Коммуналка: Добрые соседи
Автор: Карина Демина

Глава 1

Окунькова Калерия Ивановна была женщиной в высшей степени наблюдательной, а еще обладала немалым жизненным опытом, который и подсказал, что ничего-то хорошего от нового жильца ждать не след. И дело было даже не в нем. Сам-то он, положа руку на сердце, впечатление производил весьма благоприятное. Но именно сей факт, равно как лукавый блеск в синих очах – слишком уж синих для обыкновенного человека, коим он по документам значился – намекали, что стоит ждать неприятностей.

И предчувствие их заставляло Калерию Ивановну хмуриться, сводить брови над переносицей и разглядывать несчастного куда пристальнее, чем следовало бы. Впрочем, к чести его, взгляд этот, от которого и собственный, Калерии Ивановны, супруг слегка терялся, парень выдержал.

Улыбнулся.

Поклонился, снявши картуз. И подумалось, что он и к ручке приложился бы, когда б Калерия Ивановна благоразумно и заблаговременно не убрала эти самые ручки за спину.

– Значит, в третью? – уточнила она хмуро.

– Так точно, – улыбка жильца стала шире и радостней.

Калерия Ивановна мысленно вздохнула, распрощавшись с надеждой на расширение, а заодно дав себе зарок вновь поговорить с супругом, ибо где это видано, чтобы в приличную коммуналку новых жильцов селили, когда старые имеют все права на расширение.

И вообще…

– А вы, стало быть, старшая? – жилец все еще улыбался, да так, что клыки видны были. Вот только Калерию Ивановну этою улыбочкой не обмануть.

Взгляд у него был холодный.

Внимательный.

Такой вот… от которого мурашки по спине побежали, а предчувствие неприятностей переросло в твердую уверенность. И ведь не упредишь дурочек. Нет, она-то попытается, да только разве послушают.

– Старшая, – спокойно согласилась Калерия Ивановна и руку из-за спины вытащила, отерла о фартук и документ приняла.

Ишь ты… почти новенький паспорт, гладенький весь такой, аккуратненький, один в один, что хозяин его.

Святослав Евгеньевич Кружин, стало быть.

Человек.

Большею частью человек, ибо, помимо необычайно яркого цвета, глаза Святослава Евгеньевича отличались весьма характерным разрезом. И клыки опять же, длинноватые, выдавались вперед. Это чего ж так намешало? Хотя… в современном мире кого только не встретишь.

Она кивнула сама себе.

И вновь же вздох подавила, борясь с желанием попробовать паспорт на зубок.

Одаренный… вот только одаренных ей и не хватало. И пусть всего-навсего пятый уровень, но все одно… мог бы и на спецпаек рассчитывать, и на отдельную квартирку, а он в эту, в третью, с которой Калерия Ивановна мысленно, почитай, сроднилась, привыкла считать своей, пускай и временно отторгнутой в общее пользование.

– А вы у нас, в городе, недавно, так ведь? – она вернула документ, который Святослав Евгеньевич сперва разгладил, а после уж убрал в нагрудный карман гимнастерки.

Новенькая. Видать только-только из довольствия получена, вон, даже не обмялась толком, не говоря уже о том, чтобы разгладились, распрямились характерные складки, которые появляются на одежде при длительном хранении.

Галифе с того же комплекта.

А вот сапоги, пусть и навощенные, начищенные до блеска, а все одно крепко пользованные, как и саквояж, который Святослав Евгеньевич держал одною рукой, но цепко, будто подозревая Калерию Ивановну в нехороших помыслах.

– Ваша правда, недавно. Прежде я на границе служил, но был комиссован.

И вновь эта вот улыбка.

А хорош… до отвращения хорош… высокий, обманчиво тонкий, видать, прабабкина кровь проснулась, или кто там у него в роду из иных был, только вот ширина плеч с этою хрупкостью не вяжется. Черты лица правильные, а волос светлый, легкий, что твоя солома, поднимается этаким облачком золотым.

– Ранили? – уточнила Калерия Ивановна, поведя носом.

Нет, нюх у нее был слабоват, но вот… от нового жильца пахло свежим медом, той самой соломой, свежей и легкой, которая будила в душе вовсе несерьезные, неподобающие женщине солидной воспоминания, еще светлым хвойным лесом.

Смолой.

И магией.

Этот запах был тягучий и…

– Рассчитываю на ваше благоразумие, – сказал Святослав Евгеньевич, заглянувши в глаза. И синева полыхнула, погасла, будто покровом туч грозовых подернулась. А Калерия Ивановна только и смогла, что кивнуть.

Благоразумие…

Она всегда-то этим самым благоразумием отличалась. И лишь один раз в жизни оно-то Калерию Ивановну и подвело. Правда, было ей тогда всего шестнадцать лет, что несколько ее оправдывало. Да и закончилось все куда лучше, чем могло бы. И сейчас Калерия Ивановна, как никогда, понимала, сколь ей повезло.

Во всем.

– Если будет нужна помощь… – тихо произнесла она, вытирая и вторую руку о передник. Руки были не сказать, чтобы сильно грязны, так, слегка припорошены мукой, ибо, пользуясь выходным днем и в кои-то веки свободною кухней, Калерия Ивановна затеяла пироги.

– Нужна, – не стал отказываться опасный гость, и магия его тяжелая расползлась, растеклась забродившим вареньем. Стало тяжело дышать и…

…родятся же такие.

Аккурат среди людей и родятся.

И живут.

И…

– Не стоит меня опасаться, – его улыбка стала еще шире, хотя Калерия Ивановна могла бы поклясться, что сие просто невозможно.

Она кивнула.

И хотела бы добавить, что вовсе даже не опасается, но… удержалась. Это было бы не совсем и правдой, а врать магу разума… в высшей степени неразумно.

– Я здесь, чтобы служить стране, – это он произнес с той убежденностью, которая заставила Калерию Ивановну подобраться. Ибо в свои годы она уже понимала, что служить стране можно по-разному и далеко не всегда этой службой можно гордиться.

Вслух она, само собой, ничего не сказала, но поняли.

Вздохнули тяжко.

И произнесли:

– Я ищу одного человека, который с высокой долей вероятности или живет в вашей квартире, или бывает здесь в гостях.

Он чуть склонил голову. А неприятные ощущения исчезли.

Воздействует?

Пожалуй, что нет. Ничего-то нового, что могло бы свидетельствовать о постороннем воздействии на разум, Калерия Ивановна в себе не ощущала. Разве что острое желание вернуться к пирогам, от которых ее оторвал звонок в дверь. Но вряд ли Святослав Евгеньевич был тому причиной.

– Это женщина. Скорее всего. И вновь же, скорее всего молодая и красивая… – он замолчал, позволяя Калерии Ивановне додумать сказанное. А заодно уж порадоваться, что если она сама себя считала красивою, и муж с сим утверждением спорить не смел, то молодость Калерии осталась где-то там, на линии фронта, вместе с остатками наивности и веры в светлую человеческую натуру.

А гость продолжил:

– Был бы весьма обязан, если бы вы… сочли возможным рассказать мне о ваших… жильцах.

И это отнюдь не было просьбой, даже если звучало, как оная.

– Буду рада, – Калерия Ивановна приняла решение и с ним согласилась. И потому совершенно успокоилась. – Только давайте уж на кухню. Чаю будете? С пирогами.

Судя по запаху, первую партию пора было уже вынимать.

К превеликому сожалению Калерии Ивановны, от пирогов гость не отказался.

В коммунальной квартире, расположенной по улочке Весенней в третьем доме, некогда принадлежавшем угнетателю народа и проклятому представителю буржуазии купцу Вощинникову, пахло деревом, воском и чистотой. И запах этот был столь удивительным, что Свят даже позволил себе сделать глубокий вдох. А после уж выдохнул медленно, с наслаждением и легкою печалью, расставаясь, привыкая к чудесному этому аромату, который и отличал нынешнюю коммуналку от прочих. Святославу же во многих побывать случилось.

Но тут…

Букет желто-белых астр на кухонном окне.

Выскобленный до белизны стол, протянувшийся через всю кухню. Легкие занавесочки в горох и две дровяные плиты, пусть не новые, но столь чистые, что поневоле закрадывались сомнения, уж не к его ли приходу готовясь этакий порядок навели?

Но сомнения Свят отмел.

Старшая его появлению не обрадовалась, оно и понятно, верно, рассчитывала на комнатушку, которая по недоразумению еще считалась отдельною квартирой, хотя отдельного там было пару квадратных метров жилой площади. Но вот…

…он вспомнил досье.

Окунькова Калерия Ивановна, почтенных тридцати трех лет отроду. Заботливая супруга. Член партии и глава месткома. Активистка.

Старший лейтенант милиции.

Ветеран войны. Дважды кавалер ордена Полуночной звезды, не говоря уже о скромном Красном знамени.

Высока.

Статна. Несуетлива. И даже страх свой, к которому Свят привык, сумела обуздать быстро, а после и вовсе отмахнулась от него, как от чего-то незначительного, пустого. И этот страх, подчинился. Во всяком случае, ныне, сколь Свят ни прислушивался, он не способен был уловить и тени его.

И все-таки…

Она?

Тридцать три не так и много, особенно для тех, в ком кровь иная, пусть и не проснулась, однако же имеется. Такое Свят шкурой чуял. Сама же Калерия Ивановна и на Свята поглядывала сверху вниз, но вновь же… спокойно.

Пожалуй, именно это слово описывало ее лучше всего.

…а ведь на фронт ушла в семнадцать, год себе приписавши, как многие делали. И записалась отнюдь не в медицинский батальон, куда брали всех, но сумела пробиться в танковые, благо, дара ее куцего хватало, чтобы освоить управление бронированным големом.

Големов меняла трижды. В последний раз – на полях под Прохоровкой, где сумела-таки провести свою бригаду по чистой тропе, миновав все асверские ловушки.

Нюх помог?

Тот самый, который и позволил ей заглянуть за защитный кокон, выцепив то самое, что отличало Свята от прочих людей.

Он мысленно поморщился.

И принял огромную алюминиевую кружку, в которую Калерия Ивановна недрогнувшей рукой отправила целых пять ложек сахара. Она же и пирог подвинула, крупный, гладкий, с темною пропеченною корочкой, над которой еще поднимался пар.

– Ешьте, – сказала уже без тени неприязни, подавивши ее столь же просто, как и страх. – Силы пригодятся.

– Думаете…

– Знаю.

И все-таки… нет, не она.

И дело вовсе не в том, что Калерия Ивановна не привлекла бы объект. Отнюдь. Она относилась к женщинам, которые завораживали собственною внутренней силой. И здесь, сейчас, становилось понятно, почему Ингвар пошел против семьи и стаи.

Не прогадал.

Пожалуй.

Свят сделал глоток и зажмурился от удовольствия. Надо же… а в конторе над его пристрастием к сладкому посмеивались и говорили, что ему весь паек надобно сахаром выдавать.

Женщина же устроилась напротив.

Села. Подперла рукой гладкий подбородок. И посмотрела так, что на душе стало погано.

…да, она могла бы… если бы захотела. И пожалуй, что объект не устоял бы, перед ней куда скорее не устоял бы, чем перед прочими. Но… дело не в нем.

В ней.

Ей-то для чего это надобно?

Деньги?

Слава?

Идея?

Нет, не складывалось. Где-то там, внутри, в душе не складывалось. И Свят снова глотнул обжигающего и сладкого, тягучего, словно сироп, чаю.

– В первой обретается Ниночка, – Калерия Ивановна заговорила, когда сочла, что ее готовы слушать. И вновь же момент был выбран удивительно точно.

Совпадение?

– Ниночка при буфете работает, который театральный, а заодно там и союз Писателей. Ее туда тетушка устроила, Савожицкая, которая поэтесса и супруга…

…председателя областного Союза советских писателей, личности в городе весьма известной.

И не только в городе.

– Ниночка… милая девочка, – Калерия Ивановна слегка нахмурилась. – Хотя и несколько легкомысленная, но это происходит единственно от недостатка воспитания.

…Ниночка была легкой.

Да, пожалуй, что так.

И на снимке-то, черно-белом, резком, она словно парила. Свят не знал, где и кем был сделан этот снимок, но, увидев его, залюбовался.

Лицо сердечком.

Огромные глаза того светлого оттенка, который в жизни может оказаться равно, что голубым, что серым. Пухлые губки.

Тонкая шея.

Светлые локоны роскошною гривой. Меховое пальто. Длинные перчатки по последней моде. И то очарование, что свойственно всем юным ведьмам. Могла ли она? Могла. Ниночка привыкла принимать знаки внимания, да и, судя по досье, поклонников у нее хватало. Время от времени в Ниночкиной жизни даже романы случались, пусть и мимолетные, но всякий раз с правильными людьми. Пусть никто-то из них и не женился, но…

…комнату ей кто-то выправил, как работнику культуры, нуждающемуся в улучшении жилищных условий. И пусть бы с формальной точки зрения так все и было, но… в очереди стояло много таких, работников и нуждающихся.

