Однажды в Лопушках
Автор: Карина Демина

Глава 1. Где происходит возвращение к истокам

…три девицы под окном.

Начало авантюрной истории

Последней в Лопушки вернулась Линка.

Сперва раздался истошный вопль Васятки:

– Линка приехала!

Затем грохот и сдержанный перемат тетушки Акулины, которую вопль этот застал на лестнице да с горшком в руках, который она норовила пристроить на полке. От Васяткиного вопля горшок из рук выскользнул, чтобы разлететься на осколки. На пол и вязаные, вчера вычищенные, половички плеснуло белою сметаной. И обстоятельство сие заставивши старого кота приоткрыть левый глаз, потом и правый, верно от удивления, а там и вовсе покинуть нагретый подоконник. К сметане Пират подходил не спеша, с видом пренезависимым, чтобы если вдруг случится хозяйке осерчать, то без ущерба для достоинства кошачьего вовсе мимо пройти.

– Ну, оглашенный… – сказала тетушка, вытирая взмокшие руки о передник. – И чего разорался-то?

В окно же просунулась вихрастая Васяткина башка.

– Линка приехала! Марусь…

– Иди, – буркнула тетка, с лестницы спускаясь. А я ей говорила, что полка под потолком – не самая лучшая идея.

Но кто ж меня послушает?

– Все вернулись! – Васятка приплясывал от нетерпения и даже палец в ухо засунул. Уши у него были приметные, огромные, оттопыренные, и покрытые веснушками, впрочем, как и Васяткин нос, и щеки, и шея, и весь-то он сам, от макушки до пяток.

Пятки, впрочем, тоже были в рыжих пятнах. Я знаю. Видела, когда на сажалке купались.

А Линка и вправду приехала.

Только, в отличие от меня, не на рейсовом автобусе, но на ярко-алом нарядном, словно игрушечном, автомобильчике, который ныне стоял возле забора, притягивая взгляды и наших деревенских кумушек, и Пантелеймона. Черный козел, на счастье, был привязан крепко, а потому только и мог, что наклонять голову и бородой трясти, угрожая чужаку скорой расправой.

– Идешь, – Васятка дернул меня за руку.

– Иду…

Не то чтобы я испугалась или, не приведите Боги, застеснялась. Стесняющаяся ведьма – это даже не ведьма, это… в общем, я пригладила растрепавшиеся волосы. И юбку обтянула. И…

– Ишь, – Ксюха погрозила Пантелеймону пальцем, и козел, побаивавшийся лишь Ксюхи и, быть может, своей хозяйки, спешно выплюнул пожеванную веревку. – Какая…

А Линка и вправду была…

Какой.

Такой.

Не похожей на себя. Нет, из нас-то она всегда выделялась яркой броской красотой, что и привлекала внимание, как нужное, так и не совсем. И за прошедшие пару лет красоты меньше не стало, скорее уж она сделалась изысканнее, утонченней. И теперь Линка выделялась… а вот аккурат, что алый её автомобильчик.

Вдруг да не узнает.

Или сделает вид, что не знает.

– Пошли, – Ксюхе неведомы были сомнения, и она, подхватив меня под руку, решительно потянула ко двору. – Доброго дня, теть Люсь!

Зычный Ксюхин голос заставил Пантелеймона сесть на зад и завопить не по-козлиному громко. И вот клянусь недоеденной плюшкой, которую заныкала на потом, когда передумаю с весом бороться, было в этом голосе нечто смутно знакомое, донельзя напоминающее волчий вой.

– А я всегда говорил, что кто-то из оборотней в его роду отметился, – прошептал Васятка, который не подумал даже проявить такт и сгинуть куда-нибудь. Хотя какого такта можно ждать от этого ирода, что по недоразумению приходится мне двоюродным братцем.

– Ты это дядьке Святогору не ляпни.

– Думаешь, он? – Васяткины глаза блеснули.

– Думаю, догонит и уши надерет.

– Пусть сперва догонит.

Это Васятка произнес с немалою гордостью, ибо средь прочих талантов обладал воистину нечеловеческим умением сбегать, причем никому-то, даже Святогоровым оборотням, не удавалось его поймать. Ну да я на всякий случай отвесила братцу затрещину.

Превентивного, так сказать, воспитания.

Он обиделся.

Засопел.

И даже губы надул, но все равно не ушел.

– Доброго дня, – отозвалась Линкина мама, которая стояла на ступеньках и глядела на дочь этак, печально и одновременно снисходительно. Аккурат как тетка Акулина на меня. Линка же хорохорилась.

Красивая.

Нет, я уже говорила, что она красивая, но… все равно ведь! Волос темный, черный, что крыло вороново, и с отливом, то ли в прозелень, то ли в синеву. Кожа вот бела. А глаза у Линки кошачьи, зеленые.

Тетка говорила, что блудливые, но не со зла.

Ведьмы в принципе некоторые вольности в поведении не осуждают.

Ныне на Линке был алый костюмчик, заставивший меня вновь позавидовать старой подруге. И тому, что этот костюмчик есть, и тому, как сидит он. На меня, что ни надень, все без толку. А она и в дерюге королевною держится.

Костюмчик дерюгой не был.

Коротенький жакет шелкового отлива. Золотые пуговицы на рукавах поблескивают. Штаны струятся, и не понятно, то ли штаны это, то ли юбка… туфельки на каблуке.

Я бы на таком живо шею свернула.

Еще и очочки нацепила преогромные, в тонкой оправе.

– Что ж… – Линкина матушка развернулась. – Идите. Чаю поставлю… могла бы и упредить, оглашенная… ты как, на отпуск решила?

– Насовсем, – вздохнула Линка и носом шмыгнула, разом поутративши своей аристократичности. – Я так устала, мама…

– От… – в хате что-то грохнуло. – Отдохнешь… оно всегда отдыхать надо. Идите уж, я варенье вчерась ставила, попробуете.

Варенье у Линкиной матушки завсегда было особым, не приторно сладким, сохраняющим сам дух ягоды, оттого и ценили его. И из нынешней череды банок, что выстроилась вдоль стены, две трети на заказ пойдут.

Ну да известный промысел.

Тетка Акулина, вон, травы собирает. И ныне ночью мне аккурат за речною мятой идти, которая вот-вот зацветет, а стало быть, силы и ароматности поутратит. Я почесала руку, на которой проступил красный след комариного укуса. На меня отчего-то теткины зелья действовали слабо, или не на меня, но комары к ним пообвыкли, только быть мне вновь кусанной.

Ничего.

Как-нибудь перетерплю.

Чай мы пили не то чтобы молча, скорее уж беседа текла неспешная, о погоде и политике, и еще о том, что в Завадцах, которые недалече, верст пару всего, собираются завод открывать, то ли черепицу делать, то ли таблетки, а Васятка так и вовсе убежден был, что и то, и другое, и еще третье, секретное, об чем местным не говорят. Братец мой от неспешной этой беседы нервничал, хотелось ему другого послушать, вот и ерзал, и варенья почти не ел.

Но… кто ж при всех о делах говорить станет?

Мы помогли затащить Линкины чемоданы в дом, и было тех не так, чтобы много.

– Оставила я ему… а то ведь… – Линка осеклась и рукой махнула. – Машину вот отправить бы еще, но… найдет.

– В сарай поставь, – Ксюха варенье брала пальцем. Сперва наливала в тарелку, потом тыкала пальцем и тот облизывала. – У вас все одно там только Пантелейка.

– Побъет, – с сомнением произнесла Линка.

– Я заговор наложу, – я потерла руки и укус вновь поскребла. – Морочный. Он и не увидит.

Потом мы раскидывали вороты, загоняли автомобиль, от которого вкусно пахло кожей и духами, и Линка даже предложила мне прокатиться, и Ксюхе тоже, но мы обе отказались. Нечего… автомобиль в ворота влез, и в старое стойло встал, что родной. А Линка спешно забросала его сеном.

– Так… спокойнее, – сказала она.

– Что, тяжко пришлось? – Ксюха сказала это без издевки. А я кивнула, ибо понимала: пришлось. Не пришлось бы тяжко, кто бы из нас вернулся.

А ведь все…

Пяти лет не прошло. И вернулись, и… и будто бы не было ничего-то, ни жизни по-за пределом Лопушков, ни прочего, нехорошего. Васятка вот только вытянулся.

– Тяжко, – вздохнула Линка и сама предложила. – А пойдем на пруд? Я только переоденуся.

– Пойдем, – Ксюха дернула носом. – Только недолго, а то гроза собирается.

– Я тетке скажу.

И про грозу тоже.

Ведьма ведьмой, но вряд ли даже тетка почует. Я вот не чуяла. Но Ксюхе верить было можно. Ксюха свою стихию слышит так, как никто другой.

Собралась Линка, против ожиданий, быстро. Не знаю, куда подевался шелковый костюм, но в старом сарафане да с волосами, в хвост собранными, Линка стала не то чтобы прежней, но почти. До сажалки пробирались старою тропкой, которая не заросла, будто ждала нас. И сныть привычно поднималась стеной, из которой то и дело выглядывали колючие хвосты крапивы. Змеилась по другую строну тропы колючая ежевика, в зарослях которой уже наливались краснотой крупные ягоды.

Скоро и её собирать.

Я поскребла руки. Вот… ведьма из меня никакущая, это даже тетка признавала, пусть и с неохотою. Но с травами я ладила. А стало быть, надо на чердак подняться, проверить, не подевалась ли куда моя корзинка.

На берегу было тихо.

Старая ива все так же клонилась к воде, и в тени её суетились быстрые водомерки. Над ними дрожали стрекозы, то срываясь к самой глади, то поднимаясь, исчезая в теплом солнечном свете. Где-то там, далеко вверху, звенел жаворонок.

– Рассказывай, – Ксюха вытянулась на траве и раскинула руки, подставляя белую свою кожу солнцу. Оно-то бесполезно, все одно не загорит.

Кровь не позволит.

Вода огня не любит, что, впрочем, ничуть не мешало Ксюхе греться на солнце. А что без загара, так он ей и не надобен.

– Да что тут рассказывать, – Линка сорвала стебелек и сунула его в зубы. – Особо и нечего… я ж писала.

– Ага.

Писала.

И я вот писала. Пространные рассказы о том, как хорошо устроилась в Москве.

И работу нашла отличную, с перспективой, и жилье сняла, и что коллеги меня любят, уважают, учеба идет, преподаватели прочат великое будущее, а еще ухаживают за мной сразу трое, один другого краше… в общем, фантазия у меня всегда хорошею была.

– Правду, – сказала я, тоже вытягиваясь на душистом покрывале. Про себя отметила, что донник ныне разросся, надо будет тетке сказать, а то и самой сходить, благо, собирать его несложно.

– Правду… – Линка хмыкнула. – А правда… поступить я поступила, чай не дура.

Мы с Ксюхой кивнули. Оно и правда, пусть Линка и красавица, какой поискать, но и ума ей боги отсыпали щедро.

– Училась… как получалось, – она поморщилась. – Сложно это все…

Мы опять кивнули.

Сложно.

– Каждый придурок норовил под юбку. И не только из студентов, но… – она махнула рукой. – Обычное… девки ненавидят, мужики… я ведь старалась. Очочки прикупила. Одежонку такую, чтоб не особо внимание привлекать.

Ну это она зря. Не выйдет. В школе никогда не выходило, а уж тут-то про Линкину особенность все знают. В городе же люди чужие, непривычные.

И рассказывать им без толку.

– А все одно… потом конкурс красоты объявили. Меня же все это вот так достало, – Линка провела пальцами по горлу. – И решила, что покажу этим… ведьмам.

– И как? – поинтересовалась Ксюха.

– Показала, конечно… меня от универа нашего на городской и выдвинули. Там мы с Олежиком и познакомились. Сперва голова кругом пошла. Как же… он меня цветами завалил, подарками… и весь внимательный такой. Взглядом не слюнявит, под юбку не лезет. Разговоры разговаривает, как… как с человеком!

Мы вздохнули с легкою завистью.

– И я поверила, что… что и вправду любовь. Может ведь?!

– Может, – отозвалась Ксюха с печалью.

Я только головой мотнула. Любовь – та еще зараза, так тетка повторяла, а мне все чудилось, что это она от непонимания ворчит, что старая уже, заскорузлая душой. Вот и не видит истинной сути прекрасного чувства. Ага… дурой я была.

Подозреваю, не только я.

– Он ведь замуж позвал, – тихо сказала Линка. – Только… сперва сказал, что он положение в обществе занимает. А я… кто я? Девочка из деревни.

– …Лопушки, – Ксюха закончила фразу.

– Вот-вот, – Линка усмехнулась. – Мне бы уже тогда послать куда подальше, но… я ведь не такая, я ведь умная. Дура. Согласилась… сперва перевелась на заочное. Да и вовсе… и вправду, к чему мне этот университет, в котором все достало до невозможности? Диплом он мне и так купит. И купил. Хороший… где-то там в бумагах лежит. Еще квартиру снял. Тоже хорошую. В центре.

– Ты писала.

– Писала, – Линка отмахнулась от особо назойливого комара. – И тут да… тут правда все… поселил. Учителей нанял.

– Каких?

– Да разных. По риторике. Этикету. Танцам… в том числе на шесте.

– Чего?

– Я ведь должна его радовать… карточки выдал. Мол, ни в чем себе не отказывай… квартира твоя, только… только ремонт дизайнерский, а потому отнестись к нему надо с уважением. Не стоит его портить всякими глупостями, вроде кружевных салфеток. И вкус мой, конечно, неплох для девочки из деревни, но специалист справится с выбором одежды лучше. И макияжа. И вовсе… я сама не заметила, как превратилась в куклу!

Это Линка сказала с немалой злостью.

– Меня наряжали, причесывали. Отвозили и привозили. Говорили, как себя вести. Кому улыбаться, кому… опять же улыбаться. От меня и нужно только было, что стоять рядом и улыбаться, улыбаться, улыбаться… быть дружелюбной, милой…

Она выбросила руку и поймала треклятого комара, которого раздавила в ладони, а ту вытерла о сарафан.

– Когда я попыталась сказать, что сама могу делать что-то… я хотела делать хоть что-то, мне сперва мягко намекнули, что не нужно, после и вовсе заявили открытым текстом, что ничего-то я из себя не представляю. Что таких, как я, хватает, и если не устраивает мое положение, то я могу уйти. Но когда я попыталась… оказалось, что и уйти нельзя. Слишком много в меня вложено. И я обязана отработать долг.

– Чего? – помрачнела Ксюха.

А мне стало интересно, жив ли тот идиот, который вздумал этакое Линке заявить.

– Он начал ревновать. Просматривать мои траты по картам. Допрашивать… вплоть до того, почему я купила два пирожных, а не одно. Кому отдала второе? Повесил охрану, которая следила… потом вовсе запретил выходить без него из дому.

– Почему раньше не ушла? – спросила я.

Вот сомневаюсь, что какая-то там охрана Линку удержать способна.

– Да любила его, идиота, – призналась она, стыдливо отвернувшись. – Надеялась, что это временно, что… поймет, перебесится…

– А он?

– А он жениться решил. Не на мне, – уточнила Линка и села. – Дочь партнера… объединение капиталов. Он так и сказал. Прости, я тебя люблю, конечно, но ты мне ничего-то дать не можешь. А жениться мужчина его положения должен не по любви, а по обязательствам.

– Ой, дура-а-ак, – протянула Ксюха и уточнила. – Он-то живой хоть остался?

– Что ему сделается, – Линка сорвала одуванчик, и еще один, и… у меня тоже руки потянулись, вспомнили, как мы когда-то вот здесь сидели и плели венки из одуванчиков, да не простые, а чтобы короной и сзади коса. У кого коса длиннее, тот и победил. – Я ведь… я просто ушла. Собрала… не все. Оставила драгоценности, из одежды только самое простое и вообще… книги вот забрала, конспекты. Думаю восстановиться на заочку. Если, конечно… он ведь еще тот гад. Упертый, как не знаю что. Вернется и искать станет.

Это Линка произнесла… с надеждой?

Любовь… не только ведьмы ей не чужды. Только, как я на собственном опыте успела убедиться, ничего-то хорошего любовь ведьмам не приносит. Выходит, что не только ведьмам.

– Ничего, – Ксюха подала Линке одуванчик. – Пусть только сунется…

Я кивнула.

Лопушки, может, и деревня, но… чужакам здесь не рады. А вот дядьку Святогора предупредить надобно. Это да…

Глава 2. В которой детские шалости оборачиваются взрослыми проблемами

…дети, безусловно, великое счастье. А что глаз дергается, так это от переизбытка счастья.

Откровение многодетной матери

Разбудил меня Васятка. Прибью засранца когда-нибудь. Несмотря на грозу, которая вчера разыгралась-таки ближе к вечеру, мы с теткой все одно пошли за мятой. А что, гроза громыхнула, полила землю дождем да и укатила себя дальше, на Путринишки. Нам же остался чистый звенящий воздух и грязюка, в которую превратились берега Лопушанки. Речушка эта, в обычные-то дни смирная да ленивая, как все-то в Лопушках, разлилась, разыгралась, подмочила берега.

Мяты мы, вымокнув до макушки, набрали.

А еще я утопила сапог, который просто-напросто засосало. И едва не утопила второй, но спасла. Правда, спасая, не удержала равновесия и села в самую грязь, которая радостно хлюпнула и попыталась засосать уже меня. Выбиралась долго, стараясь притом мяту сорванную не растерять: тетка вряд ли поймет, а не поняв, отправит обратно, чего мне вот совершенно не хотелось. В итоге домой я вернулась на рассвете, грязная, уставшая и покусанная. Комарам воздух после грозы тоже понравился. Тетка, меня увидевши, лишь головой покачала. И спросила:

– А сапог где?

– Там, – я махнула рукой в сторону леса. Было слегка стыдно. Вечно от меня одни лишь неприятности и никакой пользы. – Я… потом поищу. По свету!

Тетка вздохнула и сказала:

– Мойся иди.

Мылась я в летнем душе, чтоб не разбудить Васятку, который во сне гляделся мирным и совершенно безобидным. Ага… а помывшись, я получила крынку еще теплого молока и краюху вчерашней булки, щедро намазанную летним медом.

– Дядька Свят заходил? – уточнила я.

Тетка кивнула.

– Чего замуж не пойдешь?

Нет, прежде я бы не рискнула задать такого вот провокационного вопроса, но город меня и вправду изменил, избавив от некоторой дури, но добавив наглости.

Тетка не ответила, лишь плечами пожала.

А и вправду, не мое это дело. Я заползала под одеяло с чувством выполненного долга и твердым намерением утраченный сапог добыть. Но стоило закрыть глаза, и я провалилась в сон. В теткином доме всегда спалось легко, то ли в заговоренных подушках дело, то ли в самом этом ощущении полной безопасности. В запахах ли, пронизывавших избу, в… мало ли в чем.

Не важно.

Главное, что спалось здесь легко. Пока Васятка не разбудил, пощекотав мне нос колоском.

– Марусь, а Марусь… спишь? – шепотом поинтересовался он, когда я натянула одеяло повыше, силясь укрыться от щекотухи.

– Сплю, – отозвалась я.

– Не спишь, – Васятка подвинулся поближе.

– Сплю!

– Не спишь, а то не говорила бы. Кто говорит, когда спит?

– Я во сне, – я уже поняла, что отделаться от братца не выйдет. И раз он тут, стало быть, тетка куда-то пошла. Куда? Да мало ли, какие дела у ведьмы случиться могут. Главное, будь она в хате, не позволила бы Васятке бесчинствовать.

– Неправда, – братец нырнул ко мне под одеяло и прижался длинным тощим телом. Донельзя холодным телом.

– Купаться ходил? – поинтересовалась я, окончательно просыпаясь.

– Мгу…

– Куда? – что-то показалось мне в этом ответе подозрительным.

– Так… куда обычно.

А вот теперь Васятка врал. И с чего бы это? Купаться ему никто не запрещал. Разве что… мысль эта пришла в голову не иначе как от недосыпу.

– К бочагу? – поинтересовалась я спокойно.

– Ну… мамке не говори.

Васятка смутился.

Ненадолго. Надолго он не умел.

– Не скажу. Сама крапивой выпорю.

Тоже удумал. Одно дело сажалка, которая в самом глубоком месте мне по пояс будет, или вот Лопушанка, речка тихая, известная в каждом повороте. И совсем другое старый бочаг, что в заброшенном поместье поселился. Уж не знаю, что там было, то ли колодец, то ли озеро, то ли пруд барский – всякое говорили, – главное, что от этого, чем бы оно ни было, осталась дыра метра три в поперечника, аккурат с бассейн. Правда, глубины такой, что даже дядька Свят обмолвился, будто бочаг этот вовсе бездонный. А после со всею серьезностью сказал, что ежели кто из нас сунется, то самолично выпорет.

И сказано это было не только нам.

Васятка шмыгнул носом, сообразивши, что попался. Я же нащупала оттопыренное ухо и крутанула.

– Чего ты творишь, ирод? – говорила, стараясь подражать тетке.

– Мару-у-усь, – заныл Васятка. – Я же ж… просто купнулся.

– Ага, а если б не выкупнулся?

– Ну… мы поспорили…

Ухо я не выпустила.

– С кем?

– Пусти!

– Говори, а то вовсе оторву. И будешь Васятка Безухов, великий герой местечкового эпоса.

Обиделся по-настоящему и засопел громко-громко.

– Вась, это не шутки, – ухо я выпустила. – Ты понимаешь, что если вдруг…

Горло перехватило.

Мы ведь тоже ходили к бочагу. Даже уж не помню, по какой надобности, и вовсе, когда это было, но зато помню развалины старого дома. И разросшийся шиповник с огромными колючками. Пологие, какие-то скользкие берега, будто нарочно, чтобы тот, кто ступит, скатился к темной глади воды, а то и вовсе в неё рухнул.

Черное зеркало.

Злое.

И все одно не способное отразить хоть что-то. Мы… не решились, ни я, ни Линка, а Ксюха, поведя носом, сказала:

– Дурное место.

Так и ушли. Васятка же… заерзал.

– Или мне говори, или дядьке Святу. А от него, сам знаешь…

– Предательница!

– Вась, – я погладила мягкие вихры. – Одно дело всякая ерунда, а бочаг – это серьезно…

– Между прочим, там некромант завелся!

– В бочаге?

– В старом поместье.

– Вась…

– Вот честное слово! Чтоб мне землю жрать, если вру! – он даже сел от возбуждения.

– Успокойся, – я широко зевнула и тоже села. А чего валяться. Уснуть уже не усну, да и с бочагом разобраться надобно. Васятка, конечно, шебутной пацан, но нельзя сказать, чтобы вовсе безголовый. И стало быть, не по своему почину к бочагу поперся.

– Всамделишний!

– Хорошо, – я почесала шею, подумавши, что теперь весь день буду ходить и скребстись. Вона, руки поцарапанные, да и под ногтями грязюка.

Красавица, нечего сказать.

Я потянулась и сказала:

– Отвернись.

– Чего я там не видывал, – Васятка все-таки отвернулся и поерзал. – Так ты мамке не скажешь…

Надо бы.

Бочаг – это… это не то место, куда детям можно. Неправильное оно, нехорошее. Но и я когда-то к нему бегала, хотя и не рискнула окунуться. И… и надо бы выяснить, в чем дело. А потому, натянувши старые разношенные джинсы, я велела:

– Рассказывай.

– Про некроманта?

– Про спор ваш.

Васятка засопел и гордо отвернулся, всем видом показывая, что ни слова не промолвит. Тоже мне… партизан.

– Небось, с Тимохой?

– А ты… ну… с ним, – Васятка понурился.

А я мысленно кивнула. Угадала. Да, в общем-то, гадать тут особо нечего. Тимоха – еще та зараза, куда большая, чем Васятка. Сынок нашего… предпринимателя, который в Лопушках лавку держит, а еще землицы прибрал, сумел как-то через Путришковский сельсовет, уж не знаю, кто там ему знакомый, но выделили прилично. Землицу эту отрабатывает, что-то там сеет, сажает, продает… с успехом, наверное, если на участке встал двухэтажный коттедж да при гараже, да… при заборе, которым Тимохин папенька отгородился ото всей деревни.

Чужак, что с него взять.

Ну, то есть не совсем, чтобы чужой, но и не наш, не лопуховский. Беспального привела Тимохина мамка, которая тут была своей. И наши, помнится, шептались, что это она неудачненько выбрала, что могла бы и получше кого найти. Может, и так, не знаю. Не мне судить.

Зинка Беспальная родила четверых, хотя ж наши бабы и шептались, что многовато это, что негоже каждый год, да… не лезли. А после пятого её и похоронили.

О том я думала, когда шла через деревню, Васятка же мрачно плелся за мною, всем видом своим демонстрируя категорическое несогласие.

Я махнула рукой Ефиму Трофимовичу, раскланялась издали с теткой Изабеллой, что куда-то собиралась на желтом своем скутере.

– Марусь, – Васятка подбежал и вцепился в руку. – Не надо… теперь-то все хорошо будет. Он же ж видел… я не трус.

– Ты не трус, ты бестолочь, – сказала я братцу, за которого Васятку и считала. А потом вздохнула – Вась, не будет. Поверь мне.

Он покосился, но промолчал.

– Я ведь тоже думала, что если, то… примут, посчитают своей, городской, что… а оно только хуже раз от раза. Тимоха твой, небось, сам в воду не полез?

Васятка мотнул головой. И понимай, как хочешь.

Но я понимала. Пусть я и не так давно вернулась, да только в наших Лопушках все-то тайное скоро явным становится. И наслушаться про Тимохины проказы успела. Нет, не буду врать, что только он колобродит, даже Васятка вон отличился, подкинул тетке Матрене в курятник крашеные яйца, да так хитро, что и не понять, что крашеные. Она-то после целый день гадала, чего это куры наелись.

Это баловство, конечно, только обыкновенное, ребячье…

Тимоха же…

…подбил мелкую Ивановскую в магазине на спор батончик шоколадный стащить. А Светке Ильиной в рюкзак открытый клей подбросил. Накормил собаку Святковских стеклом, с чего… в общем, поганый мальчонка.

Злой.

А отец его в том беды не видит. Во всяком случае, сколько наши ни пытались говорить, он лишь отмахивался. И вот что мне делать?

Оставить как есть?

Мало ли, какая придурь этому Тимохе опять в голову придет? Лопушки ведь… не просто так. Тут в окрестностях помимо бочага много чего имеется, куда детям лезть не след. А чуется, полезут.

Если не остановить. И я решительно постучала кулаком в железную калитку.

Глава 3. О новых знакомствах и неудачных стечениях обстоятельств

При встрече с медведем притворитесь мертвым. Медведь поймет, что перед ним придурок, и не захочет связываться.

Совет опытного охотника юным натуралистам

Федор Евдокимович, Тимохин папаня, был человеком рослым, вида мрачного, нелюдимого. Он глядел на меня сверху вниз и в прозрачных пустых глазах его мне чудилась насмешка.

– Ну, – сказал он, когда я закончила. – И чего?

– Чего? – переспросила я.

Во рту пересохло, а в коленях появилась распрекрасно знакомая слабость. И руки вспотели. Я вытерла ладони о джинсы, но легче не стало.

Я не боюсь.

Не его.

Не дома. Не…

– Чего от меня хочешь? – спросил он и сплюнул, хорошо хоть не на макушку.

– Чтобы вы поговорили с сыном. Объяснили… – я замялась, вот как объяснить этому человеку, что есть места, куда не след соваться, что наши с малых лет знают, и про Беськин лес, и про бочаг, и про старое кладбище, где, в общем-то, тихо и мирно, но только не на красную луну. – Может произойти несчастье. Кто-то пострадает…

Я вздохнула, вдруг поняв, что плевать вот ему на мои объяснения.

И на Васятку, который спрятался за спину.

И вообще на всех нас. Да и на собственного сына тоже плевать. Говорить он точно не станет, выдерет, может, да и то больше для порядка, ибо порядок в доме быть должен.

– Вы ведь хотите остаться здесь? – тихо спросила я и заглянула в снулые пустые глаза. – Вас терпят. Пока терпят…

– Угрожаешь? – вот теперь издевка сменилась плохо сдерживаемой яростью.

– Предупреждаю.

Я вскинула голову, пусть больше всего на свете хотелось втянуть её в плечи и сделать вид, что меня здесь вовсе нет. Нет уж…

– А теперь ты послушай, – в мою грудь ткнулся палец. Кривоватый. Твердый. С синюшным ногтем. – Вы тут привыкли… жить… а есть закон! И порядок! И вздумаете шалить, я на вас скоренько управу найду!

Да уж, разговора не получилось.

Калитка захлопнулась, отрезая подворье от прочей деревни. И Васятка вздохнул. Я же повернулась к братцу и, ухватив за оттопыренное ухо, сказала:

– Вздумаешь с Тимохой водиться, совсем откручу. Ясно?

– Ясно, – буркнул Васятка.

– Я серьезно. Он… ничего хорошего от него не будет. Может, потом образумится, а нет… надо дядьке Святу рассказать.

Васятка вздохнул и робко заметил:

– Может, не надо… ничего же ж не было.

– Пока не было. С тобой. А ну как завтра он кого другого подобьет?

– Не подобьет, – Васятка ухо свое из моих пальцев аккуратно высвободил. – Там тепериче некромант обжился. Всамделишний.

И заглянув преданнейше – вот всегда он так смотрит после очередной пакости – предложил:

– Пойдем, поглядим?

– Еще не нагляделся? – злости не было, разве что на себя, за свою-то беспомощность, которая вновь проявилась, хотя я клялась, что больше никогда в жизни.

– Ну… там еще темно было. А тут вот, по светлу… может, познакомимся?

– А тебе охота?

– Так… некромант же ж! Всамделишний…

Вот только всамделишнего некроманта нам тут для полного счастья не хватало. Нет, некромантов я не боялась, встречала их в университете. Обычные ребята, во всяком случае те, которые на первых курсах. Потом-то, конечно, менялись.

Все менялись.

И я вот изменилась.

– Ксюху кликнем, – Васятка пританцовывал. – И Линку… если захочет.

Линка захотела.

Я думаю, что смотреть на некроманта, может, и не особо интересно, но всяко лучше, чем сено кидать. Хотя с вилами она обращалась по-прежнему ловко.

– Идем, – Линка воткнула вилы в стожок и отряхнулась. Вот как у неё получается? В старом спортивном костюме с вытянутыми коленями, растрепанная, с травинками, что в волосах запутались, а все одно прекрасная до того, что глаз отвести невозможно.

И это я же ж нормальной ориентации.

Ксюху тоже не пришлось уговаривать. Она скоро выбралась через окно, притворив его снаружи.

– Папка какой-то встревоженный, – сказала доверительно. – Всю ночь кругами бегал, а теперь вот притомился, да только нервный… спит и ухом дергает. Прислушивается.

– Ксюха! – донеслось из дому.

И дядька Берендей высунул в окно тяжелую голову.

– Ты куда?

– В лес, – бодро почти не соврала Линка. – Земляники глянем. Ягодок там…

Дядька Берендей покачал головою и точно ухом дернул. А еще я заприметила, что ухи у него были не совсем, чтобы обычное формы. И голова такая… ну, недообращенная. Вправду нервничает.

И с чего бы?

– Аккуратнее будь, – прогудел он. Голос у Ксюхиного папки был низким, рычащим, но оно чего еще от медведя ждать-то?

– Буду, – сказала Ксюха. – А ты спать ложись.

– Да… – он поскреб огромной косматой лапищей за ухом. – Что-то… неспокойно мне. Еще студенты эти…

– Студенты? – спросили мы хором, а Васятка подпрыгнул от восторга. – Какие?

