Неимоверные усилия тратятся на поддержание жизни не способных к самостоятельной жизни людей. Психически больным людям, не способным самостоятельно общаться с внешним миром, позволяют плодиться, плодить уродцев, приносящих жизнь еще большему количеству уродцев. Такой гуманизм мне и нужен. Не улучшать породу, а поднимать неполноценных до общего среднего уровня. Люди, живущие с помощью искусственных почек, сердец и прочих органов. Люди, живущие только за счет регулярно принимаемых лекарств, старики, отнимающие пространство, пищу и время у немногочисленных здоровых молодых людей, способных к воспроизводству. Стареющая раса, постепенно впадающая в старческий маразм, старики поглощают все больше и больше валового продукта, воздуха, чистой воды, пространства; обеспечение их «достойной старости» должно стать основной задачей молодых и здоровых. Также неплохо занять валовой продукт обеспечением нетрудоспособных инвалидов, неизлечимо больных, преступников, психов и прочих иждивенцев, поглощающих необходимые для воспроизведения здоровой части нации ресурсы. Детская смертность, массовые детские болезни, техногенные мутации и прочие факторы природного характера неуклонно ведут к превышению смертности над рождаемостью, общему старению. Прирост населения, обеспеченный, в основном, странами низкого уровня, порождает регрессирующие нации. Расизм, ограждающий и ограничивающий смешение рас, ограничивает и прогресс, и эволюцию человеческого рода. Люди не видят выхода. Больше и больше зацикливаясь на ограничениях, перекрывают все возможности каких-либо прорывов. Государственные машины вгоняют людей в механический искусственный сон. Люди подозревают, что так продолжаться больше не может, но поделать ничего не могут.

Натали перестала вышагивать по комнате, остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Человечество на глазах, но само не замечая того, погружается в новые Темные века. Поддержание декадентских настроений среди элиты человечества ведет к тому, что они ищут себе все более и более изощренных развлечений, кровавых игрищ, наркотиков, извращений, успокоившись относительно судьбы всего мира. Человек отрицает эволюцию, но эволюция идет своим чередом. Поощрять смирение, декаданс – наша задача.

И выживают не гомосексуалисты, не наркоманы – они становятся жертвами собственных оболочек. Выживают люди с низким интеллектом, крестьяне, подсобные рабочие. Но и их подстерегают мутации, техногенные катастрофы, эпидемии, безысходность. Чем ниже интеллект, тем более простым будет и удовольствие, которым можно выключить извечную, тягу человека ввысь. Пусть деградируют интеллектуально, духовно, лишь бы не физически.

Предоставить человеку тактическую задачу – и он не увидит за ней стратегии. Убираем пресыщение, сытость и успокоение, как признак надвигающихся перемен, революции, прорыва. Подменяем цели, идеалы, образцы.

Секта христиан в начале своего пути подвергалась гонениям, как и прочие другие. Полторы тысячи лет понадобилось для того, чтобы безумцев стали считать нормальными, эта религия стала официальной. Бездна времени по вашим меркам. Религиозный ученый не может усомниться в догматах, а когда опыты его заходят слишком далеко, он уничтожает себя вместе с результатами своих опытов.

Сектантов уничтожают, те огрызаются терактами. Тем временем сторонники господствующей, победившей секты ликуют и улюлюкают вслед новым великомученикам. Секта сменяет секту, безумие становится нормой. Вера окончательно выметает знания. Убеждения превращают человека в домашнее животное. Животное обожествляет человека, как, наверное, стоило тебе обожествить меня, – улыбнулась Натали.

– Пока собака не выйдет из плоскости веры в хозяина, она не станет супер-собакой. Больше веры, дольше Темные века. Людям проще просить и ждать, чем добывать и создавать. Никто не решается обвинить религию в обмане. Она ограничивает отклонения, срезает выпирающие индивидуальности, зачищает мутации – ключевой фактор прогресса, как эволюции.

– Естественный отбор. Человек выживает, неважно каким, выживает, же. – Не понял я. – Как акула, как амеба, и продолжает переживать многие другие виды.

Не обращая внимания на это замечание, Натали продолжала.

– Очень просто управлять обманутой толпой, которая не видит в жизни другого смысла, как поддержание своего сытого состояния в заданных свыше границах. Людям не нравится, когда их заставляют задумываться, они воспринимают то, что заставляет их думать, как зло.

Человеку тяжело задумываться о причинах природных явлений, и он просто верит в них. Служба распределения отлично сработала – огненные круги и всякое такое. Мракобесие у нас получается отлично. Никто не хочет остаться один на один с Вселенной. Все прячутся за устоявшуюся повседневность. Сиюминутное заслоняет будущее. Страх парализует. Заставляет думать только о страхе.

– Я уже ничего не понимаю! – почти закричал я.

– Давай по-простому, – спокойно заговорил Лерой. – Нужно сделать дело. Авария с сотней жертв. Транспорт, энергетика. Большой спад энергопотребления. Люди радуются, какое счастье, что их там не было! Забыли про все свои беды. Заботы бросили. Стали думать по-другому. Стали пешком ходить. Дома с семьей посидели. Гормоны получили, ударную дозу. Такое дело. Не бойся. Сам все посчитай, обдумай. Внимательно все. Вопросы будут – всё помогу.