И несогласных, что Ниночкина нужда важнее их.

Жалобы к делу приложили.

Анонимные доносы тоже.

Только…

Ниночка – человек публичный, и прошлые отношения свои она вовсе не стремилась скрывать, а вот объект отличался той степенью осторожности, которая граничит с форменною паранойей.

– Замуж она хочет, за серьезного человека, но это все пустое, – Калерия Ивановна подперла щеку кулаком. Теперь во взгляде ее виделось… сочувствие?

Пожалуй.

Не будь Свят в себе уверен, он бы усомнился. Но… она и вправду сочувствовала.

Ему.

Человеку, которого боялись и презирали. И… и завидовали тоже. Как оно выходило одновременно, Свят никогда не понимал.

– Во второй мы… Ингвар и я.

Двуипостасный почуял бы, случись его женщине связаться с… кем-нибудь, кроме него. И терпеть бы не стал. Не тот у них норов, чтобы терпеть.

– В третьей жила…

…старуха Цицинская, которая в город прибыла то ли сразу после войны, то ли во время оной, когда неразбериха царила изряднейшая, а потому и документы выправить было несложно. Особенно для ведьмы, в которой город нуждался.

Жила она тихо.

Работала при госпитале, притом так, что и доносов-то на нее всего с полдюжины набралось. Да и те пустые, бестолковые.

– Четвертая… две сестры, Виктория и Владимира.

…близнецы, но не те, которые сходны меж собой, что две капли воды. Здесь напротив, само известие, что две эти женщины родня друг другу, вызывало удивление.

Виктория была высокой и худой.

Владимиру отличала очаровательная пока еще пухлость.

Виктория тяготела к темным нарядам, длинным юбкам и необъятным свитерам, создавая образ одновременно мрачный и притягательный. Владимира носила яркие легкие платьица, светлые волосы завивала, а завивку украшала крохотными бантами.

Судя по снимку.

Обе работали при библиотеке, от которой жилье и получили.

Виктория числилась в клубе поэтов, однако ни одного стиха за ее авторством отыскать не удалось. Владимира уже пятый год кряду являлась председателем кружка рукодельниц «Умелые ручки». И каждые полгода организовывала здесь же, при библиотеке, открытую выставку…

Могли ли…

…обе молоды и по-своему отличаются от прочих, и объект привлекли бы. А дальше… слишком мало информации.

– В пятой – Тоня, – Калерия Ивановна кивнула. – Ешьте пироги, пока совсем не остыли.

И Свят кивнул, откусил кусок и зажмурился. С капустой. С капустой он не особо жаловал, потому как весьма часто эта самая капуста вываривалась, делалась отвратительно безвкусной, но при том твердой. Здесь же… начинка была одновременно и острой, и сладковатой.

В меру мягкой.

– Тоня у нас на железной дороге работает, проводницей, – меж тем продолжила Калерия Ивановна. – Она женщина строгая, себя блюдет.

Это прозвучало как предупреждение.

– У нее и жених имеется. Уже три года встречаются.

– Но не расписались?

Калерия Ивановна пожала плечами. И как это понять? Причины этакой медлительности ей не известны? Или же не настолько важны, чтобы их озвучивать?

– Он серьезный человек. Работает в конструкторском бюро, – пояснила она, будто и вправду это что-то объясняло. Хотя Свят заметку сделал: в бумагах по Антонины Кульбиной про жениха не упоминалось.

Проглядели?

– В шестой Толичка, – меж тем продолжила Калерия Ивановна и поморщилась. – До крайности несерьезная личность. Актерствует, представляете?

Свят покачал головой.

То есть, театр в городе имелся, но не сказать, чтобы большой и известный, скорее уж он был из числа тех, что недалеко ушли от обыкновенных самодеятельных коллективов.

– Ведет себя несознательно…

…Анатолий Чигринский и вправду при театре числился, актером второго класса с жалованьем по тарифной сетке в двадцать два рубля, не считая премий, которые, правда, выделялись весьма редко. Впрочем, это обстоятельство его нисколько не огорчало, ибо был он человеком свободных взглядов и не менее свободных моральных норм. И пускай вслух о таком говорить было не принято, однако…

…со снимка на Свята смотрел жгучий кареглазый брюнет. Острые черты лица его придавали тому выражение хищное, слегка диковатое.

Женщинам такие нравились.

Настолько нравились, что порой оные женщины забывали о чести, долге и… и мог бы?

Молод.

Энергичен.

И… мужчина. Пожалуй, кто бы другой на этой мысли и остановился бы, перечеркнув кандидатуру, как глубоко неперспективную, однако Святу всякого случалось видать. Так что с вычеркиванием он решил погодить. Тем паче Толичка, как выразилась Калерия Ивановна, явно тяготел к яркой жизни, каковая требовала денег. А еще, судя по доносам, отличался он редкостным самолюбием и характером склочным, из—за которого ни один—то его роман так и не закончился свадьбой, да и вовсе длились они недолго…

Нет, к Толичке Свят присмотрится.

– В седьмой – Эвелина, – Калерия Ивановна сморщилась больше обычного. – Актриса она… известная…

…и служит в том же театре, что и Толичка, правда, в основном составе. Зарплата у нее выше, поклонники имеются, а с ними и надежда сладить жизнь. Собой Эвелина хороша тою выверенною правильной красотой, которая людей посторонних одновременно и влечет, и пугает.

Могла ли…

…честолюбива.

Трижды подавала документы о переводе в Ленинград, дважды – в Москву, но всякий раз получала отказ. Постоянно ездит на пробы, однако вновь же без результата. Кто другой отступил бы, удовлетворившись положением звезды провинциального театра, но…

…если бы ей пообещали не деньги, но связи, те самые, которых Эвелине столь отчаянно не хватало, ибо, судя по красоте, внешностью она обладала подходящею, да и талант какой-никакой имелся, то… могла ли?

– И в восьмой, последней по коридору, Астра… – Калерия Ивановна произнесла это имя осторожно и поглядела так, выжидающе, будто пытаясь понять, как Свят к нему отнесется.

Никак.

Он… он встречался с ними, с теми, кого почти не осталось в обновленной стране. Но вот… Верескова Астра Бальзаминовна. Странное имя, чуждое, куда более чуждое, чем имена двуипостасных, и режет слух, заставляет подбираться, искать подвох, ведь быть того не может, чтобы человека звали так…

Астра Бальзаминовна.

Двадцать пять лет.

Мать-одиночка.

Медицинская сестра общего профиля.

Дива.

– Она хорошая девочка, – сказала Калерия Ивановна, глядя уже сердито, будто подозревая, что Свят решит эту самую хорошую девочку обидеть. – Просто жизнь у нее… не заладилась.

Глава 2

Ниночка всегда и точно знала, что она достойна лучшего. Чего именно? Кто бы спросил, Ниночка бы не ответила. Но это ведь не важно, это детали и вовсе пустое… главное, что она, Ниночка, достойна.

Она бросила взгляд в круглое зеркальце, подаренное Гришенькой – вот дурачок, и на что он рассчитывает со своими сорока рублями дохода и однокомнатною квартиркой, где помимо Гришеньки обретается его матушка и сестрица с семейством – и вытянула губки.

Новая помада была страсть до чего хороша.

Так и называлась – «Страсть».

Алая. Темная. Того насыщенного оттенка, который весьма шел Ниночке, заставляя ее чувствовать себя роковою женщиной.

– Ах, милая, – сказала она, передразнив Василия Васильевича, который на Ниночку заглядывался давно, но как-то робко, будто стесняясь не то возраста своего, не то супруги, наличие которой Ниночку несказанно огорчало.

Но…

Сам Василий Васильевич был ей симпатичен своею обходительностью и щедростью. То есть, обходительность Ниночка уже оценила, а вот со щедростью ей еще предстояло разобраться.

Справится.

Конечно, роман этот не продлится долго, но…

– Все дурью маешься, – тетушка уселась на кресло и велела. – Чаю сделай. Эклеры свежие?

– Свежие, – не моргнувши глазом соврала Ниночка.

Настроение испортилось.

– Тогда два давай…

Ниночка выбрала самые залежавшиеся, даром, что ли, сегодня с утра маялась, пудрой их посыпая. Глядишь, и отравится… то есть не то чтобы она тетушке смерти желала, но вот… разве это справедливо, чтобы такой вот нехорошей некрасивой женщине – и мужем целый председатель достался? Пусть всего-навсего и областного отделения.

Тетушка ела эклеры молча, сосредоточенно, и, кажется, не поняла, что на витрине они провели дня три уж как, вон, даже пальцы облизала.

Чайком запила.

Зажмурилась.

А ведь если бы ее не стало, то Захар Натанович был бы свободен, и уж тогда-то он сделал бы тот первый решительный шаг, который обеспечил бы Ниночке неплохое будущее.

– Я тебе что говорила? – поев, тетушка добрела, однако доброты этой хватало лишь на то, чтобы сделаться еще более занудной, нежели обычно. – Чтоб ты с Кисовским не связывалась.

– Я и не связывалась, – Ниночка дернула плечиком.

…как он смотрел, когда Ниночка жила в тетушкиной четырехкомнатной квартире, куда была принята на правах родственницы и условиях, что станет эту самую квартиру убирать… как смотрел… нет, не сразу… в первые-то пару лет Ниночка – она ведь не дура, право слово, – вела себя, как и подобает вести тихой провинциальной родственнице, благодарной за шанс в жизни. И тетушка прониклась.

Учить принялась.

А потом сообразила, что наделала, да только поздно. И небось, с превеликою радостью отправила бы Ниночку обратно в деревню, да только побоялась. Ниночка ведь многое видела, а слышала и того больше. Вот и пришлось… выход искать. Ничего. Нашли. Сумели ведь.

– Ты не связывалась, – тетушкин голос отличался той визгливостью, которая нормальных людей заставляла морщиться. – А его жена жалобу подать собирается.

– На меня? – Ниночка хлопнула ресницами.

Густыми.

Накрашенными.

Красивыми, в общем, как и все-то в ней. Вот только тетушка не поверила.

– Актрисулька из тебя никакая. На тебя, на кого ж ещё. И Кисовский, будь уверен, от всего отопрется. Ему оно надо, чтоб из партии за аморалку поперли?

Кисовкий…

Это такой, с усиками? Который полюбил сиживать подолгу, буравя Ниночку страстным взглядом? И будь она поглупее – точно поверила бы в этакую страстность, да только толку-то от нее… ни разу ни шампанским не угостил, ни пирожным.

А вздохи и стихи – не считается.

Стихи пусть жене вон читает. Ниночка же обладала практичным складом ума и людей предпочитала таких же. Вот Василий Васильевич уже дважды конфеты подносил, и не какие-нибудь, а трюфеля шоколадные в золотой обертке. Таких, небось, и у Эвелинки нет, хотя уж она-то поклонниками хвастаться любит.

Дура.

– Заявит, что ты его домогалась… – продолжала вещать тетушка, явно с надеждой, что именно так все и сложится.

– Я? – теперь Ниночка удивилась вполне искренне. – Зачем он мне нужен был?

Ладно, Василий Васильевич, который гастрономом заведует, его Ниночка, может, и домоглась бы, когда б не опасалась спугнуть. К своим годам она успела усвоить, что мужчины по сути своей – существа на диво робкие, хрупкие даже, а потому их беречь надобно.

Особенно некоторых.

– Не знаю, – уже почти спокойно ответила тетушка. – Врет, значит?

– Врет, – согласилась Ниночка, на сей раз сказавши правду с чистым сердцем. – Он же ж… скупой и вообще…

– Зато красивый.

Тетушка глянула с прищуром.

– Красотою сыт не будешь, – Ниночка оперлась на стойку и тяжко вздохнула. Обычно, когда она вздыхала, клиенты приходили в волнение: некоторые розовели, некоторые стыдливо будто бы взгляд отводили в сторону, а иные, наоборот, беззастенчиво пялились на несомненные Ниночкины достоинства.

– Я рада, дорогая, что ты понимаешь это, – тетушка, наконец, соизволила улыбнуться, показавши острые мелкие зубки. – И потому я помогу тебе уладить сию… неприятность. В конце концов, никому не позволено бросать тень на репутацию моей семьи.

Сказано это было с немалым пафосом, однако сама-то тетушка сказанному верила.

И Ниночка поспешно кивнула.

– Да и помогать мы друг другу должны…

Помогала тетушка редко и отнюдь не Ниночке, но людям, готовым за помощь немолодой, но весьма даже опытной ведьмы, – даром, что ли, главою местечкового ковена значится – заплатить.

– А потому…

Пронзительный тетушкин взгляд кого другого смутил бы.

Не Ниночку.