– Да… велено принять… научную экспедицию… будто не хватает тут, – Ксюхин папка окончательно успокоился, и черты лица его поплыли, меняясь на глазах. – Лес волнуется, а они шлют кого ни попадя…

– Кого… ну па-а-ап! – заныла Ксюха и ресницами захлопала. Дядька Берендей только вздохнул.

Хороший он.

И одно время мы с Ксюхою всерьез думали, как бы свести его с теткою. А что, стали б сестрами не названными, а всамделишними. Да только потом Ксюха сказала, что ничего-то не выйдет, что берендеи однолюбы, и мамку Ксюхину он пусть и говорить о ней не желает, а не забудет.

Так-то.

– Говорю ж… экспедиция. Собираются изучать аномальные зоны.

– Откуда?

– Из Московского университета, ведьмаки, ведьмы… некромант за старшего.

– Всамделишний? – не утерпел Васятка.

Дядька Берендей кивнул и добавил.

– Целый кандидат наук. Для докторской материалы собирает. А с ним три аспиранта.

У меня зачесался нос, что было верным предвестником грядущих неприятностей. Нет, в Москве университетов полно, и вовсе не след ждать, что нынешняя экспедиция… и некромантов тоже много где учат, и, даже если из моего, это же не значит… ничего не значит.

– И где они жить станут?

– На усадьбе и станут, – пожал плечами дядька Берендей, которого подобные вопросы волновали мало. – Палатки поставят… велено кого нанять в помощь, чтоб там кухарить. Не хотите, девчата?

Мы переглянулись и покачали головами.

Нет, работы-то ни у кого не было, но… но вот что-то подсказывало, не след нам соваться.

– И правильно, – дядька Берендей широко зевнул. – Передайте этому… некроманту, что я к вечеру наведаюсь.

Мы кивнули.

Врать? А смысл…

Старая усадьба располагалась на пригорочке, и остатки белесого некогда нарядного каменного строения виднелись издали.

– Клад они искать приехали, – Васятка шел, то и дело подпрыгивая. – А вся эта экспедиция, она чтоб другие не лезли!

– Какой клад? – Ксюха ступала неспешно, срывая по дороге цветы, из которых плела венок. И вроде бы как случайно срывала, да только ложились узором травяным полынь да бессмертник, которые от дурного глаза защитят. Вплетались незабудки синими стежками, а следом и длинные кисти донника торчали. Он гнулся туго, зато скреплял силу прочих трав щитом незримым.

И верно.

Надо бы и мне, а то мало ли, кто их этих посторонних некромантов знает.

– Вестимо, какой! Зачарованный! – Васяткины глаза заблестели, и я поняла, что ночью братца придется сторожить, ибо не усидит.

– Нет тут кладов, – возразила Линка, которая венка плести не стала, но присела, ткнула палец в землю, а после коснулась им лба. Сперва своего, потом моего и Ксюхиного.

Сила Линкина была горячей, острой, что кайенский перец.

Я уж и позабыла.

– Крепче стало, – Ксюха скривилась. – Мамка тебе ничего… не говорила?

– Пока ничего, – Линка и Васятку пометила, отчего тот замер, замолк, рот раскрывши. И только из глаз слезы градом сыпанули. – И не спрашивает, и не говорит, но… я вот думаю, а смысл бегать-то? Уже набегалась.

Мы кивнули.

И ведь каждая, готова поклясться, тоже о том думала, что… набегались. Хорошее слово. Правильное. Как раз для нас всех.

– Так что, если не заговорит, сама спрошу… оно ведь все одно не сразу… пока представит, пока… благословение получу.

– А разве его нет? – Ксюха сплела венок и для Линки, а я коснулась трав, потянулась к ним ласкою, прося защитить от неведомого, и те отозвались привычным теплом.

– Есть, но… оно ведь тоже разным бывает. И не факт, что примут… я ведь теперь… – она руками себя обняла. – И… эх, почему все так… нелепо вышло, а?

Кто бы умел ответить.

Я напялила венок на вихрастую Васяткину макушку, а он и не подумал протестовать, но лишь крепче вцепился.

– Примут, – Ксюха погладила подругу по плечу. – Кого, как не тебя-то?

До старой усадьбы мы добрались к полудню. Сперва вышли к аллее, тоже старой, ибо разбивали её еще в те незапамятные времена, когда в усадьбе жили люди.

Или не люди.

Тут уже точно не скажешь. Главное, что с той поры клены выросли, раздались, переплелись ветвями, и некогда нарядная звонкая аллея сделалась сумрачною. Под сенью из было влажно, что весьма пришлось по вкусу мошкаре.

Дорога вывела к столбам, к которым некогда крепились ворота. Ни сами они, ни ограда не уцелела, а вот столбы – вполне себе, разве что кирпич потрескался, да из двух химер, некогда украшавших их, уцелела лишь левая. И то наполовину.

За воротами начинался сад.

То есть когда-то эти дебри первозданные были вполне себе приличным садом. Теперь же где-то там упреждающе заухал филин. И Васятка присел. Шмыгнул носом и поглядел на нас.

– А… мы прятаться не станем? – тихо спросил он.

– От кого?

– От некроманта!

– Зачем? – удивилась Ксюха и бодрым шлепком размазала комара, что присел на белую Ксюхину руку.

– Ну… не знаю. Для порядку, – Васятка снова носом шмыгнул. А ведь этак и простудиться недолго, вода-то в бочаге темная, а если родники подземные питают, то вовсе ледяная.

Придется тетке говорить.

– Если только для порядку… Марусь?

Я что, мне полог сплести – дело недолгое, а вот с тропою сложнее. Старый сад был явно недоволен, что покой его потревожили. Он, пребывавший в некой непонятной полудреме – никогда-то с таким не сталкивалась, – встрепенулся, зашумел, загудел ветром в ветвях, пытаясь напугать незваных гостей. Да только мы не испугались.

– Идите по следу, – велела я, становясь на узенькую тропку, проложенную в зарослях шиповника. За прошедшие годы тот, казалось, разросся пуще прежнего, и шипы сделались длиннее. Темно-желтые, загнутые, они походили на звериные когти, и мне подумалось, что этот сад, он… неправильный.

Насквозь неправильный.

А потом подумалось, что и правильно. Это ведь аномалия. А если бы сад был правильным, то какая аномалия тогда? То-то и оно.

Тропинка легла полукругом, будто и сад не желал подбираться близко к черному озерному стеклу. При дневном свете проклятый бочаг гляделся почти обыкновенным. Разве что слишком уж правильная форма, будто кто-то циркулем окружность вычертил. И вода черная, гладкая, что стекло. Даже на воду и не похожа.

– Мертвая, – тихо сказала Ксюха и себя обняла. – Надо же…

– Нормальная, – Васятка нос рукавом вытер.

Вот точно простынет.

– Нет, – Ксюха прикрыла глаза и качнулась. – Силы… силы из неё тянет, будто… там, на дне лежит что-то, воду мучит…

Светлые волосы Ксюхи задрожали, поплыли новорожденным туманом. И я ущипнула подружку.

– Клад? – с надеждою воззарился Васятка.

Ксюха покачала головой и вцепилась в Васяткино плечо с такой силой, что он охнул.

– Лазал туда? – спросила она.

И побелевшее вытянувшееся Ксюхино лицо было страшно. Хотя Васятка не испугался. Он у нас вовсе не пугливый.

– Я только окунулся разочек, – сказал и голову задрал. – Я не трус!

– Дурак, – Линка отвесила подзатыльник, но по-сестрински, любя. Она-то всегда братца хотела, у матушки спрашивала, пока не поняла, что в иных семьях мужчины не родятся.

Судьба.

– Потом на пруд пойдем, омыть тебя надо, – сказала Ксюха, пальцы разжимая. – И чтоб больше сюда не совался. Там… очень дурное.

И плечами повела.

А я Ксюхе поверила. Кому, как не ей про воду знать. И раз уж такое дело, то…

– Это Тимоха его подбил. Взял на «слабо», а этот и рад доказать…

– Плохо, – Ксюха нахмурилась.

Теперь она смотрела на воду, и я тоже. И чернота её уже не казалась густой, дегтярною, скорее уж наоборот. В черноте этой виделась глубина.

Будто…

В зеркале.

В том старом зеркале, которое тетка убрала на чердак, потому как иные зеркала не след держать в доме, где дети есть. И еще скатертью расшитой занавесила. Только я… я ведь все одно гляделась.

Тогда.

На Зимнюю ночь, которая самая длинная в году. И не только я, мы все… гляделись и забыли. И про то, что видели, тоже забыли. А теперь вдруг вспомнила я ту густую непроглядную черноту, которая взяла да выплюнула искорки. Сперва одну, после другую, а там и третью. И искры эти закружили, заплясали, складываясь…

– Стой, – на плечо легла рука. – Не ходи, заморочит.

Ксюхина сила была ледяною, что вода родниковая. И я очнулась. Надо же… и вправду нехорошее место.

– Надо будет поговорить с Беспальным, – сказала Линка. – Пусть окоротит сыночка, а то ведь и вправду до беды недалече.

Ксюха кивнула.

– Я пыталась, – сказала я, хотя признаваться в собственной слабости и неудаче – чтоб ведьма и не смогла с человеком договориться? – было стыдно. – Но он только сказал, что на всех управу найдет.

– Тимоха тоже тут был? – спросила Ксюха, которая все еще то ли любовалась бочагом, то ли пыталась взглядом пронзить толщу этих вод.

– Ага…

– В воду лез?

– Неа, он там, в стороночке стоял, – Васятка зябко плечами повел. И указал на куст роз. – А потом вовсе ушел. Ну, когда я в воду полез.

– Кто-то еще был?

– Неа…

– Что ж, хорошо. Может, и обойдется, но… мне его тоже омыть бы. На всякий случай, – Ксюха перевела взгляд на Васятку. – Идем.

– А некромант?!

– Никуда он не денется, этот твой некромант…

Тут в доме что-то грохнуло, затрещало, а там и с уцелевшей стены, которая тяжко опиралась на колонны, посыпались камушки.

Мы замерли.

Ненадолго.

Следом раздалась ругань, такая веселая, задорная даже. И мы выдохнули. Ежели некромант матерится, то, стало быть, живой.

– Может… – Васятка не договорил, Линка прижала палец к его губам.

А некромант соизволил выглянуть.

То есть, сперва в оконном проеме, том самом, которое выходило на остатки портиков, показалась некромантова задница. К счастью, не голая, но весьма себе плотно обтянутая синей джинсовой тканью. Заканчивалась та чуть выше колен, выставляя на всеобщее обозрение мосластые волосатые ноги.

– Так себе, – заметила Линка.

– Тощеват, – Ксюха согласилась с нею.

Ноги елозили по древнему подоконнику, заставляя думать, что там, в доме, некроманта чем-то крепко приложило, ежели он решил выходить не через дверь, а через окно. Но вот, нащупав, как ему казалось, более-менее устойчивую позицию, некромант пополз дальше. И мы получили возможность полюбоваться узкою загорелой спиной.

И рисунком на ней.

Майка-то задралась по самые плечи.

– Неплохой мастер делал, – заметила Линка, прищурившись. – Видишь? Глубокая резка.

Я не видела, но Линке верила.

Некромант, наконец, выполз, так сказать, всем организмом и застыл, верно, сообразив, что здание не настолько хорошо сохранилось, чтобы тут баловаться. Под ногами его захрустело, на землю посыпался дождь из мелких камушков и песка, а дом вздохнул.

Дом был тоже насквозь неправильным, это я чувствовала издали, а еще этому дому категорически не нравился человек, вздумавший нарушить покой этого самого дома.

Человек обтянул майку и посмотрел вниз.

Поморщился.

И снова выдал пару слов.

– Не слушай, – сказала я Васятке, запоздало закрыв уши ладонями. Только, чуялось, поздно. Братец не только услышал, но и запомнил, и попрактикуется, тут и думать нечего.

Некромант соизволил перевернуться, как в сказке, к дому задом, к саду передом, встал на четвереньки. И пополз. По узкому карнизу, что окружал дом. Некогда на карнизе этом дремали химеры, но теперь от них остались едва ли растрескавшиеся хвосты.

– Он совсем больной, что ли? – поинтересовалась Ксюха. – А ничего так… если спереди.

Спереди некромант был не то чтобы более упитанным, скорее уж мог порадовать девичьи взоры некоторой широтой – до ребят из стаи дядьки Свята ему было, конечно, далеко – плеч и подкачанными руками.

Еще он был длинным.

Вихрастым.

И совершенно несерьезным. Во всяком случае в моем представлении серьезные кандидаты некромантических наук по карнизам древних строений не лазают. А он, пусть и на четвереньках, но передвигался достаточно бодро.

До следующего окна добрался вот за пару минут, заглянул внутрь, вызывав новый камнепад.

– Он проверяет внешнюю структуру силовых линий, – я, наконец, поняла, что происходит. – В старых домах обычно создавалось две оболочки, внешняя и внутренняя. Внешняя отвечала за целостность здания, и за крепость его, и охранные плетения на неё тоже цеплялись.

– Думаешь, сохранилась?

– Почему нет? – я пожала плечами. – Сколько прошло? Лет двести? Вряд ли больше. А строить умели. И каналы раньше создавали не только на энергетическом уровне, выводили дорожки в камне, серебром крепили. Если восстановить, то…

…под ногами некроманта карниз захрустел и часть его осыпалась.

– Больше, чем двести, – отозвалась Линка. – Тут и до революции-то никто не жил.

– Думаешь?

– Знаю… мама говорила.

Мы переглянулись. Как-то вот раньше не случалось особо местом этим интересоваться. Нет, все наши знали, что есть такая усадьба, но она была и только. Стояла себе. Разрушалась. А уж кто там жил… странно, конечно. Люди у нас не то чтобы совсем равнодушные, но вот почему нет легенд?

Преданий там?

Какой-нибудь глубоко романтической истории о влюбленной барышне и деревенском кузнеце, которого зловредный барин замучил? А она потом утопилась в бочаге. Такие ведь истории, почитай, у каждой усадьбы имеются. Мы на фольклористике проходили. И… и еще тогда меня царапнула мысль, что у каждой имеются, а у нашей вот нет.

– А что еще она говорила?

– Что не следует сюда нос совать, – Линка наблюдала за действиями некроманта, который застыл на карнизе, явно пребывая в раздумьях: нырнуть ли в окно или же продолжить путь свой. – Дурное место.

Это мы и так знали.

Но теперь захотелось вот подробностей, почему дурное и что именно с местом этим не так. Я прихлопнула комара и поинтересовалась:

– Делать что будем?

– Ну… – Ксюха пожала плечами. – Может, познакомимся?

– Зачем? – Линке знакомиться совершенно не хотелось.

– Так… для порядку… у тебя вот есть знакомые некроманты?

Линка покачала головой.

– Вот, – Ксюха подняла палец. – А будут.

И прежде чем мы что-то сказали, вышла из-под полога и крикнула:

– Эй, вы там живой?

От голоса её некромант вздрогнул, повернулся, и резкое это движение окончательно разозлило дом. Я почти физически ощутила, как по каменному телу прошла волна ярости. А в следующее мгновение дом вздрогнул. Стены захрустели, а карниз отвалился.

Вместе с некромантом.

– Ой, – сказала Ксюха. – Как-то… неудачненько получилось.

Глава 4. Где случается встреча, в том числе с прошлым

Говорят, хорошие подруги на дороге не валяются. Не знаю. С моими всякое бывало.

Откровения одного мага из очень старой и приличной семьи

Кандидат некромантических наук, надежда кафедры Московского государственного имени Его императорского величества Александра II университета прикладной магии и тонких воздействий, Николай Николаев за секунду до позорного падения своего осознал, что идея была неудачной.

То есть эта, нынешняя.

Да и вообще вся…

Нельзя сказать, чтобы перед глазами его пронеслась жизнь и уж тем паче пришло осознание и переосмысление всех деяний, но вот факт, что технику безопасности нарушать не стоит, Николай осознал сполна.

А ведь не хотел.

Сперва просто скучно стало. И интересно. То есть скучно было сидеть и ждать, когда же Повеленский, назначенный руководителем этой нелепой экспедиции, созданной исключительно для того, чтобы бюджет оприходовать, а заодно дать какой-никакой материал для работы аспирантам, соизволит выйти на связь. И от скуки Николай решил провести поверхностное тестирование.

Получил отклик.

Потом…

Потом сам не заметил, как оказался на хрупком и отнюдь не предназначенном для нахождения на нем лиц посторонних, карнизе. Нет, Николай не был совсем уж безголовым, такие средь некромантов до кандидатского значка не доживают, уходят в мир иной в процессе сбора научных данных. И потому поставил обычный защитный круг.

И еще один.

И страховочный амулет активировал. Правда, показалось, что тот как-то не так активировался, уж больно вялым был всплеск силы, но потом Николай решил, что и так сойдет. Он же недалеко.

Только выглянет.

И выглянул.

Все даже шло вполне себе неплохо, более того, остатки сторожевой сети, встроенной в каменную плоть дома, были весьма интересны. Прежде Николай подобного рода плетений не встречал, правда, уцелели они отдельными фрагментами, которые он отчаянно и пытался стабилизировать, чтобы после снять слепок. И получалось.

Да.

Определенно получалось.

Пока его не окликнули. И… и он, увлекшийся, позабывший о том, где находится – случалось с ним по молодости подобное, – обернулся. А потом с тонким звоном лопнул поводок охранной нити. И Николай рухнул.

Воздушный щит, который должен был ситуацию если вовсе не предотвратить, то хотя бы уменьшить вероятность травмы, все-таки сработал. Правда, слабо, а потому Николай всей поверхностью тела ощутил столкновение сперва с густыми зарослями мутировавшего шиповника – у нормального не бывает колючек с мизинец длиной, а после и о землю, щедро присыпанную осколками кирпича и щебенки.

Щит окончательно лопнул.

И…

– Вот и все, – сказал кто-то.

И кусты затрещали, закачались, осыпая Николая пылью кусками старой паутины. На лоб шлепнулся и паук, который живо скатился и, щекотнув щеку, убрался прочь.

– Думаешь? – поинтересовался второй голос.

– Сомневаюсь, – третий звучал весьма мрачно. – Если это некромант, то его так просто не убьешь. Тут и падать-то всего ничего.

Может и так.

Но во-первых стало обидно. Он ведь не сам собою упал. И вообще, могли бы посочувствовать. Во-вторых, снизу второй этаж не казался таким уж близким к земле. Напротив. Дом возвышался бело-желтою громадиной, и Николай готов был поклясться, что чувствует его злорадство.

Чушь какая.

Пока он раздумывал, стоит ли подать признаки жизни или же сперва активировать малый медицинский контур, за который, конечно, потом придется отчитаться, к нему выбрались трое.

Четверо.

– Живой! – радостно воскликнул рыжий вихрастый парнишка с таким восторгом, что Николай поневоле улыбнулся. И попытался сесть.

– Точно? – второй вылезла девица, лицо которой показалось смутно знакомым. Правда, тотчас Николай понял, что никогда бы, ни при каких обстоятельствах не свел бы знакомства с подобною явно хищною особой. Девица была бледна, темноволоса и просто невероятно хороша собой. Её красоту не портили ни колючки репейника, прицепившиеся к рукаву, ни сам этот старенький, заношенный костюм из некогда розового вельвета.

– Глазами моргает, значит, живой, – сделал парнишка свой вывод.

– Только глазами? – вторая девица тоже была хороша, но совсем иною красотой. Высокая, статная, фигуристая, она чем-то напомнила Николаю барышень со старинных портретов.

– Может, того… парализовало? – темноволосая глядела на него с сомнением. И вот не мог Николай отделаться от чувства, что она обдумывает не то, как ему помочь, а где прикопать его бренное тело.

И вспомнилось, что местный лесник сказал.

Места тут, несмотря на относительную близость к столице, дикие.

– Жалко… – вздохнула светловолосая, проведя ладонью по косе. А коса у неё было толщиной в Николаево запястье. – Молодой какой… ему жить да жить.

Николай хотел было сказать, что вовсе его даже не парализовало, что ноги свои он чувствует, особенно левую, которая бахнулась о что-то твердое и теперь ныла, но промолчал.

А все почему?

Потому что третью девицу, в отличие от первых двух, он знал. И знал неплохо, хотя… судя по тому, что эта самая особа скользнула по Николаю равнодушным взглядом, как раз она-то его и не признала.

– Марусь? – темноволосая посторонилась.

А Маруся Троепалова, присев рядом с Николаем, положила на его грудь обе ладони. И медицинский амулет тихо растаял, а Николая окутало облако теплой ведьмовской силы. Почему-то тотчас засвербело в носу, а еще подумалось, что она и не обязана была его узнавать.

Да и как вообще…

Глупое совпадение, не иначе.

И надо бы подняться, привести себя в порядок, представиться, а заодно выяснить, что вот этим самым девицам понадобилось на подотчетном объекте, где посторонних быть не должно.

А он лежал тихо-тихо, боясь эту силу спугнуть.

– Жить будет, – сказала ведьма и руку подала. – Ничего страшного, несколько царапин, ушиб… ногу вот побереги. И…

Она определенно хотела добавить еще что-то, но смолчала.

И Николай руку принял.

Поднялся, чувствуя себя если не круглым дураком, то всяко стремящимся к этой вот круглости.

– Хорошо, – темноволосая произнесла это таким тоном, что у Николая по спине мурашки побежали.

– Маруся, – сказала ведьма, разглядывая Николая с любопытством.

И…

Он ведь собирался познакомиться. Еще там, в Москве, когда аспирантом был. Аспирантам со студентками знакомиться никто бы не запретил. И честно собирался.

Просто подойти.

Поздороваться. Сказать что-нибудь такое, чтобы она улыбнулась. У неё красивая улыбка. Была. А он… он так и не решился. Все откладывал и откладывал, и говорил себе, что надо подождать, что… она бы доучилась, а он степень получил. Что перед защитой не стоит размениваться на любовь. И вообще ведьм в Москве хватает, найдется другая, а эта…

…он уехал.

И она тоже.

И вот, выходит, встретились.

– Николай… – он запнулся и добавил. – Егорович, но можно без отчества.

Темноволосая фыркнула.

– Лина, – сказала она все-таки.

– А я Ксюха, – а вот подруга её выглядела задумчивой до крайности. И косу свою гладила, гладила, и что-то не то с этой косой было, но что именно, Николай понять не мог, хотя пытался. – К бочагу ходили?

– Что?

– Бочаг, – повторила Ксюха и потрепала рыжие вихры мальчонки, в котором клубилась дикая пока сила. Это ж… какой потенциал! – Тут, недалече…

– Вроде озера, – пояснила Маруся.

А она изменилась.

Неуловимо.

И эти изменения отчего-то донельзя раздражали. То есть, дело не в старых джинсах, выстиранных добела, и не в майке с растянутым горлом. Дело… в морщинках этих едва заметных. И в седом волоске, что спрятался меж Марусиными русыми кудрями. И в глазах её.

Глаза всегда меняются сильнее.

– Я видел, – озерцо это сразу привлекло внимание Николая, причем даже не столько своей неуместностью – а зачем в старом парке озеро, – сколько правильностью формы, а еще темной водой. От неё так и тянуло… недобрым.

И главное, что это самое «недоброе» научной классификации не поддавалось.

Впрочем, озером и классификацией Николай рассчитывал заняться несколько позже.

– В воду лазили? – Ксюха нахмурилась. И с ладони её сорвалась прозрачная капля.

– Нет.

– И хорошо. Не лезьте.

– Там клад! – высунулся мальчонка. – Проклятый!

– Неужели? – Николай не сдержал улыбки. – И вы, стало быть, сами добыть его желаете?

– Неа, – рыжий паренек мотнул головой. – Я еще пока маленький, а Ксюха соваться не велит… может, у вас получится?

– Может, и получится… но… давайте сперва… возможно, выберемся? – предложил Николай, осторожно ступая на ногу. Ступню пронзила боль, и он, покачнувшись, не удержавшись, начал падать. Николай нелепо взмахнул руками и подумал, что знакомство, которое он столько раз представлял себе, пошло категорически не так, но…

Упасть ему не позволили.

Подхватили.

Удержали. Сдавили и… он заглянул в ясно-голубые светлые глаза и понял, что нынешняя экспедиция будет вовсе не такой уж бессмысленной, как Николаю представлялось.

Некромант был живым и почти целым, что меня порадовало. Не то чтобы я чувствовала себя виноватой: вот головой надо было думать прежде, чем переться на карниз полуобвалившегося дома, но… просто…

Я хоть ведьма, но не темная же.

Зла людям не желаю.

В общем, порадовало, да… я еще и подлечила немного. Самую малость, чтоб незаметно, а то ведь… я уже поняла, что люди, они такие, одни спасибо скажут, а другие жалобу подадут, что, мол, лечение произведено без их на то согласия, а еще ведьмою, разрешения не имеющей.

…а он симпатичный.

Бледный, но это пока.

Щеки вон загорели, нос тоже красный и шея… и дело не в шее. Я просто рада. За человека. И… и он показался мне смутно знакомым. Но где и когда я его видела? Нет, у нас он точно ничего не вел. Хотя у нас «Общая некромантия» шла ознакомительным курсом, там даже зачета не было, по рефератам ставили.

Я подавила вздох.

Вот… ни к чему вспоминать было! Совершенно.

А некроманту, наверное, решивши, что раз ничего не болит – все-таки силы надо было меньше давать, он точно воздействие почувствовал, – то и бегать можно, сделал шаг. И… ногу подвернул. Вот ведь! А тетка предупреждала, что пациента надо сперва зафиксировать, а потом уже лечить и внушать, как после излечения жить надобно.

В общем, нога подвернулась.

И некромант стал заваливаться. И рухнул бы, если б не Линка. Она его подхватила… в общем, красиво получилось. Со стороны.

И что-то щелкнуло.

Хрустнуло.

С соседнего куста в воздух поднялась стайка воробьев, которые загалдели, зачирикали… а Линка помогла вернуть некроманту равновесие и сказала:

– Ногу зафиксировать надо. Может, вас в деревню пока забрать?

Некромант же, густо покраснев, – почему-то он старался на Линку не смотреть, ответил:

– Не стоит. Я… у меня медицинские амулеты есть. К утру нормально будет, но… если поможете добраться до лагеря, буду благодарен.

А нам что? Мы и помогли.

Глава 5 В которой сказывается о делах житейских и местах диких

Поверьте, все неприятности имеют обыкновение рано или поздно заканчиваться.

…из разговора с кладбищенским сторожем

Про некроманта я не то чтобы забыла, скорее уж день пришел, а с ним свои заботы. Нет, бедолагу – а он все одно кажется мне смутно знакомым – мы дотащили до лагеря. Как лагеря… название одно. Обустраиваться он решил близ старых конюшен. И пусть уцелели они куда как лучше самой усадьбы, но для человеческого проживания не годили. Однако некроманты – народец неприхотливый, вот и этот расчистил площадку на манеже, благо, тот был открытым, а потому особо и не изменился. Поставил палатку. Перед палаткой – печурку с севшим наполовину горельным камнем. Тут же стоял короб, то ли со снедью, то ли с оборудованием. Еще с дюжину виднелись в стареньком пикапе.

– Я пока тут… на разведку, – некромант Николай гляделся вполне бодрым, даже пытался прыгать сам, показывая, что вовсе даже не нужна ему помощь. – Основная группа позже приедет…

– Да? – Ксюха обошла манеж.

И я тоже.

Вот ведь… интересное место. И почему я прежде тут не бывала? Хотя… к старой усадьбе ходить было строго-настрого запрещено. И надобно, чтоб этот самый запрет Васятке повторили, а то вон, глаза блестят жадно, и сам того и гляди треснет от любопытства.

– Воду из бочага не берите, – добавила Ксюха и, переглянувшись со мной, сказала. – А лучше вовсе закройте его. А то… дети тут у нас любопытными стали. Как бы чего не вышло.

Васятка засопел.

А некромант кивнул.

Присевши на походный стульчик, он ощупал ногу, нахмурился. Я руки за спину убрала. Не хватало еще самой себе неприятностей искать. Вывиха там нет, так, небольшое растяжение связок. К вечеру, конечно, разболится, но если ногу не тревожить, то утром нормально будет.

И амулет опять же.

Некромант явно раздумывал, использовать его или так обойтись. Пока-то, как оно бывает, нога не болела, и не пухла, и вообще выглядела обыкновенной приличною конечностью.

– Приложите, – сказала я. – А то потом хуже будет.

Он глянул искоса, но кивнул.

А мы…

– Папенька передать велел, – Ксюха перекинула косу на грудь. – Что к вечеру подойдет…

– Может, – с сомнением произнесла Линка, – все-таки в деревню?

В деревню некромант идти отказался, а уговаривать мы не стали. Взрослый, чай. Разберется. Назад мы шли через Лопушанку, в которую Ксюха Васятку загнала и не выпускала долго. И сама залезла, отшептывала, водой поливая. А Васятка стоял смирнехонько, пусть и видно было, что не по нраву ему оно.

– Холодно, – пожаловался он, на берег выползши.

И носом шмыгнул.

И чихнул.

– Побежали, согреешься, – предложила я, глядя на тощее Васяткино тельце. И ведь ест-то он нормально, побольше меня, а куда что девается? Кожа рябая ребрами натянута, хребет выпирает, а живот впалый до того, что того и гляди пальцем Васятку насквозь проткнешь.

– Не догонишь! – взвизгнул он и понесся.

А Ксюха, глянувши вслед Васятке, сказала:

– Надо бы и дружка его… и сегодня пригляни, а то вода темная, густая, а ну как позовет?

Я кивнула.

– Тетке сказать придется…

– Придется, – согласилась Ксюха.

– Васятка обидится.

– Зато живым будет, – Линка жевала стебелек ежи сборной. – А обида пройдет.

И верно.

К дому Беспального мы пошли вместе, да только, сколь ни колотили в железную калитку, никто-то не открыл.

– Я папке скажу, – решила Ксюха.

На том и разошлись.

Васятка был дома, забрался на печь, накрылся старым тулупом, там и дрожал, что лист осиновый. Тетка на него поглядывала искоса, но ничего-то не спрашивала.

Пришлось каяться.

Мне сперва, а там и Васятке, который, конечно, сперва дулся, но как тетка сунула ему кружку горячего молока, приправленного медом, а к нему ломоть свежего хлеба, так и перестал.

– Взрослеешь, – сказала тетка. И ко мне кружку подвинула.

Хлеб был самопечным, а я и не заметила, чтоб она опару ставила. Стало быть, не тут… к дядьке Святу ходила? Верно, вон, лежит на столе, свернулась тонкими кольцами вяленая колбаса. И пахнет чесноком, травами, мясом.

Я же хлеб грызу.

– Ксюха сказала, что вода позвать может. Как бы… не вышло чего, – я подбирала крошечки. Хлеб у тетки получался знатным, с тонкою хрустящей корочкой, с нежною мякотью, в которую проваливались крошки соли. И есть было до того вкусно, что не хотелось ничего, кроме хлеба.

Правда, на столе появились миски со щами, и я передумала.

Хлеб со щами вкуснее будет.

– Сама к нему схожу, – сказала тетка, Васятку поманивши. Тот из-под тулупа выбирался осторожно, явно памятуя, что рука у матушки тяжелая.

– Дядьку Свята возьми…

Она покачала головой.

– Ушел он. Полнолуние скоро, повел молодняк на дальнюю заимку.

Я кивнула.

А и вправду до полнолуния всего ничего. То-то сегодня никого из стаи в Лопушках не видно было. Оно-то, конечно, оборотни давно уж приноровились жить подле людей, но все одно луна кровь будит.

Вот и колобродят.