Чего-то подобного я и ожидал. Серьезное дело. Большое и опасное.

– Важно, чтобы информации было как можно больше, – Добавила Натали. – Чтобы на каждом углу об этом говорили. Что-то волнующее, леденящее кровь. Это станет кусочком большой картины.

– Потом все вместе сам увидишь, – перебил Лерой.

– Пусть обсуждают аварию, боятся техники. Пусть устраняют последствия, что угодно лишь бы не думали о будущем. Не думали, как вырваться из этого заколдованного круга. Пусть они все время думают об этом и боятся.

– Это, конечно, все просто звучит на слух. Но могут быть последствия! Меня поймают и посадят пожизненно.

– Пожизненно? Вот, сразу и выйдешь. Не бери в голову. Еще чаю?

9 (читаю книгу).

17 апреля

Плюс четыре, плюс три, ветер северо-восточный умеренный.

Евгения! Я люблю тебя! Может быть твое тело, когда потеет, пахнет неприятно, но я люблю и этот запах, потому что он – твой. Люблю все, что с тобой связано. Люблю, даже может быть запах твоей грязной одежды, лишь потому, что она – твоя. Не говоря уже о твоих руках, губах, носике… Я не подарил тебе сегодня цветов, ты это заметила и запомнила. А то, что ты пообедала на последние деньги, что у меня были, ты не оценила. А я сидел и смотрел, как ты ешь, и чудовищные спазмы скручивали мой желудок, разъедаемый слюной. Может быть, дело в денежном эквиваленте. Если бы я тебе подарил цветов на миллион, ты была бы счастлива? А если я делюсь с тобой последним, этого ты не замечаешь и не желаешь со мной разговаривать.

Поговорим, когда деньги утратят свой сакральный смысл?

Вещи, похоже, уже утратили его. Ценность вещей сомнительна. Теплая тряпка может быть совсем копеечной, но нужнее древней потрескавшейся вазы. Перчатки – ценная вещь. Куда как ценнее книги. Одеяло важнее модного пиджака. Сапоги куда желаннее туфель. Калорийность – теперь основополагающее качество пищи. Теплоизоляция. Теплотворная способность. Теплоемкость.

Совершенно ничего не можем продать. В магазин никто не заходит. Погреться немного и укрыться дот ветра с дождем? Вряд ли. Продать что-то из домашнего имущества так же не получается. Зачем сейчас кому-то мебель? Топить камин? Газонокосилка? Допустим, ее можно переделать в генератор. Но зачем электричество? Жечь бензин, чтобы посмотреть фильм или почитать что-то? Надо беречь все, что можно надеть, съесть или сжечь.

Можно пройтись до школы, где обустроены места для обогрева и ночлега. Говорят, там более-менее тепло и можно полакомиться теплым чаем. Просто теплой водой. Надо представить себе вкус чая и пить теплую воду. Однако до школы еще надо дойти. А потом вернуться обратно. По дороге так продрогнешь, что сведется на нет весь эффект теплого чая. Так и заболеть недолго. Остаться там, среди панически настроенных соседей по городу? Еще скорее заболеешь от плаксивых разговоров. Говорят, днем будут раздавать горячий суп. Мы, что, бродяги? Нищие? Это что, ночлежка с бесплатной похлебкой? Вы, земляки, не забыли, памятник кому стоит на центральной площади? Будем достойными потомками и не опустимся до очереди за супом в ночлежке! Пусть мы тут все сдохнем от холода и голода, но пусть уж наши тела лежат в наших кроватях, в наших собственных домах. А не лежат в ряд у ночлежки.

Наше положение сложное, но не безнадежное. Пусть хотя бы останется микроскопическая надежда на то, что Солнечная система после аномального возмущения, все-таки придет в равновесие. Силы всемирного тяготения понемногу выправят орбиту Земли. Наш город станет опять теплым и гостеприимным. Море прогреется. Все вокруг зацветет. Пусть не сразу, но климат вернется к своим старым значениям. Равновесие, в которое пришли гигантские небесные тела за миллиарды лет, не может так необратимо и стремительно пропасть. Мы привыкнем к более поздней весне. Пусть будет немного холоднее, зато, наверное будет чуть меньше вредных насекомых.

В городе организована выдача дров и угля. Отличная идея для курортного города, где камины – глупая роскошь. Мы не станем побираться или протягивать руку за поданными дровами.

Не с протянутой рукой, но со сжатыми зубами будет стоять народ наш на нашей земле.

Допустим, благотворительные дрова помогут нам продержаться еще неделю. Месяц. Пусть полгода. Но дальше? Если весна не наступит? Никакая – ни холодная, ни последняя, ни теплая, как раньше. Синоптики стыдливо произносят прогноз погоды только на завтра. Все более дальние прогнозы как будто разом отовсюду исчезли. Как и астрологические на следующие год, месяц, неделю. Новая мода – не думать о будущем, не говорить о будущем, не писать о будущем.

Мать попыталась «раздобыть» на вокзале жильца. У нее ничего не вышло. Ее прогнали с вокзала занявшие места ранее. Угрожали. И в итоге просто вытолкали на парковку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.