Взгляд она выдержала и вновь же ресницами взмахнула, жалея лишь, что не видит себя со стороны.

– …я должна знать, чего ты на самом деле хочешь, – сказала тетушка тихо.

А Ниночка прикусила губу.

Чего она хочет?

Красивой жизни, чтобы не вот здесь, в буфете, улыбаясь всяким там, а чтобы за ручку с супругом, чтобы в шубе до пят и не собачьей, но как минимум из лисы, лучше – чернобурой. Ей бы такая пошла куда больше, чем Севастьяновой, у которой из всех достоинств лишь супруг в горкоме.

Супруг, правда, был неказист.

Но и сама Севастьянова не особо хороша, тоща, длинна и плоскотела.

Ниночка вновь вздохнула, на сей раз куда как искренней.

Вспомнилась не та самая шуба из чернобурки с алым подбоем, шитая, как говорят, в самой Москве и по специальному заказу, но тонкие пальчики, унизанные кольцами.

Серьги.

Браслеты…

Не в них дело, но в той чудесной жизни, которую воплощала в себе Севастьянова с ее шубой, золотом и личным авто, к которому прилагался личный же водитель, он и охранник.

– Мужа, – тихо произнесла Ниночка заветное, и взгляд ее затуманился, появилась в нем давно уж позабытая мечтательность. – Хорошего.

– Красивого? – уточнила тетушка, наблюдавшая с насмешкою.

Но что с нее, ведьмы, взять-то?

– При должности, – Ниночка коснулась пальчиками губ, легонько, осторожно, по самому краюшку, проверяя, не поплыла ли помада, а то ведь станется. – Чтоб квартира и прочее…

– Мужа, стало быть.

Тетушка теперь выглядела задумчивой. А Ниночка кивнула… вот бы Василий Васильевич вдруг овдовел… нет, конечно, разводы не запрещены, но кто его, разведенного, социально ненадежного, при должности-то оставит?

Выговор влепят, как пить дать.

А то и из партии исключить могут. И гастроном отберут, понизят до заведующего, а может и вовсе ушлют куда, в деревеньку, руководить местною лавкой. Нет, в деревню Ниночке категорически не хотелось, даже с мужем.

– Муж – это хорошо, рада, что ты решила образумиться, – тетушка сцепила тонкие пальчики. – Но, надеюсь, ты понимаешь, что своим прежним поведением ты изрядно себя дискредитировала.

Ниночка наморщила носик.

Дискредитировала? А слово-то какое заумное… никого она не кредитировала.

– Ох, дура… на мою-то голову, – тетушка покачала головой. – Кому захочется брать в жены особу, с которой полгорода… гуляло.

– Врут, – сказала Ниночка, не моргнувши и глазом.

Тоже выдумали. Полгорода. И четверти не наберется, если что.

– Авшинников, Терящинский, Бельбятенко, Савоев… – тетушка принялась загибать пальцы. – Или ты думаешь, что они про тебя молчать будут?

– Будут, – Ниночка поморщилась, ее неприятно поразила этакая вдруг тетушкина осведомленность. – У них жены.

– Вот об их женах стоило подумать до того, как ты ноги раздвинула, дурища, – сказано это было незло, даже будто бы с сочувствием, которое, впрочем, задело Ниночку несказанно.

Дурища?

Да она… она, может… она ведь молода и красива. И заслужила иной жизни, не той, что матушку свела в могилу. А тут…

– Тише, – тетушка подняла руки. – Успокойся. Я тебя прекрасно понимаю. Сама такой была. И твоей мамке предлагала уехать, а она не захотела, влюбилась. И что теперь?

Вздохнули на сей раз вдвоем, и так оно по-родственному вышло, что Ниночке почти совестно стало за порченные эклеры. В конце-то концов, у нее и вправду никого, кроме тетушки, из родни не осталось. А что ведьма… так она ж не специально.

– Он письмо написал недавно, – призналась Ниночка вдруг. – Жалуется на жизнь. Денег просит.

– А ты?

– А что я? У меня-то деньги откуда?

Истинная правда. Последние на помаду ушли, а ведь к ней еще тени достать обещали, новомодные, лиловые, и просили-то за них по-божески, всего-то семь рублей.

Может…

Если Василию Васильевичу намекнуть…

– И вправду… – тетушка кивнула.

Ниночкиного отца она недолюбливала со всей глубиной и искренностью ведьминой души, не без оснований полагая, что именно он виноват в смерти Алены, Ниночкиной матушки. Нет, не прямо, но…

…да и женился он скоро, и полгода после похорон не прошло.

Сволочь, в общем.

– Значит так, – тетушка оперлась на стойку обеими руками, потянулась, и на лице ее появилось то выражение, которое заставило Ниночку разом позабыть обо всем, помимо этого вот разговора. Почти обо всем. В зеркальце она все же глянула, убеждаясь, что ни помада не поплыла, ни тушь не осыпалась. И румяна на месте. – О глупостях своих ты забываешь. Понятно?

Ниночка кивнула.

– Больше никаких любовников. Что было, то было. Поговорят и забудут, все ж таки ведьме натуру сложно удержать. Но отныне ты ведешь себя так, подобает девице юной и хорошего воспитания. Этого вот… – тетушка ткнула пальцем в Ниночкин вырез. – Чтобы я больше не видела.

– Но…

– Ведьме не сиськи нужны, а голова, – произнесла она наставительно. А Ниночка выпятила губу. Ведьма? Она, в отличие от тетушки, не ведьма, но название одно… даже до пятого минимального класса едва-едва дотянула.

А жаль…

– Сила – тоже не главное, – тетушка покачала головой. – Сила… это всегда искушение.

Тетушкины пальцы легли на сумочку.

– И опасность, что кто-то решит, будто этой силы у тебя слишком много, – она прикрыла глаза и лицо ее, такое фарфорово-бледное, некрасивое, сделалось еще более некрасивым. И подумалось, что тишайший тетушкин супруг, верно, раскаивается, что некогда, лет этак двадцать тому, решился сделать предложение этакой… тут Ниночка осеклась.

Нет, мысли тетушка не читала, однако обладала острым умом и наблюдательностью. Да и Ниночку знала хорошо.

– Во-первых, лет до тридцати сила только пребывает. Во-вторых, и твоей нынешней вполне хватит, чтобы на зельевара выучиться…

– Зельевара? – Ниночка скривила носик.

Зельеваром становиться ей совершенно не хотелось. И не то, чтобы она учебы боялась, отнюдь. Как ни странно, но именно учеба всегда давалась Ниночке легко, только… зачем?

Чтобы… что?

Варить зелья?

Числиться при какой-нибудь аптеке, целыми днями торчать в душном подвале, маяться, выдавая норму? Портить руки и кожу ядовитыми испарениями? И ради… чего?

– Деточка, – тетушка протянула руку и коснулась Ниночки. – Я когда-то тоже была молода и, как ни странно, красива. Так вот, красота – это ненадолго, особенно ведьмина. Вспомни свою матушку, пусть она силу не использовала, но…

Ниночка прикусила губу и едва сдержалась, чтобы не сплюнуть. Помада оказалась отвратительно горькой.

А матушка… матушка и вправду была собой нехороша. Впрочем, чего уж ждать, если они с тетушкой двойняшками на свет появились. Вот и…

– Это плата за долгую жизнь. И силу. И потому надобно спешить. Не знаю, сколько тебе еще осталось, год или два, или три, если повезет, – тетушка глядела с откровенною жалостью, от которой стало не по себе. Неужто правду говорит?

Или…

Нет, не будет она лгать.

– И однажды ты, глянув в зеркало, поймешь, что твой срок вышел.

Ниночку потянуло глянуть в это самое зеркало, убеждаясь, что срок, если он и был на самом деле, то вовсе даже не вышел, что… есть у нее время.

– А…

– Хороший зельевар, а ведьма, поверь, не станет плохим, всегда в цене, – тетушка отстранилась. – Да, пройдет пару лет, может, и больше, пока ты репутацию заработаешь, пока клиентурой обзаведешься, пока…

Ниночка моргала часто-часто.

И на тетушку смотрела.

Врет?

Или… нет, не стала бы… ведьма ведьме, конечно, не друг, но и о таком… а матушка… она, говорили, была красива, а потом погасла. Да, кажется, именно так и выразилась старуха, которая папеньке матерью приходилась. И уж она-то врать не стала бы.

Она матушку не любила.

И Ниночку тоже.

– …но если постараешься, то потом… – она выразительно замолчала, позволяя Ниночке самой додумать, а когда та не додумала, добавила. – …справишься и сама, без мужа.

– Совсем без мужа?

– Совсем без мужа нельзя, – сказала тетушка с какой-то непонятною печалью. – Но зато можно выбрать такого…

Она щелкнула пальцами.

– …чтобы не сильно мешался.

– Как ваш? – съязвила Ниночка, только опять не вышло.

– Как мой, – спокойно согласилась тетушка. – Или думаешь, он сам в начальники вышел?

Это было… странно.

Ново.

Необычно. До того необычно, что Ниночка взяла и задумалась. А ведь и вправду… супруг у тетушки отличался нравом столь тихим, застенчивостью необычайною, что просто-таки удивительно было, как он с этакой застенчивостью своею должность получил.

– Ведьм мало осталось, – добавила тетушка. – А тех, кому мы нужны, много… и за помощь люди готовы платить. Отнюдь не одними деньгами, поэтому… поспеши, конечно, но не торопись. Выбери с умом.

Было бы еще из кого выбирать… сперва-то, когда тетушка ее в буфет пристроила, Ниночка обрадовалась несказанно. Работа легкая.

Чистая.

И люди вокруг не то, чтобы добрые, но умные, интеллигентные, с перспективою. Так ей казалось. Это уже после, осмотревшись, Ниночка осознала страшное: все более-менее перспективные особи давно уже разобраны, а развод… развод – дело неблагодарное.

– Пойдешь учиться, – тетушка поняла ее сомнения. – Новое место, новые люди. О прошлом помалкивай да смотри в оба глаза. Никогда не знаешь, где найдешь то, что надобно…

Ниночка кивнула.

И вздохнула.

О Василии Васильевиче с уютной его лысиной и пакетами, которые он словно бы невзначай забывал у буфета, оказывая тем самым Ниночке знаки внимание, истолковать которые превратно было просто невозможно, придется забыть.

Или…

Напоследок…

Учеба еще когда начнется, да и вообще… ей во время этой самой учебы жить на что-то надо.

Тетушка погрозила пальцем.

– Не дури, – сказала она. И Ниночка насупилась. – Я понимаю, что в тебе кровь играет, но впервые головой подумай.

– А если… не получится?

– Что не получится?

– Мужа найти.

– Получится, – тетушка отмахнулась от Ниночкиных сомнений. – Поверь, дорогая, незамужних ведьм в нашем роду еще не было. Как и тех, кто животом маялся. Это ж надо было додуматься, ведьму травить…

– Я не травила.

– Вот потому и прощаю, – тетушка ущипнула Ниночку за щеку и сказала уже серьезно. – Ты все, что от моей семьи осталось. Поэтому, девонька, я тебе и помогаю. Но если хочешь и дальше глупостями заниматься, дело твое.

– Когда… – глупостями заниматься Ниночка была бы не против, но… – приступать к учебе?

– Вот умничка, – почти восхитилась тетка. – А вот завтра и пойдешь. Основы-то ты у меня выучила. И не делай большие глаза, будто не знаю, что ты по моим книгам шарилась. Пускай, от того польза одна. Так вот, сперва по вечерам, недельку-другую посовмещаешь. Ничего, поработаешь, ты еще молодая, так что не уработаешься. Потом вовсе в аптеку перейдешь, заодно и практика…

Практики не хотелось.

И в аптеку тем более. Но Ниночка уже понимала, что пойдет, что никуда-то она не денется. Да и… если тетушка права, и все сложится именно так, как она описала, то… может, и неплохо будет?

– Ведешь себя тише воды, ниже травы. От аптеки тебя в комсомол рекомендуют, не вздумай не попасть! А там уже, после практики, заявление в ковен подашь. Сперва на испытательный срок…

Ниночка поморщилась. Это, получается, ей даром работать надо? Но тетушка погрозила пальцем:

– Пройдешь и получишь разрешение на индивидуальную практику. А там уж только от тебя зависит, как оно сложится…

Об этом Ниночка и думала остаток дня, изредка поглядывая в затуманившееся зеркальце – Гришка, небось, в обыкновенном магазине брал, вот чары в стекле и сбоили, все знают, что на хорошие зеркала в очередь записываться надо, но и стоят они столько, что Гришке не потянуть.

А может…

Человечек он тихий, наивный и вправду на тетушкиного супруга чем-то похож. Этою вот, что ли, покорностью судьбе? Готовностью служить, что родине, что матушке? Нет, не будь матушки с сестрицею, Ниночка даже не задумалась бы.