– А вот Игорька, пожалуй, кликну…

– Это которого?

– Святов старшенький, или не помнишь? – тетка поглядела искоса, этак, с насмешечкою. А я почувствовала, как полыхнули щеки.

– А… а он тут?

– Приехал неделю тому.

– А… а…

Васятка подленько захихикал, и я пнула его под столом. Он пнул в ответ и едва локтем не смахнул миску, за что и заработал затрещину.

– Она первая начала! – возопил Васятка от этакой несправедливости.

– Она уже большая, таких поздно воспитывать, – ответила тетка. – И не трясись. Игорек уже вырос, подуспокоился. Ума набрался опять же.

Я кивнула, но как-то… не слишком уверенно.

Надо же…

Игорек.

Вернулся. И носу не кажет. А вот прежний бы в первый же день объявился. Или… или нужна я ему теперь? Небось, он тоже… послужил, повидал… понял, что ведьмы в мире большом совсем даже не редкость редкостная. И хватает их, всяких, красивых, свободных.

Понимающих, что есть женское счастье.

Я поерзала.

– Ешьте, – велела тетка, поднимаясь. – Игорек хотел наведаться, вот и повод будет.

Я кивнула и вцепилась в хлеб, который разом потерял вкуса.

Можно подумать, раньше ему повод требовался.

Но… все изменилось.

Тетка покачала головой и велела:

– Закончите, сходите на опушку. Земляника поспела… и подружек своих кликни.

Кликнула.

И подружек. И дядьку Берендея, который отоспался, приуспокоился и сделался почти не отличим от обыкновенного человека. Он-то нас и отвел на поляну, коих знал множество. Там мы и провозились до вечера. А уж вечером…

– Ты… ты только погляди! – Линка ткнула мне в нос свой телефончик. – Нет, ты только погляди!

И Ксюхе тоже.

– Да как он… как он вообще!

Деревенские собаки отозвались на Линкино возмущение воем.

– Покажь, – Ксюха забрала телефон и повернула ко мне. – А что? Хорошо получилась…

Линка и вправду на снимке была хороша. Впрочем, как и обычно. Но… темные волосы рассыпались, в тонких чертах лица виделась какая-то нечеловеческая одухотворенность, взгляд, устремленный на некроманта, сиял.

И казалось, что в мире нет никого, кроме этих двоих.

Меня вновь кольнуло нехорошее чувство зависти. И еще обиды. На меня, как на Линку, никто-то не смотрел.

– …тайна исчезновения прекрасной Калины Мор раскрыта! – громко прочла заголовок Ксюха.

Линка запыхтела, что еж рассерженный.

– Кто тот герой, ради которого она оставила бизнесмена и олигарха Красноцветова?

– Прекрати! – Линка протянула руку, но Ксюха лишь головой помотала. – Так он бизнесмен или олигарх?

– Да сволочь он, – Линка плюхнулась на лавку. – И теперь точно меня найдет… что там еще этот гад пишет?

– А ты не прочитала?

– Не успела. Давай уже…

И Ксюха откашлялась, чтоб, стало быть, выразительнее читалось.

– Не так давно светскую Москву всколыхнуло известие о грядущей помолвке Красноцветова с дочерью его давнего делового партнера Ильина. Правда, стоит заметить, что сам бизнесмен заявлений не делал. Однако доверенные лица сообщили, что сам факт помолвки – дело решенное. В связи с чем встал вопрос, что будет с давней пассией Красноцветова, широко известной в свете Калиной Мор? Их связь, длившаяся не один год, не могла бы быть сохраненной…

Ксюха поморщилась и пробормотала.

– Кто его писать учил?

– Никто. Они там все… молодые, чтоб их, дарования.

– Тогда понятно.

Собаки взвыли громче, а я погладила Линкину руку. Все-таки, наверное, обидно, когда вот так… живешь, живешь, а потом раз и все.

– …таинственное исчезновение Калины взбудоражило многие умы. Появилось даже частное мнение о неслучайности… и вправду дарование.

– Полное. Дальше давай.

– Доверенный источник, приближенный к Красноцветову, заявляет, будто квартиру свою Калина покинула сама, оставив и банковские карты, и драгоценности, и даже одежду. Это в свою очередь наглядно доказывает отсутствие корыстного мотива…

– Ему бы протоколы писать, – не выдержала я.

А Ксюха кивнула. Линка же потянулась к телефону, но лишь по пальцам получила.

– …пришел в ярость… ага, нет, это не интересно. Вот! Кто же он, новый избранник прекрасной Калины? Кого она предпочла всему состоянию Красноцветова?

На фото некромант выглядел печальным и задумчивым, словно уже подозревающим, что жизнь готовит ему сюрприз.

– Знакомьтесь, – тут голос Ксюхи немного сбился. – Ага… вот… восходящая звезда отечественной некромантической науки. Николай Егорович… ага… исследователь… работает на ниве прикладной некромантии, изучает процесс ускоренного распада. Темные энергии… автор двух десятков статей. Недавно защитил кандидатскую диссертацию… почетный член Независимой ассоциации некромантов…

– Он приедет, – тихо сказала Линка.

И телефон все же забрала.

– Некромант?

– Красноцветов… это… это же как пощечина! Он теперь не успокоится, пока… пока не докажет всем, что я принадлежу ему. Он… он костьми ляжет, но…

– Ляжет, – успокоила её Ксюха. – Вот подыщем местечко поспокойнее, и пускай ложится… а что? Папенька говорит, леса у нас хорошие, там найдется, где нехорошему человеку костьми лечь.

Линка вздохнула.

И я тоже.

И… собаки завыли с новой силой.

Олег Красноцветов пока не был готов ложиться костьми куда-нибудь. Он мрачно сверлил заместителя и старого друга взглядом. А тот смотрел в ответ.

– Ты? – тихо произнес Красноцветов.

Друг пожал плечами.

– Если тебе так нравится думать.

– Оправдываться не станешь?

– А надо?

– Ты… ты мне тут не юли! – Красноцветов бухнул кулаком по столу. Задребезжали хрустальные безделушки, поставленные дизайнером и дико раздражавшие своей бесполезностью, а ноут укоризненно мигнул экраном.

– Если считаешь, что это я сливаю, то… – приятель замолчал и во взгляде его почудилась легкая укоризна. Впрочем, Красноцветов еще когда был равнодушен к чужим взглядам и чужим укоризнам.

– Нет, – вынужден был сказать он. – Ты на такую хрень не стал бы размениваться.

Илья склонил голову, показывая, что верно.

Оно и вправду. У Белова есть доступы к счетам если не всем, то многим, включая те, о существовании которых налоговая служба Его императорского Величества и не подозревала. Во всяком случае Красноцветов на то надеялся.

И не только счета.

Если бы Белов взялся сливать информацию, то всяко не заштатному порталу, который известен своей брехливостью, а еще неуемною фантазией.

– Тогда кто? – он слегка поостыл, хотя стоило бросить взгляд на монитор, и в душе вновь закипала ярость.

– Выясним, – пообещал Белов.

А слово он свое держал.

И можно было бы считать вопрос закрытым, но…

– Что делать будешь? – старый друг присел на край кресла. Кресло было солидным, как и все в кабинете, даром, что стоило дурных денег.

Впрочем, опять же, как и все в кабинете, включая треклятые безделушки. Пожалуй, только понимание истинной их стоимости и удерживало Олега от искушения взять вот эту блестящую фиговину да со всей дури запустить ею в стену.

– Поеду, – мрачно произнес Олег и шеей повел. Воротничок рубашки сделался вдруг тесен, как и галстук, который вовсе показался удавкой. – Удушу эту стерву… ишь… вздумала.

Кровь опять прилила к лицу, а ярость затуманила голову.

– Думаешь, стоит? – мягко заметил Белов и подал стакан.

С водой.

Воду доставляли из горных родников, которые располагались где-то там, на вершинах то ли Альп, то ли Анд – Олег вечно путал одно с другим, – и на вкус она мало отличалась от обыкновенной, фильтрованной. Но понимание, что он, Олежка, может позволить себе этакий каприз, горную воду, грело душу.

– А что, так оставить?

– Возможно, это не самый худший вариант, – Белов стакан держал и глядел прямо, спокойно. Это вот его вечное спокойствие с одной стороны раздражало, а с другой отрезвляло. И по-хорошему в том, чего Красноцветов достиг, была немалая доля Беловского участия.

Вот удавалось ему успокаивать.

Осаживать.

Сдерживать эту вот клокочущую огненную ярость, которую горною водой не зальешь.

– Сам подумай. С Ильиным вы договорились. В понедельник в «Светской Москве» выйдет статья о вашей с Ингой большой чистой любви… на согласование уже прислали. Читать будешь?

– Инге отдай.

Статья, оно, конечно, правильно, хотя пришлось потратить на этого репортеришку почти два часа жизни, играя перед ним и фотографом ту самую несуществующую любовь. И давно уж Олег не чувствовал себя настолько глупо. Будто… будто все-то знают правду, но делают вид, что верят.

Они с Ингой в то, что любят друг друга.

И фотограф этот, что прятался за камерами. И репортеришка с вопросами… и все-то, кто будет читать статейку… но надо.

Положение обязывает.

Так ему объяснили.

– Уже, – Белов улыбнулся. – Она внесла кое-какие правки… послушай, Олег. Статья выйдет. Потом вечер, где ты торжественно наденешь Инге кольцо…

…кольцо тоже согласовали.

Ему прислали каталоги и адрес ювелирной мастерской, и отметили, что именно хочет Инга. И он еще тогда порадовался, что та – женщина ответственная, сама все решает, не доставая всякими глупостями.

– …вы станцуете перед публикой. И заявите о начале подготовки к свадьбе.

…которая уже начата, ибо свадьба человека столь важного, как Красноцветов, это вам не просто так. И стало быть, надо договариваться.

Решать.

Определять… но тут снова Инга займется. Она… она все сделает правильно. И правду говорит Белов, все… как нельзя лучше.

– Про Калину же забудут и весьма скоро, – продолжил старый друг. – И наше затруднение разрешится само собой.

Верно.

И… и Олег ведь сам, еще когда решил с Ингой… не без подачи Белова… он думал, как бы Калине все объяснить… она-то с характером… хотел квартиру подарить. Или там деньгами… все бабы деньги ценят. И она бы… да откладывал, откладывал.

А эта взяла и сбежала.

И украшения оставила. Все почти, кроме той цепочки пустяковой, которую он ей на день рождения… они тогда-то и не встречались толком. Точнее, Олег уже знал, что эта женщина будет принадлежать ему, а она думала, будто у неё выбор есть.

Как же…

…собралась и уехала. В душу плюнула. И… и он хотел послать, вернуть, объяснить, что Красноцветов – не тот человек, с которым можно вот так! Он бы… он бы придумал что-нибудь! В конце концов, Инга – женщина разумная, понимает, чего от неё ждут. И закрыла бы глаза на маленькую слабость мужа. Пусть бы… конечно, квартирку пришлось бы сменить, а лучше вовсе перевезти Калину куда-нибудь за город… Белов говорил, что есть на примете пара особняков, из тех, которые достаточно старые, чтоб можно было придумать историю о семейном наследии.

Приплатить кому в архивах.

А то и вовсе найти старый род, который согласился бы… в общем, способы имеются. И дворянство, что личное, что наследное, Олег получит.

Но вот…

– Если же ты её вернешь, то случится скандал, – продолжил Белов. – Во-первых, Инга, конечно, к твоим слабостям отнеслась с пониманием, но она все-таки женщина. А женщин, мой друг, обижать не след. Во-вторых… сама Калина, уж извини, вряд ли согласится сидеть тихо где-нибудь там, в поместье…

– Я… – Олег ощутил, как краснеют уши. – Я ведь…

– Знаю я тебя, что облупленного, – усмехнулся Белов. – Помнишь, как у тетки Натальи варенье крали?

Олег фыркнул.

– И знал же, что обнаружит, что выдерет, а все одно крал… и не столько варенье то тебе нужно было, сколько пакость учинить.

Белов потер пальцами гладко выбритый подбородок.

– Учти, выбирать, конечно, тебе, но… если ты поедешь за Калиной, если вздумаешь возвращать её… а придется, полагаю, силой, на мою помощь не рассчитывай.

– Бросишь?

– Подожду, пока у тебя в голове прояснение наступит. И буду надеяться, что наступит оно до того, как ты измараешься в скандалах настолько, чтобы о дворянстве можно было забыть…

И замолчал, позволяя Олегу самому подумать.

Он и думал.

Все правильно.

Верно.

И… и прошение, даже если он припишется к какому-нибудь роду, все одно будут рассматривать дотошно. И даже некая сумма – а ему назвали примерные расценки, заставившие призадуматься, так ли нужно Олегу это самое дворянство – не поможет.

– А этот… – он ткнул пальцем в монитор. – Это кто?

– Николай Егорович Николаев, – Белов ответил сразу. – Там же написано, кандидат некромантических наук…

– И вправду?

Больше, чем дворян, Олег не любил только лишь магов, во-первых, потому как уже третьего уровня дара достаточно было для получения дворянского звания. А во-вторых, из-за снобизма их.

Тоже мне…

Он все сам заработал. Горбом своим. Потом, кровью и бессонными ночами. А эти вот, в белых перчатках, когда случается встретить, поглядывают сверху вниз, будто бы он, Олег Красноцветов, вовсе не важный человек, но… в общем, не любил.

– Николаевы – старый род, но здесь все несколько сложнее… – Белов положил на стол тонкую папку. Когда только успел? Поневоле начинаешь думать, что знает старый друг больше, чем ему следовало бы. – Матушка его урожденная Бестужева…

– Та самая?

Бестужевы в империи были одни. Точнее, может, существовали и какие-то другие, но Красноцветов сомневался, что те, другие, были бы интересны Белову.

Тот голову склонил, подтверждая догадку, и продолжил.

– Как ты знаешь, у Ярополка Всеволодовича было два сына. И дочь, которая сбежала из дому в шестнадцать лет. Было сие давно, и гнев старика оказался столь велик, что от наследства эту дочь отделили, хотя из родовых списков вычеркивать не стали. Сбежала она не лишь бы с кем, а с молодым талантливым магом, с которым обвенчалась и жила.

Олег растянулся в кресле и закрыл глаза.

Такие истории он слушать любил. Как-то вот… не то чтобы имелась за ним привычка читать желтую прессу, тут и на обычную не всегда-то время бывает, но если послушать… получается, что и у родовитых проблемы бывают.

А это как-то роднит, что ли.

– Весьма долгое время о Наталье никто не слышал. В гостиных пошумели, да позабыли ту историю, благо, иных хватает. Но произошло несчастье. Старший из сыновей Бестужева пошел по военной стезе, хотя папенька, помнится, крепко это не одобрял.

…сами-то Бестужевы давно подле трона обжились, все больше на паркетах воюя.

– И не зря… лет семь тому, если вспомнишь, в степях прорыв случился. Стихийный выброс, предположительно, в результате несанкционированных раскопок. Потом еще указ принят был, ужесточающий ответственность.

Указ Красноцветов помнил, и собственное раздражение, поскольку крепко тогда подумывал войти на паях в одно дело, может, не совсем законное, но прибыли обещающее немалые.

– Тогда-то Александр Бестужев и отличился. Поставил ограничительный контур, не позволив облаку подойти к Краснодару. Там эвакуацию объявили, только, сам понимаешь, эвакуировать быстро подобный город нереально. Вот и готовились к жертвам… их и было. Бестужев в числе первых, а заодно уж и его адъютант, и прочие офицеры… и солдаты. Кто-то да выжил, но большей частью из простых. Облако остановили, осадили. И уже потом, после переброски, военные его и ликвидировали. Бестужева наградили. Посмертно. Алмазный крест с короной.

Белов замолчал.

А Красноцветову подумалось, что уж он-то не стал бы подставляться так глупо. И вовсе не потому, что сил магических в нем нет. Сил, может, и нет, но ума хватает. Что мешало сунуть то же офицерье? Пусть бы и служили, раз пошли…

…с другой стороны Алмазный крест – это… это та награда, которую Красноцветову вряд ли вручат, даже если он увеличит свое состояние вдвое.

Или втрое.

Алмазный крест изготавливают по личному эскизу Его императорского Величества. И потому каждый из крестов уникален, что ценой, что короной на нем. А это, считай, признание духовного родства с правящим домом.

– Бестужев-старший, конечно, говорил, что гордится сыном, да только постарел он и крепко. И на похороны как раз явилась Наталья. С братом они были довольно близки, и тот помогал семье, несмотря на отцовское неодобрение.

Нет, ни один крест, даже многожды алмазный, не стоит того, чтоб тебя похоронили. Дураком был Бестужев…

– Детей у него не осталось, что-то там не выходило с женой, а что – кто ж скажет. Она-то получила вдовью долю, живет теперь в Екатеринбурге.

– И? – вот несказанно злила эта привычка Белова растекаться мыслью по древу.

– Наследником стал второй сын. Правда, аккурат Беломир пошел не в Бестужевскую породу. Карьерой он не сильно увлекался, да и вовсе образ жизни вел весьма даже вольный. На это смотрели сквозь пальцы до тех пор, пока жив был старший. С наследника всегда спрос больше.

Красноцветов кивнул.

Наследник… Инга родит подходящего. Хорошая женщина. Крепкая. А то и троих. На всякий случай. А то мало ли… и будет им, что наследовать. Деньги, они-то повернее всяких там титулов. Да и титул Красноцветов получит рано или поздно.

Сперва личный.

Там, глядишь, и до наследного… тогда старшенького можно будет с кем из дворян обручить, из тех, которые победнее, а стало быть, не слишком гордые.

– После же отец за него взялся крепко. Мигом место в министерстве сыскалось, да что-то там пошло не так. Года Беломир не продержался, как был выставлен. И ходили слухи, что вовсе речь шла об отречении от дворянского звания.

Это что он там учинил-то?

– Однако пожалели, в память о старшем брате. Но наследства его отец лишил.

– То есть… – вот теперь пришло понимание.

– Из детей у Бестужева осталась Наталья, а вернее сын её, уже почти взрослый… и перспективный. И главное, что отец его на том же поле сгинул, был в свите Бестужевской.

Красноцветов кивнул.

– Не Алмазный крест, но Серебряный ему положили. Выделили пансион вдвое, а сыну – императорскую льготу, правда, если верить тому, что здесь – Белов постучал пальцем по папке, – она ему без надобности. Одарен парень сверх меры. Бестужевская ледяная сила уступила темному дару, но его подпитала.

Красноцветов поморщился: хуже магов и аристократов могут быть только маги-аристократы.

– Ныне уровень дара его закрыт.

– Совсем?

– По слову Императорской службы. А туда, извини, я без особой нужды не полезу.

Олег нахмурился.

– Любовник твоей любовницы – это не особая нужда, – Белов покачал головой. – Дар даром, но и мозги у парня имелись. Университет закончил досрочно. Диплом… защита его проходила в закрытом режиме, а результаты, даже аннотация, засекречены. Но аспирантуру ему предложили при Академии наук, да только отказался. Как и переходить в Министерство магического контроля, под дедову руку.

Белов замолчал.

– И… что он делает в этих… – Красноцветов заглянул в сеть. – Лопушках?

– Материал собирает. Для диссертации.

Ага, видно, какой именно… вон, до чего рожа довольная, того и гляди треснет от радости. Верно, от полноты собранного материалу.

И Калина…

Могла бы уже месяц потерпеть. Или два, а лучше пару лет, чтоб душа остыла, успокоилась. Глядишь, через пару лет Олегу не было бы столь обидно, как сейчас.

– С Бестужевым-старшим они, конечно, встречались, да и вовсе Наталья в Москву переехала, в отцовский дом…

…это тот, который на улице Императрицы Анны Иогановны? Особняк о двух крылах и сотне колонн? Олег тоже себе такой построит. Нет, не в Москве, тут дороговато… да и не в деньгах дело, а в том, что землю в приличном районе человеку, даже состоятельному, купить непросто.

– Но парень, верно, упрям, если вот остался… однако, Олег, Бестужев за ним присматривать будет.

– Думаешь?

– У Натальи, конечно, еще дочери имеются. Обе, кстати, просватаны, точнее заключены договора о намерениях, но в их среде это почитай, что свадьба.

Ну да… Бестужевы да еще наследницы. Такие, даже будь они редкостного уродства, все одно завидная партия.

– Но девицы – это одно, а мальчишка…

Белов замолчал.

А потом тихо-тихо добавил:

– Я не то чтобы пугаю, но… Олег… это не тетка твоя, поркой дело не обойдется. А места окрест этих вот Лопушков очень уж дикие.

Глава 6 О тайнах прошлого, которые к настоящему дело имеют

…самые интересные истории – те, которые никому нельзя рассказать.

Признание следователя по особым делам Тайной канцелярии Его императорского Величества.

Спал Васятка беспокойно.

Пусть тетушка самолично его солью обносила, да круг травяной выкладывала, наговор читала, а после и волосы Васяткины вычесывала мелким гребешком. Он же, то ли утомленный, то ли все ж готовый заболеть, сидел смирнехонько, не дергался, не крутился, только ойкал, когда расческа в космах его застревала.

А все одно спал беспокойно.

Я к нему сама легла, обняла для надежности и еще один наговор повесила. И думала, что не усну, дождусь, как тетка вернется. А вот стоило глаза закрыть и все…

Просыпалась, правда, несколько раз, но уже глухою ночью. Сперва, когда Васятка заворочался, задергал ногами, силясь выбраться из-под одеяла, на второй раз и вовсе, когда он пихаться стал, на силу успокоила. Пару раз садился в кровати, руками махал, говорить что-то пытался.

Только и поняла, что про клад.

– Ложись уже, неугомонный, – сказала я раз этак на пятый и погладила братца. – Завтра твой клад поищем.

Он кивнул.

Упал в кровать и, обнявши меня за руку, засопел. Я тоже уснула. А проснулась от запаха жареного сала. Солнце было уже высоко, пробивалось сквозь расшитые георгинами занавески. И я спряталась от него под одеялом, потому как вставать не хотелось.

Совершенно.

Но пахло салом. И еще приправами. И… блинами.

– Вылезай, – сиплым голосом сказал Васятка и, сунувши руку под одеяло, ухватил меня за пятку.

– Руки холодные!

– Ага…

Теперь он шмыгал носом так, что становилось понятно: без простуды не обойтись. Вот ведь… Васятка не болезный, он до глубокой осени босиком носится, и зимою порой скачет, шапку забывая, а почти никогда-то и не болеет.

Я выбралась из-под одеяла, потянулась до хруста в костях. И не стала гонять кота, который спешно, пока не выстыла постель, свернулся на ней. Кот теткин был крупным, наглым и в то же время ласковым, правда, урчал он только для своих.

Ну и правильно.

Блины тетка пекла на сыворотке, пухлые, мягкие, такими хорошо макать в жир, что выплавился из сала, смешавшись с рубленым чесноком, приправами да выжаренными до хруста шкурками. Были и яйца с запекшимся белком и желтыми озерами, которые прорывались, растекались, добавляя вкуса утру.

А потом мы пили чай.

С малиновым вареньем. С медом. С… просто утром.

– Иди в постель, – велела тетка, и Васятка вновь же не вздумал спорить, но зевнул широко-широко, кивнул и полез к коту. Лег, обнявши тощее кошачье тело, и Пират тихо заурчал, убаюкивая.

– С ним все…

– Все будет хорошо, – тетка склонила голову. – Вовремя спохватились…

– Это ж не от воды?

– От воды… той воды, дурной.

Чай она пила из огромной кружки, в которую, верно, пол-литра влезало, если не больше того. И сахар никогда не сыпала. Я вот тоже от тетки переняла эту привычку. А то что за радость сладкий чай сладким пряником закусывать?

– Сила его… – тетка сделала в воздухе знак. – Есть болезни тела, а есть – силы, вот у него последняя приключилась. Но Ксюшенька вовремя поняла, смыла дурное, а то, что осталось, переживется. Ничего, подрастет, поумнеет.

– А Тимоха? – задала я вопрос.

Тетка помрачнела.

– Не договорились?

– Я пыталась объяснить… странный он человек.

– Беспальный?

– Он самый, – тетка смахнула ладонью крошки, которые отправила в рот. – С ходу стал кричать, что жаловаться будет… я с Евдокимом пошла.

– А…

– И Игорек с нами, да только… не помогло. Евдоким велел не мешаться. Мол, насильно мил не будешь, и если человеку невдомек, что с иными силами играть не след, то так оно и будет.

– А Тимоха?

Оно-то, может, и враг он заклятый Васяткин, а… случись чего? Что тогда?

– Может, обойдется, – без особой надежды сказала тетка.

– Может, – я отвернулась и как-то… как-то грустно стало.

За всех.

– Мы с Василисой сегодня к бочагу этому сходим, поглянем. Может, заговор поставим какой? – тетка задумалась, а я не торопила её. Так и сидели, молча.

Потом молчать надоело.

– А что там было.

– Где?

– Усадьба эта. Чья она?

Тетка вздохнула и показалось, что не ответит, найдет повод, отговорится делами или вовсе отмахнется, как оно в детстве случалось.

Но нет…

– Потемкинская.

– Того самого? – а что, историю я всегда любила, и тем удивительнее было узнать, что история эта здесь, руку протяни.

– Не совсем. Мужу сестры его родной принадлежала. В истории он мало известен. Обыкновенным человеком был. Жил себе тихонько. Женился. Жена ему пятерых дочек нажила, а потом и отошла в родах. Он же растил, как умел, да только заболел после. И чуя, что вот-вот отойдет, написал письмо родственнику, просил, чтобы приглядел тот за дочерьми, чтобы устроил жизнь их.

– И устроил?

– Устроил… приехал, забрал, увез в Петербург. Многие им завидовали. Пока младшенькая не вернулась в отцовский дом. Тот уже стал приходить в упадок, ибо для содержания его деньги надобны, а откуда им было взяться?

Тетка поднялась, чтобы вновь наполнить кружку духмяным травяным чаем. Я покачала головой. В меня больше не влезет.

– Ты уже большая… в общем, приехала девица не просто так, но в интересном, как говорится, положении. И родила. А после родов случилось с нею такое, что говорить она стала. От стресса, видать. Или накипело. Много говорила… про то, как дядюшка родной племянниц встретил, приветил, ко двору представил, устроил в ближний круг императрицы-матушки… и что просил за это немного. Толику женского тепла.

Меня замутило.

– И знать об этом знали… времена были такие, что не больно-то о морали задумывались. Ты не верь, если станут говорить, будто прежде люди иными были, совестливыми да честными. Они всегда одинаковые, одни совестливые, другие – как придется. Так вот, паче всех он младшенькую выделял[1].

Да уж, про такое нам в университете не рассказывали. И подозреваю, что вряд ли расскажут.

– Совратил он её совсем юной, выдал замуж, хотя мужа своего, как и мужчин вовсе, она терпеть не могла. Но кто её спрашивал? Да, и после замужества дядюшка не отстал, напротив, он сделался весьма требователен, желая получить благодарность за хлопоты. Она подумывала наложить на себя руки, но и на это сил не оставалось. Она целые дни проводила в постели, пока не узнала, что беременна. И тогда-то вдруг испугалась.

– Чего?

– Того, кем будет дитя, рожденное от столь близкой связи. А еще того, что сделает с ним Потемкин. Не скажу, сколь обоснованными были те страхи. Моя прабабка полагала, что в этом бегстве воплотились все, пережитые несчастной, ужасы. Они толкнули её вернуться домой, в место, где она была счастлива.

Вот только, чуется мне, что финал у этой истории будет отнюдь не благостным.

Васятка что-то засопел, залепетал, правда, тотчас успокоился.

– И долго он… так будет?

– Да уж завтра, думаю, отойдет. Он сильный, так что справится. А Тимофея этого все одно глянуть нужно. Может, Сопелкина попросить? Он пусть и не местный, но в делах наших разумеет. Глядишь, и найдет управу на этого дурака.

Тетушка заглянула в кружку. А мне подумалось, что Никодим Егорович, конечно, мужчина серьезный, ибо единственному на всю округу доктору иным быть невместно, но этой вот серьезности не хватило, чтобы отговорить Тимошкину матушку от очередной беременности.

Да и тетка, верно, о том же думала, если вздохнула.

– О том, что на той усадьбе случилось, я знаю через прабабку. Она-то и помогала ребенку родиться. Тут жила… мы всегда-то тут жили, разве что по молодости порой случалось в мир уходить. Кровь колобродит, да… но все возвращались.

Это она сказала мягко, будто утешая.

А я что?

Я ведь ничуть не жалела, что вернулась. И пусть, уезжая, думала, что навсегда, что нечего мне, такой молодой и умной, в Лопушках делать, когда весь мир только и ждет, как бы под ноги пасть. А вот вернулась и будто дышать легче стало.

– Тогда-то её пригласили в господский дом, – тетка подошла к Васятке и поправила сползшее одеяло. – Рожала барыня, а разродиться не могла. Случалось такое. Сама-то худая была, ослабевшая, а вот ребенок, наоборот, крупный и крепкий.

– И…

– Помогла моя прабабка. Вытянула, что дитя, что мать, правда, других детей той родить не суждено было бы… её-то попросили при доме остаться. Присмотреть. Она и осталась…

Тетка замолчала ненадолго.

– Барыня та… говорить стала. И рассказывать… про жизнь свою в Петербурге, про сестер, про дядюшку. Про многое. И всякий раз истории её становились все более диковинными. Она словно уходила туда, в воспоминания. После же… разум человеческий – хитрая штука.

– Она сошла с ума?

– Что есть безумие? Хотя… да, полагаю, что сошла. Правда, её-то безумие было незаметным. Сперва. Но… день за днем… моя прабабка уже не жила там, но по просьбе женщины, что прибыла с несчастною, навещала и её, и дитя. Прислуги при доме было мало, только вот эта самая женщина, кухарка, пара девиц за горничных да мужик для подсобной работы. Сам-то дом, пусть и был некогда красив, как я сказала, ко времени тому пришел в немалое запустение. Использовали в нем лишь господскую спальню, да и то… прабабушка писала с удивлением, что прислуга даже проветривать дом ленилась, что не убирали ни пыль, ни паутину. И вовсе позволяли особняку зарастать грязью. Аграфена, которая при хозяйке состояла, была уже в немалых годах. Может, потому-то и не умела приглядеть? Не знаю.

– А пруд?

Дело-то в нем, и не думаю, что бочаг сам собою возник. Должно было быть что-то на его месте, и скорее всего именно пруд.

– Пруд… к нему барыня полюбила выходить. Садилась на лавочке и смотрелась в воду. Молчала и смотрелась. А если сесть рядом, то начинала рассказывать, до чего красива прежде была, и до чего у неё славная жизнь, и как она любила, что сестер, что дядюшку своего, который так много сделал. И что он тоже любил её, говорил, будто никого-то краше её нет.

Тетка покосилась на свое отражение в стекле.

А ведь она не старая.

Сколько ей? Лет тридцать, может, тридцать пять… для женщины, тем паче ведьмы, ерунда сущая. И красивая. Я-то совсем не в тетку пошла, в матушкину кровь, а жаль. Тетка-то высокая, статная. Волос светлый в косы заплетает, а их укладывает вокруг головы короной.

Лицо у неё округлое.

Черты крупные правильные. Движется неспешно, плавно.

– А вот ребенка она не узнавала. Не желала. Кормилицу-то девочке нашли…

– Девочке?