Но они были.

И исчезать не собирались, а тащить Гришеньку в коммуналку… от этой мысли Ниночке даже подурнело.

Она вытянула губы трубочкой, потом растянула щеки пальцами, тренируя дружелюбную улыбку, и сказала себе:

– Мы поспешим, но торопиться не станем…

В конце концов, тетушка в одном права: незамужних ведьм не бывает.

Глава 3

У нового жильца вид был столь лихой и придурковатый, что Виктория сразу поняла: наконец-то ей повезло. По-настоящему. И от осознания этого сердце екнуло, а коленки ослабели. И она не устояла на ногах, подалась вперед, спеша рухнуть в объятья человека, предназначенного ей, Виктории, судьбой. Ибо иначе никак невозможно.

И лучшим доказательством тому стал факт, что упасть ей не позволили.

Подхватили.

Подняли.

И выдохнули на ухо со скрытой страстью:

– Осторожнее.

– Я… простите, – Виктория почувствовала, как краснеет, и сразу расстроилась, ибо с этой вот привычкой своей, краснеть по любому мало-мальски значимому поводу, она боролась давно. Даже уксус пила по чайной ложечке и натощак, как это рекомендовали в одном журнальчике, совершенно несерьезном, конечно, из тех, которыми сестрица баловалась.

– Ничего.

Он смотрел на Викторию сверху вниз.

И вновь же в синих очах виделось ей обещание удивительной и долгой совместной жизни, всенепременно счастливой и полной свершений. Виктория моргнула. И с трудом сдержала желание немедля броситься на шею, заверив, что она на все согласна.

И на лишения.

И на страдания, без которых путь гения невозможен, а человек, стоящий перед нею, был, несомненно, гением. Он выглядел точь-в-точь, как Марчевский. За Марчевского с невероятною поспешностью выскочила Жужа, с которой Виктория посещала вечерние курсы. И не посмотрела, что он старше ее на двадцать лет, а еще рассеян и вовсе странен до невозможности.

– Что ты понимаешь, – сказала ей Жужа тогда. – Он же гений! Его просто досмотреть надо. И помочь немного.

И ведь не ошиблась.

Живет теперь в Москве, в собственной квартире, числится при институте каком-то заведующей лабораторией.

В общем, зависть, конечно, чувство нехорошее, но весьма полезное в плане целеполагания. Над целеполаганием Виктория давно поработала, более того, она и к планам перешла, но вот подходящего материала, чтобы планы эти в жизнь претворить, пока не попадалось.

До сегодняшнего утра.

– Святослав, – представился незнакомец и даже поклонился.

– Виктория, – сказала Виктория, как надеясь, с нужною степенностью. – А вы в гостях?

Сердце опять екнуло, подсказывая, что эта конкретная мужская особь не могла просто взять и завестись на кухне. Явно к кому-то пришел.

К Эвелине?

Или к… нет, Маркова в рейсе и прибудет лишь завтра. Толичка? Он порой приводил приятелей, но… не таких, определенно. Владимира к ним присматривалась на предмет устройства собственной неустроенной женской судьбы.

Или…

Астра?

Она поджала губы. За нею-то прежде гости не водились, но…

– Живу я здесь, – признался Святослав. – Со вчерашнего вечера. В третьей квартире.

От сердца мигом отлегло, правда, ненадолго. Конечно, если он живет, то, стало быть, не в гостях, а значит, свободен от всякого рода обязательств и, как Виктория надеялась, даже холост. Но… она разглядывала гостя и с тоской осознавала, что слишком уж он хорош, чтобы другие сочли его негодным для бракоустройственных планов.

Вот Жужин гений был невысок, пухловат и имел дурную привычку чесать голову. Не будь та лысою, можно было бы подумать о насекомых. Он носил затертые костюмчики, одинаково неказистые и равномерно грязноватые, пихал в нагрудные карманы платки и часто сморкался, что не добавляло облику романтизму.

А Жуже – конкуренции.

Этот же…

Он был высок и строен. Сложен отменно, хоть ты рисуй… и ведь Владичка всенепременно захочет его нарисовать. Для вышивки. Она вечно лезла туда, куда не нужно.

И лицо такое, душевное. Волосы облачком, губы пухлые, которые так и тянет поцеловать. А ведь Виктория – женщина твердых моральных устоев и к своим двадцати двум годам целовала лишь знамя и одногруппника Пашку, но его в щеку, поэтому не считается.

– Может, – вдруг заробев, предложила Виктория. – Вы чаю хотите? С пирожками.

– Не соглашайтесь, – звонкий Владушкин голос заставил поморщиться. – Пирожки у нее с кулинарии, наверняка позавчерашние.

Вот ведь… вечно она…

С самого детства.

Стоило чему-то у Виктории появиться, так и Владе это что-то сразу требовалось, причем немедля. И родители становились на ее сторону.

Мол, уступать надо.

Делиться.

И если пирожками, которые Владушка, несмотря на их черствость, не брезговала, даже не утруждаясь разрешения спросить, Виктория готова была делиться, то гением своим – нет. Пирожки пирожками, их в кулинарии хватает, а гении в жизни попадаются редко.

– Лучше бутербродика, с колбаскою, – Владушка каким-то одним ей понятным способом умудрилась оттеснить Викторию. – У меня колбаска имеется отличнейшая. Вчера угостили.

Ага… угостили.

Как же.

За доступ к спецфонду рассчитались и за то, что запрос Владушка выполнит не в пять дней, как оно положено, а за час-другой.

– Вы присаживайтесь, присаживайтесь…

Ишь, вьется, небось, тоже перспективу почуяла.

– …я чаю сделаю, – решилась Виктория, не способная безучастно смотреть, как Владушка уводит ее, Виктории, гения, с которым она в мыслях и пожениться успела, и увезти его, беспомощного, ослабшего без должной женской заботы, в Москву. Небось, Жужа не откажется помочь старой приятельнице, пристроит Святослава в свой институт, а дальше…

Он ведь гений.

– Только не из крапивы, – Владушка не собиралась молчать. – А то она вечно из крапивы чаю норовит заварить, только пить его невозможно!

– Крапива полезна.

– Не в таких количествах, – Владушка уперла руки в боки, и светлые ее кудряшки затанцевали.

– Что за шум? – подавив зевок, поинтересовалась Калерия Ивановна и кухню обвела взглядом строгим, под которым истаяла вся Владушкина прыть.

Сестрица Калерию Ивановну побаивалась.

– Знакомимся, – ответил Святослав. – С соседушками… очаровательные они у вас.

И ручку поцеловал Владушке.

И к Владимире потянулся, но она свои руки за спину убрала, ибо никак невозможно человеку твердых моральных принципов свои руки на целование давать. Святослав, к счастью, не настаивал.

– Чай, – всполошилась Владимира. – Чай есть и без крапивы. Обыкновенный…

Тоже доставшийся ей от одного командировочного, которому требовалось снять копии с пары журналов, а копировальный кристалл давно уж сбоил, да и запись на копирование стояла немалая. Но Владимира помогла.

Не ради чая.

Человеку посочувствовала. А он отблагодарил.

Вот.

– Ду-ду-ду… – пронеслось по коридору до боли знакомое, заставив поморщиться и Владимиру, и Викторию, и даже Калерию Ивановну, которая уж на что была привычна, а вот к этим распевкам относилась без одобрения. Но Эвелинке на одобрение плевать было. – Сидит ворон на дубу…

– Не обращайте внимания…

Огонь обжился на стопке дров, запыхтел медный чайник, а Владушка уже пластала колбасу тончайшими полупрозрачными ломтиками.

– … это Эвелина распевается…

Низкий басовитый голос замолк, чтобы тут же смениться привычным тонким визгом. Святослав дернулся. Эк он…

– Хватит визжать! – заорал Толичка, вползая на кухню и озираясь с видом растерянным.

Был он лохмат, помят и слегка вонюч.

Визг сделался тоньше.

Проникновенней.

И задребезжали стаканы в древнем буфете.

– Вы кушайте, кушайте, – Владичка подсунула и колбасу, и хлеб, и кусок масла, которое, между прочим, Виктория покупала, вчера, на рынке. А Владичка еще пеняла за растратность, мол, масло можно и в магазине взять. Оно-то можно, только там его наполовину с маргарином вымешают, вот и будет вроде и то, а все равно не это.

– А вы… – к великой радости Виктории, Святослав глядел не на сестрицу. – Присоединитесь? А то мне, право слово, неловко… погодите…

Он поднялся и вышел, как—то так потеснивши Толичку, которому вздумалось замереть посреди прохода.

– Это кто? – шепотом поинтересовалась Владичка.

– Жилец новый, – также шепотом ответила Виктория. – Не лезь. Он мой.

– Это еще почему?

– Потому.

– Потому – по качану, – Владичка и язык высунула, дразнясь, как в детстве. – Обойдешься. Раз кольца нет, он не твой, а ничейный.

Появится.

Виктория точно знала, что сделает все, чтобы кольцо это появилось. В конце концов, гениями не разбрасываются.

Свят жевал колбасу, которая и вправду оказалась неплоха, явно не из кулинарии – сухая, терпкая, щедро сдобренная чесноком, – и разглядывал женщин. Те в свою очередь, пользуясь случаем, разглядывали Святослава.

Хмурилась Калерия Ивановна, явно терзаемая недобрыми предчувствиями. Притом взгляду своего со Свята не спускала, а черпак в руке сжимала с такою решительностью, что поневоле становилось неспокойно.

– А вы, значит, жить будете? – в третий, кажется, раз поинтересовалась Владимира.

– Будет, – мрачно ответила ей Виктория, доливая в кружку кипятку. – В третьей.

– Сосед, стало быть? – Толичка от Калерии Ивановны держался подальше, а к холодильным шкафам, которых на кухне обнаружилось целых три, поближе. И взгляд его блуждающий то и дело на оных шкафах останавливался.

Тогда Толичка вздыхал.

И шевелил бровями.

Он бросал на эти самые шкафы взгляды, исполненные незамутненной страсти. Но те оставались равнодушны.

– Куда полез?! – рявкнула Калерия Ивановна, когда нервы Толички все ж не выдержали.

Откуда-то из коридора доносилось пение. Следовало признать, что голосом гражданка Водянская обладала мощным, мягким и по-своему завораживающим. Однако всецело заворожиться не позволяло нервное позвякивание черпака о край кастрюли.

– Да я так… – Толичка потупился и руки убрал за спину. – Я ж… за своим!

Мысль эта, забредшая в похмельную его голову – а перегаром от Толички пахло крепко – показалась ему на диво разумной. Он даже взбодрился и грудь выпятил.

– А есть там твое? – вкрадчиво поинтересовалась Калерия Ивановна.

– Толичка у нас хулиганит, – поджавши губки, пояснила Владимира. – Вечно норовит стащить чужой кусок.

Калерия Ивановна вытащила черпак и помахала им над кастрюлей. Темные капли супа – кто завтракает борщом? – сорвались с металла, но плиту не замарали.

Хозяйкою Калерия Ивановна была знатной.

А может, все-таки она?

В байковом халате, наброшенном поверх белой в горох сорочки, с парой кос, каждая толщиною с запястье Свята, она гляделась одновременно грозною и домашней.

– За своим, стало быть? – черпак отправился в кастрюлю, а Калерия Ивановна медленно двинулась на Толичку, который попятился, должно быть, подозревая недоброе.

А может, не подозревая.

Может, точно он знал, что рука у Калерии Ивановны тяжелая, оттого и черпак она отложила, не желая зашибить ненароком.

– Порой здесь вовсе невыносимо… – пожаловалась Виктория, и сестрица ее, запахивая полы веселенького халатика, разрисованного синенькими цветочками, закивала.

Ария брошенной девы грянула с новой силой.

И Свят закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на… хотя бы на чем-то. Но к голосу добавились дребезжащие звуки пианино, совершенно расстроенного, и тем раздражающего. Слева доносилось бормотание Толички, то и дело перебиваемое грозными окриками Калерии Ивановны. Справа просили отведать колбаски.

Совали маслице.

Он с ума сойдет… и вдруг стало тихо. Так тихо, что Свят сразу понял, что произошло нечто… неправильное. А когда открыл, увидел перед собою странное создание.

Оно было невысоким, чуть выше края стола.

И узколицым.

Глазастым.

Лысым.

Свят моргнул. И создание тоже моргнуло. А потом поправило съехавшую на шею косыночку и сказало:

– А между прочим много масла есть вредно, – и совершенно бесцеремонно забралось на стул, вокруг которого кружились сестры, не способные этот стул поделить между собой. – Особенно по утрам.

Сестры зашипели рассерженными кошками, но создание это совершенно не смутило.

Оно протянуло руку и стащило последний из бутербродов.

– Делиться надо, – сказало оно наставительно. И сестрам тоже. И… пожалуй, не будь здесь Свята, подобная выходка не осталась бы без внимания.