– А разве я не сказала? Девочка на свет появилась, да… так вот, жили они там тихо. Весну прожили. Лето. Осень наступила… осенью-то и произошло все, – тетушка зябко повела плечами. – Толком-то никому не известно, ибо живых не осталось. Сперва, в сентябре-месяце в Лопушках появился человек из чужих, который начал расспрашивать-выспрашивать… тут-то мы еще и в те времена вольным поселением значились. А потому любопытного этого и выставили всем миром. Да, видать, пошел он дальше, там-то еще селения стояли, где лес ныне. Он и добрался, то ли до Прихваткина, то ли до Залучья, кто ж знает. Видать, и поведали ему, что хозяйка вернулась. Уже на излете октября, аккурат, как первые морозы пошли, въехала в Лопушки карета. Богатая. Прабабка моя писала, что сам экипаж был черен да пылью покрыт так, что ни позолоты на нем, ни герба разглядеть невозможно было. Кони шли уставшие, а люди, что карету сопровождали, и вовсе едва-едва в седлах сидели. И силой от них тянуло недоброю.

Я почти вживую увидела, как медленно ползет по разъезженной, разбитой дороге древний экипаж. Огромные колеса сминают и седую поутру траву, и темную землю, прихваченную ледком. Бредут кони, некогда сильные, здоровые, да исхудавшие.

И кучер на облучке то и дело взмахивает хлыстом, да только сил у коней больше нет.

Как и у людей.

Те, вытянувшись за каретой цугом, покачиваются в седлах, и сами-то припорошены первым снежком, который лежит, что на грязной одежде, что на руках. Лежит и не тает, будто…

– Прабабка написала, что наши все, кто в силе, издали чужаков почуяли. В лес ушли, схоронились, а она побежала к усадьбе. Молодой была, еще не перегорела, хотела спасти всех.

– И…

– Всех не спасешь…

Усадьбу я тоже представила. А что, воображение у меня всегда живым было. И увидала, как наяву, старый дом. Уже тогда старый, но еще живой, пусть и утомленный. Белесые колонны, сад, что подобрался вплотную к стенам. Робкие плети винограда, что уже поднялись, почитай, до самого портика. Широкие ступени.

И пруд черным зеркалом. Обыкновенный, не слишком глубокий изначально, а ныне и вовсе почти заросший, что кувшинками, что ряскою. Лавочку на берегу. И девушку в темном платье, которая сидела и неотрывно глядела в эту вот воду.

– Она знала короткую дорогу, а потому успела добежать. Предупредить Аграфену, та же… та схватила дитя и сунула в руки, а еще шкатулочку. И велела бежать. Бежать да укрыться, и так, чтоб ни взглядом, ни силой найти не можно было.

– И она… послушалась?

– Послушалась. Просто… она уже знала, что ту девушку не спасти, что не было её. Отошла душа. Может, в родах, а может, и того раньше. Тело же… тело без души – пустое. И ушла. Далеко, конечно, не успела. Вот за ограду выбралась, да в лес, к старому дубу. Знаешь?

Я кивнула.

Кто ж у нас не знает этот дуб?

Он не просто старый, он древний, огромный и… добрый. Мы, помню, все пытались его измерить, ходили кругами, тянули веревку, а не выходило. И ведь принесли ту, огроменную, которую дядька Берендей для особых случаев держит, а в ней метров пятьдесят, если не больше, но все одно не хватило. И ленты еще свои добавили, все казалось еще немного и сомкнуться конца.

А дуб звенел листвой над головами.

Смеялся.

Ленты мы потом и повязали на веточки, до которых дотянулись.

Там, под дубом… там никогда-то не тронет ни зверь, ни человек. Попроси помощи лес, и он поможет, выведет, обережет. Это и малые знают.

…а Тимоха на дубе имя свое вырезал. Это мне Васятка сказал по секрету, и мы вместе ходили смотреть и, быть может, замазать, но ничего-то не нашли, что окончательно уверило меня: дуб этот, он особенный.

– Она писала, что слышала, как на след её собаки стали. И вой, и лай, и то, что собаки те были непростыми, но лес их не пустил. А дуб загудел, после же вовсе скрыл и её, и дитя. Стало темно. И темень длилась, длилась, пока там, за краем укрытия, бушевала темная буря. Когда же она утихла, дуб разомкнул укрытие. И прабабка ощутила, что усадьба стала… недоброй.

Тетушка вновь замолчала.

А Васятка во сне захлопал губами, вытянул их и промычал что-то обиженное донельзя.

К дубу же надо будет сходить. Вот сегодня же. Отнести краюху хлеба, и соли щепотку, и лент у меня не осталось, а вот есть красивый шейный платок. На ветку повяжу, может, порадует его?

– И… что она увидела?

– Увидела? Ночь была. Что ночью увидишь. Да и пишет, что настолько неспокойно было, что не решилась она к усадьбе пойти, но в деревню отправилась. Три дня еще бушевала темная буря. Благо, зерно убрать успели, да амбары всегда-то заговаривали. В лесу же после долго мертвых птиц находили, и зверье мелкое. А по зиме к усадьбе волки вышли, долго кружили, пока не сгинули.

– От чего?

Тетушка пожала плечами.

– Кто ж знает.

– И… она не ходила?

Я бы точно сунулась. Даже теперь, понимая, насколько подобные игры чреваты, все одно не усидела бы. А то мало ли, вдруг бы то, что случилось в усадьбе, вдруг бы оно и деревне угрожало.

– Ходила, конечно. Вот как буря улеглась с большего, так и пошла.

– И… что?!

– И ничего. Нашла карету старую, которая рассыпалась. Сбрую конскую сгнившую да ржой поеденную. Это она так написала, – поспешила уверить тетушка. – Вещи людские, но тоже с большего попорченные. И кости. Много костей человеческих. Их и закопали там, в саду.

– Она?

– И она, и деревенские. Уговаривать пришлось. Люди не больно-то желают с подобным связываться.

И вот тут я их понимаю. Закапывать странные чужие кости – еще то сомнительное удовольствие.

– Но поняли, что так оставлять неможно. Что еще… как раз тогда-то и возник бочаг. Такой, как ныне. Круглый, ровный. Недобрый. Еще с полгода над ним клубилась сила, пока не облеглась.

– А дальше что?

– А ничего. Некоторое время опасались, что за каретой той и девицей сгинувшей еще кто-то явится, да никого не было. Будто вовсе не существовало ни боярыни, ни… прочих. Прабабка моя после упомянула, что, вероятно, они и вовсе живыми людьми не являлись.

– Это… как?

Тетка лишь покачала головой да добавила:

– Иное знание не на пользу идет…

Может, и так, но ведь любопытно же! Хотя тетку спрашивать смысла нет, она промолчит. С другой стороны, я знаю, к кому обратиться. Впрочем, остался в этой истории еще один момент:

– А… ребенок? Что с ним стало?

– Ничего. Вырос… выросла, – поправилась тетка. – В шкатулке той, которую передали, были деньги, камни драгоценные и кое-какие украшения. Хватило, чтобы сиротке безбедно жилось.

И поднявшись, тетка принялась убирать со стола, что означало: разговор завершен. И рассказ… вот и что теперь мне с этой историей делать? Разве что…

Приятно, когда есть с кем поделиться.

[1] История вполне реальная. У фаворита императрицы и вправду находились на содержании племянницы, к которым он испытывал не совсем родственные чувства.

Глава 7 Где есть и не друг, и не враг, а так

Много ли у меня врагов? Не сказать, чтобы так уж много. Всего-то два с половиной кладбища…

…из интервью с Очень Темным Властелином

Беломир Бестужев маялся дурью. И делал это по обыкновению своему с полной самоотдачей: балансируя на задних ножках стула, он старался забросить вишневую косточку в узкое горлышко вазы. Стул был роскошным, ваза – древней.

Вишня червивой.

И сие обстоятельство портило и без того не слишком хорошее настроение. А тут еще где-то внизу громко хлопнула дверь, и та сосредоточенность, которой Беломир почти достиг, разрушилась.

Стул покачнулся, заскрипел и развалился.

Столкновение с полом, пусть и укрытым ковром, было болезненным, а вишня, миску с которой Беломир держал на животе, вовсе рассыпалась.

Вот же…

– Фигней страдаешь? – Алексашка Потемкин всегда-то держался в доме по-хозяйски. И ныне вот, стянув перчатки, кинул их на золотого оленя, уже успевшего покрыться толстым слоем пыли.

– Страдаю, – признался Беломир, потирая спину.

Стула было…

Нет, не было жаль. Ни стула, ни ковра, а вот вишни, которую он любил вполне искренне, даже очень. Но не признаваться же в том старому… нет, не другу.

Алексашка никогда-то и никому другом не был, пусть бы и держал себя со всеми по-приятельски. Что, впрочем, нисколько не мешало ему гадости творить. И теперь явно неспроста явился.

– Слышал, ты ныне одинок… – он плюхнулся в бархатное креслице и пальцем поскреб темное пятно.

– Утешить пришел?

– Я не по этой части, – Алексашка взмахнул рукой и манжету поправил. – Я посочувствовать…

– Иди в жопу.

– Ты груб, мой друг, а значит, ты обижен. На самом деле ты радоваться должен.

– Чему?

Нет, Беломир был далек от того, чтобы страдать. Разбитое сердце? Глупость какая… для этого надо верить в любовь, а он не верил. И любовь… какая может быть любовь у подобного ему?

– Тому, что ты ныне свободен.

– И?

– Позвони отцу, помирись.

– Иди в жопу.

– Еще обижаешься на старика? – в Алексашкиных глазах блеснуло что-то этакое, то ли насмешка, то ли раздражение. – Конечно, он изрядный ретроград, что в его годах простительно… но выбора у него нет.

– Так уж и нет? – вставать было лень, и Беломир лег. Уставился на потолок, который все еще был бел и украшен лепниной, известной до последнего завитка.

– Сам подумай. Кто у него из наследников? Ты и Натальин сыночек, которого он подмять пытается, да пока не особо выходит, – Алексашка потер руками. – Парень тоже с гонором оказался, да… думаю, старик уже раскаивается, что скандал учинил. И если ты позвонишь, покаешься…

– Иди в жопу, сказал же.

– …скажешь, что на самом деле лишь был обижен, желал эпатировать…

Все-таки Алексашка был упрям до назойливости. Особенно когда чего-то хотел. Вот только…

– …поддался модным веяниям, в чем раскаиваешься ныне.

Если в чем Беломир и раскаивался, так это в том, что дверь не запер. И Федора отослал… надо было сказать, чтоб запер. Правда, имелись подозрения, что этакая мелочь, как запертая дверь, Потемкину не помеха. Но вдруг бы?

– Скажи, что все осознал, созрел…

– До чего?

– До женитьбы.

– Иди…

От возмущения Беломир даже сел. Нет, одно дело любовь, в неё-то он еще когда верить перестал, но женитьба… женитьба – это, право слово, чересчур.

– Позволь подобрать тебе невесту.

– А в морду?

– Послушай, – Алексашка заговорил тихо, доверительно, и желание дать Потемкину в морду лишь возросло. – Думаешь, ты один такой?

Не думает.

Он вырос из того возраста, когда казалось, что его, Беломира, проблемы исключительны в своей неразрешимости.

– Да треть… если не половина, как ты, то склонности подобные имеют. Но, право слово, не спешат выставить свою… скажем так, инаковость, на всеобщее обозрение. Они блюдут приличия, и общество с благосклонностью закрывает глаза на прочие недостатки.

Все так.

И все верно.

И прав Алексашка. Можно было иначе, не столь демонстративно, не шокируя старых ублюдков, которые полагали себя блюстителями морали. Да и вовсе… чего ради?

Беломир и сам не мог бы ответить.

– Так что покайся, женись, заведи детей… и не кривись. Есть разные способы… найди разумную женщину, которая согласится на твои условия. Даже спать с ней не обязательно. Сейчас медицина поможет…

– И поможет, и спасет…

– Именно. Дай деду наследников, и он будет счастлив.

– Не хочу!

– Почему?! – вот это Потемкину категорически не было понятно.

– Не знаю, – пожал плечами Беломир.

Знал.

И… это знание не для Потемкина. Оно вообще не для посторонних.

– Врать нехорошо, – губы Алексашки растянулись в улыбочке, весьма, надо сказать, мерзковатой. – Из-за братца твоего, да?

Вот ведь… может, и вправду морду набить? Но лень… до того лень, что вместо бития морды Беломир дотянулся до вишни, которую и закинул в рот. Кислая. И кажется, опять червивая. То-то Федор хвалился, что со своего сада, натуральная, магией не попорченая.

Червякам вот тоже по вкусу пришлась.

– Тяжко жить рядом со святым, особенно когда святой этот помер и доказать, что ты не хуже, не получится. Остается только доказывать, что ты гораздо, гораздо хуже…

Беломир поднял руку и сжал кулак.

Повернул влево.

Вправо.

Поглядел задумчиво на собеседника.

– Только… не знаю, говорил ли тебе папаша, что твой братец вовсе не был таким уж святым… – голос Потемкина сделался низким, рокочущим. – Таким, как тебе пытаются представить…

– Что ты…

– Правду, друг мой. Только правду… он ведь так и не признал ребенка…

– Какого ребенка?

Вот теперь Беломир окончательно решил, что морду Потемкину набьет. Когда-нибудь. Но всенепременно.

– Кто ж его знает, какого… то ли мальчика, то ли девочки… не знал? Случился у твоего чудесного братца роман… нехорошо, конечно. Он ведь такой идеальный, что просто-напросто не мог жене изменить. А уж тем более допустить появления внебрачного ребенка.

– Врешь.

– Когда я врал? – Потемкин приподнял бровь.

И то верно. Гадости он говорил частенько, но врать… Потемкин гордился, что никогда-то, ни при каких обстоятельствах не опускался до банальной лжи. Что, впрочем, нисколько не мешало ему извращать правду настолько, что та же ложь была бы честнее.

– Отец знает?

– Знает, само собой… не мог не знать. Твой братец планировал развод с женой, да после беседы с папашей от мысли этакой отказался. Оно и понятно, кому нужен скандал? Зато отправился в степи, да… душевные раны залечивать, не иначе.

– Я тебе все-таки морду набью.

– Мне-то за что? – Алексашка поднял руку. – Я лишь рассказываю о том, что узнал… случайно.

Вот в случайность Беломир нисколько не поверил.

– И… кто она?

– Штатная ведьма. Может, поэтому папаша ваш и не обрадовался. Ведьмы – они… весьма себе… своенравные. Куда такую в жены? Да после развода… Ипатьевы не простили бы обиды.

Возможно.

Все одно… не похоже это на Сашку с его кристальной честностью, с его принципами, которые бесили невероятно, ибо невозможно было уживаться вместе с человеком и его принципами. С… да вообще! Уж если бы случилось Сашке роман заводить, он бы… он…

Да не завел бы он никогда!

Ибо клятву давал. Перед алтарем. А клятва – это святое. Но Потемкин тоже врать не будет. С другой стороны, кто поручится, что ему самому правда известна?

История…

Мало ли что там на самом деле произошло. Но… своего ребенка Сашка точно бы не бросил. В этом Беломир готов был поклясться.

– А знаешь, что самое интересное? – во взгляде Алексашки мелькнула радость. – То, что твой дорогой племянничек как раз вот-вот сведет знакомство с… другим твоим племянничком.

– В смысле?

– Какой еще тут смысл быть может? В самом прямом, дорогой мой, в самом прямом… ведьма-то та после того, как братец твой её бросил, вернулась на историческую, так сказать, родину, в деревню Лопушки. Слышал?

Беломир покачал головой.

– И туда же не так давно отправился твой племянник. Якобы в экспедицию. Исследовать аномалии.

– Почему «якобы»?

С племянником Беломир знаком был, скажем так, издалека, но тот произвел впечатление толкового паренька. И наукой, сказывали, увлечен был всерьез, что наверняка злило отца.

Всенепременно злило.

И теперь начинало казаться, что дело, быть может, вовсе даже не в науке. Дело в отце. Злило его буквально все.

– Потому что эти Лопушки от Москвы в трехстах километрах находятся. Какие там могут быть аномалии?

А вот теперь Алексашка соврал.

Беломир почувствовал это явно, будто… будто ногтями по стеклу провели. И пришлось приложить усилия, чтобы не скривиться от этого нервного звука.

И виду не подать, что ложь замечена.

Надо же…

– Ладно, – Алексашка поднялся. – Я сказал, чего хотел. А теперь извини, друг, но мне пора. Буду рад, если у тебя все получится.

А что именно должно получиться, так и не сказал. Потемкин – хитрый лис. Но в эти самые Лопушки надо будет заглянуть. Всенепременно. Что-то неладно там, если Потемкин врет.

Надо же… все-таки врет, несмотря на все свои уверения в правдивости.

Сказать кому… а кому? Некому. Друзей у Беломира никогда не было, приятели… после скандала делают вид, будто вовсе никогда-то знакомы не были.

Ну их…

А в Лопушки он съездит. Просто затем… затем, чтобы убедиться: ошибся Потемкин. Никогда бы Сашка не бросил своего сына. Или дочь. Дочь тоже не бросил бы.

Беломир потер руками.

Огляделся.

Хмыкнул, убедившись, что былой беспорядок никуда-то не девался, и, переступив через обломки стула, подошел к столику. Мобильный разрядился, а экран и вовсе пересекла уродливая трещина. Будто шрам… ничего, зато городской работает.

Отец ответил сразу.

Инга Ильина была женщиной по-своему красивой. Пусть облику её недоставало утонченности, а фигура, несмотря на все усилия, отличалась характерной грузноватостью, но вот взгляд Инга приковывала.

И зная о том, умела выбирать что позы, что место.

Ныне она застыла у окна, зная, что солнце за спиной окутает её мягким светом, сгладив некоторые резкие черты. И недовольство укроет. Хотя от её собеседника что-либо укрыть было затруднительно.

– Стало быть, поедет? – уточнила она.

– Всенепременно, – Белов Ингой любовался. Исподтишка. Так ему, во всяком случае, казалось.

– Плохо.

– Боюсь, отговорить его не выйдет, – он покачал головой. – Я пытался, но порой Олег упрям до бестолковости.

Инга вздохнула.

Вот ведь… и почему из этих двоих капиталами обладает именно Красноцветов? Наглый. Шумный. Истеричный порой, но при том жесткий и цепкий. С Беловым поладить было бы куда как проще.

И не только поладить.

– И что нам остается? – она подошла и осторожно коснулась гладкой щеки.

Сложно быть женщиной.

Сложно быть слабой женщиной в мире сильных мужчин, уверенных, что только у них есть право на эту вот силу. Но Инга справлялась. Пока.

– Если ты не ошибаешься и он все-таки решится… нужно будет ехать за ним, – она погладила волосы человека, которого… нет, не любила, пожалуй. Инга была далека от мысли, что может позволить себе такую слабость, как любовь.

– Вернуть не получится. Не послушает.

– И не надо… что будет, если вдруг… если с ним случится… несчастье? – она старалась, подбирала слова. Пусть кабинет и защищен, но ни одна защита не бывает полной.

Белов замер.

– У него нет наследников?

– Сестра… двоюродная…

– Двоюродная, – задумчиво повторила Инга. Мысль, сперва показавшаяся слегка безумной, чересчур рискованной, с каждым мгновеньем нравилась ей все больше. – Двоюродная – это… адвокаты справятся, если будет другой наследник. С большими правами.

– Другой? – Белов слегка нахмурился.

Он был умным.

Он понял все правильно.

– Я наведаюсь к нему. И есть средства… разные средства. Тебе нужно удержать его от глупостей. Нет, не совсем, но дней на пару… пары дней мне хватит…

А вот теперь Инга ощутила глухое раздражение, исходившее от мужчины. Странный он. Сам же выдвинул идею с этой свадьбой, зная, что брак будет отнюдь не формальным. А теперь злится.

Но пускай.

Он пока полезен. И будет полезен некоторое время.

– Езжай к нему. Сейчас. Скажи, что я хочу обсудить кое-что… – она отступила, разрывая связь прикосновения. – В том числе… завещание.

В конце концов, если с Олегом и произойдет несчастье, то… самое важное, когда оно произойдет. Наследник… отец одобрит.

Поддержит.

Белов, рассчитывая, что рано или поздно займет достойное место в чужой империи, тоже поможет. А вот человека неудобного, способного пойти на поводу желаний и тем разрушить её, Инги, планы, не станет. И это тоже хорошо.

Да, следовало подумать о том раньше.

Определенно.

Когда за Беловым закрылась дверь, Инга вздохнула и потерла виски. Сила, доставшаяся от матушки, конечно, помогала, но и выматывала изрядно… Инга рухнула в кресло и закрыла глаза. Так и сидела, сама не зная, как долго. Но головная боль отступила, следом и слабость.

От матушки осталось зелье.

То самое, которое ведьмы варят для ведьм же, и пусть Инга не совсем, чтобы ведьма, но и ей поможет. Должно.

Она улыбнулась собственному отражению в полированной столешнице.

Все будет хорошо.

Она справится.

Глава 8. В которой речь идет о горячей родственной любви

…почему родственники кровные? Да все просто! Давно уже из меня всю кровь выпили.

Рассуждения о семье одного достойного государственного чиновника

Бокал в руке Бестужева покрылся ледком, и прозрачный хрусталь треснул, что окончательно вывело Ярополка Всеволодовича из себя.

– Вон, – сказал он глухо, и столовая во мгновенье ока опустела.

Слуги в доме точно знали, когда не след попадаться на глаза хозяину. Вышла из-за стола старшая внучка, правда, показалось, что во взгляде её, в движениях недостает почтительности, но пускай.

Ныне не до нее.

И не до младшенькой, которая голову склонила, но отнюдь не из уважения, а чтобы усмешечку скрыть. Да уж, испортила Наташка породу. Сама-то тоже поднялась.

– Сядь, – велел Ярополк, и дочь подчинилась.

Он же бросил остатки закованного рукотворным льдом бокала на тарелку.

– Ты видела?

Наталья отвела взгляд. Стало быть, видела…

Надобно успокоиться. Дочь своенравна. С нее станется вновь уйти, сугубо из упрямства вернуться в заштатный тот городишко. Квартиру-то продавать не стала, как и отказываться от пансиона.

– Видела, – повторил Бестужев вслух.

– Это просто глупая статья. Я думаю, всему есть внятное объяснение, – Наталья разгладила салфетку. И взгляд выдержала.

…а ведь крепкая.

Упертая.

Их породы, их крови… и надо было вот ей? Ярополк ведь детей своих любит. И не обидел бы. Мужа подыскал хорошего, пусть и старше немного, но это ведь ничего страшного. Нормально, когда супруг опытнее, когда умнее, сильнее… окоротил бы Наташку.

А она…

И главное, все ведь продумала, оженилась, забеременела. А когда нашел их, знала ведь, что найдет, так и в глаза сказала, что ежели Ярополк мешаться вздумает, то пожалеет.

Сопля…

Он-то понадеялся, что сама поймет. Поживет в заштатном городишке да на магову получку, которая гроши сущие, а ведь Наташка-то к роскоши привыкла, так и вернется сама. Она же… и теперь-то вон взглядом сверлит, усмехается неприкрыто.

И когда возвращалась, то заявила, что ежели вздумает он, Ярополк, опять интриги плести, то и оставит его, немощного старика, наедине с домом да призраками.

Вся в мать.

– Женить его надо, – Бестужев вдруг окончательно успокоился. А и вправду, с чего он? Будто бы мало статеек писали. Еще одна? Пускай себе. Да и ничего-то зазорного нет.

Мальчик встретил девочку.

Красивую девочку.

Опасно красивую, и главное, что было в этой красоте что-то донельзя знакомое, а что именно – Бестужев понять не мог.

– Рано ему жениться, – возразила Наталья и подцепила полупрозрачный лист салата.

– И тебе бы замуж…

– Нет.

– Не дури, Наташка. Ты еще молодая. И мужа найду.

– В том, что найдешь, не сомневаюсь, – она пожала плечами. – У тебя уже, небось, список кандидатур заготовлен.

В том была своя правда.

– Но… нет.

– Род…

– Род и без того силен и богат. Может, конечно, мое замужество и принесет еще больше власти и богатства, но куда уж больше-то?

– Всегда есть, куда.

– Нет, папа, – она покачала головой, как показалось, печально. – Ты так ничего и не понял?

– А что я должен был понять? – получилось несколько брюзгливо, но сейчас, оставшись наедине с дочерью, Бестужев мог быть самим собой.

– Что мы не твои игрушки. Ни я, ни девочки, ни Николай… тебе, конечно, было бы удобнее, если бы мы просто делали, что сказано, но этого не будет. Мы живые, отец. И хотим остаться живыми. Людьми, а не… когда была жива мама, она хоть как-то тебя сдерживала. А теперь ты слишком уж увлекся.

Неправда.

Ярополк никогда-то ничего не делал во вред своим детям. И внукам… внуков могло бы быть и побольше. Все-таки один наследник – это рискованно, а потому…

– Николай должен жениться, – повторил Бестужев упрямо, отодвигая прочие, не самые удобные мысли. – И чем быстрее, тем лучше…

– Я слышала, ты заключил договора на девочек, – Наталья ела аккуратно, неспешно. – И когда ты собирался поставить меня в известность?

Бестужев промолчал.

– Никогда, думаю? Или после помолвки? Вот только ты не учел, что дочери мои – не те покорные барышни, которых воспитывают в высшем свете. И не примут они назначенных тобою женихов.

– А куда денутся?

– К счастью, сейчас есть куда деваться. Сильным магам всегда рады…

– Магам?

– Они обе одарены, пусть и не в Егора пошли, что, может, и к лучшему, темная сила не для женщин, но нашей родовой им досталось сполна. Так что… Перецвету приняли в Университет. Письмо пришло… уж недели две, как пришло. Только, наверное, потерялось, да?

Теперь она смотрела прямо, не скрывая того, что знает правду. Письмо? Было письмо… и про университет докладывали. Тогда-то он еще посмеялся. Где это видано, чтоб девица приличного рода на всякие университеты разменивалась.

К чему ей учеба?

– Наташка…

– Ты, кажется, не понял, папа, – Наталья умела говорить жестко. – И я повторю. Всего один раз повторю, но… надеюсь, что ты меня услышишь. Хотя бы ради мамы и Саши. Его ты уже убил. Как и Мира.

– Не вспоминай…

– Не буду. Но… что касается меня и девочек, и Николая… вздумаешь играть нами, мы уедем. Действительно уедем. Я и приезжать-то сюда не хотела, но пожалела тебя. Там, на похоронах, ты выглядел таким уставшим. Постаревшим. И я подумала, что ты действительно болен.

Болен?

Яропокл, конечно, не сказать, чтобы и здоров. В его-то возрасте здоровье – понятие весьма относительное, но и умирать в ближайшие годы он не собирается.

– Однако теперь я вижу, что ты оправился настолько, что вновь полез играть с чужими жизнями. Но я тебе не позволю. Реши здесь и сейчас, что тебе важнее. Твои амбиции или семья…

Наталья поднялась и, не дожидаясь разрешения, вышла из комнаты.

Упертая.

И не такая уж старая… сорок пять, конечно, не двадцать пять, но в нынешнем-то мире, да при нынешней медицине, могла бы родить одного-двух внучат.

– Господин, – тихий голос вывел из размышлений. Вот ведь, снова Игнатка подобрался. А главное, ступает, ирод этакий, бесшумно, хоть и знает, до чего Бестужев не любит этого. В ком бы другом и засомневался, может, подумал бы недоброе, но Игнатка верный, что пес.

В волчьей шкуре.

– Что там?

– Беломир явился. Желает побеседовать.

Явился…

Оно-то, конечно, хорошо, ибо побеседовать стоило бы… вот одарили боги детьми, будто в наказание. И силы дали, и дара, и ума… а еще упрямства да своеволия.

Бестужев поднялся.

– Где?

– В кабинет отвел.

– Наталья?

– К себе отправилась. И сердита весьма. С дочерьми беседует…

Учит, стало быть, деда не слушать. А ведь дед не желает дурного… университет этот… вот что там хорошего? Одно непотребство да обычаев попрание. И разврат. Не может не быть разврата, когда девки с парнями вместе учатся. А где разврат, там и до любови недалеко, наверняка с неподходящею особой.

И главное, ежели подумать, то на кой им эта учеба-то?

Неужто и вправду пойдут в присутствие? Работать станут…

Бестужев представил себе внучку где-нибудь на Северах, ладящую контуры плотины, и фыркнул. Дурь это все. И молодость. Все одно потом выйдет замуж, нарожает детишек и забудет про эту свою магию с карьерой вкупе. Так отчего бы сразу? И чтобы рожать от подходящего человека, который и содержать семью сможет, и о детях позаботится… нет, что бы там Наташка ни говорила, но свою кровь Ярополк не бросит.

Сын смотрел мрачно.

Сел.

Вытянул ноги… и мог бы привести себя в порядок. Волосы светлые дыбом торчат. Взгляд… нехороший, будто бы он, Ярополк, виноват в чем.

– Доброго дня, сынок, – произнес Бестужев ласково. Но Мир лишь головой мотнул, челюсть его выдвинулась, а на шее вздулась жилка.

Вспыльчивый.

Непоседливый.

Уж сколько ни пытался Ярополк обуздать натуру младшенького, а ничего-то не вышло. Надо было его в училище отправить, которое военное. Там бы, небось, сделали человека. Но следовало признать, что хорошая сия идея несколько запоздала.

– И чем обязан радости встречи? – Ярополк решил не обращать внимание на детские капризы. Он обошел стол, нежно погладил глобус, вырезанный из глыбы малахита, да украшенный мамонтовой костью.

Жена дарила.

С приговоркой, что вот он, мир, который Бестужев, с его ко власти любовью, всенепременно завоюет. Ошиблась. Мир ему без надобности, да и власть… Ярополк не любит её, но лишь понимает, что лишь тот, кто у власти, способен распоряжаться собственной жизнью.

И не собственной.

– Я звонил, – голос у Беломира был сиплым.

Пьет?

Нет, пить он не пил… маг ведь, и печать ставили полновесную, ибо нет ничего поганей пьяного мага. Но верные люди сказывали, что у себя заперся, на люди и не показывается. Сидит. То ли о любовнике своем, еще та погань, горюет, то ли в целом о жизни.

– Извини, верно, дома не было…

– И не доложили?

Доложили, конечно, уж в доме-то своем Бестужев порядки наладил.

– Запамятовал, – развел руками Ярополк. – Уж прости… дела государственные… в Думе новый проект готовят, а Его императорское Величество подумывает, как бы с британцами отношения наладить. В последнее время совсем уж тяжко стало… Америка, опять же… не разумеют они с их демократией наших устоев. Повадились нападать, обвинять в нарушении прав человека.

Беломир покивал, мол, все-то понимает.

– И все же чем обязан? Или тоже ту статейку пасквильную видел?

– Статейку?

– Про Николашку… бедовый малый, но упрям… я ему еще когда предлагал бросать дурное. Пристроил бы в министерство, а там уж человек талантливый сможет выделиться.

– Особенно с твоей-то помощью, – не удержался Беломир.

– Само собой, кого ж мне еще поддерживать, как не своих… я бы и тебя поддержал, если б ты сам не задурил.

Беломир засопел.

И ведь понимает свою вину… нет, Бестужев и тот скандал мог бы замять. Хватило бы чем заткнуть рты… и заткнул же, не вышло ведь ни словечка за пределы-то кабинету. Тогда-то он просто решил проучить сына, показать, чем его игрища обернуться способны.

– Спасибо, я как-нибудь сам разберусь.

– Вижу, разбираешься, – Бестужев произнес это почти без насмешки. Но Беломир вскинулся.

– Р-разбираюсь…

– Я ж не против, – Ярополк поднял руки. – Сам так сам… ежели помощь нужна будет, то завсегда с радостью…

– Обойдусь. Я пока… просто… пытаюсь понять… – Беломир махнул рукой.

Пытается.