Но он был.

И сестры Красновские лишь поджали губы и головами покачали, сделавшись до крайности похожими друг на друга.

– Розочка, – Калерия же Ивановна руками всплеснула. – Ты опять босиком? И где мама…

– Спит, – Розочка откусила кусок хлеба, на который масла положили щедро. – Умаялась вчера. И меня опять забрать опоздала.

Она облизала тонкие пальчики.

Розочка?

Это вот… создание?

Святославу приходилось встречать дивов, но… не таких. Если те, прежние, отличались хрупкостью, то эта вовсе была будто полупрозрачной.

Больная?

Не бывает больных дивов. Но… бледная кожа, лишенная и тени румянца, тонкая до того, что просвечивают сосуды, но они тоже бледны, и это вовсе не выглядит уродливым. Как и обритая налысо голова, кажущаяся несоразмерно большою, слишком тяжелою для этой вот шейки. И острые ушки, торчащие в стороны, лишь усугубляют впечатление.

Пижама, явно доставшаяся от кого-то, чересчур велика, и оттого сквозь широкую горловину видны и тончайшие ключички, и эти вот острые плечи.

Запястья-веточки.

И неожиданно крепкие пальчики с перламутровыми коготками.

– Погоди, деточка, – сказала Калерия Ивановна, наливая огромную миску супа. – Покушай хорошо, горяченького…

Отказываться Розочка не стала, лишь кивнула и вежливо произнесла:

– Спасибо.

– А… что с твоими… волосами? – Калерия Ивановна накрыла макушку ладонью. – Опять?

– Ага, – Розочка сморщила носик. – Дуры они там. Все.

– Ужасно, – вздохнули сестры, глядя отчего-то друг на друга, и во взглядах их читалась растерянность, сути которой Свят совершенно не понимал.

А пение оборвалось.

И загудела радиоточка, вдруг вспомнив, что трудящийся народ следует приветствовать веселой песней. На кухню же вплыла дама в шелках с лицом, покрытым толстым слоем чего-то бледно-зеленого, изрядно напоминающего болотную слизь. А за дамою показалась массивная фигура оборотня, со сна глядевшегося раздраженным. И Святу подумалось, что становится людно.

Глава 4

Хотелось спать.

И орать.

Кидаться посудой, чтобы разлеталась она о стены со звоном, а потом еще и по осколкам пройтись, чувствуя, как хрустит под каблуком драгоценный фарфор.

Вместо этого Эвелина аккуратно вытерла тарелку, доставшуюся от бабушки, и убрала ее в сервант. Провела ладонью, поправляя заклятье сохранности, которое вновь почти истаяло, и поморщилась.

Слегка.

Поспешно глянула в зеркало, чтобы убедиться, что и столь краткое проявление эмоций не нанесло вреда ее внешности. Похлопала кончиками пальцев по щекам.

Раскрыла рот, как можно шире, и язык вытянула, да так и застыла, разглядывая его, силясь понять, не стало ли хуже.

Не стало.

Кажется.

И эта мысль не то чтобы настроение улучшила – разве можно говорить о хорошем настроении, обретаясь в этаком убогом месте – но, во всяком случае, гнев поутих.

Эвелина коснулась кончиком языка зубов.

И улыбнулась своему отражению. Вот так, едва-едва, лишь кончиками губ. Даже не улыбка, но тень ее, в которой есть толика загадочности, тайны. И взгляд слегка в сторону, сквозь ресницы, как бабушка учила. Стоило подумать, и настроение вновь испортилось.

Бабушке хорошо.

Она при императорском театре числилась, и не просто кем-то там, но примою. У нее ангажементы на годы вперед расписаны были. Ей рукоплескал сам император, хотя о том вспоминать не следовало. Некоторые шептались, что на одних рукоплескательствах дело не закончилось, что удостоилась некогда Серебряная Птица высочайшего внимания, но правда это или так, досужий вымысел, Эвелина не знала.

Бабушка о тех временах вспоминать не любила.

Говорила, что не стоит жить прошлым.

Может, оно и так, но… ах, сколько раз Эвелина представляла себя на ее месте. Гордую и прекрасную, стоящую на сцене пред благодарными зрителями, которые, не дыша, будут внимать ее пению.

И не шевелясь.

Не распаковывая пронесенные в театр булки. Не переговариваясь и не толкая локтем соседа, чтоб тот объяснил, чего ж там происходит-то…

…бабушка глядела с упреком. Любая публика заслуживает уважения.

Может, оно и так, но кто будет уважать труд самой Эвелины? И вообще… порой, в такие дни, как сегодня, она начинала злиться именно на бабушку. Что стоило ей уехать? Небось, ей безвестность в эмиграции не грозила. Лучшие театры готовы были бы принять Серебряную Птицу, о голосе котором ходили легенды, а она осталась.

И ладно бы в Петербурге или, на худой конец, в Москве, раз уж из нее столицу сделали, при театре, при котором ее знали и любили. И новая власть, верно, не обошла бы вниманием. Кужатковскую ведь не обошли, а та во втором составе вечно маялась. Теперь же – заслуженная артистка и все такое… а бабушка взяла и уехала в эту глушь.

Любовь у нее.

Всей жизни.

Эвелина запахнула пуховую шаль, которая, правда, почти не спасала от холода. И ведь осень только-только началась, даже не осень еще по сути своей. А она уже мерзнет.

Дальше будет только хуже.

…любовь оказалась глубоко семейною и совершенно не желающею менять старую жену на новую, пусть и столь прекрасную.

И даже рождение дочери ничего не изменило.

И…

Эвелина зачерпнула лопаточкой крем, который осторожно нанесла на кожу. Теперь взбить пальцами и замереть, позволяя чудесному снадобью впитаться.

…матушка росла при театре, но вот голоса не унаследовала, но здесь он особо и не нужен был. В провинции к опере относились с немалым подозрением, предпочитая искусство в иных его, куда более понятных формах.

Пускай.

Матушку любили.

И ценили.

И… и надо же было ей влюбиться в такого проходимца, которым являлся папаша Эвелины?

Проклятье рода, не иначе.

Но нет, она себе жизнь любовью не испортит. Тем паче, что влюбляться здесь совершеннейшим образом не в кого.

Она положила половинки огурца на веки и закрыла глаза.

Ничего… все у нее получится… она вырвется из этого болота. Всенепременно вырвется… если надо, примет предложения Макара Степановича, который неоднократно намекал на протекцию и собственные связи, которые помогут там, в Ленинграде, разглядеть несомненный талант Эвелины. И если бы не бабушкино воспитание, она бы давно поняла намеки.

Согласилась бы…

Бабушка со снимка глядела с укором. Она-то и революцию пережила, и войну. А вот матушка, та войну не пережила, ушла следом за любовью своей на фронт, там и сгинула. Вот скажите, какая польза на фронте от актрисы? А эта сволочь, папенька Эвелины, вернулся мало что живой, так еще и женатый. И ладно бы просто вернулся, но поселился в матушкиной квартире, а бабушку выжил…

…сволочь.

При мысли об отце в груди поднялась глухая ярость.

Ничего.

И с ним Эвелина рассчитается. Не в квартире дело, которую он отнял, но в том оглушающем чувстве беспомощности, собственной слабости, в страхе, испытанном ею тогда, когда она подумала…

– …или думаешь, что о тебе забыли? – в памяти всплыл свистящий шепот, который пробивался сквозь тонкую занавеску. В квартире было тесно и дымно. Печь топили внизу, но, видно, труба треснула, и дым теперь сочился сквозь стены. Он застревал в горле, вызывая гадостное першение. Хотелось кашлять, но Эвелина терпела.

У новой жены отца родился ребенок.

Сын.

Наследник.

Сыновья всем нужны, а вот от девочек одни проблемы, особенно когда девочки эти часто болеют и не желают помогать по дому.

– Думаешь, спряталась и теперь все? Я знаю правду… – отец приходит поздно и всегда раздражен, но не на жену и сына, с ними он ласковый. Он берет младенчика на руки и смеется, а при взгляде на Эвелину мрачнеет.

И она старается не попадаться лишний раз на глаза, но деваться в крохотной их квартирке совершенно некуда.

Сволочь…

Она заставила себя дышать, отрешаясь от гадостного ощущения во рту. Это не дым. Дым остался там, вместе с отцом и его супругой, и сыном их, который приходился Эвелина братом, но это ровным счетом ничего не значило.

Она и имени его не знала.

Не желала знать.

– И будешь мешаться – мигом окажешься там, где таким, как ты, самое место, контра недобитая, – отец говорит уже громко, не стесняясь. И в другой комнате, отделенной тонкою стенкой, заходится плачем ребенок. Это злит отца еще больше. – Видишь? Ни днем, ни ночью покоя от вас нет…

Бабушка не отвечает.

Наверное, она многое могла бы сказать, однако сейчас почему-то молчит. Она часто в последнее время молчит, не считая нужным тратить слова на недостойных людей. Так она объяснила Эвелине. А та поняла. Не разумом, нет. Какой разум у ребенка, но сердцем.

– Так что… – плач заглушает шепот. – У тебя есть выбор. Уйти самой или…

– Куда?

– Мне-то какое дело?

– А Эвелина? Если меня не станет…

– В детском доме всегда найдется место, – отец говорит так, что Эвелина верит ему сразу и всецело. Конечно, он не станет держать ее здесь, в маминой квартире, ведь, даже о двух комнатах, эта квартира слишком тесна, чтобы хватило в ней место ненужной дочери.

Пускай…

…он еще жив. Эвелина знает. Не то, чтобы хочет знать, но просто… так получается. Доходят слухи… и раньше доходили.

Он жив и пьет.

Много.

А выпивши, становится буен. Он и раньше-то никогда не отличался сдержанностью, но со временем и вовсе утратил всякое подобие человечности.

Пускай.

Эвелина потрогала влажные кружочки огурца, убеждаясь, что никуда-то они не делись. Осталось досчитать до ста и можно будет снимать. А там протереть кожу кусочками ромашкового льда – отвар Эвелина еще вчера самолично в холодильный шкаф упрятала. И нанести целебный крем.

Или сперва лучше крем, тот самый, что ей вчера присоветовали, восстанавливающий и против морщин? Морщин у нее, конечно, нет, но ведь когда-нибудь да появятся, а зелье продляет молодость.

…тогда они три дня жили у старой бабушкиной приятельницы, а после переехали в эту вот комнатушку. И видят Старые Боги, Эвелина была счастлива.

Глупая.

Но много ли ребенку надо? Не бояться взгляда, окрика или затрещины, которая не за дело, но просто так, потому как под руку подвернулась. Шипения раздраженного. И уверений, что от нее, Эвелины, одни проблемы… и всем-то она нехороша.

Хороша.

Она сняла огурец с глаз и сунула в рот: чего добру пропадать-то? В животе заурчало, намекая, что одной красотой при всем желании сыт не будешь. И второй ломтик огурца, отправившийся следом за первым, нисколько ситуацию не исправил.

Остатки огурца Эвелина отправила в стат-короб, благо, тот, пусть и созданный во времена Драконов, все еще исправно держал заклятье, разве что камень силы приходилось подпитывать чаще обычного. Но сила у нее имелась.

И еще красота.

Урчание сделалось слишком уж громким. А ведь ей за фигурою следить надо, это в бабушкины времена в женщинах ценились стать и формы, на прошлом же просмотре этот невежда из культпросвета заявил, что Эвелина не вписывается в современные каноны красоты.

Идиот.

Эта злость была вялой, и Эвелина подвинула к себе баночку с кремом. Вид он имел… специфический. Впрочем, чего еще от ведьминых снадобий ждать? Она ткнула в крем палочкой, но та в плотную зеленоватого оттенка субстанцию вошла с трудом, а вышла с еще большим.

И как прикажете вот это ковырять?

Эвелина подняла палочку, наблюдая, как медленно сползает с нее зеленая сопля. А может, ну его, бессмертную красоту? С нее и смертной хватит…

…в следующем месяце в Москве прослушивание будет, в Ленком, ей по секрету сообщили, и, конечно, шансы невелики, но попробовать стоит.

Мысль о грядущем прослушивании придала сил. И Эвелина подхватила соплю, решительно ткнув измазанным зеленью пальцем в лицо. Палец прилип.

Ненадолго.

Но появились нехорошие подозрения. В театре, надобно сказать, Эвелину недолюбливали. Завидовали. Что красоте, что таланту, а что просто так, порядку ради. Главное не в этом, а в том, что из зависти этой пакостничали, каждый по своему разумению. И не могли бы…

Нет, крем Эвелина брала у проверенной ведьмы, а та за репутацию держится. И предупреждала ведь, что средство новое, действенное, хотя и требует особого обращения.

Будет ей особое.

Второй раз вытянуть соплю удалось почти сразу, да и по коже она размазалась куда легче, к этой самой коже прилипая. И на щеки. И под глазами. И носогубный треугольник нельзя забывать.

Когда все лицо покрылось толстым слоем жижи, от которой отчего-то пахло знакомо, ромашкою и еще шалфеем, и самую малость – старым застоявшимся болотом, Эвелина закрыла банку. Крема в ней оставалось еще прилично, раз на пять хватит.

Щеки холодило.

Слегка пощипывало.

И стягивало. Нельзя сказать, чтобы ощущения были приятными, но терпимо. Да… зато желудок вновь сжался, напоминая, что он к диетам непривычный, что они вовсе Эвелине вредны.

Но… если и в Москве сочтут, что дело в статях? Или в этой самой, новой концепции красоты? Или… Эвелина вздохнула, зная наперед, что причина для отказа всегда найдется, и вовсе не та, которую озвучат, что дело не в статях.

И не в цвете волос.

И не в тембре голоса, ибо голос аккурат у нее гибкий.

Дело в анкете и происхождении, которое в недостаточной мере пролетарское и человеческое, чтобы позволить Эвелине петь где-то, помимо местечкового театра. Да и в нем того и гляди попросят с первых ролей. На них, небось, хватает желающих с чистыми анкетами.

Желудок жалобно скрутился в комок, и Эвелина решилась.

Конечно, будь она и вправду девицей хорошего рода, о чем не уставала повторять бабушка, она бы не осмелилась выйти с неприбранным лицом и в одежде домашней. И в другом настроении Эвелина согласилась бы, что нынешний вид ее не позволяет покинуть пределы комнаты. Но сейчас… мысли мешались, злость вновь проснулась, а с нею – и отвратительное желание сделать все наперекор.

Пролетарки им нужны?

Будет пролетарка.

Накинув на плечи китайский шелковый халат, еще из бабушкиного наследства, уцелевшего, как и фарфоровый гарнитур, не иначе чудом, она решительно открыла дверь.

В коридоре было на удивление тихо.

Даже Вика с Владкой не ругались, что удивляло. Сквозь узкое окошко проникал свет, и в лучах его знакомо кружились пылинки. Хлопнула дверь, громко, раздраженно, и, стало быть, у Ниночки с очередным кавалером не сладилось. Этак дверью лишь она хлопает, гнев выражая. Калерия Ивановна уж не раз и не два замечание ей делала, и Ниночка даже винилась, хотя и вправду виноватой себя не чувствовала…

Пускай.

Эвелина потрогала щеки. И сколько держать? Сказано было, что до полного высыхания, но пока слизь оставалась еще влажноватой и пальцы пачкала.

И все-таки…

…распахнулась дверь, пропуская Ингвара. И огромный двуипостасный, заметив Эвелину, шарахнулся в сторону, пригнулся, выпуская когти, и тут же узнал, смутился.

– Извините, – низким рычащим басом произнес он.

И к стеночке попятился, прижался, пропуская. А Эвелина кивнула и, сделав вид, что нисколько не задела ее эта вот реакция – не зря в прежнем, прошлом мире двуипостасных считали существами скорее животной, нежели человеческой природы – проплыла мимо. Она подняла подбородок выше – кожу тотчас потянуло, напоминая, что в порыве любви к себе она намазала не только лицо, но и шею, – и шагнула на кухню.

Тихо охнул Толичка.

Слаженно – сестры Красновские. Впрочем, что с них взять, вот уж кто истинно пролетарского воспитания. Одна вечно в черные одежды кутается, пытаясь выглядеть загадочнее, чем она есть. Другая рядится в какие-то оборочки с кружавчиками, в которых само по себе ничего плохого нет, но не в таких же количествах, право слово.

Меж девицами сидел незнакомый тип.

Симпатичный тип.

Опасно симпатичный тип.

– Эвелина, с вами все в порядке? – осторожно поинтересовалась Калерия Ивановна, глядя с удивлением и… сочувствием.

– В полном, – ответила Эвелина.

Собиралась ответить. Но вдруг поняла, что треклятая маска все-таки застыла. Как-то сразу и вдруг взяла и застыла, схватившись с кожею намертво, а заодно и лицо сковало, словно параличом. И из горла донесся клекочущий нервный звук.

– Ужас! – воскликнула Виктория, ненадолго позабыв о типе, которого явно обихаживала, отчего тип сразу разонравился, хотя он Эвелине изначально симпатичен не был.

Она не повторит ошибок прошлого и точно не влюбится в какого-то тут…

– Кошмар, – отозвалась Владимира с немалым восторгом.

– А что это вы на себя намазали? – поинтересовалась Розочка, которую Эвелина заметила только сейчас. – А мама говорит, что это глупо – мазать на лицо непроверенные составы. И на задницу тоже.

– Розочка! – с упреком воскликнула Калерия Ивановна.

А Розочка лишь пожала плечиками. Она была на диво уравновешенным ребенком, со снисхождением относящимся ко странностям посторонних взрослых.

– Хр-р… – Эвелина собиралась сказать, что, конечно, дивам виднее, чем мазаться, а вот рядовая ведьма и ошибиться может, но… опять не вышло. Губы чуть дрогнули, и пленка на лице опасно натянулась, показалось даже, что она вот-вот лопнет. И ладно бы только она, но вдруг с ней, приклеенная намертво, лопнет и кожа Эвелины?

Этого допустить было никак невозможно!

Она бросилась к умывальнику с совершенно несвойственной ею прытью.

– Значит, намазала? – хором спросили сестры Красновские. – А что?

– Откуда я знаю? – Розочка посмотрела на них со взрослою укоризной. Мол, и сами могли бы додуматься, что ребенку неоткуда знать, что несознательные взрослые мажут на лица.

Эвелина сказала бы.

Если бы могла.

Открыв кран, она зачерпнула воды, брызнула на лицо и… и ничего не произошло. Вода просто-напросто скатилась с обретшей невероятную гладкость грязевой корки.

– Не смывается? – с каким-то непонятным Эвелине восторгом поинтересовалась Владимира.

– А может, если горячей? – посоветовала Виктория, разом позабывши про гостя, который вел себя совсем не так, как подобает гостю. Во всяком случае, приличные люди по утрам на чужих кухнях не сиживают. И не ставят женщин в неудобное положение. А этот…

Эвелина сделала воду горячее.

Ничего.

Она прижала ладони к щекам и тоненько замычала, поскольку застывшая пленка стала вдруг тесна. Она обхватила лицо, сдавила его и, кажется, того и гляди вовсе стянет.

А если…

…если проклятой ведьме заплатили за то, чтобы Эвелину извести? Господи, завтра спектакль, и пусть местечковая публика не особо взыскательна…

Вода по-прежнему скатывалась с лица.

– Попробуй молоком.

– Лучше маслом! – Владимира сунула кусок масла. – Если водой не выходит…

– Да погодите вы, оглашенные, – рявкнула Калерия Ивановна, заставив девиц отступить. Впрочем, масло тоже скатывалось с гладкой корки, в которую превратилась такая безопасная обыкновенная с виду мазь. А что, если… что, если вовсе не получится снять?

Что, если теперь до конца дней своих Эвелина будет ходить вот таким… чудищем? Мысль сия была столь ужасна, что Эвелина тихонечко заскулила.

– Погоди, не торопись, – Калерия Ивановна развернула Эвелину к окну, и та зажмурилась, до того ярким был свет. – Сейчас разберемся… а нет, отправим кого к ведьме, которая тебе это продала.

Эвелина мысленно обругала себя.

Конечно.

Ведьма должна знать, как с этою бедой справиться. В конце концов, она виновата. И пусть с ведьмами дело иметь непросто, но… если пригрозить жалобой в госкомнадзор и ковен, то ведьма испугается.

Или нет.

Но всяко не захочет, чтобы слух пошел, будто бы она своих клиентов калечит.

– Позвольте, – лица коснулись мягкие пальцы. – Я такое уже видел… сейчас…

Эти пальцы скользнули по щекам, и прикосновение их Эвелина ощущала сквозь застывшую корку грязи. Это прикосновение вдруг заставило сердце биться по-новому, а рот совершенно позорным образом наполнился слюной, сглотнуть которую Эвелина не смела.

Она так и стояла, позволяя прикасаться к себе.

И как никогда прежде понимала свою несчастную матушку и несчастную бабку, которых всецело захватило это вот пугающее чувство любви к человеку, о котором они, как и Эвелина сейчас, совершенно ничего не знали.

Проклятье!

И…

– Будет неприятно, – предупредили ее. Когти же гостя царапнули шею, потянули, дернули и… Эвелина не завизжала лишь потому, что визжать со ртом, полном слюны, было презатруднительно. Лицо обожгло и так, что показалось, что это самое лицо вовсе содрали.

Правда, боль отступила весьма скоро.

Исчезло чувство скованности, и маска тоже… дрожащею рукой Эвелина коснулась щек и удивилась тому, до чего они гладкие.

– Да уж, – услышала она удивленный голос Ингвара. – На что женщины только не пойдут красоты ради…

Щеки были.

И нос.

И губы… и все-то было. Кроме бровей. Она дважды провела по ним, надеясь нащупать хоть что-то, но… кожа была гладкой до стеклянности.

– В следующий раз, – в руки Эвелине сунули что-то грязноватое, уже не зеленое, но бурое. – Вы брови не мажьте…

Глава 5

Комнатушка, доставшаяся Святу, была тесна и узка, она походила на пенал, стены которого оклеили старыми газетами. И от возраста листы пожелтели, края их отлипли и загнулись, отчего казалось, будто стены покрыты крупной хрупкой чешуей.

Здесь сохранились еще вещи прежней хозяйки, что было странно, конечно, но… Свят смахнул пыль с подоконника и переставил кувшин мутноватого стекла с одного угла в другой.

Присел на кровать, которая заскрипела и прогнулась, ибо была стара. От белья пахло сыростью и старческим больным телом. И запах этот въелся в ткань, а значит, придется менять.

Матрас надо будет прикупить.

И пару досок.

Нет, Свят мог бы и кровать новую себе позволить, но к чему? Здесь он недель на пару, а то и раньше справится, так чего ради тратиться?

Он попрыгал на кровати и встал. Поправил лоскутное, явно вручную шитое покрывало. Шагнул к шкафу, занимавшему едва ли не треть комнаты, и заглянул внутрь. Не то, чтобы рассчитывал найти что-то по делу, все ж старуха преставилась задолго до начала этой истории, и Святу несказанно повезло, что комнатушку не заняли.

В дверь постучали.

Вежливо так.

Но все одно дверь затряслась, грозя то ли с петель соскочить, то ли вовсе хрустнуть.

– Доброго дня, – Ингвар вошел бочком. И дожидаться приглашения не стал, что, впрочем, нормально для квартир, подобных нынешней, где все-то друг другу куда больше, нежели соседи.

Почитай, родня.

– Доброго, – Свят заставил себя улыбнуться, хотя больше всего его тянуло рухнуть на эту самую кровать, закрыть глаза и провалиться в сон.

Еще на сутки.

Сила… выматывала. А он давно уже не отдыхал нормально.

– Лерочка сказала, чтоб я вам обустроиться помог, – глядел оборотень мрачно, недовольно.

Он ведь на эту комнату рассчитывал.

И даже не он сам, но супруга его, дражайшая Калерия Ивановна, имевшая все основания на то, чтобы заявку удовлетворили. И вполне возможно, что мысленно они уже полагали эту комнату своей.

И даже приглядывались к ремонту.

Обои там выбирали.

Или краску.

Мебель новую…

А тут Свят появился, и поди-ка пойми, как надолго. Сомнений в том, что Калерия Ивановна поделилась с супругом его, Свята, маленькою тайной, не было ни малейших. У этаких пар тайн друг от друга не бывает.

– Я ненадолго, – счел нужным сказать Свят.

Он разглядывал двуипостаснного, слишком большого, массивного, чтобы чувствовать себя рядом с ним в безопасности. Напротив, приходилось бороться с желанием отодвинуться, отвести взгляд.

Съежиться.

Спрятаться в надежде, что существо это не заметит.

– И после ваш вопрос будет решен положительно.

Ингвар чуть склонил голову. И взглядом зацепился. Зря это он, конечно, ибо теперь наступила его очередь бороться со страхами. Двуипостасный глухо заворчал.

Уши его заострились.

Плечи поднялись…

– А что вы тут делаете? – осведомился тонкий голосок. – Дядя Ингвар, вам тетя Лера дома оборачиваться запрещает.

Розочка протиснулась мимо оборотня и еще за палец его подергала, привлекая к себе внимание. Притом ни кроваво-красный блеск в глазах, ни вздыбившаяся на загривке шерсть вперемешку с боевыми иглами ее не смутили.

– Она полы помыла, а вы шерстью натрясете.

Это было сказано совершенно по-взрослому.