Матушка ему оставила во владение и квартирку, пусть и не в Белой части города, да во вполне приличном месте. И счет у него имелся, и, сказывали, сынок услугу оказал какому-то там купчишке… и вовсе подал заявку на открытие частной лицензии.

Заявку-то пока попридержат.

Ненадолго.

Месяцок там, другой… не с Беломировым терпением столько выждать. Остынет. Бросит. Забудет дурную затею. Где это вовсе видано, чтобы Бестужевы у нуворишей на побегушках работали? То-то и оно…

– Дошел до меня один слух… не знаю, сколько в том правды… будто у Сашки семья была.

– Была, – почти не дрогнувшим голосом заверил Бестужев. – Сам ведь на свадьбе гулял. Или запамятовал?

– Не та, которая напоказ, но настоящая… женщина, которую он полюбил. И ребенок.

Сказал, вперившись взглядом в Ярополка.

И тот смутился.

Самую малость.

– Кто тебе этакую глупость поведал?

– Потемкин, – не стал отпираться Беломир. – А он врать не станет.

– Может, – руки дрогнули, и это навряд ли укрылось от сына, правда, виду поганец не подал. – Может, и не станет, да… только и правды-то… услышал что-то там, а сам не понял, что именно.

– Стало быть, ложь?

– Не знаю… была там какая-то ведьма… но я не вникал.

Беломир усмехнулся.

– А ведь врешь, – произнес он очень спокойно. – Как есть… надо же… я и вправду хорошо тебя знаю. Так что… прав Алексашка, имелась у Сашки любовь.

– Глупость это была! Дурь…

– Любовь.

– Одно другому не мешает…

– Рассказывай, – и прозвучало это непривычно жестко, будто… будто разом вдруг повзрослел младшенький, бедовый, бестолковый… а взял и… и выглянул из глаз его зверь Бестужевской породы.

…а ведь и он служил.

Сбежал, поганец, и подался туда, где у Бестужевых власти нет. Настолько нет, что даже узнать, чем занимался-то он, не вышло. А сам Беломир, возвернувшись, не больно-то рассказывать желал.

Загулял.

Заколобродил… бестолочь.

– Рассказывать особо нечего. Незадолго до… явился ко мне. От как ты. Сказал, что больше не желает поддерживать видимость брака. Что ничего-то у него с женой нет и быть не может. Они чужие друг другу люди, и потому-то ему развод нужен. Я уж его и так совестил, и этак… какой развод? Турбины нам бы оскорбления не простили. Да, всякое случается, но вид-то держать надо.

– Вид, – протянул Беломир и головой тряхнул. – Вид, значит…

– Он и с Катериной договорился. Она тоже согласная была. Получила бы дом в свое владение, содержание он бы ей положил… она там тоже чего-то хотела… изучать. Вот что за придурь у современных баб, а? Через одну в науку лезут, будто медом им там намазано…

– Ты запретил?

– Конечно! У меня… между прочим, если знать хочешь, врагов у нас и без того довольно. Вон, при дворе спят и видят, как бы меня от места Советника отрешить да на покой отправить.

– И поэтому ты запретил?

– И поэтому, и… и ладно бы, если бы просто развод! Тут бы, конечно, поторговаться, но можно было бы… да, тем паче детей ему Катерина так и не родила. А стало быть, причина веская. Это еще Турбины приняли бы. И женитьбу новую тоже, но если с подходящею женщиной.

– А он выбрал неподходящую?

– Ведьму… ведьму он выбрал! Служила там где-то… то ли при медчасти, то ли при штабе… вот кто женщин в армию тянет, скажи? Это ж сплошное непотребство. С кем она там гуляла, кто знает? А тут, стало быть, любовь. И жениться на ней. Ага… чтоб на меня все пальцем показывали? Чтоб шептались, будто Бестужев вовсе ума лишился, если дозволил такое? И Турбины опять же… это даже не оскорбление. Это… да за такое в прежние времена род до последнего человека вырезать могли!

– Только он тебя не послушал, так? – Беломир глядел спокойно, умиротворенно даже.

– Не желал. Сказал, с благословением или нет, а все одно по-своему поступит. И что он не разрешения спрашивает, а… ставит в известность.

Бестужев поморщился.

Жива была и обида на сына, и непонимание, как так вышло? Да, старшенький проявил природное упрямство, да… но ведь и сам Ярополк некогда батюшке нервов потрепал изрядно. И военная стезя, пусть непривычна роду Бестужевых, однако поди ж ты, вышло как нельзя лучше.

Почетней.

– Знаешь, еще немного, и я поверю, что тот прорыв был делом твоих рук.

– А вот это… – Бестужев ощутил вдруг, как воздух сделался густым, тяжелым. И сердце оборвалось.

– Извини, – вот только в голосе Беломира не было и тени раскаяния. – Но… хорошо ведь получилось, правда? Про развод никто и знать не знает. Если заявление и было…

…было.

Но и его попридержали, а после убрали верные люди. Только, коль уж слушок пополз, то не такие и верные, как сие представлялось.

– Катерина осталась вдовой, получив свое. Семья её тоже не в обиде. Тебе вот орден достался, который весьма укрепил твои позиции. Как же, отец потерял старшего сына, наследника, опору и надежу…

Бестужев рванул воротничок.

– А ребенок? Он ведь не вписывался в эту вот красивую сказку, так? Появись он в доме, стали бы вопросы задавать, выползло бы… попорочило бы честь героя. Что с этим ребенком? Он вообще жив? Они?

– Ты… ты за кого меня принимаешь?

– За человека, который ради репутации и власти любого в дерьме утопит.

– Я не уверен, что этот ребенок вообще…

– Проверить легко. Но ведь ты не стал, верно? К чему это… вдруг бы выяснилось, что этот ребенок от Сашки? Тогда пришлось бы что-то думать, придумывать, врать… нет, куда уж проще сделать вид, что его вовсе нет. Так что с ними стало?

– Уехали.

– Куда?

– Понятия не имею, – Бестужев откинулся на кресле, чувствуя, как задергалось, затрепыхалось в груди сердце. он ведь все-таки старый человек. У него нервы! И здоровье давно не то… он… он никому-то не желал зла. Из своих.

И обо всех бы позаботился.

Заботился, как умел.

А они…

– Надо же, – произнес Беломир с некоторым удивлением. – А ведь не врешь.

– Я…

– Вот не надо, папа… я тебя знаю лучше прочих. И нам ты врешь ничуть не меньше, чем другим, – Беломир поднялся. – Что ж… может, оно и к лучшему. Что вообще о ней известно?

– Ведьма…

– И только-то?

– Он… он прятал её… ото всех. Мы пытались узнать… наверное…

– Не ото всех, – Беломир покачал головой. – От тебя. Он прятал её прежде всего от тебя. Тоже знал, что не обрадуешься, вот и… стало быть, хорошо прятал, так?

Бестужев кивнул.

– И кроме того, что она ведьма, ничего не известно?

Ярополк вновь кивнул.

– Интересно… – Беломир оглядел кабинет. – Ладно… в таком случае… я тут решил с племянником познакомиться поближе.

– Что?

– А почему, собственно говоря, и нет? Надо же кому-то просветить мальчика относительно любящей родни, а то с непривычки от этой любви и копыта протянуть недолго.

– Грубо выражаешься.

– Зато верно. Поеду… навещу. Пообщаюсь, так сказать, в неформальной обстановке. Опять же, поговаривали, что в университете нехватка преподавателей, таких, чтобы и вправду одаренные. Может, и я в науку пойду.

Бестужев скривился.

– Прекрати.

– А если нет, то что? Опять наследства лишишь?

– Между прочим, это и обсудить можно…

– Что именно?

– Наследство… вернись. Брось дурить. Займись делом. Я подыщу тебе жену…

– Вот уж не было печали, – Беломира передернуло. – Мне казалось, мы друг друга поняли… однозначно.

– Глупости, – отмахнулся Бестужев. – И при дворе поймут. По-молодости многие дурят, но становятся старше…

– Будем считать, что я еще не настолько вырос, – Беломир широко усмехнулся. – И потому буду дурить дальше.

Прозвучало… обещанием.

– И да, – он обернулся в дверях. – Я там с Наташкой парой слов перекинусь. Чего-то там она спросить хотела… надеюсь, ты не против?

Бестужев заскрипел зубами.

Но дверь закрылась. И…

– Могу выставить его прочь, – за спиной возник Игнат. – Тихо.

– Не стоит.

– А то и вовсе… на севере ледяные маги нужны. На золотых приисках и подавно. Место хорошее, верное, пятьсот километров по тайге до ближайшего жилья. Глядишь, ума и прибудет.

– Прииски-то государевы? Не стоит. Нам, если что, ущерб возмещать, да и… – Бестужев щелкнул пальцами, уловив именно то, что его беспокоило. – Пригляди за ним. Отправься следом.

– И?

– Действуй по обстоятельствам.

Игнат был не просто псом. Он был умным псом, точно знающим, что именно нужно его хозяину. И за это Бестужев его особо ценил.

…а с университетом… поступить и учиться – вещи разные. Помнится, ректором там ныне Пашка Безземельный, который должен помнить старого приятеля. И не откажет ему в небольшой такой малости.

Что бы там Наташка себе ни придумала, Бестужев внучек не оставит.

Он точно знает, как сделать их счастливыми.

Глава 9 Где работа находит работника

Поиск работы – мероприятие куда более ответственное, чем женитьба, а потому и подходить к нему следует с большей серьезностью, ибо тут развод будет стоить дороже…

…из интервью четырежды разведенного владельца агентства по подбору персонала

К старой усадьбе на сей раз отправились с тетушкой. Точнее, она-то собралась, а вот я увязалась следом, а уж за мной и Васятка, заверивший, что ему от совсем-совсем поздоровело. Настолько поздоровело, что оставлять его без присмотра никак неможно, ведь не усидит же ж. Мы с теткой переглянулись, и она вздохнула лишь, сказав:

– Причешись хоть, неслух.

Васятка, радый, что даже уговаривать не пришлось, спешно поплевал на руки и пригладил рыжие свои вихры.

– Чего? Я ж не баба, – сказал он. – Я и так красивый.

Тетка фыркнула.

И положила в корзину еще головку козьего сыра и хлеба половину.

– А то голодный, небось, – пояснила она.

Я же усовестилась. Самую малость. Оно-то, может, и взрослый человек, а все одно нехорошо гостя не уважить. Не по-нашему.

Так и шли.

Сперва тетка с корзиной, которую она несла с легкостью, будто бы весу в этой корзине и не было вовсе. Хотя одна крынка с молоком сколько потянет! Следом я, думая, а на кой, собственно говоря, мне это и надобно? За мною Васятка. Он-то радостный, вприпрыжку скачет, успевая головой крутить и комаров гонять. И уже минув остатки ограды, которые отчего-то заставили тетку поморщиться и головой покачать, я поняла: не следовало сюда соваться.

Вот не следовало!

– И вы это серьезно?! – знакомый до боли голос заставил меня отступить. И нога угодила в ямку, я покачнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но все-таки села в колючий куст мутировавшей полыни.

Обыкновенная, она всяко помягче будет.

И без колючек.

Над полынью тотчас взметнулось облако мошкары, тоже наверняка мутировавшей, а потому к заговорам ведьминым безучастной. Васятка замахал руками, а тетка… оглянулась и вновь головой покачала. Нахмурилась даже.

– Марусь? – Васятка протянул мне руку. – Ты чегой?

– Ничегой, – отозвалась я, из куста выбираясь.

– Я вам кто? Прислуга?! Кухарка?! – продолжала верещать Верещагина. Все-таки редкий случай, когда родовое имя весьма характеру соответствует. – Да я… я… жаловаться буду!

В ответ раздался бубнеж, отчего-то на редкость виноватый.

И некроманта стало по-настоящему жаль.

Жаловаться Верещагина любила, и как любой нормальный человек в деле любимом достигла немалых высот. А с учетом Олечкиной родни, жалобы эти…

…я даже поняла, отчего Евгений Антонович когда-то не пожелал связываться с этими вот. Поняла, но… не простила.

– Да я…

– Дура, – пробасил кто-то словно бы в сторону, после кусты, не те, из которых я выбралась, а другие, затрещали, закачались и из них выбрался Важен Игнатов. Он едва не столкнулся с теткою, которая вроде бы и с места не двинулась, но неким непостижимым образом убралась с Игнатовского пути. И только тогда нас заметил.

Подслеповато сощурившись – все знали, что со зрением у Игнатова беда и очки бы ему носить надобно, раз уж коррекцию делать не желает, да он уперся и все тут – Важен остановился. Ноздри его раздулись. Лоб пошел складками, намекавшими, что где-то там, во глубине черепа, идет мыслительный процесс. Огромная ручища поднялась и голову огладила.

Гладко выбритую голову.

– Марусь? – несколько неуверенно произнес Игнатов. – Это ты?

– Это я, – вздохнула я, понимая, что убегать поздно.

От Игнатова вообще убежать тяжело, он, несмотря на огромные размеры свои и кажущуюся неповоротливость, был быстр и ловок.

А как иначе-то?

Мастер спорта, кандидат в сборную и чего-то там еще.

– Марусь! – взревел Игнатов радостно и сгреб меня в охапку, я и пискнуть не успела. – А я думаю! А ты тут чего, Марусь?

– Я тут живу… – попыток вырваться я не делала.

Ученая.

Важен… он добрый, но с другой стороны у него рефлексы. А потому повисла в крепких объятьях старого… друга? Нет, друзьями мы никогда не были. Ни с ним, ни с кем бы то ни было еще в университете. Так, приятели. Пару раз болтали, еще несколько – встречались на обычных студенческих тусовках.

– Живешь?! О… а мне сказали, что ты того… – Важен разжал объятья. – Домой поехала. Поступать не стала… а чегой? Ты ж хотела в аспирантуру.

Я отвернулась и часто заморгала. Вот ведь. Кажется, была обида и… была и ушла, сгинула, как не бывало. Пережита. Принята. И позабыта, оставлена там, в Москве.

А она вот…

Взяла и вернулась.

– Молодой человек, – строго произнесла тетушка, и Важен смутился, тотчас руки за спину убрал, как показалось, поспешно даже, а еще вытянулся в струнку. – Весьма рада знакомству…

И на меня глянула.

– Это… Важен… Игнатов. Извини, по батюшке не вспомню.

Не принято оно как-то в студенческой среде.

– Важенович я, – прогудел Важен и опять рукой по черепу провел. – У нас в роду… все старшие сыновья одно имя… ну, не одно, каждому свое, только…

Он окончательно сбился. Смутился. И замолчал.

– А это Акулина Никифоровна, моя тетушка, – сказала я, подумывая, можно ли уже откланяться или еще рано?

– Рада знакомству, – тетушка протянула руку, и Важен меня удивил.

Он эту руку принял, осторожно, будто стеклянную, а после наклонился и поцеловал. И тетушка слабо улыбнулась, коснулась бритой головы и сказала:

– Приходи ко мне, с глазами надо что-то делать.

– Так… – Важен отрицать не стал, лишь пожал плечами. – Чего тут сделаешь? Мне целитель так и сказал, что ничего-то не сделаешь…

– Целитель, может, и не сделает, а ведьма попробует.

И вновь Важен поклонился.

Вот ведь… он и Мегере нашей, которой боялся до дрожи в коленках – впрочем, все у нас её боялись – не кланялся. А тут…

– И позаботьтесь… – вновь донеслось из-за кустов. Важен вздрогнул.

А тетушка приподняла бровь.

– Олька разоряется…

– Чего опять? – вот с кем у меня совершенно не было желания встречаться, так это с Ольгой Верещагиной.

– Ну… Николаев… он мужик нормальный. Конкретный. И в экспедициях бывал… и вот… предложил, чтоб за порядком по очереди следили, ну и кухарили тоже, – пояснил Важен, и мятое изломанное ухо его нервически дернулось. – А эта разошлась, будто её одну поставили… мол, раз утянули её в этакие дебрищи, то пусть о комфорте заботятся.

– Понятно.

Действительно. Как-то неосмотрительно было со стороны кандидата некромантических наук предлагать Олечке этакое непотребство.

Где она, а где кухарство?

Я даже мстительно улыбнулась, пока тетушка не сказала:

– Идемте… молодой человек, не окажете ли любезность? – и Важену корзинку свою протянула, которую тот подхватил тотчас. Дернулись крылья носа, и губы растянулись в улыбке.

– Молочко… – прогудел Игнатов. – Я молочко люблю…

– Вот приходите с глазами своими, там и молочком напою.

Тетка двинулась к усадьбе, и я подумала было, что это знакомство вполне может состояться и без моего участия, но была подпихнута в спину твердою Важеновой рукой.

– Там и Синюхин, – сказал он предовольно. – Ты ж его того…

Вот ведь не было печали. Я покосилась на кусты, раздумывая, что, если нырну туда, то отделаюсь лишь подранной одеждой и парой царапин, зато самолюбие нисколько не пострадает.

– Не дури, – Важен остановился и вперился в меня своим тяжелым взглядом, про который говорили, что он людей парализовывает. – Нехорошо от противника бегать.

Ему, может, и нехорошо, да только я-то не боец.

Ведьма.

Обыкновенная.

Даже без диплома, вместо которого лежит где-то в заветной шкатулочке справка, что эта самая ведьма на протяжении пяти лет старательно слушала лекции и даже на семинарах появлялась. А вот дальше…

Я раздраженно ущипнула себя.

Не помогло.

Дорожка вильнула и вывильнула из кустов аккурат к старой усадьбе. Правда, на сей раз подошли мы со стороны, и я видела не столько остатки стены, слегка пострадавшей от некроманта с его любовью к науке, но и древние ступени парадного входа. Сквозь них проросла березка, с виду чахленькая, но с мрамором она управилась споро. Чуть дальше, на прежнем месте, виднелся лагерь. К палатке добавилась еще пара, переносных, ярко-оранжевых и прочно вцепившихся в землю костылями. К старенькому уазику присоединился лощеный грузовичок, крытый тентом, и несколько машин.

Я узнала ярко-желтый «Купе» Верещагиной, как и слегка проржавевшую «Ладу» Синюхина. Да и черный джип Важена нисколько за прошедший год не изменился, разве что здесь казался еще более огромным. И рядом с ним Верещагина выглядела совсем уж тощей.

Она стояла, скрестив руки на груди, вперившись гневным взглядом, правда, не в некроманта, но в Акима Анисимовича, которого я уж точно не рассчитывала здесь увидеть.

Тот мялся.

Смущался.

Потел. То ли от смущения, то ли от жары. Все-таки лето.

И парит.

А он по обыкновению своему в костюме-тройке. И в котелке, который, правда, снял и прижал локотком к пухлому боку.

– И вправду… – голос Акима Анисомовича был тих и полон печали. – Николай Егорович… что ж вы… и в самом-то деле… где это видано, чтобы люди столь достойные тратили свое время… на всякие глупости. Тем более… бюджет полагает… можем, думаю, выделить ставку… на кухарку.

Он договорил и отер пот со лба.

– Кухарку? – некромант был мрачен. Со вчерашнего приключения он оправился, и теперь стоял, тоже скрестивши руки на груди, правда, в отличие от Верещагиной, позе его не доставало той выверенной красоты, которая достигается путем упорных тренировок перед зеркалом. – Кухарку?!

И от тихого этого голоса у меня по спине мурашки побежали.

– Конечно! – кажется, Аким Анисимович несказанно обрадовался этакой удачной на его взгляд идее.

– Кухарку?

– Естественно! Кого-нибудь из местных, кто бы приходил и… не знаю, готовил, что ли? В конце концов, у вас и без того работы хватает?

Некромант скривился, будто кислого молока хлебанул.

– То есть… – еще тише проговорил он. – Мою заявку на приобретение низкопотокового анализатора отклонили, поскольку на факультете недостаточно финансирования, а на кухарку оно нашлось?

Аким Анисимович засопел.

– Ладно, допустим анализатор… анализатор дорогой. Но на ставку лаборанта? Тоже нет финансирования? А на кухарку…

– Дорогой, – Аким Анисимович стрельнул взглядом на Верещагину, что продолжала изображать из себя прекрасный статуй, и заговорил быстро. – Я понимаю, что все произошло несколько неожиданно…

– Экспедиция эта… мало того, что меня отправили нянькой к…

– …и вы имеете право негодовать…

– …вместо того, чтобы профинансировать нормальное исследование. Ваш университет давно уже превратился…

– …однако, уверяю вас, все вопросы можно решить.

А Синюхин, выглянув из-за плеча Олечки, заметил нас.

Меня.

И смутился.

Покраснел. Отступил, отвернулся даже, пусть и ненадолго. Вот ведь… а я… я ведь всерьез думала, что у нас любовь, та самая, которая настоящая, которая одна и на всю жизнь.

Дура, что и говорить.

– Мягче надо быть, Николай Егорович, мягче… гибче… а вы пока не совсем освоились. И я готов помочь… вам… всем нам…

– Чудесно, – некромант руки расцепил. – Стало быть, кухарка… и когда на неё выделят… финансирование? Это ведь не так просто, верно? Я же знаю. Мне говорили. Сперва надо подать заявку, обосновать траты, согласовать их с проректором по финансовым вопросам, затем с другим… который за персонал отвечает. Ректорскую подпись поставить. И бухгалтерию не забыть. Ах да, еще ведь и кадровая служба имеется, которая обязательно в двухнедельный срок займется подбором персонала. Объявят тендер или как там…

Кажется, он издевался.

Определенно, издевался. И проклятье, мне это нравилось! Нравилось смотреть, как мнется, краснеет, наливается дурной силой Аким Анисимович, как сдерживает он свой гнев, ибо кандидат некромантических наук – определенно не какая-то там студентка пятого курса, пытающаяся добиться справедливости.

Хмыкнул Важен.

А я потупилась, чтобы никто-то, даже Синюхин, знавший меня, что облупленную, не заметил этой вот улыбочки. Справедливость? Может, и не самая справедливая, но какая уж есть. И проклятье, в этот момент я фактически любила некроманта.

– Ну что вы… ни к чему бюрократию разводить, – Аким Анисимович ручками махнул. – Сделаем проще… я оставлю наличные, потом попрошу, чтобы премию выписали на эту сумму. И все-то. Конфликт исчерпан.

– Надо же, оказывается, и так можно.

– По-всякому можно, – Аким Анисимович окончательно успокоился. – По-всякому, дорогой наш Николай Егорович… и чем раньше вы это поймете, тем легче нам всем будет жить.

Лично мне в этих словах почудилась угроза.

Правда, додумать я не успела, ибо взгляд проректора по научной работе остановился на тетушке. И на мне. И во взгляде этом полыхнула такая радость, что аж прямо спрятаться захотелось, если не в кусты, то хотя бы за Важена.

– Вот! – Аким Анисимович радостно потер руками. – Видите! Есть тут люди! Вы из деревни, верно?

И к тетушке моей подскочил, проявивши неожиданную для немалого веса своего прыть. Надо сказать, что был Аким Анисимович человеком до крайности солидным, правильно округлым и весьма озабоченным сохранением, как этой округлости, так и общей солидности.

– Из Лопушков мы, – сказал Васятка, разглядывая проректора превнимательно, и даже уши от этой внимательности зашевелились. Я на всякий случай прихватила братца за шиворот клетчатой его рубашки. А то мало ли… Васятка, конечно, существо в высшей степени мирное. Но случается у него людей невзлюбливать. Вот, чую, Акима Анисимовича он и невзлюбил.

– Лопушки… – скривилась Верещагина.

И на меня покосилась.

– Лопушки, – тетушка обвела лагерь взглядом. – Как понимаю, у вас возникли некоторые затруднения…

– Именно, любезная, именно… и не могли бы вы…

– С превеликой радостью, – тетушка склонила голову. – Кухарка, стало быть?

– Именно… кто-то, кто бы взял на себя труд готовить… всего-то для четырех человек… из наших продуктов. Или, если будет нужда докупать что-то, то само собой за отдельную плату…

– И сколько предлагаете?

Тетушка глядела на Акима Анисимовича преласково.

А у меня зачесались плечи. И… и она же не собирается?

– Так… две тысячи в день? – сказал вдруг некромант. – Верно, Аким Анисимович? Тогда получится как раз по средней заработной в пересчете на месяц если.

Аким Анисимович явно хотел возмутиться, ибо где это видно, чтобы какой-то кухарке платили этакие деньжищи. Но глянул на Верещагину, на Николаева, на… всех. И кивнул.

– Само собой…

А плечи зачесались сильнее. Просто-таки засвербели со страшною силой, предупреждая, что вот-вот случится что-то этакое, непоправимое.

Васятка и тот дышать перестал.

– В таком случае…

– Надеюсь, ваша родственница не откажется, – перебил тетушку некромант и для верности ткнул в меня пальцем. – Как понимаю, ей все равно заняться нечем…

От возмущения рот у меня открылся.

И закрылся.

Из горла вырвался сдавленный сип, а Аким Анисимович радостно хлопнул в ладоши:

– Вот и замечательно! Вот и чудесно…

Глава 10 Рассказывающая о делах минувших

Редкие сволочи встречаются особенно часто.

Жизненное наблюдение

Мы сидели над обрывом. В общем, обрыв был так себе, метра на полтора берег возвышался над черною водой. Из земляной стены торчали корни, а ветви старой ивы склонились к самой воде, и в них-то пряталась веревка с палкою, которую использовала местная ребятня, чтобы в воду сигать.

Правда, время было поздним, а потому берег пустовал.

– И тетка согласилась? – переспросила Ксюха.

– А то… – я вздохнула.

– А ты?

– И я согласилась. Куда деваться-то… деньги, как ни крути, нужны. А я даже в Москве меньше зарабатывала, когда в ресторане подвизалась.

Я замолчала. Не то чтобы тайной была та моя жизнь, которая настоящая, а не в письмах. Нет. Скорее уж… не к слову пришлось.

Я не спрашивала Ксюху.

Она не задавала вопросов мне. И как-то вот получалось сделать вид, что ничего-то и не было, вообще, что вот мы просто стали немного старше и только-то.

Это ведь не ложь!

– Официанткой?

– Сперва. А потом на кухню перевели. Даже получилось повару помогать, – призналась я и обняла себя. От жалости. И еще от обиды, правда, на кого именно обижаться – на Верещагину, тетку, некроманта или судьбу в целом, я не могла определиться. – Мне даже остаться предлагали.

– И чего?

– Поняла, что не потяну. То есть, потяну, конечно, но… с общаги попрут, стало быть, нужно будет жилье искать. Снять, даже если не комнату, а койку в каком-нибудь клоповнике, уже надо десятку из зарплаты положить. Потом на проезд, на питание, а всего на руки получала тридцатник, редко больше… и дальше-то что?

Я озвучила именно то, что пугало меня, пожалуй, больше всего.

– Допустим… допустим, через лет пять я бы и до су-шефа поднялась бы, но… ресторанчик не сказать, чтобы высокой кухни. Там скорее семейный, а стало быть, как бы я из шкуры ни лезла, все одно высоко подняться не позволят. Поставят шефом кого из родни, благо, там её хватало… в другой идти? То же самое… нет, можно было бы жить мечтой, но…

– Хрена с два, – сказала Ксюха и, подняв мелкий камушек, кинула в воду. Тот ушел без звука и плеска. – Я вот… пожила мечтой.

– И как? – Лика интересовалась вяло, больше для порядка. Она была какой-то непривычно тихой и подавленной даже.

– Как тебе сказать… дура. Все мы тут… – Ксюха махнула рукой. – Стало быть, ты в кухарки…

– В кухарки. Почти по профилю… – я усмехнулась. А ведь даже в трудовой написано, что я работала помощником повара. Трудовую пришлось отдать Акиму Анисимовичу, хотя он не слишком-то горел желанием, но некромант уж рогом уперся.

Мол, надо официально оформить, а то ведь оно по-всякому бывает. Скажем, сегодня деньги есть, а завтра вдруг да закончатся? Поэтому только срочный трудовой договор, который подписали тут же, ибо типовые бланки в памяти ноута хранились, а цифровой центр уже установили…

– Ничего, – я попыталась успокоить сама себя. – Я ведь взрослая. Всего ведь на месяц… да и сложностей быть не должно. Пойду. Поготовлю… потом они уедут, а я останусь. Зато Васятку в школу соберем. Он из всего-то повырастал! Да и одежда горит, что…

Махнула рукой и замолчала, уговаривая себя, что все-то так. Я ведь, в конце концов, здоровая девица, которой давно бы жить своим домом, а у тетки на шее сижу. И что травы собираю, так она с ними сама бы управилась.

И вообще…

– Дело ведь не в том, что работать надо, – Линка прищурилась. – Рассказывай уже.

И Ксюха кивнула.

А я…

Рассказать… чтобы оно так просто было, взять и рассказать. И да, не в работе дело, случалось мне работать по-всякому. Работы как раз я не боюсь.

А чего боюсь?

Кого?

– Я… я ведь поступила тоже сама. И на бюджет. Стипендию положили, но не сказать, чтобы большую. Прожить на неё затруднительно. А у тетки брать…

– Совесть не позволяет, – договорила за меня Линка.

– Ага, – Ксюха тоже подала голос. – Я петь пошла… в кабак один. Папенька до сих пор не знает. И не должен. У него нервы слабые.

Мы кивнули.

Если Берендей Береславович и узнает об этом факте Ксюхиной биографии, то не от нас.

– Место еще такое… там стриптиз танцевали, а я, стало быть, между номерами выступала. Они пытались приличными казаться, вот певиц и держали. Но тоже наслушалась всякого. Потом уж куда получше переманили, без стриптиза, да все одно…

Она махнула рукой.

– А я в официантки сунулась, когда поняла, что не проживу на стипендию. Повезло… ресторан и вправду, может, и не самый известный, но неплохой. И хозяева… очень переживали за меня. Сказали, что если надумаю возвращаться, то рады будут, – почему-то на душе вдруг потеплело. Хотя, казалось бы, какое мне дело, если возвращаться я не собираюсь? – Работать пошла… а там смены… вот и стала пропускать занятия. Когда отрабатывала, когда договаривалась. Преподаватели в целом люди неплохие. Относились с пониманием. Лекции брала, учила, только… все одно через пень-колоду получалось.

Девчонки кивнули.

– Потом уже, курса с третьего, все немного выправилось. Теории стало меньше, практики больше, а с ней мне всегда было просто.

И снова кивнули.

– Так и домучилась до пятого. Диплом делала… и хороший был диплом. Настоящий. Я ведь… тетка травы присылала, а я исследовала накопление силы в зависимости от фазы роста, от внешних факторов. И сама собирала тоже. И… и хороший диплом был.

На глаза навернулись слезы.

– Настолько хороший, что на предзащите вдруг оказалось, что это не мой диплом.

– Как не твой? – Линка приоткрыла левый глаз.

– А вот так… точнее, мой – у меня, но точно такой же у Верещагиной Ольги.

– Ох… – Ксюха добавила пару слов покрепче, наверное, в кабаке услышанных, ибо сама была девицей приличной.

– Я вот и ох… нула, – сказала я, почесав переносицу. – Оказалось вдруг, что темы у нас очень уж сходные, точнее, у неё моя, а у меня другая, похожая. Знаешь, так хитро сформулировано, что даже и не поймешь сперва, о чем речь вообще. На предзащите все наши сидели. И сделали вид, будто так все и должно.

Ксюха хмыкнула.

– Я пошла к своему руководителю, – я вытерла влажные ладони о штаны. – Задала вопрос, как же оно так. А он уверил, что не стоит переживать, что у Верещагиной родственники. И если я проявлю толику понимания, гибкости…

При этих словах меня просто перекривило.

– …то и защита пройдет отлично. И после неё мне помогут, скажем, в аспирантуру поступить. Тема-то у меня интересная, нужная, актуальная. А Верещагина…

Ксюха выразилась определенно. И я с ней согласилась.

Стерва она.

Мягко говоря.

Но тогда… тогда я позволила себя уговорить.

– А на защите… на защиту вдруг явился представитель малого императорского Совета, – я поежилась, вспоминая о человеке, взгляд которого заставлял цепенеть и напрочь отбивал саму способность говорить. – И он не просто слушал. Он… понимал.

А потом задавал вопросы.

Правда, совсем даже не мне.

– Меня обвинили в краже дипломной работы.

– Тебя? – глаза Линки полыхнули зеленью.

– Меня. А кого еще? Верещагина выступала бодро, говорила красиво… а я вот растерялась. Да и вообще… она умница и отличница. Шла на золотой диплом. Я же… и пропуски, и успеваемость кривая. Вдруг все припомнили, с первого курса. Вроде бы как жалели несчастную.

Я обняла себя. И Ксюха тоже обняла меня. А Линка погладила плечо.

– Ты хоть пыталась обжаловать?

– Хотела, но мой научный руководитель вдруг взял да признался, что помогал мне фальсифицировать данные, а мои записи исчезли, как и черновики, и вообще… адвокаты появились. Не у меня. У Верещагиной. И еще университетские. Мне грозили не просто отчислением. Расследованием. Но Верещагины щедро предложили не поднимать скандал, если я возьму и тихо уеду.

– И ты уехала.

– А что мне было делать? – я стиснула кулаки. – Я… мне сказали, что лет через пару я смогу вернуться, защититься. По смежной специальности. Но если вздумаю мешаться, обвинения выдвинут. А это… это… меня бы просто посадили.

В груди заломило.

И я закрыла глаза, пытаясь успокоиться, смириться с этой вот болью.

– А еще Синюхин…

– Это кто?

– Любовь, – пояснила за меня Ксюха. – Правильно?

Я кивнула.

– Большая? – Линка ущипнула меня за бок. – Рассказывай давай… что там за любовь.

– Большая… так казалось, а вообще, наверное, обыкновенная. Как у всех. Мы на первом курсе познакомились. Потом встречаться начали. Он умный. И одаренный… на факультете теоретической магии. Там вечно недобор, потому что силы не нужны, а вот мозги так очень.

Мозги у Синюхина имелись.

А еще печальный взгляд карих глаз. Некоторая, казавшаяся донельзя милой, рассеянность. И в целом общая неприкаянность, за которой виделся мне призрак гения.

– Его сразу заметили… уже на втором курсе именную стипендию положили. А на четвертом взяли в проект. К пятому было понятно, что одно место в аспирантуре – за Синюхиным. И вообще карьеру сделает. Хорошую. Мы… мы думали пожениться. То есть, как я теперь понимаю, я думала, что мы поженимся.

Признаваться в собственной глупости не хотелось, но если уже кому и рассказывать правду, то девчонкам. Даром, что слушают внимательно. Линка вон опять травинку грызет. Была за ней привычка в минуты вящей задумчивости грызть, что под руку попадется.

– Теперь понимаю, что со мной ему просто удобно было. Я же о нем заботилась. Конечно, как можно не заботится о том, кого любишь? Готовить. Стирать. Убирать. Следить, чтобы он не забыл о каком-нибудь семинаре… или поесть, потому что в очередной раз увлекся. Чистить костюмы, подбирать галстуки…

Я сжала кулаки.

– И носки, – тихо добавила Ксюха. – Вечно они теряются. Парные.

– Ага, – Линка мотнула головой. – Вот… тоже загадка, если подумать. Почему мужские носки так себя ведут? Мои вот всегда по парам, а тут… я как-то купила своему дюжину пар одинаковых, так они после стирки все одно цвет поменяли! И вот после стирки оказалось две дюжины носков всех оттенков серого…

– А у тебя разве не домработница занималась? Или кто там?

– Сперва была домработница, а потом Олежка решил, что раз мне заняться нечем, то вот хозяйством и займусь. Нет, на уборку приходили из клининговой компании, но остальное… я эти носки выкинула.

– Я штопала, – призналась я. – Что? Денег-то не было. Синюхин хоть в проектах, но платили там немного, а ему надо было солидно выглядеть. Для карьеры.

– Ох, девки, ну мы и дуры… – вздохнула Ксюха, отмахнувшись от особо назойливой стрекозы, решившей, что ей очень срочно нужно забиться в Ксюхины кудри.

– Дуры, – согласилась Линка.

И я кивнула: правда ведь.

– И чего твой Синюхин?

– Когда началась эта история, я пришла к нему за советом. А он сказал, что не стоит упрямиться. После предзащиты сказал, – я на всякий случай уточнила. – Что у Верещагиных много родни в самой системе образования. И жизни они мне попортят. Мстительная семейка. Он меня, честно, и уговорил… сказал, какая разница, мол. Оленьке диплом нужен, просто чтобы был. Она его спрячет и забудет. А вот я – дело другое… и Верещагины будут благодарны. И помогут устроиться. Его тогда как раз пригласили на кафедру, он и мне обещал местечко присмотреть. Говорил, как это будет классно, работать вместе.

Линка выдернула новый стебелек, который сунула в зубы.

– А потом, после защиты… он утешал. Вытирал слезы. И… и когда успокоилась… настолько, насколько вообще возможно, заявил, что не может и дальше продолжать отношения.

– Почему? – Линка нахмурилась.

– Потому что ему важна репутация. Он ведь в науке, а там репутация важна. И должна быть безупречной. Я же… история, как ни крути, а резонанс получит, пойдут слухи. Кто-то может сказать, что он мне помогал с воровством, а это поставит крест на его карьере.

– Вот ведь… иродище, – Ксюха опять выругалась, и я её толкнула в бок. – Козел!

– Не обижай Пантелеймона, – возразила Линка. – Он, в отличие от некоторых, честный!

– Так… я не нарочно. И вообще, Пантелеймон – козел естественного происхождения.

– А эти?

– Эти? Эти по состоянию души.

Мы все трое задумались. И молчали, глядя, как над водяной гладью кружатся стрекозы. Надо было вставать, идти домой. Работать я начинала завтра, и сама мысль об этом напрочь отбивала всякое желание шевелиться.

– Знаешь, – Линка выплюнула траву. – Может, и к лучшему. А то представь, если бы вы и вправду поженились. Или вот дети… с детьми сложнее было бы уходить.

Я подумала и согласилась.

Оно бы вылезло, это я сейчас понимаю. Всенепременно вылезло бы. Через год или два, или десять. И, наверное, хорошо, что вот так. Только… все одно.

Обидно.

– Мой детей не хотел, – Линка почесала кончик носа. – Говорил, что, мол, фигуру испортит…

– А Синюхин – что рано еще, что нам надо сперва на ноги стать, обзавестись своим домом. Имя сделать. Ему. Авторитет наработать.

– Мой… – Ксюха сделала глубокий вдох. – Не думал… о детях. И вообще… а когда появились, то… один удар в живот, и нет ничего.

– Ксюш? – вот теперь голос Линки был тихим, что небо перед грозой.

– Я папе не говорила, только что не сложилось. А он и рад. Ему тут тяжко одному. Тоскливо. Он ведь… однолюб, да… а матушка… еще когда ушла. И я вот… я вернулась, он и счастлив.

Ксюха подтянула колени к себе и руки на них положила.

– Он меня в кабаке выцепил, где я пела… сперва просто приходил. Садился и слушал. Потом… потом цветы дарить стал. И просить посидеть. Не лез, как другие, а просто разговаривали. О том и о сем, о жизни… о несправедливости… он сказал, что продюсер, что ищет талантливых девочек, но я слишком талантлива, а значит, не выживу там, в большом мире шоу-бизнеса.

Ксюхино лицо разгладилось и стало нечеловечески неподвижным. Не лицо – маска.

– Потом как-то и встречаться начали. Проводил раз, другой… и до своей квартиры тоже. Потом сама не заметила, как я в этой квартире оказалась. Он же… и продюсер тоже, а еще музыку писал. Стихи. Песни. Из популярных. Писал и продавал. Группы продюссировал. В общем, много чего… у него такая жизнь была… веселая. Поначалу.

На конце белой прядки набухла крупная капля. Она задержалась на мгновенье, но сорвалась, исчезла в густой траве.

– Он пил. Много. И порой возвращался таким… нехорошим. Скандалил. Обзывал. Потом просил прощения… я училась. Пыталась. Последний курс… мне даже место предложили в оркестре, пусть и не императорском, но… тоже неплохо. А он стал высмеивать. Говорить, что я ни на что не годна, что… провинциалка. Туповатая. Жирноватая.

– Ты?

– Я худеть стала. Меняться. Чтобы ему угодить. Но что бы ни делала, все становилось лишь хуже… – Ксюха моргнула. – Он ведь… понимаете, если бы он был просто сволочью, тогда бы понятно. А он… то он ласковый, на руках носит, осыпает подарками, то вдруг… скажет что-то, ударит в самое сердце. Но тотчас извинится. И снова ласковый… когда пощечину залепил, то умолял о прощении. Подарил кольцо. Предложил замуж… а к чему замужней женщине работа? Он способен семью содержать. Мое же дело – домом заниматься.

– И ты…

– Поверила.

Теперь уже настала моя очередь обнимать Ксюху. Я слышала, как колотится её сердце, и не знала, чем успокоить.

– В любовь ведь хочется верить. А потом… потом стало хуже. В какой-то момент я узнала, что он мне изменяет. И он не стал отрицать. Сказал, что это ведь ерунда, что ему нужно разнообразие, но муза его – я и только я. Что я должна гордиться. А еще знать свое место.

– У тебя его волос, случайно, нет? – поинтересовалась Линка отстраненно.

– Я из больницы сбежала… знаешь, наверное, это бред, но… когда я поняла, что беременна, то обрадовалась. Мне же казалось, что в целом у нас все неплохо, что есть какие-то сложности, но это временное. И стоит ему узнать о ребенке, как все тут же само собой наладится.

Ксюха нервно хохотнула.

А я подумала, что, если дядька Берендей узнает хотя бы часть… в общем, волос и не понадобится. Он в Лопушки всю тушу этого героя притащит.

– Он на гастролях был с какой-то из своих… девочек. Он их так всех называл. Мои девочки. И я ведь старалась не ревновать. Быть гибкой. Понимающей. Дурой.

Ксюха дернулась было, словно желала вскочить, но осталась на месте.

– Он вернулся. Опять выпивший и не только… он начинал что-то принимать, правда, не говорил, что именно. И вообще это была запретная тема. У нас много имелось таких вот запретных тем. Я накрыла стол. Я хотела устроить праздник. А он выслушал. Потом поднялся медленно так… подошел ко мне. Обнял. И сказал, что я такая же, как остальные. Все испортила. Удара я не почувствовала. Сразу. Потом… потом стало так больно…

– Ты мне фамилию скажи, – попросила Линка.

– Зачем?

– Маму попрошу… она не будет задавать лишних вопросов.

Я кивнула.

Линкина матушка порой была диво до чего понимающей. А волкам Мары все одно, на кого охотиться.

– Не стоит, – Ксюха покачала головой. – Я… я просто хочу обо всем забыть.

– Если передумаешь…

– Дам знать. Очнулась я уже в больнице. У его хорошего знакомого. А тот сказал, что у меня выкидыш случился, что… вряд ли дети еще будут.

Линкины ноздри раздулись, а губы слились в тонкую нить. И подумалось, что имя она выяснит. Потом. Позже. Когда Ксюха подуспокоится. А то и говорить ничего не станет.

И я не стану.

Но ночью схожу к Ведьминой пади, есть у меня один заговор, на кровь. А кровью мы еще когда обменялись.

– И он тоже рядом был… держал за руку, все повторял, мол, как получилось так, что я была неосторожна, что оступилась, упала с лестницы… голова у меня закружилась. С беременными такое бывает. Но он не сердится. Ничуть. Он даже готов жениться. Хоть завтра.

– А ты…

– Я ж не дура. Я… кажется, именно тогда я и увидела его, настоящего. И поняла, что меня ждет, что он будет пить силы, пока не выпьет все досуха. А потом найдет другую дуру.

– И ты ушла.

– Сбежала. Сюда, – Ксюха поднялась. – Вы только… папеньке не говорите. А то ведь расстроится.

– Папеньке не скажем, – пообещала Линка.

И мы переглянулись.

Сами справимся.

– А вот тетушку я попрошу, чтобы глянула, – я погладила теплую Ксюхину руку. – Тот доктор… он ведь мог и ошибиться. А если даже и нет, то ты же знаешь… у нас тут все иначе. И что там не поправят, здесь сделают.

Ксюха поджала губы.

И не стала отрицать, что вовсе о тех сказанных словах не думала. Думала. И гадала. И мучила себя.

– Она умеет молчать, – добавила я. – Поверь.

Если не нам, то кому?

Глава 11 В которой повествуется о том, как сложно бывает мужчинам понять женщин

…и тогда создали Боги женщину. Зверек получился злобный, но на редкость забавный.

Альтернативный взгляд на религию

Николай Николаев думал о ведьме.

О той ведьме, которая вновь заглянула, став невольным свидетелем скандала. И за это вот было стыдно. Что она о нем подумает?

Если вообще подумает.

Потом предложение это, за которое он уцепился, порадовавшись, что таким вот образом привяжет ведьму к лагерю. Что она будет приходить, готовить, а Николай станет за ней приглядывать.

Издали.

И все будет если не как раньше, то всяко похоже. Правда, судя по тому, как полыхнули яростью ведьмины глаза, предложение вовсе не пришлось ей по вкусу.

Но он извинится.

Потом.

Когда-нибудь, когда наберется духу подойти и…

– А вы заняты? – раздалось над самым ухом. – Правда, есть в этом что-то донельзя романтичное…

Верещагина Ольга Ивановна опустилась на одеяло и прижалась узким плечиком, что заставило опытного некроманта и надежду отечественной науки слегка занервничать. Он, признаться, рядом с женщинами всегда-то чувствовал себя не слишком уверенно.

А уж с подобными женщинами и подавно.

Ольга Ивановна была хороша. Нет, более того, она была прекрасна той хрупкой совершенной красотой, которой хочется любоваться, но исключительно издали.

– Знаете, никогда бы не думала, что небо может быть таким… таким… – ее лицо вдруг оказалось близко, и Николаев на всякий случай отстранился.

Оно, конечно, может статься, Ольга Ивановна и вправду желает лишь поделиться впечатлениями, но что-то подсказывало, что все не так просто.

– Звездным, – выдохнула Верещагина.

– Это потому как облаков нет, – сказал Важен, тоже присаживаясь по другую сторону от Ольги Ивановны, которую он весьма фамильярно обнял. – И огней иных. Ты у нас, Оленька, к Москве привыкшая…

Она попыталась выбраться из-под тяжелой руки Важена, но тот, кажется, этих попыток не заметил.

– Там всегда что-то горит, мелькает… людишки суетятся. А здесь – почти как дома, – Важен прищурился, и на огромном лице его застыло несвойственное подобному человеку мечтательное выражение. – Там горы… в горах знаешь, какие звезды?

– Какие? – поинтересовался Николай с некоторым облегчением.

Все же ситуация складывалась… неоднозначная.

С самого начала.

Что разговоры декана о бесперспективности работы с материей распада и попытки перевести Николаева на другую тему, причем абсолютно бессмысленную. Потом постоянная канитель то с оборудованием, то с лабораторией, которая вроде бы как Николаева, но пользоваться ею без разрешения невозможно. То с разрешением этим.

И самое поганое, что Николай точно знал, кого благодарить за этакое участие в своей судьбе.

Дед.

Не было печали.

– Огроменные! – сказал Важен и руки развел. – Вот такущие! И главное, что светят… вот не поверите, в горах наших ночью светло, что днем…

Где-то далеко раздался протяжный волчий вой. Сперва один голос, затем к нему присоединились и другие. Ольга Ивановна вздрогнула и поежилась.

– Не боись, – Важен глянул на неё снисходительно. – Молодняк, небось, на полную луну вывели… туточки недалече поселение. Отец мне велел сходить, засвидетельствовать, так сказать, почтение.

– От тебя воняет, – сказала Ольга Ивановна, кажется, теряя остатки терпения. – Ты бы помылся, что ли?

– Помоюсь, конечно, но после, – Важен руку поднял, возвращая коллеге свободу. – Утречком… а теперь, если позволите… самое оно прогуляться. Вон, луна какая…

Луна и вправду была знатною. Круглая. Гладкая. С маслянистым блеском. Пятна и те в нем исчезли.

– Боги… совершенно распустился. Извините, Николай…

– Егорович, – мрачно произнес Николаев, раздумывая, не стоило ли ему все же принять другое предложение. Конечно, военная база на границе степей, может, для науки не самое подходящее место, однако до неё дед точно не добрался бы.

Как и Ольга Ивановна, которая надулась, всем видом показывая, что не прочь бы отбросить некоторые условности.

Важен же поднялся, потянулся до хруста в костях.

– Это… безопасно? – на всякий случай уточнил Николай, поскольку, как ни крути, а руководителем этой нелепой экспедиции назначили его. Следовательно, и ответственность за здоровье аспирантов тоже на нем лежит.

– Вполне, – Важен оскалился, и зубы его заострившиеся блеснули в свете костра. Стало… не по себе. Нет, Николаев был далек от мысли, что Важен опасен.

Он себя контролирует.

Но инстинкты не обмануть. И темная сила подалась, спеша окутать Николаева теплым облаком. И уже оборотню пришлось отступить.

– Я в крайней палатке переодеваюсь, – сказал он Ольге Ивановне и подмигнул. – Приходи, красавица…

Ольга Ивановна фыркнула и отвернулась:

– Хам!

А после, убедившись, что указанный хам все-таки удалился, вновь сделала попытку подвинуться.

– Если вы и дальше будете так ерзать, то моя половина одеяла закончится, – счел нужным сказать Николаев.

– Но тогда останется моя! – выдохнула Ольга Ивановна, пытаясь заглянуть в глаза. – Я поделюсь!

– Не стоит.

Николай поглядел на небо.

И вправду красиво. Темное. Гладкое. Звезды россыпью. В степях они больше, а в горах вот бывать пока не приходилось. В степях… там все немного иначе. И он бы вернулся.

Он бы остался.

…матушка огорчилась бы. Нет, не сказала бы ни слова, но огорчилась бы. И сестры тоже. Они все степей боятся. И нельзя сказать, что страх этот вовсе лишен оснований. Степи забрали отца. Степи… полны темноты, той, древней, которую и ныне живущие опасаются тревожить.

Но тем интересней.

А здесь… да, Москва.

Перспективы.

Лаборатория. И жизнь, к которой матушка вернулась, изо всех сил показывая, что нисколько-то по ней не скучала. Хотя… ложь.

Да.

– Знаете, а мне кажется, у нас с вами много общего! – Ольга Ивановна определенно относилась к числу людей, которые не умели отступать.

Жаль.

– Отнюдь, – Николаев поморщился.

Все-таки он не умел разговаривать с женщинами. Но придется. Лучше с самого начала расставить приоритеты, чтобы потом не попасть в неудобное положение. За прошедшие годы он уже успел убедиться, что столица ничуть не безопаснее степей.

– Вы полагаете меня удачной партией, – сказал он, отвернувшись. – Вам, верно, доложили, что я не только перспективный ученый, но и вероятный наследник одного весьма уважаемого рода. Правда, я пока не согласился принять фамилию, а с ней и некоторые обязательства, которые возлагаются на наследника. Но вы полагаете, что при вашем активном участии сумеете меня переубедить. В целом, конечно, вы неплохая партия. Не лучшая, конечно.

Ольга Ивановна слегка побледнела.

– Есть куда более родовитые особы, опять же, воспитанные согласно традициям. Вы же отличаетесь вздорным характером, капризностью, да и уровень силы для ведьмы вашего рода, мягко говоря, не велик.

– Вы…

– Привык говорить, что думаю, – Николаев поворошил угли, и над костром поднялся сноп искр. – Не знаю, сами ли вы это придумали или же с помощью родственников… ректором, кажется, ваш родной дядюшка выступает? А дед – бессменный глава Императорского комитета по образованию? Батюшка ваш тоже занимает должность при министерстве, да и матушка где-то там числится. Так уж в вашем роду принято.

– Вы не знаете, о чем говорите!

– О том, что вы вовсе не собирались поступать в аспирантуру. Более того, мне шепнули, что и документы-то вы подали задним числом. И место под вас организовали специально, вдруг выделив финансирование.

– Это обвинение?! – она пыталась играть оскорбленную невинность, но получалось дурно.

– Это реальность, – вздохнул Николаев. – И в ней под вас организовали экспедицию… недалеко. Нашли какую-то замшелую аномалию, которую вот срочно прямо надо изучить. Знаете, я впервые в своей практике вижу, чтобы экспедицию собрали буквально за месяц. Причём, при всей её нелепости, абсолютно неограниченную в финансах.

– Радоваться надо.

– Чему? – он посмотрел в ясные глаза Ольги Ивановны. – Тому, что ближайший месяц я потрачу впустую? У меня были свои дела, но увы… как можно отказать ректору?

…надо будет побеседовать с матушкой.

Объяснить, что база защищена, а прорывы – дело редкое, случайное. Отцу просто не повезло. Николай же… он задыхается в этой треклятой Москве.

– И вот мы с вами оказались здесь. Небо. Звезды. Костер. Сплошная, если подумать, романтика… таков был замысел?

Молчит.

Сопит.

Обижается. Ну и пускай себе.

– Проблема одна. Это напрочь лишено смысла.

– Почему? – не выдержала Ольга.

– Потому что вы мне не нравитесь.

– Я?!

– Вы. Вы… уж извините, слишком привыкли к здешним игрищам. И давно уже перестали видеть в людях людей. Вы полагаете, что стоите над всеми, что вам по праву рождения дано и позволено больше, чем прочим. И это отношение… оно не изменится. Даже если, не приведите Боги, мы поженимся, я никогда не стану человеком, которого вы полюбите. Я буду лишь еще одной фигурой в вашей затянувшейся игре, – Николаев поднялся. – А еще я не люблю манипуляций. И манипуляторов.

Он отвесил короткий поклон.

– Так что… извините.

Волки вновь завыли, и уже где-то рядом, но им ответил другой голос, громкий, тяжелый, и вой этот заставил Ольгу Ивановну вздрогнуть.

– Вы… вы меня бросаете!

– Ничуть.

– Но здесь же… волки!

– Оборотни, – поправил Николаев. – Но если вас что-то смущает, то вы вольны вернуться в Москву. К примеру, завтра?

Ольга отвернулась.

Не вернется. И не успокоится. Все-таки Николаев никогда не умел разговаривать с женщинами. А жаль. Жить стало бы много проще.

Олег слушал нервический щебет секретарши и пялился в окно.

Настроения не было.

Совсем.

Было желание взять что-нибудь этакое, вот, к примеру, ту каменную фиговину, которую ему то ли подарили, то ли заставили купить.

– …и таким образом… – секретарь запнулся и замолчал, уставившись круглыми испуганными глазами.

– Иди ты… – Олег добавил пару слов из тех, что давно сидели на языке, но вот высказать их кому-то было никак невозможно.

И секретарь не заставил себя уговаривать.

Выскользнул за дверь и дверь, что характерно, прикрыл.

А может, он? Трусоватый человечишко, а трусость, она всегда сродни подлости. И на Калину засматривался. Издали, конечно, но все же… с другой стороны, его проверяли, да и на Калину многие засматривались.

Олег мотнул головой и упал в кресло, сжал голову, задумавшись, что ему делать.

Нет, старый приятель прав.

Забыть.

Только не получалось.

Вот… никак. Он старался. Честно. И с Ингой в люди вышел. Опять же, в газетах о сговоре написали, так что теперь дороги назад нет. Не простят ему, если отступится.

И Инга…

Может, не красавица, конечно, но ей и не надобно. Умная спокойная женщина, рядом с которой, впрочем, Олег ощущал себя… неспокойно.

Нельзя ехать.

Никак нельзя. Да и… то, что вчера случилось… он не собирался вовсе. До свадьбы. Потом бы, конечно, пришлось, ибо наследники нужны. Хорошие правильные наследники. Такие, которым и дело передать можно, и вообще гордиться. Но после свадьбы.

А тут вдруг…

И не понять даже, как оно произошло. Ехали… с галереи той ехали, которую на Олеговы деньги открыли. И на Ингиного папаши тоже. Совместный проект в знак большой взаимной любви. Галерея… никогда-то Олег не понимал этого. Нет, живопись – это хорошо. Он сам рисовать не умел, думал как-то научиться, да все времени не хватало.

И цветочки любил.

Еще корабли, особенно которые с парусами. Красиво. Душа отдыхает. А на выставке кораблей совсем не было. И цветочков. И ничего-то понятного нормальному человеку. Инга что-то там щебетала восторженное о новых направлениях в искусстве, о поддержке молодых талантов.

Раздавали грамотки.

И гранты.

Вот Олег, руку на сердце положа, никому б из этих малевальщиков и рубля бы не дал. Велико искусство, набрызгать краски на холст или там пару полосок провести. А стояли с таким видом, будто по меньшей мере императорский дворец расписывали.

Ну их.

Не в этом дело. А в том, что на выставке было муторно, потому он и выпил. Инга сама поднесла, почувствовала настроение, даром, что баба, но вот… понимающая.

Ей бы мужика толкового.

Олег дернул головой. О чем он вообще думает?

О вчерашнем.

И о том, что потом, после уже, Инга сама вызвалась его довезти, хотя шофер имелся. А Олег взял и согласился. И поехали. Говорили… хорошо говорили. А потом уже в доме, и тоже… и как-то вышло, что в постели очутились.

И утром встали.

Ему было слегка совестно, но Инга, мягко улыбнувшись, сказала:

– Нам следовало убедиться, что брак этот не будет ошибкой.

Тогда-то Олег обрадовался, что нашлось такое хорошее объяснение, и согласился, что именно в этом дело.

– Не будет, – сказал он и ручку поцеловал.

И еще подумал, что надо Инге поднести чего-нибудь этакого. Или нет? Девкам-то он подносил, они изначально ждали, да только Инга – это не случайные шалавы.

Она – жена.

Будущая.

И не обидится ли? Или, наоборот, обидится, если ничего не подарить? Сложно с бабами… потому Олег и озадачил Белова. Тот же, усмехнувшись, сказал:

– Отправь ей цветы и конфеты. Она любит бельгийский шоколад.

Правда, на мгновенье показалось, что в Беловских глазах мелькнуло что-то этакое, на редкость недоброе. Мелькнуло и исчезло.

Про шоколад Олег распорядился. И про цветы тоже.

Но…

Все равно… теперь точно отступить не позволят. И сам он себе тоже не позволит. И надо бы успокоиться, делами заняться, а в голове одни глупости. Мешают.

Именно.

В этом дело, что мешают. Отвлекают. Не дают жить дальше. А значит, что? Значит, надобно разобраться со всем…

В руке хрустнуло что-то, и Олег с раздражением отправил обломки стилуса в мусорное ведро.

Он поедет.

Не затем, чтобы вернуть… нельзя возвращать. Инга – женщина хорошая, разумная. На случайные связи она глаза закроет, ибо понимает, что у любого мужчины свои потребности имеются, и не всегда жена способна с ними справиться. А вот Калина… Калина – это другое.

Олег просто поговорит.

Скажет, что… что не стоило сбегать и вообще… придумает. Точно. Увидит. Придумает. Скажет. Успокоится. И вернется в Москву свадьбу готовить.

А потом женится на Инге и будет жить долго, счастливо.

Глава 12 Где в голову героев порой пробиваются мудрые мысли

Боги даруют нам родственников. К счастью, друзей мы выбираем сами.

Вывод, сделанный неким Артемием Канопским после юбилея троюродной прабабки, на который собрался весь немалый род Канопских

Спала я плохо.

То проваливалась в сон, то вываливалась, чтобы отдышаться, вытереть испарину и из простыни выпутаться. А потому, когда в очередной раз то ли убежала от кого-то, то ли, наоборот, не сумела, я просто решила больше не спать.

Сегодня.

Села на лавке, потянулась до хруста в костях. Состояние было… средней паршивости. Во-первых, идти на свежеобретенную работу совершенно не хотелось. Во-вторых, не отпускало предчувствие грядущих неприятностей. Да что там, предчувствие. Я была почти уверена, что этих самых неприятностей не избежать. И весь вопрос лишь в величине их.

– Проснулась? – тетушка уже скользила по кухне. Она умела двигаться вот так, легко и бесшумно, когда не желала нас тревожить. И Пират, придремавший на окне, следил за хозяйкой желтым глазом. Второй был закрыт, но кошачьи уши подрагивали, стало быть, не так тихо в доме, как кажется.

– Проснулась, – я окончательно выпуталась из простыни, которая спеленала меня туго, словно не желая отпускать. И та влажным комом плюхнулась на пол. Стирать надо будет.

А за окном уже посветлело.

– И хорошо. Иди, перекуси, – на столе появилась высокая кружка, над которой поднимался пар. Следом встала и тарелка с бутербродами.

Я перебралась за стол.

Пар был травяным, сладковатым, и несколько минут я просто сидела, вдыхая этот аромат и успокаиваясь.

– Если ты категорически не хочешь идти, то…

– Не хочу, – сказала я. – Но пойду. Деньги нужны.

– Только деньги? – тетушка опустилась на лавку по другую сторону стола.

– А что еще?

– Не знаю, – она склонила голову на бок. – Без денег мы обойдемся…

Правда, почудилась мне в этих словах некоторая неуверенность.

– Нет, – я мотнула головой. – Ты права. Мне… мне надо было искать какую-то работу.

Тетушка кивнула.

– И… и вообще… Важен сказал, что нельзя от врага бегать.

– А там враги?

– Нет, – сделала осторожный глоток. Травяной отвар был горячим, терпким и успокаивающим. – Пожалуй… нет. Не друзья, но и не сказать, чтобы враги.

Тетушка ведь знала.

Я ей рассказала. Не сразу, нет… но однажды мы уже вот так сидели на рассвете и говорили. Обо всем. Почти обо всем.

– Ольга… она просто не слишком умная. Но из хорошей семьи и с амбициями… не знаю, зачем ей аспирантура, но она защитится. Семья у неё…

Я сделала знак рукой.

– Мне она вредить не желала. То есть, я так думаю. Не по доброте, скорее уж ей было плевать. На меня. На кого-то другого, кто мог бы оказаться на моем месте. Я слишком ничтожна, чтобы целенаправленно делать гадости.

Дышать стало легче, то ли от заговоренных трав, то ли от собственных слов.

– Что до Синюхина, то… я так понимаю, я сама себе придумала все. И любовь большую, и будущее светлое. А он лишь воспользовался удобным случаем. Но опять же… если на кого и злиться, то на старших Верещагиных. И Ромадовского, который был моим научным руководителем, но тоже…

Я покачала головой и обняла кружку руками.

– А Важена я, пожалуй, и рада видеть. Мы не сказать, чтобы дружили… хотя он довольно дружелюбный на самом-то деле. Так что… деньги неплохие. Пригодятся.

Тетушка склонила голову.

– И… и мстить я не собираюсь, – сказала я и почти поверила.

Тетушка приподнял светлую бровь.

– Ну или как получится… если так подумать, то у меня ерунда… и… и как-нибудь переживется. Справка, конечно, не слишком хорошо, но я ведь могу подать заявку на аттестацию? Не в Москву, но на районное отделение.

Тетка молчала.

– Не по лекарскому делу, конечно, там колледж нужен, как минимум, да и душа не очень, а вот на травницу со справкой если даже… и просто аттестуют… получу разрешение на работу. Буду тебе с зельями помогать.