– Не натрясу, – смутился Ингвар.

И Свят тоже, хотя он-то шерстью трясти точно не собрался.

– А вы тут совсем жить станете? – Розочка, сменившая байковую пижаму на байковое же платьице, вновь же чересчур просторное для худенького ее тельца, огляделась.

– Стану.

Девочка кивнула.

И острое ушко ее дернулось.

– А вам бабушкины вещи нужны?

– Нет.

– И машинка тоже? – она склонила голову. И Святу стало неудобно под пронзительным взглядом этих зеленых глаз.

Слишком уж ярких.

Слишком… неправильных.

– И машинка тоже, – отозвался он, борясь с этим вот неудобством. А девочка кивнула, будто и не ждала иного ответа.

– Тогда я заберу, – сказала она и подошла к шкафу. – Раз не нужны. Бабушка говорила, чтобы я потом, как ее не станет, машинку забрала. Конечно, мама шить не умеет, но я смогу, только надо будет со стульчиком придумать, а то как сижу, то ноги до педали не достают.

Старая швейная машинка обнаружилась в шкафу. Поставленная на железную раму, она гляделась массивною, тяжелой, что нисколько не смутило Розочку. Она качнула колесо, тронула ножную педаль, убеждаясь, что за месяцы стояния не случилось беды, и повернулась к оборотню.

Уставилась на него молча.

А тот также молча кивнул.

– Извини, – сказал он Святу. – Я скоро…

Машинку он извлек легко, будто весу в ней вовсе не было. И держал-то одной рукой, и в этой огромной руке швейная машинка казалась вовсе игрушечной. Второй рукой он подтолкнул Розочку к выходу, но та хитрым образом вывернулась.

– Я еще здесь побуду, – сказала она, не столько разрешения спрашивая, сколько ставя в известность. – Ткани посмотрю. Бабушка говорила, что у нее сатины узорчатые есть и батистовый отрез. Платье мне сшить обещалась.

Она нахмурилась, и серебристые бровки сошлись над переносицей.

– С платьем она не успела… мама так старалась, но не вышло.

Свят кивнул оборотню.

В конце концов, за кого его держат? Оно, конечно, дивы, не самые приятные существа, но… ребенка он не обидит. Даже такого странного.

Розочка же, распахнувши двери шкафа, принялась перебирать вещи. И Свят вновь же удивился, что вещи эти на месте, что не нашлось никого, кто рискнул бы забрать их.

– Ложечки тете Лере, – Розочка отложила коробку. – Бабушка сказала, что ей сгодятся на свой дом…

Ложечки были серебряными и работы тонкой.

– А это Владе, страх, конечно, – рядом с коробкой легла легкая цветастая шаль. – Но ей понравится. Мама говорит, что у Влады вкус такой и ее уже не исправить.

Шаль была оторочена густой бахромой богатого золотого колеру.

– А это Виктории… они, конечно, вредные, но бабушка так хотела… чтоб у каждого…

Вторая шаль была из черного шелка, расшитого тонкой серебряной нитью.

– Ты хорошо ее знала?

Старуха Цицинская до нынешнего времени была для Свята объектом, интереса не представляющим, ибо, во-первых, умерла, а во-вторых, смерть ее случилась давно и по причинам вполне естественным.

– Кого? Бабушку?

И все-таки неправильные у них глаза. Какие-то… к вискам вытянутые, приподнятые. Кошачьи, что ли? А ресницы столь светлые, что кажется, будто их и вовсе нет.

– Мама говорит, что нельзя хорошо знать другого человека, – сказала Розочка, разворачивая очередной сверток. – Это Толичке.

В свертке оказался портсигар, тоже, к слову, серебряный.

– Раз мама говорит… где она, к слову?

– Так, спит…

– А ты?

– А я не сплю. Она со смены умаялась, не надо будить, – и глянула так строго, что Свят поспешил кивнуть, уверяя, что будить не станет. – А бабушка была доброй. Только ворчала много. Но это у нее от возраста. У нее ноги болели. И руки тоже. И все болело.

Розочка тяжко вздохнула.

– Если бы не я, она давно бы ушла… а так… это для Эвелины.

Зеркало на длинной ручке. Темное стекло с дымкой и характерного вида оправа. Розочка погляделась в него, фыркнула и отложила в сторонку.

– Ты можешь забрать его себе, – предложил Свят.

От зеркала тянуло магией, той старой, которой в мире почти не осталось. И он готов был поклясться, что и иные предметы имеют особые свойства. Изучить бы, но…

Он покачал головой, возражая сам себе.

Конечно, он может выставить эту малявку из комнаты, оставить артефакты по праву нового хозяина. Описать их, как велит инструкция, сдать и получить благодарность, только сама мысль о подобном была настолько неприятна, что Свят поежился.

Будто…

– Дурак ты, – сказала Розочка со вздохом. – Такой большой, а не понимаешь, что нельзя брать чужое.

– Почему?

– Худо будет.

И Свят поверил, что будет. Но все равно рискнул протянуть руку к портсигару, и даже взять его сумел, удержать ненадолго, разглядывая сложный узор.

– Она была ведьмой, так?

Портсигар он вернул на место.

А Розочка кивнула.

– Старой ведьмой?

– Ага… говорила, что трех царей пережила.

Твою ж… а ведь никто… или просто регистрацию не прошла? В той, в гражданской войне, горели и люди, и города. И архивы, особенно потом, когда итог стал очевиден.

…она могла просто потеряться на осколках империи.

А там и вторая война, вновь перекроившая, разодравшая несчастную страну. Ведьма же, особенно столь старая, – а судя по остаточным эманациям силы, она и вправду была стара и сильна, – просто сменила место жительства.

Подала заявку на восстановление паспорта.

В силу возраста проверять ее не стали и… появилась в городе обыкновенная старуха, каких по стране сотни и тысячи, и сотни тысяч. Пускай одаренная, но тоже не редкость.

Поселилась в комнатушке.

Жила.

Воспитывала дивного детеныша, пока…

– А это вам, – Розочка протянула очередной сверток.

– Мне?

Брать его Свят не рисковал. И с артефактами не выйдет… ведьмину последнюю волю нарушать дураков нет. Розочка же кивнула:

– Вам, вам… бабушка сказала, что, кто сюда придет и войти сумеет, тому и отдать.

Сверток был небольшим и… тяжелым.

– То есть, войти сюда…

– А вы думаете, что оно все тут просто так стояло? – Розочка всплеснула руками, и жест этот, в ее исполнении какой-то совсем уж нелепый, комичный, заставил Свята улыбнуться. – Толичка, небось, в первый же вечер полез смотреть, чем поживиться можно.

Вот и ответ…

Ведьма, поняв, что время пришло, сумела защитить свое жилище.

– И Мирка тоже, и сестрица ее. Им, конечно, тетя Лера говорила не лезть, она и комнату-то закрыла, только…

…замок на двери нелепый, его не то, что отмычкою, пальцем открыть можно. Но ведьме замки ни к чему, без ее дозволения ни человек, ни нелюдь порог не переступит.

Свят осторожно развернул сверток и едва не отбросил: он сразу узнал эти тонкие, будто сплетенные из колючих морозных нитей, кольца. Не потому, что случалось держать подобные в руках, но…

– Красиво, – оценила Розочка, правда, руки на всякий случай за спину спрятала, верно, тянуло потрогать этакое чудо.

– Красиво, – отозвался Свят, поспешно заворачивая нежданный подарок в лоскут ткани.

Ведьма.

Что с ведьмы, пусть и покойной, взять-то?

Несколько минут Свят просто сидел, глядя, как Розочка раскладывает вещи по кучкам. Действовала она так, будто совершенно точно знала, что делает.

А может, и знала.

Ведьминская сила никуда не уходит, а говорят, что и не только сила, что и душа тоже держится за мир куда крепче, чем у обычных людей. За душу Свят не сказал бы, а вот силу он теперь кожей ощущал. Не злую, нет.

Внимательную.

Он убрал сверток под подушку. И, не зная, о чем следует говорить с детьми, тем паче такими странными, – чтобы ведьма и дивных нянчила? – поинтересовался:

– А с волосами твоими что?

Розочка дернула плечиком, и плечико это едва не выскочила из ворота платья.

– Сбрила. Нянечка. Сказала, что у меня вши. Дура.

Дура.

С этим Свят согласился. У дивов и вши? Это не просто нелепо, это… невозможно. Даже там, где эти насекомые и вправду обретаются в преогромных количествах, где избавиться от них невозможно, но… у дивов и вши.

– Что дура, то ладно. Умных людей вообще немного, – Розочка вертела брошку с крупным зеленым камнем, слишком большим, чтобы и вправду быть драгоценным. – Это для Ниночки, она такое любит… но она не злая, просто боится. Это из-за Машки. Машка тоже боится. Вот и получается.

Свят ровным счетом ничего не понял, но счел возможным уточнить:

– А мама что?

Розочка вздохнула и поглядела с укоризной: мол, большой человек, а не понимаешь. Что она, мама, сделает? Пожалуется? И жаловалась, небось, неоднократно, только…

…если дура.

И боится к тому же.

– А в сад другой?

Свят почувствовал, как закипает в груди… дурное. И сила зашевелилась, тяжело, недобро, готовая выплеснуться.

– Это уже третий, – призналась Розочка, примеряя брошь к платью. Слишком уж блестяща и красива та была, чтобы просто взять и расстаться.

Розочка потянулась к зеркалу.

Глянула.

И отложила брошь.

– И везде то же самое?

– Ага, – сказала она и добавила. – Я же дива…

– Дива, – согласился он, испытывая преогромное желание наведаться в этот самый сад. А вместо этого протянул руку и осторожно коснулся Розочкиной макушки. – Ничего, волосы отрастут.

Уже отрастали и мягко кололи пальцы. И прикосновение это вдруг смутило, будто сделал Свят что-то до крайности неправильное. А Розочка глянула снизу вверх и кивнула, соглашаясь:

– И мама так говорит… это вот ей…

Диве от ведьмы осталась черная книжка в серебряном окладе, на котором красными каплями выделялись рубины. Камни мерцали тускло, и в этом мерцании Святу чудилось предупреждение: не след трогать чужое.

Он и не собирался.

Совершенно.

Глава 6

Астра спала.

Сквозь сон она слышала, как заворочалась Розочка, как сползла с кровати и тихо, на цыпочках, вышла из комнаты. Тапочки вновь не надела, про носки и говорить нечего. Никогда-то она их не любила, особенно толстые, шерстяные.

…надо было открыть глаза.

Встать.

Приготовить завтрак для себя и Розочки, пока она вновь чужой не забрала, но сил не было.

Совершенно.

Давно она так не выматывалась… смена… Анатолий Львович с его виноватым взглядом и лепетом о том, что парень в реанимации вряд ли до утра дотянет. А ведь хороший. Студент-отличник. И спортсмен. И герой, потому что не побоялся в огонь лезть. Троих вытащил, четвертого не успел – крыша обвалилась. Чудом выбрался, не иначе, только обгорел сильно.

…ему помогали.

Всем помогали и, пожалуй, именно это обстоятельство как-то примиряло Астру с миром. Но этого парня…

– Вы же понимаете, будет до крайности несправедливо, если он умрет… – Анатолий Львович отводил глаза.

Вздыхал.

То и дело оглядывался на коридор, на людей, пусть и не мог их видеть, отделенных дверью. Но людей пришло много, кто-то желал поделиться силой, кто-то – кровью.

Кто-то просто ждал.

Надеялся.

И как их было подвести?

Астра вновь пообещала себе, что это в последний раз, наперед зная, что не сумеет сдержать обещания, надеясь лишь на то, что и вправду нужна. Хотя бы Анатолию Львовичу, который вовсе не был плохим человеком и делал все, что возможно. Даже рекомендации каждый год писал, и ходатайство, а прошлым летом, когда вновь отказали, даже ездил и беседовал с главой приемной комиссии.

Правда, вернулся вновь же ни с чем.

И расстроился.

Астра давно привыкла, а он расстроился. Заперся в кабинете и пил. Ей так сказали. И старшая медсестра качала головой, поджимала губы, сердясь вовсе не на Астру, но на саму жизнь в этакой ее несправедливости. Астру же Анна Николаевна жалела и сама порой отправляла отдыхать, а то и подкармливала, хотя об этом Астра не просила – она никогда и ни о чем не просила.

Но и не отказывалась.

Научилась не отказываться, и жить действительно стало проще. И, наверное, права была почтеннейшая Серафима Казимировна, говорившая, что многие проблемы Астры – от ее излишней гордости. Хотя и понимала, да… странно, что никто и никогда так не понимал Астру, как старая ведьма.

…ее она не удержала, а вот парня удалось. Только стоило это…

Анатолий Львович сам такси вызвал и даже провожать порывался, но Астра отказалась: ни к чему слухи плодить. А вот Анна Николаевна слушать не стала.