Я допила отвар, окончательно успокоившись.

И… и ведь хороший план.

Почему мне сразу в голову не пришел?

А во дворе меня ждали.

– Привет, – сказал повзрослевший и какой-то совершенно незнакомый Игорек и ладонями по волосам провел, осаживая светлую гриву.

– Привет, – ответила я, отступив к двери.

– Не бойся, я… извиниться пришел, – Игорек переминался с ноги на ногу. В выцветших джинсах с драными коленями, в клетчатой простой рубашке он казался совершенно обыкновенным.

Правда…

Тот, которого я помнила, был худым и угловатым. Нервным. Злым. Свято уверенным, что я и есть та его единственная, предначертанная любовь.

– Извини, – Игорек спрятал руки за спину. – Провожу? А то Акулина Никифоровна сказала, что ты работать устроилась.

– Да тут недалеко…

Вот… может, он и выше стал. Точно стал. На полголовы. Оборотни, они долго расти продолжают, вон, дядьке Святу я и до плеча не достаю, а Игорьку пока достаю. И плечи эти шире раза в два. И руки толще. Но разница не в плечах с руками. Тот, прежний, был задирист.

И упрям.

Сколько я его гоняла, потом уже, когда устала объяснять, что не желаю быть ничьей единственной и замуж за Игорька не пойду.

Даже после школы.

Что у меня планы, что…

– Ничего, все одно… тут чужих понаехало, – слегка заостренное ухо с опушкой светлых волос по краю дернулось. – Бродят.

– Чужие?

Игорек молча забрал у меня корзину, в которую тетка сложила пару склянок: с вареньем, с медом и домашнею сметаной, а еще сковородку, ибо совершенно очевидно, что блинной у экспедиторов нет.

– Третий месяц уже, – Игорек пристроился рядом. А я… я не знала, что делать.

Прогнать?

Так ведь он пока ничего-то дурного не делал. И вовсе…

– В Калинковичах землю выкупили, – шел он неспешно, явно подстроившись под мой шаг. – Будут коттеджный поселок строить.

– Так это…

До Калинкович недалеко, километра три, если напрямки.

– Именно. Думаю, у инвесторов появилась мысль расшириться. А что, места здесь спокойные, хорошие. Заповедные…

Губа дернулась, и Игорек поспешно проглотил рык.

– Плохо все?

– Там… я узнавал через своих… в общем, далеко не все желали уезжать. Сама понимаешь, кто-то польстится на деньги, а кто-то в землю врос. Так вот, за позапрошлый год случилось пара пожаров, и еще парнишка пропал один. В лесу. Так и не нашли.

– Плохо, – как-то совсем невесело стало от этаких новостей. И собственные беды показались пустыми, надуманными.

И вправду…

Диплом? Кому он тут нужен. Это если бы в Москве оставаться, там без диплома никуда. А дома меня и без него знают. Разрешение? Выправить несложно. Я ведь все-таки не только в университете, но и у тетки училась.

– К нашим приходили с предложениями. Довольно выгодными. Цену они дают неплохую, но… – Игорек покачал головой.

– А тот паренек, который пропал…

– Не нашли. Отец искал. И я тоже. Как раз был в отпуске, – он замолчал.

– А ты вообще где…

– Сейчас здесь.

– А раньше?

– Раньше… – Игорек потер шею. – Где только не был… сперва в учебку пошел. Как ты уехала. Я… разозлился крепко. Следом думал отправиться. Найти. Вернуть… в общем, хватало дури. Благо, отец не позволил. Отправил меня… к дядьке. А тот к делу приставил. Нашел, куда злость повернуть.

– Извини, – я почувствовала, как краснею. – Но…

– Это ты меня извини, – покачал головой Игорек. – Я только после понял, сколько тебе попортил крови… и с Пашкой у тебя не сложилось.

– Как и с Витькой.

– И вообще… с нашими.

Рассмеялись мы оба одновременно. Я вдруг вспомнила то завидное упорство, с которым Игорек отваживал всех, кто вообще близко ко мне подходил. А с Пашкой они и дрались несколько раз. Тогда казалось, что из-за меня, и Пашкина матушка приходила к тетке ругаться. Я же испугалась и спряталась на печке, забралась с Васяткою, Пиратом, сидела и дрожала.

Хотя…

Тетка тогда ответила, что дрались не из-за меня, что мне оба они не сдались, но по собственной дурости, которой в этом возрасте слишком уж много.

– Дядька и приставил… в горах служил. В степях. Потом… в антитеррор перевели, там последние три года и был.

– А вернулся почему? – сердце обмерло.

Вдруг он… опять?

Нет, Игорек хороший.

Он умный. И добрый. И знаю, что если бы я за него замуж пошла, то… то, возможно, была бы счастлива. Или нет?

– Подстрелили, – Игорек переложил корзину в другую руку. – Да ладно бы так, но… пуля непростой была. Теперь вот… контуры нарушены. Оборачиваться не могу.

– Мне… жаль.

– Да ты тут ни при чем. Лабораторию одну вскрыли. Наводка была, как на обычную, ну, где дурь клепают, а на деле не просто дурь, но и зелья запретные из черного списка. Вот и охраняли их тоже… хорошо. Выжил, и уже ладно. Остальное… дома-то, сама знаешь, и выдюжу.

Он сказал это спокойно, и я, решившись, коснулась руки.

– Я помогу, чем смогу. И… и тетушка тоже. Или Ксюха, она с водой ладит, может, та согласится смыть дурное?

– Хорошо, – отказываться и уверять, что помощь вовсе не нужна, Игорек не стал.

Остановился.

Втянул воздух. И нахмурился.

– Там… тоже чужак. Ночью ходил. Метки ставил.

– Это Важен, наверное. Он из вашего рода…

– Не из нашего, – покачал головой Игорек. – Ир-р-рбис!

– Драться полезешь? – уточнила я и на всякий случай за корзину взялась. А то драка дракой, но завтрак готовить надобно.

– Не полезу, – Игорек улыбнулся во весь оскал. – Но… Марусь, будь осторожна, ладно? Ирбисы, они знаешь, какие хитрые? Этот и спрашивать не станет, закинет на плечи и в горах укроет. А там поди найди.

– Ты сейчас вообще о чем?

– Да так… – Игорек щелкнул меня по носу. – Я на всякий случай. И… и не бойся. Я понял. Я люблю тебя. И всегда любил.

Сердце ухнуло в пятки. Опять начинается!

– Да только как сестренку младшую… – оскал Игорька стал еще шире. – И хорошо, что ты тогда не согласилась замуж… не было бы счастья.

А вот это он произнес совершенно серьезно.

– Я дальше не пойду, но ты когда возвращаешься?

– Не знаю, – честно сказала я. – Завтрак. Потом обед. И ужин… может, только вечером, а может, еще время будет.

– Ясно, – Игорек снял с шеи цепочку и мне протянул. – Как идти соберешься, позови. Или ирбиса попроси…

– Зачем?

Тут ведь недалеко совсем и вообще… да я с малых лет по здешним местам гуляла.

– Чужаков много, – спокойно ответил Игорек. – А того мальчишку… его даже дядька Берендей отыскать не сумел.

Прозвучало… не слишком оптимистично.

Оленька Верещагина злилась.

Ей не нравилось здесь. Категорически. Всю ночь она проворочалась, пытаясь приспособиться что к спальнику, в котором было совершенно невозможно спать, что к палатке, что к самому месту, в котором она застряла на ближайший месяц.

А все матушка…

Кто ей донес? Ведь так хорошо получалось. Ненавистный университет окончен, диплом получен, даже с отличием, грамота легла к прочим грамотам, а Оленька, наконец, получила положенную ей долю наследного капитала.

Должна была.

– Дорогая, – сказала матушка ласково, и тогда Оленька поняла, что с деньгами её кинут.

Нет, совсем не отберут, ибо прадед в завещании своем был предельно конкретен, но вот основной доли капитала ей не видать.

– Появилась совершенно уникальная возможность, – матушка смотрела обычным своим оценивающим взглядом, в котором Оленька читала все-то, что матушка думала и об Оленьке, и о никчемности её. – Следует признать, что к науке ты совершенно не способна…

Оленька склонила голову.

Не способна.

Родовой позор… все-то Верещагины были если не гениальны, то умны, куда умнее обыкновенных людей, а вот она, Оленька, неудачной уродилась.

Ей так с самого детства говорили.

И, наверное, были правы, если Оленьку не манил процесс познания, а эта вся научная лабудень лабуденью и казалась.

– Однако в этом тоже свое преимущество. Ты можешь стать неплохой женой, – и вновь в матушкином голосе скользнула тень сомнения. – Во всяком случае, попытаться стоит…

И рассказала, что от Оленьки ждут.

А Оленька подумала и согласилась. Тогда-то все выглядело до крайности простым. Поступление? Поступят. Дядюшка позаботиться.

Экспедиция?

Да переживет она как-нибудь экспедицию, что до некроманта, то тут и вовсе сомнений не было. Очаруется. Как не очароваться, если все-то, с кем Оленьке случалось встречаться, мигом подпадали под обаяние её.

А некромант вот заупрямился.

И комары еще.

Оленька и артефакт активировала, и завесу сплела, да только местные комары оказались на диво упертыми. Особенно один. Пробрался и звенел, звенел над самым ухом, мешая уснуть. А когда все-таки получилось, то во сне Оленька видела матушку, которая неодобрительно хмурилась и пеняла, что, мол, Оленька столь бестолкова, что даже простейшего дела ей доверить нельзя.

От стыда и обиды она проснулась.

И из спальника выбралась, чтобы осознать, что душа-то нет! Вот… вот как так можно? Волочь живого человека в лес, где душа нет? И как Оленьке… что, теперь вообще до самого возвращения очищающими камнями пользоваться?

Из палатки она выползала злой.

А вид Важена, что растянулся на остатках древней стены с видом умиротворенным, окончательно лишил Оленьку душевного равновесия. И, словно почувствовав что-то этакое, Важен приоткрыл желтый глаз.

– Долго спишь, красавица, – сказал он и широко зевнул, так, чтобы клыки продемонстрировать.

Урод.

Все вокруг уроды… и Важен, и некромант, который должен был восхититься, а потом влюбиться и носить Оленьку на руках или хотя бы организовать ей нормальный душ.

– Иди ты…

– А грубить некрасиво, – Важен потянулся. – А ты вот и вправду сходи, поешь, пока есть что…

Блины.

Тонкие полупрозрачные блины, горка которых высилась на железной тарелке. И какой нормальный человек завтракает блинами? Это… это жирно! И сладко, особенно если обмакивать в мед, как делал некромант. Сворачивал трубочкой, тыкал этой трубочкой в тарелку, а потом поднимал так, что за блином тянулись полупрозрачные медовые нити.

– И это завтрак? – мрачно поинтересовалась Оленька, оглядываясь.

Полевая плита стояла на массивной коряге. Рядом, под тентом, стол встал, сборный, на тонких ножках и совершенно ненадежный с виду. На столе виднелись какие-то миски, тарелки и даже пара кастрюль. Отвратительно…

– Присоединяйтесь, Ольга Ивановна, – сказал некромант, указывая на второй стол, точнее, древнюю столешницу, которую поставили на древние же валуны. Стол получился грязноватым и низким, но кажется, никого-то, кроме Оленьки, это не смущало.

Некромант устроился на земле, а тот, второй, к которому Оленьке было велено приглядеться на предмет его ценности для клана, уселся на крохотный складной стульчик.

Впрочем, завидев Оленьку, он тотчас вскочил, едва не опрокинув тарелку с остатками все тех же блинов.

– Доброе утро, – сказал он. – Прошу вас, присаживайтесь.

Отказываться Оленька не стала.

Не стоять же ей! И не на земле сидеть. Тем более что сегодня Николай Егорович определенно не был настроен делиться одеялом или на чем он там устроился.

Перед Оленькой тотчас появилась тарелка.

Железная!

И железная кружка, содержимое которой пахло травами… кривая вилка, ложка… боги, они всерьез думают, что она будет есть… вот так? Как будто… да что это за…

Оленька почувствовала, что сейчас устроит очередной скандал.

Знатный скандал.

И открыла было рот, чтобы донести до окружающих всю глубину своего возмущения, но наткнулась на изучающий взгляд некроманта.

– Если вы не голодны, – сказал тот. – То можете собираться.

– Куда?

Оленька нахмурилась.

– День предстоит сложный. Нужно расставить маячки, сделать разметку, а заодно уж провести сличение. У нас имеется план усадьбы, но ему лет триста, боюсь, может оказаться не слишком актуальным.

Он это серьезно?

Серьезно.

И… и не только он. Все они! Они думают, что Оленька сюда… да она немедля уедет! В конце концов, до Москвы за часа полтора добраться можно. А там… пусть матушка сама очаровывает это вот чудовище.

– Но я настоятельно рекомендовал бы вам все-таки позавтракать, – некромант произнес это мягко, так с Оленькой говорил прадедушка, единственный, пожалуй, человек, который не возлагал на неё надежд, но просто радовался тому, что Оленька есть. – День будет сложным.

И не обманул, с-скотина.

Глава 13 О тяжком труде кухарки и некоторых случайных встречах

Его внутреннее достоинство было настолько внутренним, что я, признаться, его и не заметила.

Из разговора двух ведьм о неком маге

Вернуться, как я надеялась, после завтрака не вышло. Во-первых, и пекла долго, ибо блины – это вам не каша, чтоб закинул все да поставил париться. Блины – дело долгое. Во-вторых, и сам завтрак затянулся. А в-третьих, права была тетка, сказавши, что кухню эту в порядок приводить придется.

И еще если выйдет привести.

Я старалась.

Нет, действительно старалась.

Перебирала котелки, которых нашлось в коробках целых пять штук, зато сковородка лишь одна, да и та махонькая, покрытая окалиной снаружи и чем-то горелым изнутри. Протирала миски, тарелки да вилки с ложками. Их явно позаимствовали из университетской столовой, а потому были они кривоваты, местами гнуты и вновь же покрыты слоем хорошего застарелого жира.

Потом пришла очередь ревизии съестного, принесшая очередные сюрпризы. Нет, гречка – это хорошо и полезно, но не в количестве же четырех ящиков, тогда как макарон нашлась лишь одна пачка. Еще обнаружились пара банок тушенки. Пакет лаврового листа и продранный – с остатками черного перца. Горошком. Соли – две пачки, а сахара – на самом донышке пакета.

Я вздохнула.

И оглядев разобранное хозяйство – хоть плита переносная работала, да горельные камни были сожжены едва ли на треть – поняла: так дело не пойдет. Нет, я могу и гречку готовить, но что-то подсказывало, что день этак на третий светилам науки она в горло не полезет. Может, и раньше.

– В город надо ехать, – сказала я некроманту, здраво рассудив, что раз уж он волею своей меня к этой кухне привязал, то пусть теперь и разбирается. С кухней в том числе. – За продуктами.

– А что, уже закончились? – Верещагина выглядела непривычно пыльною, грязною и оттого – злою. Она смахнула со лба паутину. – Быстро ты, милочка… управилась.

– Да нет, – я оскалилась, стараясь не слишком пялиться на крупного паука, который споро карабкался по кудрям Верещагиной. Кудрей у неё хватало, так что пауку было где прятаться. – Могу и гречку готовить.

– Гречка – это хорошо, – Важен пританцовывал на месте. Он явно был голоден, но блюдя порядок, не смел влезть поперек начальства. – Гречка – это полезно…

– Тогда обрадую. Её у вас два ящика, – ему я улыбнулась вполне искренне.

Ирбис, стало быть.

Не то чтобы второй облик такая уж тайна. Если бы спросила, Важен рассказал бы, но… как-то вот случая не представлялось. Да и вовсе, давно заметила, что люди обыкновенные изо всех сил стремятся сделать вид, что остальные тоже обыкновенны.

А оборотни и не возражают.

Им оно проще.

– Боги, – вздохнула Верещагина и шею поскребла, на которой проступили пятнышки комариных укусов. – Куда я попала?

– В науку, – Бажен хохотнул. – Держись. Наука никого не щадит…

Гречки я ему наложила с горкой. А что, хорошая получилась. Я её обжарила слегка, а потом заправила что тушенкой – срок годности последней подходил к концу, а потому беречь банку смысла не было, – что жареным луком да морковью. И лист лавровый пригодился.

И перец.

Синюхин молча подал тарелку, а потом еще отвернулся, сделав вид, будто вовсе со мной не знаком. Зря это он. Можно было бы ведь и по-человечески.

Можно.

– Вы… присаживайтесь, – а некромант вернулся. – Вы ведь тоже не обедали, верно? В город мы съездим. Вы ведь подскажете куда?

Он вдруг смутился, хотя, казалось бы, чего уж тут?

– Можно и к нам в лавку, но там цены будут повыше, но если до Земельинска, то там гипермаркет имеется. Самое оно будет.

Я вдруг тоже смутилась.

Беспричинно.

И от смущения, не иначе, а еще чтобы Синюхина позлить, который изо всех сил делал вид, будто меня тут вовсе нет, не стала отказываться от обеда.

– Вот это наглость, – не удержалась Верещагина, поднеся к носу ложку, на которую уставилась с видом, будто никак решить не могла, то ли в рот её отправить, то ли в ближайшие кусты зашвырнуть. – Прислуга, чтоб вы, Николай Егорович, знали, не должна обедать за одним столом с хозяевами.

И в рот сунула.

…может, ей травок каких заварить? Не из вредности, но исключительно для очищения организма. Тетушка вот говаривала, помнится, что женская стервозность происходит большею частью от недостатка этого самого очищения.

Вот и помогу.

Верещагина поморщилась.

– Да уж… готовите вы так себе.

– Да норм, – вот Важен ел с охотой. – Это просто ты, Оленька, к нормальной еде непривычная. Избаловали тебя…

Верещагина фыркнула и шею поскребла.

– Ты не прав, – подал голос Синюхин. – Существуют определенные нормы и общепринятые границы, которых следует придерживаться. Социальные роли – это важно.

– Ага…

– Завтра, – некромант поерзал и покосился сперва на Ольгу, а потом на меня. – Можно… или даже сегодня, если вечером.

– А на ужин что?

– Макароны, – сказала я, почти не испытывая злорадства. Разве что самую малость. Помнится, в той, университетской жизни, Верещагина тщательно избегала макарон, полагая их естественным врагом девичьей фигуры. И глядя, как вытянулось лицо её, я поспешно добавила. – Ну… или гречка. Там еще осталось. Я подогрею…

Почему-то Верещагина не обрадовалась.

И вправду, избаловали её.

Васятка объявился в лагере аккурат после полудня. Я только-только и успела, что посуду ополоснуть, да взялась за тот из котелков, который показался наименее грязным.

– Привет, – из кустов высунулась рыжая голова. – А ты тут?

– Я тут, – я почесала щеткой спину. – А ты?

– И я тут… я того… спросить, может, надо чего?

– Надо, – я всучила котелок Васятке, а сама прихватила пару мисок. – Посуду мыть пойдем.

Васятка скривился. Нет, а чего он ждал? Что развлекать его стану? Объявился, вот пусть и помогает. К Васяткиной чести, отказываться он не стал, но смиренно поволок котелок к бережку, благо, тропинку, которая выводит за ограду, я еще днем отыскала. Та была узенькой, но натоптанной, что несколько смущало, ибо топтали её явно не ученые.

Тогда кто?

Усадьба-то заброшенная, а стало быть… стало быть, подозрительно все это. Но удобно. Тропинка огибала дом, выводя к той его части, которая некогда предназначалась для дел хозяйственных, а потому была мала, неказиста, и ныне почти полностью утопала в зарослях дикого винограда. Сквозь них мы пробрались к ограде, а там и за неё, к калиточке. Дальше тропинка вела через луг, по летнему времени богатый цветами. Солнце жарило. И над лугом стояла пьянящая смесь ароматов.

…надо будет вернуться сюда. Или вот прямо сейчас? Я кульбабу заметила на опушке леса, а еще дрок красильный, который самое оно днем драть. На лугу же клеверов полно, даже шуршащий имеется, который в наших краях не то, что вовсе редок, но и не так, чтобы частый гость.

Решено.

Управимся с посудой, травами займусь.

Права тетка, слишком уж я расслабилась после возвращения. Надобно как-то в себя приходить.

К речушке нашей мы спустились по пологому берегу, и Васятка, пыхтя от натуги, честно драл несчастный котелок песком. Правда, подозреваю, что не сильно это и помогло, но хотя бы совесть моя чиста будет.

С посудой мы управились. Надо будет бочку какую поставить с водой, ибо трижды в день сюда ходить замаешься. А бочку я видела. Вечером вот попрошу Важена воды в неё натаскать.

Или некроманта.

Я вытянулась на траве, радуясь солнышку. А Васятка с гиканьем в речку полез, окунулся, как был, с головою. Я ему даже позавидовала, решивши, что завтра тоже купальник прихвачу. Нет, будь мы дальше, я б и без купальника обошлась, но вот… усадьба нависала над берегом молчаливым свидетелем. И пустые оконные проемы взирали на меня с упреком.

И потому, оставивши Васятку возле реки, я поднялась к лугу.

Травы… травы ласкались.

И шелестел клеверок, прячась на самом дне зеленого моря, тогда как тонкие жесткие стебли донника тянулись к самому солнцу. По ним, отчаянно цепляясь, полз вьюнок, уже развесивший белые хрупкие колокольчики.

…вьюнок хорош в приворотных зельях, которые, конечно, запрещены, как и любые иные, на разум воздействующие…

– Девушка! – этот голос раздался откуда-то с опушки, благо, лес высился по ту сторону луга сине-зеленою плотною стеной. – Девушка, погодите! Не бойтесь…

Я прищурилась.

И глаза заслонила от слепящего солнца, подумав еще, что надо бы панамку какую взять, а то и вправду потом буду головной болью маяться.

– Я только спросить! – человечек, который выбрался из леса, чтобы в лугу увязнуть, гляделся… нелепо. Пожалуй. И именно это заставило меня насторожиться.

Во-первых, человек этот определенно был не нашинским, не лопушковским. Во-вторых, вспомнилось предупреждение Игоря, и… и что этот вообще здесь делает.

– Заблудился, – он шел через луг, спотыкаясь, отфыркиваясь и смахивая пот с высокого лба. Белая некогда панама его пестрела влажными пятнами. Как и белая же, некогда, футболка. Шорты, к счастью, белыми не были, зато поражали просто-таки несуразною длиной: заканчивались они где-то чуть ниже мотни, выставляя на всеобщее обозрение тощие покрытые курчавым волосом ноги.

Ноги пестрели царапинами.

И пятнами.

И… и носки вот белизну сохранили. Сверху. А вот ниже были мокры и черны. Никак, провалился куда.

– Я Васильев, – сказал человек, остановившись в десяти шагах. И согнулся, уперся руками в колени, дух переводя. – Извините… думал… срезать, да… заблудился. Васильев Иннокентий Константинович.

– Маруся, – я разглядывала его, раздумывая, стоит ли уже на помощь звать или, если что, сама справлюсь? Он ведь… несуразный. И уставший. Вон, исцарапался весь, небось, угодил на Безенскую падь. Там ельник старый, матерый, туда и местные-то соваться опасаются.

…хорошо, у Васятки ума хватило на берегу притаиться. Он, когда надо, совсем даже не дурноватый. Я спиной чувствовала Васяткин внимательный взгляд.

– О-очень приятно… а… у вас попить не найдется, а то… совсем…

– Там река, – сказала я.

– Пить из реки? – светлые брови, выделявшиеся на красном лице этакими полосками, сошлись над переносицею. – Нет… я… пожалуй… потерплю.

– А вы кто вообще? – я протянула руку к доннику, и тугой стебель сам в руку лег.

Может, ведьмы со стихиями не больно-то ладят, но у нас свои способы защититься. А человек этот мне, пожалуй, не нравился. Нет, опасности я не ощущала, скорее уж неприязнь, совершенно иррациональную, однако явную.

– Васильев я, – человек скривился. – Иннокентий Константинович.

– И?

Это имя мне совершенно ни о чем не говорило.

– Главный инженер… и совладелец компании… «Березовые дали». Слышали?

– Нет, – совершенно честно ответила я.

– Мы… там… строиться будем, – он махнул рукой.

– В лесу?

– В деревне. Уже провели расселение… начинаем. Вот, решил осмотреться на предмет… перспективности территории, – он окончательно успокоился и вспомнил, что является человеком серьезным, а потому и держаться надобно по-серьезному. – По плану тут деревня должна быть.

– Есть, – я отпустила донник.

Вот слабо верилось, что главный инженер и совладелец компании станет собственноручно душить меня на лугу. Или домогаться. Судя по красному его лицу и одышке, ему давно уже не до домогательств.

– Там, – я махнула в сторону Лопушков.

– А я по дороге шел… тут дорога… старая… а потом… вдруг вот сошел… сам не знаю, почему сошел, – он стащил с головы панаму и вытер мокрое лицо. – И недалеко вроде, а заблудился.

Я кивнула.

И такое бывает.

– Так… может… – Иннокентий Константинович поглядел на меня. – Проводите?

– Извините, не могу. Мне на работу надо.

– А где вы работаете?

Я указала на усадьбу.

– Экспедиция здесь.

– Экспедиция? – на лице Иннокентия Константиновича появилось премрачное выражение. – Историки?

– Маги. Аномалию изучать будут. Энергетическую.

– Здесь? – он ткнул пальцем в луг.

– Там, – я опять указала на усадьбу.

– А… если там… тогда ладно… а до деревни как выйти? Или, может… вы все-таки проводите? Я заплачу!

Не то чтобы мне стало жаль этого человека, но через луг я его перевела.

– Вон там, – в тумане на краю поля прятались крыши. – Идите прямо, не собьетесь.

– Спасибо, – Иннокентий Константинович напялил панаму. А когда отошел, то проворчал: – Что за глухомань…

Вот ведь странные люди.

Глухомань как есть. Обыкновенная. Лопушковская. И вообще, не нравится наша, собственную заводи.

– Марусь, – Васятка подобрался со спины и дернул меня за руку. – Он плохой, Марусь.

– Да уж поняла.

Хорошего человека лес не заплутает.

– Не… – Васятка дернул тощим плечом. – Он… очень плохой. Надо мамке сказать. Я… побегу?

Я нахмурилась.

Вот почему-то опять Игорька припомнила.

– Предупредим, – сказала я и взяла Васятку за руку. – Вечером… а пока давай, помогай.

Он вздохнул, но спорить не решился. И это само по себе насторожило.

Глава 14 Где речь идет о сложных родственных взаимоотношениях

Родственники – не аппендицит, просто так не отрежешь.

Из интервью одного очень заслуженного хирурга о его достижениях и роли в оных семьи

Беломир Бестужев выбрался из автобуса и с наслаждением вдохнул раскаленный воздух вокзала. Пахло бензином, сигаретами и горячим асфальтом. Еще людьми, которых оказалось неожиданно много.

– Поберегись! – прокричал хлипкий с виду дедуля и дернул ручку огромной тележки, на которой высилась гора из коробок.

Беломир успел отступить, но налетел на толстую даму в цветастом сарафане. Та явно собиралась сказать что-то нелестное, но Беломир поспешно поклонился и сказал:

– Прошу прощения… однако не будете ли вы столь любезны подсказать человеку в здешних местах новому, где я могу купить билет до Лопушков?

Три подбородка дамы качнулись.

А красное, несмотря на толстый слой пудры, лицо стало еще краснее. Взгляд её скользнул по Беломиру, отмечая, пусть мятую, но чистую одежду его, равно как общую приличность облика.

– Там, – она махнула рукой. – К кассам не ходите, все одно автобус ушел, а вот если дальше отойдете, то можно кого из местных поймать. Парамон!

Голос дамы зазвенел в ушах, и Беломиру подумалось, что ехать вот так, общественным транспортом, было не самой лучшей идеей.

Вообще понять бы, как она в голову пришла.

– Парамон! – возопела дама с новой силой. – Ходь сюда…

Искомый Парамон вынырнул из толпы и оказался мальчишкою лет девяти с виду.

– Иди, помоги господину, – велела дама и в плечо ткнула, для подкрепления слов.

– Сам не справится? – мальчишка нахмурился.

– Не справится. Найди Ивашку, он аккурат быть должен. Пущай подкинет. А вы к кому, собственно, приехали?

И в голосе прорезались ноты нервические, словно дама только сейчас спохватилась, что знать Беломира не знает, и вообще подозрителен он в своем мятом льняном костюме до крайности.

– К племяннику, – Беломир ответил широкой улыбкой, которая обычно людей успокаивала, но дама нахмурилась еще больше. – Там усадьба рядом. И экспедиция научная. Он и руководит.

В глазах Парамона вспыхнул жадный интерес.

А вот новая знакомая губы поджала.

– Лезут, куда не просют… экспедиция… один вред от этих экспедициев! Так и передайте.

– Несомненно.

– Проклятая усадьба, нечего там…

Она отвернулась, а Парамон дернул за рукав указавши куда-то в толпу.

– Вона, Ивашка!

И рукой замахал отчаянно. А Беломир подумал, что он определенно сошел с ума, если… вот что мешало взять машину? Пара часов за рулем, и он бы оказался в этих самых Лопушках… а он…

Ивашка оказался рыжим донельзя суетливым мужичком, который возил из Лопушков то ли травы, то ли грибы, то ли еще что-то столь же важное. В машине его пахло дешевым ароматизатором, вчерашним перегаром и ядреным самогоном.

– А я так и сказал, что не будет с того толку… – говорил Ивашка тоже много, практически без умолку, притом имел дурную привычку жестикулировать, напрочь забывая про руль. – Вот оно-то можно, конечно, упрямиться, да все одно выселят всех…

– Кого? – уточнил Беломир, поняв, что окончательно утратил нить беседы.

– Всех! – воскликнул Ивашка и на сиденье подскочил. – Вот как в Калинковичах выселили, так и у нас… в Молчуны тоже пришли. Но тех Молчунов – пара домишек только. Может, пять. Или там десять, не больше. И то половина бесхозными стоят. Вот и велели не упрямиться…

Кажется, в округе происходило что-то если вовсе не незаконное, то близкое к таковому.

Интересно.

И вправду интересно. Беломир осознал это четко и ясно, и удивился. Ему-то казалось, что всякий интерес к этой жизни он давно уж утратил.

– А у деда Бестухова коз вырезали, и куры опять же… пришли с ветеринарки, сказали, мол, всех курей под нож надобно. Кто ж прятать станет, тому штрафу. Была еще корова, у Ветлицкой, которая не та Ветлицкая, что под Путришками, а…

– И что с коровой?

– Сдохла! Сказали, бешеная, а она не бешеная. И молоко давала. Я сколько раз возил на рынок… Ветлицкую… и вот сдохла. Корова, – на всякий случай уточнил Ивашка. – Ну а бабка-то за неё держалась, а как не стало, то документы и того… черканула. Скоренько отселили. Теперь вот за нас взялися…

Надо будет глянуть, кто тут строиться решил.

– Приехал этот… который главный… с Беспальным говорил, а тот с Ерохиным. Это староста наш. Говорит, что ничего-то еще не решено, и вообще хрена они нам сделают, да только неправый он… на оборотней думает, значится, что подмогнут. Только те-то себе на уме. Никогда нелюдям не верил…

Высадили Беломира аккурат в начале деревни.

Выбравшись из салона, он несколько минут просто стоял, любуясь что деревенькою, которая стала ниже, что просто пейзажем.

Небо светлое, ясное.

И лес виднеется. Ветер колышет ветви старой березы, что замерла у дороги одиноким стражем. И, повинуясь порыву – что-то с ним явно неладно, – Беломир коснулся шершавой коры.

– Я с миром, – сказал он, и береза зашелестела, зазвенела треугольными листочками, успокаивая.

Понять бы, что дальше делать.

И куда идти?

Беломир вытащил телефон и кивнул, отмечая, что хотя бы связь здесь имеется. А стало быть, усадьбу он найдет, но… почему-то искать не хотелось. Совершенно.

Хотелось стоять.

Дышать.

И…

И внимания не привлекать, хотя тут он определенно опоздал.

– Чужак, – сказал молодой оборотень, выбираясь на дорогу. И прищурился этак, демонстрируя недоверие.

– Чужак, – согласился Беломир. – Мне бы к усадьбе старой выйти.

– Зачем?

– Племянник у меня там. Вот и решил навестить, – он закинул на плечо старый рюкзак.

– Навестить родича – дело хорошее, – оборотень обошел Беломира кругом. Ноздри его подрагивали, а волосы на загривке вовсе дыбом поднялись. – Маг?

– Лед, – Беломир поднял на ладони морозный вихрь. – Второй уровень.

Оборотень поморщился. Недолюбливали они магов. Оно и понятно. Обычные-то люди оборотней слабее, а вот маги на многое способны.

– Я и вправду к племяннику…

…и еще в Лопушки, вот только, кажется, время Беломир выбрал не самое удачное. Чужакам там явно рады не будут. И как поступить? Возвращаться? Нанять кого… нет, отец не дурак, он сразу поймет, куда Беломир копает. Он и так понял, но если ждет, что Беломир вот так просто выведет его на ведьму, то зря.

Если и найдет…

…отец не привык отступать.

Беломир тоже.

И… и найдет способ защитить семью. Пусть он сам и урод редкостный, но семья – это святое. А Сашка дурак, мог бы и рассказать. Знал ведь, что Беломир не выдаст.

– Тогда идем, – решился оборотень и, развернувшись, бодро зашагал в какие-то кусты.

Что сказать. Беломир никогда-то не любил лесов.

А уж этот… оборотень, словно издеваясь, скользил по ему одному видимой тропе. Время от времени он останавливался, то ли для того, чтобы убедиться, что Беломир не отстал, то ли для того, чтобы поглядеть на его мучения.

Хрен ему.

Нет, лесов Беломир не любил, а уж местный так и норовил напакостить. То корягу под ноги сунет, то веткой по глазам пригладит, то в глаза трухой да паутиной швырнет. Но ничего, случалось бывать в местах и похуже.

Так что…

…лучше уж лес, чем треклятые степи.

– Служил? – в какой-то момент поинтересовался оборотень.

– Бывало.

– Где?

– Особое отделение… – после недолгого раздумья Беломир решил, что вреда не будет. Да и то, не велика тайна.

– Даже так? Слыхал, что оттуда не уходят.

– У меня особые обстоятельства. Считай, в отпуске, по состоянию здоровья, – Беломир огляделся. – И хватит уже кругами водить.

Извиняться оборотень не стал, только хмыкнул. И произнес:

– Тут чужакам… не особо рады.

– Я уже понял.

– Из этих?

– Если о стройке, то о ней только тут и узнал. Могу, конечно, попробовать пробить, кто тут и что строит…

– Потемкины с Лисовскими, – перебил оборотень. – А ты у нас?

– Бестужев.

– Из тех самых?

– Вроде того, – Беломир спорить не стал, но счел нужным пояснить. – Я тут по собственному почину. И вообще… в семье меня не слишком любят.

– Бывает.

Оборотень остановился и повел носом. Беломир тоже принюхался, но ничего-то особого не ощутил. А вот отношение к нему изменилось, пусть немного, но все хорошо. Вот только стоит быть осторожным: оборотни чуют правду. Этот же… тоже не из простых, судя по тому, как движется.

И служить служил.

И отнюдь не при штабах ошивался.

– С племянником мы не особо знакомы. Вот хочу посмотреть, что за человек. Да и предупредить кое о чем… если получится. Может, помочь. Но тоже не факт, что будет кому. И что вообще надо помогать.

Оборотень кивнул.

И руку поднял, указывая вперед.

– Прямо иди. Выйдешь.

– А ты…

– Еще один чужак, но этот… не такой, – теперь голос оборотня звучал низко, и проскальзывали в нем рычащие ноты. – Надо… глянуть. Дойдешь.

Беломир подумал и согласился. Да и какие варианты. А оборотень, отступив на шаг, тихо растворился в густой зелени леса. Точно не из простых. И кто бы тут в лесу ни ошивался… что ж, его проблемы. В чужой дом со своими порядками не лезут.

Чревато.

– И все-таки я не понимаю, какой в этом смысл, – раздраженный голос Ольги Ивановны доносился издалека, и, кому бы она ни жаловалась, Николай человеку этому сочувствовал.

Уж больно голос был резким.

И раздражение выплескивалось, грозя разрушить формирующуюся сеть.

– Ольга Ивановна, – на раздражение Николаю, как ни странно, было плевать, а вот сеть, восстанавливать которую придется ему, беспокоила. Она и без того получалась какой-то деформированной. – Вы не могли бы жаловаться на жизнь где-нибудь в другом месте?

Ответа он не услышал.

Ну не считать же за оный странный клекочущий звук, что донесся из зарослей малины? Николай вот решил не считать.

– Сходите к реке, – предложил он, несколько усовестившись.

Самую малость.

– Зачем? – поинтересовалась Верещагина, а сеть вновь колыхнулась, грозя разорвать тонкие нити энергетических потоков.

– Понятия не имею. Помойтесь там…

– Я что, грязная?!

Малинник затрещал, и какая-то птица горестно возопила, жалуясь на людей.

– Понятия не имею. Но вы, кажется, совершенно не способны контролировать собственную силу. Что весьма странно… и если сеть разрушится, – Николай выразительно замолчал.

– Боги… как мне все это…

Верещагина добавила пару слов. А затем бросила:

– Идем.

И кому это? Хотя… вариантов немного. Важен её не то чтобы избегает, скорее уж он не из тех, кто позволит командовать собой. А вот Василий Синюхин – дело иное.

Пускай.

Николай взмахнул руками и потянулся к сети, пытаясь понять, что же не так. Опорные точки были определены верно. Изначально – на карте, затем с дополнительной корректировкой. Устанавливал полевые анализаторы Важен, но Николай проверил.

Тогда почему?

Аномалия?

И настолько мощная, что нарушила работу стандартной анализирующей сети, которая даже на курганах работала с большей эффективностью, чем здесь? А ведь на курганах Николай кожей ощущал избыток негативной энергии.

Здесь же…

Он осмотрелся.

Заросший сад, уже мало отличный от леса. Комарье звенит, птицы чирикают, что тоже добавляет странности: животные куда более чувствительны к искажениям энергетических потоков. И аномалий они избегают.

Николай вытер пот и проверил сеть.

Потоки шли, но… не так.

Медленно.

Неровно. Словно мешало им что-то.

Но что?

Он присел на корточки у пирамидки.

Сбой оборудования? Он лично проверял при приемке. Вот продукты – это да, не проверил, и, наверное, еще что-то упустил, поскольку прежде подобными вопросами занимались иные люди. И Николай просто-напросто не подумал, что нужно еще и в те коробки заглянуть. Не важно… продукты, в конце концов, закупить можно.

А вот оборудование…

Он прижал к граням пальцы и послал короткий энергетический импульс. Пирамидка мигнула. И ответила. С задержкой. Но ответила. Стало быть, работает согласно стандарту. Но в чем тогда дело?

Место?

Огромный куст шиповника, в котором белой костью застряла колонна. Колонну покрывала сеть мелких трещин, и от статуи, что возвышалась некогда на ней, сохранились неидентифицируемые обломки.

Если сдвинуть… рискованно, этак Николай сам сеть обрушит.

Может, просто подождать? Скажем, до завтрашнего дня? Сеть, конечно, слабая, но ведь держится. И сбор данных начат. Информация поступает. Надо набраться терпения, а уже утром, проанализировав данные, глядишь, Николай и поймет, где помехи.

И есть ли они.

Приняв решение, он окончательно успокоился, но тут зазвонил телефон. Почему-то в этом то ли еще саду, то ли уже лесу мелодия прозвучала как-то слишком уж громко, резко.

Диссонирующе.

– Да, мама, – Николай отмахнулся от комара, которым, кажется, было плевать и на репелленты, и на личные защитные артефакты.

Николай осторожно, опасаясь нарушить хрупкое равновесие, выбрался из куста.

Потянулся.

Жарко.

И мысль прогуляться до реки уже самому кажется привлекательной.

– Доброго дня, дорогой, – матушкин голос, как обычно, был спокоен. Слишком уж спокоен. – Как ты?

– Спасибо. Замечательно.

– Ты можешь говорить?

– Да, мама.

– Чудесно… я хотела предупредить, – матушка несколько замялась, явно подбирая слова. – Мой отец вновь… чудит.

Мило.

Чудит. И значит, эта вот экспедиция – его задумка? И почему Николай не удивлен. Интересно, а проблемы с созданием лаборатории – тоже дело рук заботливого деда?

Чрезмерно заботливого.

– И чего ждать? – уточнил Николай, отмахнувшись от очередной кровососущей твари. Проклятье. Да в той же степи гнуса полно, но приличного, знающего, что такое защитные артефакты.

– К сожалению, пока не знаю, но… мне позвонил мой хороший знакомый… – матушка слегка запнулась, будто смутившись наличием у себя такого вот знакомого. – Предупредил, что отец имел беседу с ректором, и учиться девочкам будет… несколько сложнее, чем я предполагала.

Вот ведь.

Николай отмахнулся от комара, но тот, облетев его, зазвенел над другим ухом.

– Мне с ним поговорить?

– Не стоит, – теперь в голосе матушки слышалась печаль. – Мне казалось, что он все понял. Там, на похоронах, он выглядел таким… раздавленным… и еще Мир с его выходками. К слову, жди в гости.

Не хватало!

Но Николай промолчал.

– Тогда мне подумалось, что отец разом постарел, что ему немного уже осталось.

– Он нас всех переживет, – проворчал Николай.

– Возможно, – матушка не стала возражать. – Мы говорили… он так просил, обещал помочь. И помогает. Так, как считает нужным. Мама еще как-то умела с ним справляться, а сейчас… он не послушает.

Она замолчала ненадолго.

– Я думала над тем, чтобы уехать, но… боюсь, теперь и отъезд его не остановит. Мне позволено было жить вдали от семьи, пока у отца имелись… варианты, – она и сейчас говорила осторожно. – Сейчас же, когда… благополучие рода… для него всегда было важнее благополучие рода, нежели интересы кого-то из нас. Или из вас. Я… постараюсь отправить девочек… за границу.

И это признание далось ей с трудом.

Николай покачал головой. Вот ведь… старик ему с самого начала не понравился.

– А тебе следует подумать, чем ты хочешь заниматься, – вот теперь матушка говорила иначе, жестко. А комар присел на руку. Здоровый какой… крылья слюдяные, тельце серое, тонкие конечности. – Сделать так, чтобы тебя выставили из университета, он не может. Но всегда останутся… иные рычаги.

Например, финансовые.

Какие проекты без финансирования? Или лаборатории, которую ему обещали, но обещанного, как говорится…

…и что дальше?

Преподавание? Младшие курсы. Общая некромантия. Перспективная нудная тема, которая разрабатывается уже десяток лет, и все-то, имеющие к ней отношение, понимают, что на самом деле тема не то чтобы вовсе лишена смысла. Просто… надо же чем-то ученым людям заниматься.

Экспедиции?

Разве что подобные нынешней, и то не дальше Подмосковья. А то и вовсе, зачем, если можно выезды заменить практикой со студентами. Такой, которая безопасна…

– Возможно, – это признание далось матушке с трудом. – Тебе стоит связаться со своим… куратором… старым куратором.

Она выдохнула.

И Николай почти увидел, как болезненная гримаса исказила лицо её.

– Все будет хорошо, мама, – сказал он и прихлопнул комара.

В самом-то деле… развелось.

Глава 15 О потерявшихся людях и ничейных усадьбах

У мужчин тоже есть чувства. Например, чувство голода.

…из журнала «Суровый мужик», повествующего о тяготах мужского бытия и особенностях психологии

В треклятую деревеньку Красноцветов вошел на закате. Он планировал раньше прибыть, да только немного заплутал на выезде из города, хотя по карте все было понятно.

Вроде.

Но потом дорога пошла куда-то не туда. Навигатор отключился, а связь пропала. И не появлялась пару часов, пока Олег кружил по проселочной дороге. И ведь не сразу-то понял, что кружит, потому что не могло такого быть. Все дороги куда-то да ведут, а эта вот… он только и сообразил, когда трижды проехал мимо огромной сосны, верхушку которой в незапамятные времена раскололо молнией, и потому росла эта сосна как-то не так. Надвое.

Вот возле неё Олег и остановился. Как третий раз проезжал, так и остановился.

Выматерился.

И осознав – а несмотря на обычное свое упрямство, был он все-таки человеком к осознанию способным, – что петляет, полез наверх.

И телефон прихватил.

И уже там, сверху, увидел и холм, по которому выездил колею, и деревеньку. Та была недалече, но… мотор заглох, а потом и вовсе машина сдохла.

Мигнула огоньками на приборной панели и сдохла.

Как и телефон.

Да что за…

В общем, оставалось или в машине ночевать, или попытаться дойти до деревни. Олег и попытался.

И вышел.

Дважды дорога вновь расслаивалась, норовя в кусты нырнуть, но тут уж Олег ей не позволял.

– Шалишь, – сказал он и пальцем помахал, понимая, что не поможет. – У меня, между прочим, дед ведьмаком был!

Кусты закачались, выпустив облако черной мошкары. Пришлось спасаться бегом. Хорошо, хоть не осы… тот же дед много рассказывал. И про ос в том числе. Правда, тогда-то Олегу его рассказы казались глупыми придумками, но вот поди ж ты…

Залаяли собаки.

Мелкий комок шерсти даже выкатился под ноги, заставив Олега попятиться, ибо собак он не то чтобы боялся – не хватало еще, – но вот неприятно, когда тебя за штанину ухватить пытаются.

– Брысь пошла! – сказал он, и собачонка отступила, правда, разразившись истошным визгом. На визг выглянула женщина.

– Я её не трогал! – Олег на всякий случай отступил от собачонки.

Потом спохватился.

И сказал иным тоном, обычно на людей действовавшим весьма… определенно.

– Это Лопушки?

– Лопушки, – женщина разглядывала Олега с интересом.

– Отлично… замечательно. А гостиница у вас где?

– Гостиница? – брови женщины приподнялись. – У нас нет гостиницы.

– Ага…

И подумалось, что это он, конечно, промахнулся. Следовало бы сразу понять, что в подобной дыре гостиницы нет и быть не может. Он вообще тут задерживаться не планировал, но…

…машина осталась где-то там. И Олег даже не был уверен, что выйдет к этому самому «там», как и не был уверен, что спутниковое позиционирование сработает.

Но дальше-то как?

Звонить Белову? Требовать, чтобы прислал кого в срочном порядке? Стыдно как-то… нет, старый приятель до упреков не снизойдет, но и молчаливого укора в глазах хватит, чтобы понять, что вел себя Олег как последний придурок.

– А… может… кто пустит переночевать? Не бесплатно, само собой! – поспешил заверить Олег.

Деньги, они всегда способствовали решению мелких проблем.

И крупных.

И хорошо, что додумался налички снять. Что-то подсказывало, что с банкоматами в этой дыре дело обстоит примерно также, как и с гостиницами.

– Пустит… может, кто и пустит, – женщина оперлась на забор, огляделась, а после крикнула: – Ирка!

Олег даже присел от мощного голоса её. И собаки, что характерно, разом заткнулись.

– Чегой? – донеслось из-за другого забора.

– Возьмешь постояльца на ночь?

Олег поспешно закивал, показывая, что и вправду ему только ночь переночевать, а уж завтра… завтра он отыщет Калину. Поговорит. И… и вернется домой.

Именно.

– Это когой-то? – из-за забора показалась круглая женская голова, над которой поднимался пух седых волос.

– А он… пришлый, – махнула на Олега его недавняя знакомая. – Заплутал, небось.

– Машина где-то там… вроде по дороге ехал.

Прежде за Олегом такого не случалось: оправдываться. И сейчас он чувствовал себя на редкость глупо. И тянуло рявкнуть на этих вот… и на собак, особенно на ту, мелкую, что вновь под ноги сунулась, спеша обнюхать запыленные Олеговы ботинки.

– Вишь, поводило…

– Хорошего человека водить не будет, – важно заявила Ирка, оглядывая Олега тем цепким взглядом, которым он обычно людей смущал.

– Я заплачу, – сказал Олег. – Две тысячи?

– Пять, – заявила Ирка, поправляя съехавший платочек.

– Ну и цены у вас…

– Так ить… какие есть, – Ирка развела руками. – Зона свободной предпринимательской деятельности. А вообще дело твое, ночи ныне теплые, ты молодой.

Настолько молодым, чтобы проверять на собственной шкуре теплоту местных ночей, Олег себя не чувствовал.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда с вас еще и ужин.

– Идет, – Ирка отерла руки о фартук. – Только это… ты сперва в душ сходи, а то ишь, пыльный весь. И дух лесной нечего в дом тащить. В лесу ему место…

Она отворила калиточку, в которую и шмыгнула давешняя собаченция. Олегу же пришлось боком протискиваться. Сама Ирка или, как представилась она, Ирина Владимировна, оказалась женщиной того неопределенно-пожилого возраста, когда с равным успехом ей могло быть и шестьдесят лет, и девяносто, и все сто двадцать. Впрочем, сколько бы ни было, но в годах своих Ирина Владимировна сохранила что бодрость тела, что ясность мышления.

И ведра с водой она тащила с легкостью, будто весу в них вовсе не было.

Мыться пришлось в летнем душе. И вновь вспомнилось детство, когда он, Олег, еще понятия не имел, что бывают иные, куда более комфортные условия бытия.

Благо, за день вода нагрелась.

– На, от, – Ирина Владимировна кинула на оградку старую одежду. – Супруга моего покойного, пусть ему на том свете икается. А ты не мнись. Чистое все. Выглаженное. Свое ж вона как изгваздал. Ничего, сейчас в стиралку кину, к утру как новенькое будет…

Чужую одежду Олег надевал со странным чувством общей бредовости ситуации. Чтобы он… вот так… да он…

Под ноги сунулся рыжий кот тех размеров, которые поневоле заставили подозревать, что не все-то так ладно было в роду кошачьих, не обошлось там без рысей.

– Брысь, – не слишком уверенно произнес Олег.

Кошак развернулся и хвост поднял высоко, наглядно демонстрируя, что он думает о всяких там.

Вот зар-р-раза… и еще майка чужая, главное, и вправду чистая, пусть и выстиранная добела почти, оказалась впору. А мягкая. И пахнет травами.

И… может, он головой шибанулся?

Пока ехал?

Или шел?

Не может нормальному человеку нравиться чужая одежда. А Олег вот трогает, щупает… точно, шибанулся. Или зачаровали? Дед сказывал, что с лесовика станется душу подменить.

Он потряс головой, избавляясь от этих чужих мыслей, и решительно в дом вошел.

Пять тысяч… нет, конечно, не деньги. Для него. А вот для местных если…

– Садись. Яишенку будешь? Будешь… куда ты денешься. Разносолов у нас тут немашечки… а она на сальце жареная. Блины утрешние, но уж какие есть. Еще вот мяска сейчас скоренько…

Она говорила и двигалась неспешно, плавно, завораживая. Вдруг показалось, что не было на самом деле ничего-то. Никогда-то он, Олег Красноцветов, не выбирался за пределы деревни. И жил, и живет в старом бабкином доме, вот таком же, с плетеными половичками на полу, с печкою, которую надо бы побелить, с красным газовым баллоном, что прятался за простою двухкамфорной плитой.

Не было.

Ни университета. Ни работы в две смены, когда голова становилась тяжелой и хотелось даже не спать – сдохнуть… ни первых денег.

Ни вторых.

Той удачи, когда Олега взяли в фирму пусть и махонькую, но занимавшуюся делами серьезными. Ни… ничего иного.

– Ешь давай, болезный, – на деревянную доску встала сковорода. Чугунная. С высоким краем, с гладким нутром, где в море растопленного жира плавали белые острова жареных яиц. И сквозь них проглядывали коричневые сухие ломти сала.

Запах шел… одуряющий.

Это от голода. Он ведь только утром и позавтракал, а потому… потому, может, и не великие изыски, так и Олег не сказать, чтобы гурман.

– Ешь…

Ирина Владимировна головой покачала, глядя, как гость её незваный уплетает нехитрый ужин. И подумала, что надо бы весточку Святу послать.

А то ишь, чужаков развелось-то…

Домой я возвращалась часу этак в восьмом, честно отработав полный день. И надобно сказать, гречку ели все, даже Верещагина, выглядевшая донельзя усталой и разочарованной жизнью. На меня она не глядела, в отличие от Синюхина, занявшего место по правую руку Оленьки. Вот он то и дело бросал странные взгляды, хмурился, порой принимался губами шевелить, будто речь тренируя.

И глядеть на это было смешно.

Но я не смеялась. Я сделала, что должно, и домой собралась. Васятка весь извелся от нетерпения.

– В город можно съездить завтра, – некромант вызывался нас провожать, хотя никакой-то в том нужды не было. Места здешние мне были знакомы преотлично, но раз человеку хочется, отчего б и нет. – За продуктами. Если вы не передумали.

Я пожала плечами: с чего бы мне передумывать?

– Тогда, если вас не затруднит, составьте, пожалуйста, список, а то я как-то в делах хозяйственных ничего и не понимаю… – он поглядел на меня.

А я на него.

Васька же не упустил случая ткнуть кулачонком в бок. Вот ведь… я просто так смотрю. Что уже, нельзя поглядеть на хорошего человека? Он даже ничего…

И главное, не отпускает чувство, что где-то я его уже видела.

Где?

– А вы… – он замялся и поглядел на деревню, до которой оставалось всего ничего, вон, и дома видны. Только я с ним туда не пойду. У нас же как, пройдешься разок, так мигом и оженят.

А потом, для полноты ощущений, так сказать, и жизнь придумают. Всенепременно разнесчастную. Буду потом ближайшие пять лет доказывать, что вовсе не было у нас ни брака тайного, ни троих детей, которых мы в детдом отправили, и вообще что человек этот мне сугубо посторонний.

– Вы ведь из местных, да?

– Да, – сказала я, подумавши, что при всей своей тихой прелести жизнь в Лопушках не так и проста.

– Может… у вас какие-то истории есть? Легенды там.

– Хватает, – встрял Васятка, за что заработал щипок. А нечего вперед старших лезть. Но от щипка Васятка отмахнулся. – У нас тут каждый человек, считай, легенда.

И нос задрал.

Мол, вот я как умею говорить. А то, только и умеет, что говорить.

– Даже так? – некромант на Васятку не обиделся, но усмехнулся этак, по-доброму. – Замечательно. Но я, признаться, про усадьбу хотел… одно дело документы, а опыт подсказывает, что порой в них далеко не все попадает.

Я поглядела на некроманта.

На Васятку.

На Лопушки, которые были отвратительно близко, и соврать даже не получится, что идти до них три часа. И опять на некроманта.

– А… что в документах? – спросила я и ресницами взмахнула, как это Ксюха обычно делала, когда желала показаться не очень умною.

– В документах? – он тоже моргнул.

И покраснел ушами.

А Васятка вздохнул этак тяжко, как дед старый, и сказал:

– Своди его к речке, что ли… заодно и поговорите. Про документы.

И отпрыгнул раньше, чем я с затрещиною успела. Ловкий, засранец. Отбежал, язык показал и понесся к деревне, подскакивая, что козел тетки Василисы.

– Извините, – сказала я, чувствуя, что тоже краснею, причем не только ушами, но, кажется, всем своим организмом. – Он… непоседливый. Но не злой. Но к речке могу сводить. Если хотите.

Некромант стал краснее прежнего. Или это просто солнце так высвечивает? Наверняка солнце. Вона, зависло низенько, упреждая, что лето летом, а ночь по распорядку дня все одно положена. Ну, до темноты управимся.

– Хочу, – выдавил некромант. – Если… вы не спешите.

– Куда мне спешить, – я отмахнулась и поспешно, пока не передумала, взяла некроманта под руку. – Мне тут спешить совершенно некуда.

– Тогда… тогда это хорошо.

Он отмер.

И моргнул.

И… и уедет через месяц, забывши, как меня зовут. Сколько уже я слыхала подобных историй, о столичных гостях и девичьих надеждах, которые оборачивались порой серьезными проблемами, причем не только для девицы, но и для всей её родни.

Впрочем, о чем я сейчас думаю вообще?

Это… это день такой. И Ксюха с Линкой… и вообще… мы шли молча, отчаянно стараясь не смотреть друг на друга. Васятка бы посмеялся, когда б увидел.

И не только он.

– А давайте меняться, – предложила я, потому что молчание это сделалось совсем уж невыносимым.

– Меняться?

– Вы мне про документы, а я вам то, что мне тетка рассказала.

Она ведь не говорила, что это – тайна превеликая. А ему, глядишь, и полезно будет. И всем нам, если ту пакость, что в бочаге прячется, извлекут и увезут.

Именно.

– Хорошо, – он вдруг успокоился. – Думаю, это равноценный обмен. Правда… боюсь, что ничего особого не скажу. Поместье это принадлежало некоему Василию Андреевичу Энгельгарту, смоленскому помещику, человеку тихому, о котором известно лишь, что свезло ему взять в жены сестру того самого Потемкина, князя Таврического…

Странно. Одно дело, когда тетушка сказывает, и совсем другое знать, что оно на самом деле было. Или… не было?

Но ведь существовали они…

– Сестру князь любил и жаловал, не забывал, как и детей её. Но вот сам Василий Андреевич оказался человеком до крайности невезучим. Он не пил, не играл… во всяком случае о том информации не сохранилось. Однако и с деньгами обращаться научен не был. Как бы то ни было, вскоре после смерти Елены, так звали его супругу, он распродал большую часть земель, оставивши лишь это вот поместье. А после отписался Потемкину с просьбой приютить сирот.

Существовали.

Точно существовали…

– Потемкин согласился и забрал девочек. Помог устроиться в жизни.

– Добрый? – не удержалась я.

– Да… как сказать… но это к делу не относится, – некромант, кажется, опять смутился. Пускай. Я настаивать на том, что там относится, а чего нет, не стала. – Василий Андреевич преставился, дочери его разъехались по миру. За усадьбой приглядывали, но жить в ней не жили. Вот она и разваливалась потихоньку. Потом революция и смута. Национализация. И возрождение монархии. Про усадьбу совершенно забыли. И деньги на содержание перестали выделяться.

– А чья она вообще? – уточнила я.

К реке мы шли длинною дорогой, чтоб поговорить удобнее было. А то ведь оно как? В Лопушках все-то близко, не успеешь оглянуться, как у реки и окажешься. И что тогда?

Я и вела… как умела.

Умела я по-всякому, но в местах родных любая ведьма в силе прибавляет. Я не исключение. Вот и ложилась тропка под ноги лентою шелковой, петляла, кружила.

– Чья? Сложный вопрос… а знаете, я ведь и вправду, – некромант даже остановился от удивления. – Как-то и не подумал… полагаю, ничья.

– А так бывает?

Ладно, чтобы собака там брошенная или кот ничейный, с котами вообще это обыкновенное дело, коты, они сами по себе, безотносительно человеков существуют. Но вот чтобы усадьба…

– Я наведу справки, – он кивнул, соглашаясь, что мысль эта всецело здравая. – Думаю, что на балансе сельсовета числится. Или горисполкома. Может, под министерством культуры.

Может, и так.

– В теории, конечно, Потемкины могли бы права заявить, документы, подтверждающие право владения Василия Андреевича сохранились… или, возможно, кто-то из Энгельгартов… только зачем?

– Усадьба же.

– Древняя. Почти развалившаяся. Её восстановить надо, а поскольку здание старше двухсот лет, то просто снести и построить новую не выйдет. Историческая ценность. Следовательно, только реконструировать сообразно эпохе. И с разрешения министерства.

Я подумала и согласилась, что этакое счастье и вправду нормальному человеку и даром не надо. С министерством дело иметь – не у каждого человека настолько нервы крепкие.

– Да и… если бы была чья-то, понадобилось бы разрешение хозяев, – добавил некромант. – На исследования в том числе. И стало быть, ничья.

Усадьбу стало жаль.

Немного.

И до реки мы добрались. В этом месте Лопушанка, выбравшись на луг, закладывала на нем петлю, будто норовя оградить этот клочок земли и от леса, и от людей. Она врезалась в землю глубоко и за многие годы вымыла её, обнажив неожиданно крутые глинистые склоны. С дальнего края, неожиданно робкий, подбирался к реке лес. И тонкие хлысты молодых осинок дрожали даже без ветра.

– Красиво здесь, – сказал некромант, озираясь. – А купаться тут можно?

– Тут – вполне. Вон там даже глубоко будет. А вот если выше подняться, тогда уже не надо. Там и омуты, и… старый договор водяницы, конечно, помнят, но… всякое случается.

Помнится, лет этак пять тому заезжие решили в речке рыбку половить. И ладно бы по-людски, так ведь сперва сети, а там и глушануть попытались… в общем, нашли их далеко не сразу.

Разбирательство даже было.

Из самой Москвы приезжали. И тетку вызывали, на установление, так сказать, произошедшего.

– Ясно, – некромант покрутил головой. – Вы…

– Ты.

– Присаживайся, что ли… и рассказывай. Обещала.

Я присела на старую коряжину, что лежала на берегу, сколь я себя помню, и с каждым годом гляделась все более старой, но вот гнить и не думала. Была она сухой и теплой, и потому часто на ней любили греться что прыткие ящерки, что ленивые гадюки.

Надо бы предупредить этих, но я подвинулась и сказала:

– Тоже садись. Здесь тихо, только комары больно наглые. А рассказывать… это я от тетки услышала. Сколько в том правды – не знаю, но… вдруг да поможет.

Глава 16 В которой плетутся заговоры и зарождаются чувства

…как бы это ни парадоксально звучало, но я не злодей. Я просто творчески мыслю.

Из последнего слова одного достойного человека, суд над которым проходил в очень закрытом режиме

Деду ведьма не понравилась бы.

Определенно.

И категорически.

Ведьма была… обыкновенной. Даже не для ведьмы, для женщины, за спиной которой не выстроилась вереница благородных предков. И кровь-то в жилах ведьмы текла обыкновенная, красная. Хотя, конечно, она у всех такая.

Но деду ведьма точно…

А вот Николай разглядывал её исподтишка, радуясь, что ведьма слишком увлечена собственной историей, чтобы это вот разглядывание заметить. И, если вдруг заметит, всегда можно сделать вид, что он не специально, что тоже увлекся.

Историей.

А не вот тонкой прядочкой, которая выбилась из косы и легла, приникла к щеке. И не щекой этой гладкой да мягкой, которую до жути хотелось потрогать.

Не соринкой над бровью.

Не…

– Васятка уверен, что в бочаге клад, – ведьма оперлась локтями на колени, а подбородок на ладони поставила. И майка её короткая, застиранная, задралась. Николай не собирался смотреть, но…

Само получилась.

Спина белая.

Руки вот загорели уже, до темноты, до того цвета, который в обществе почти неприличным считается. А спина белая, молочная и с родинкой. Сквозь кожу проступают холмики позвонков, и вновь же тянет потрогать. Причем желание это яркое, как в детстве, когда ему, Николаше, жуть до чего хотелось потрогать отцовский клинок, тот, на который и смотреть-то было неможно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.