И Розочку она тоже забрала, еще вчера, и накормила, и в сестринской уложила, а потом сама же на руках спящую и отнесла. Только бросила:

– Если хотите, я сама с заведующей сада побеседую.

Сказано это было тем мрачным тоном, который не оставлял сомнений, что побеседовать Анна Николаевна очень даже желает.

– Не стоит. Это… ничего не изменит.

Только хуже станет.

Астра знает.

Она… уже пробовала. По-всякому. Но каждая попытка лишь все усложняла.

Дома она оказалась за три часа до рассвета и, обессиленная, рухнула в постель в том, в чем была. Вяло подумала, что следовало бы переодеться, что платье помнется, а постель пропахнет больницей. Но… не стала. Она провалилась в забытье, в котором продолжала осознавать себя и происходящее вокруг, только не способная ни на что, кроме этого вот осознания.

Розочка вернулась.

Покачала головой.

И укрыла Астру пледом. Стало невыносимо стыдно. Мать она отвратительная… но от Розочки пахло хлебом и мясом… Астра потом извинится.

Снова.

Розочка стянула пижаму и надела платье, вытащив его из груды стираных, но не выглаженных вещей. Надо вставать… надо заняться глажкой.

И уборкой.

Пыль протереть. Помыть пол. Вещи сложить. Стирать тоже надо, вон, собралась целая куча, а днем ванна будет свободна, может, даже получится прокипятить белье, развесить его…

Астра закрыла глаза и перевернулась на другой бок, подтянула колени к груди.

…дойти с Розочкой до Детского мира.

Ботиночки нужны.

Осень.

Из старых Розочка совершенно выросла. Она не жалуется, но Астра чувствует боль… и погода скоро совсем испортится. Ботиночки… и еще колготы потеплее. В саду, конечно, топить начнут раньше, но здание старое, когда еще прогреется.

Платьев пару приличных.

И деньги есть… Анатолий Львович деньгами не обижает…

…а может, куклу купить? Чтобы не чья-то, принесенная из жалости – принимать чужую жалость было сложно – но новая, с белыми волосами и круглым глупым лицом.

Розочке понравится.

Должно.

Астра тихо вздохнула.

…себе тоже не помешает обувь посмотреть. Пусть старые ботинки еще крепки, но выглядят преотвратительно. С другой стороны, удобные ведь, вытоптанные по ноге. Нет… этот год еще прослужат, а там, глядишь, она и решится…

…можно Калерию попросить…

С Калерией спокойнее. С нею никто не решается спорить, а еще не делают вид, будто ее, Астры, не существует… и… да, она не откажет, хотя Астра не попросит.

Так и не научилась.

Гордая.

Или глупая.

Или и то, и другое разом?

Дверь беззвучно открылась и Розочка, пробравшись к кровати, сказала:

– Вставай уже, я там чайник поставила, пока все разошлись.

– Спасибо.

Снова стало стыдно. Это Астра должна заботиться о дочери, а никак не наоборот. Розочка же, попрыгав на кровати, которая мерзко заскрипела, произнесла:

– Только платье переодень. Мятое. И причешись.

– Угу.

– У нас жилец новый.

– Ага.

Новость была не то, чтобы неожиданной, скорее неприятной. К людям, обретавшей в этой огромной квартире, Астра привыкла, как и они к ней. И все-то научились ладить друг с другом. И гадости даже, если делались, то скорее порядка ради, чем от души.

А тут новый.

Жилец.

Как он еще отнесется? Хотя… понятно, как… Астра подавила вздох и острое желание спрятаться под одеяло. Нельзя же быть такой трусихой, в самом-то деле. Даже если очень хочется.

Впрочем, одеяла Розочка сдернула.

– Вставай. Он тебе понравится.

– Сомневаюсь, – Астра все-таки села и подавила зевок. Еще бы пару часов, а то и дней… когда она спала достаточно? Давно. Так давно, что, наверное, даже до войны, если не раньше… и вообще… надо вставать.

Идти.

Заварить чай. Сделать хотя бы бутерброд. Кажется, в шкафу оставались масло и мед, если, конечно, никто не прибрал. Раньше не посмели бы, побоялись ведьминого слова, но ведьмы давно нет, а мед… надо было в комнату забрать.

Астра почесала ногу о ногу.

– На, – Розочка вытащила из кучи клетчатое платье вида столь уродливого, что Астра обрадовалась. Она давно уже поняла, что если выглядеть жалко, то не тронут.

Скорее всего.

Больничное она стянула, как и рубашку, пропитавшуюся потом. Смочив из кувшина полотенце, она наскоро отерлась и натянула свежую, пусть и мятую.

…камень силы в утюге почти погас, и надо бы отнести в мастерскую, но…

Чулки.

И платье. Ткань жесткая, колючая, и эта ее колючесть странным образом успокаивает, будто она, Астра, не платье надела, а панцирь. С панцирем оно всяк надежней.

Волосы она стянула в хвост.

Глянула в кривоватое зеркало и поморщилась. Боги, до чего она жалко выглядит… маме бы точно не понравилось. Мама повторяла, что в любых обстоятельствах надо собой оставаться, и даже когда за ней пришли, то…

Астра закусила губу.

Нет.

Не думать, иначе она расплачется, а это совершенно ни к чему, потому как со слезами придется справляться долго и муторно, и Астра даже не была уверена, что у нее выйдет. И… это все из-за переутомления. Именно.

– Идем? – она выдавила улыбку, которая самой же показалась до отвращения робкою. – Чай пить.

И Розочка, руку приняв, вздохнула:

– Идем, – сказала она. – Горе ты мое луковое…

Получилось точь-в-точь как у ведьмы.

На кухне было пусто. Пахло свежею сдобой, которая обнаружилась под льняным полотенцем, и маслом. Его Розочка вытащила из холодильника, как и банку с медом, на крышке которой обнаружился чей-то отпечаток пальца.

– Толичка-паразит, – сказала Розочка хмуро. – Вечно лезет, куда не надо.

Она поставила тарелку, на нее положила булку и масло подвинула с медом вместе. Подала нож. Забравшись на табурет, сняла с верхней полки кружку, огромную, железную, слегка помятую сбоку.

Чая в коробке осталось на дне.

И придется идти в магазин… нет, Астра собиралась, конечно, но в Детский мир. А придется еще и в продуктовый, и…

Чайник закипел, выплюнув облако пара, от которого кухонное окно заволокло туманом.

– Нехорошо называть людей паразитами, – сказала Астра, набросив на раскаленную ручку полотенце.

– Но он же паразит, – возразила Розочка. – И тетя Лера так ему и сказала, что ты, Толичка, паразит.

– А он?

Процесс воспитания всегда давался Астре непросто.

– А он сказал, что это неправда, что он честный человек. Только честный человек чужой мед воровать не станет. Я так думаю, – Розочка подавила зевок.

– Чаю сделать?

– Сделай.

Дотянувшись до тарелки со сдобой, Розочка выбрала и булку потемнее.

– Тетя Лера разрешила. И сказала, чтоб ты тоже ела, а то совсем тощею стала.

– Я не тощая. Я стройная.

Калерии Ивановне Астра спасибо скажет. Ее благодарить было легко, как и принимать помощь. Астра ненадолго задумалась, считать ли свежую булку, густо посыпанную сверху сахаром, помощью. И если да, то нужно ли за эту помощь чем-то отпомогать или нет?

…и стоит ли звонить в больницу?

Парень был стабилен, но… состояние тяжелое, а значит, в любой момент может понадобиться ее, Астры, помощь… или, если понадобится, то за нею пошлют?

Розочка слизнула с булки сахар и зажмурилась.

О ней думать надо.

О дочери, а не о том парне, за которым наблюдают и будут наблюдать, и помогут, вытащат, потому что уже вполне возможно его вытащить и без помощи Астры. И, наверное, ей просто хочется удостовериться, просто…

Булка оказалась свежей и мягкой. Мед – сладким. Чай, в который Астра сыпанула ложек пять сахара, а может, и шесть, и того слаще. И все это вдруг разом успокоило.

– Может, – предложила Астра. – Тебе вовсе в сад больше не ходить?

Розочка задумалась.

Искушение было велико. В саду ей не нравилось. Не могло нравиться. Вот Астре совершенно точно не понравилось бы весь день находиться среди других людей, от которых нет возможности спрятаться даже ненадолго. А ей…

…Розочке пять, но она в достаточной мере разумна и самостоятельна, чтобы не волноваться.

Нет, волноваться Астра, конечно, будет, но это у нее характер такой, неспокойный. А в остальном следует признать, что к жизни Розочка куда более приспособлена, чем сама Астра.

– Нет, – сказала дочь, мотнув ногой.

И опять без тапочек.

И без носков.

Нога узкая, пальчики крохотные, а ноготки блестят алым лаком.

– Что? Ниночка сказала, что модно…

Астра вздохнула.

– Я ведь просила тебя не приставать к людям.

– Я и не приставала. Ниночка сама сказала, что модно. И пирожное дала. Вкусное.

– А ты и взяла?

Розочка пожала плечами. Взяла. Она никогда-то не отказывалась от подобных предложений, при том не чувствуя ни смущения, ни стыда, будто так оно и должно.

– Но в садик ходить надо, – сказала она, спрятав ноги под стул, правда, ненадолго. – Все равно последний год. А потом в школу.

И в школе легче не станет.

…мама учила Астру сама. И была терпелива, спокойна, а вот у Астры нет ни того, ни другого. И она совершенно не понимает, чему именно надо учить. Да и когда ей? Дежурства ведь.

– Машка без меня не сможет, – Розочка отрывала от булки маленькие кусочки. – А Ярик опять драться начнет. Он со всеми дрался и всех обижал.

– И тебя?

– Пробовал. Я сдачи дала.

– Когда? – со вздохом спросила Астра.

– Давно. Тебя уже по этому вопросу вызывали, – кусочки Розочка засовывала в рот и проглатывала, не жуя. – А у Машки почесуха. Так нянечка сказала. Только она дура и ничего не понимает.

– Машка?

– Нянечка. Это не почесуха. Просто Машка боится.

– Кого?

– Ее. И всех вообще. От страха и скребется. Нет у нее никакой почесухи. И вшей нет. Нервы одни…

И мнение свое, надо полагать, Розочка в себе не удержала. Потому волосы и остригли, прикрывшись обычною своею отговоркой. И, наверное, на Астру бы подействовало. Астра бы после первого же раза поняла, что надо молчать.

Прятаться.

И стараться быть как можно более незаметной.

Но Розочка другая. Совершенно. Это хорошо или все-таки не очень?

– Я Машку за руку держу, тогда ей не страшно. А если я не приду, что тогда?

– Действительно, – Астра глотнула сладкого чая. – В магазин пойдем? За ботинками?

Розочка перестала болтать ногами, но слизнула крошку с пальца. Поглядела с недоверием:

– Пойдем, – сказала она осторожно. – Но если не хочешь, то ты тете Лере денег дай, и она сходит. И вообще ты денег дай, она будет покупать продукты. Тогда тебе не нужно будет…

Наверное, так и следовало поступить.

Калерия Ивановна давно ведь предлагала. У нее ведь муж и талоны на спецпаек, и взять она может не только на себя. И… и в этом нет ничего стыдного.

Наверное.

Астра покачала головой и со вздохом сказала:

– Нет.

Сделать так означало признать и собственную трусость, и неспособность жить, как другие, и… и, в конце концов, она не настолько беспомощна, чтобы позволить кому-то решать даже не проблемы, отнюдь, обыкновенные… неудобства.

– Доброго дня, – раздалось за спиной.

И Астра замерла.

Она ненавидела себя и за этот совершенно бессмысленный страх. И за неспособность справиться с ним. За сердце, которое вдруг застучало быстро-быстро. За пересохший рот и острое желание сбежать. Куда? Не важно, главное, подальше.

– Это моя мама, – сказала Розочка. – А это Святослав. Он тут жить будет.

И голос дочери вернул саму способность дышать.

– Добрый день, – Астра заставила себя разомкнуть склеившиеся вдруг губы и повернуться, и улыбнуться, как должно. Мама бы сказала, что важны не обстоятельства, но то, как ты ведешь себя в оных обстоятельствах. И поведение Астры ее бы не порадовало.

Совершенно.

А человек оказался… обыкновенным. Не совсем человеком, судя по тому, сколь плотное облако силы его окружало. Золотые нити уходили в тело, и кому-то иному зрелище показалось бы жутким, но Астра оценила и красоту узора, и многие оттенки его.

Золото темное.

И светлое, почти белое. С густой тяжелой краснотой, которая говорит о том, что маг может быть смертельно опасен, и с легкою прозеленью. И оттенков столько, что собрать их все не получается. Да и не нужно. В конце концов, это просто неприлично, так чужую силу разглядывать.

– Рад познакомиться, – маг улыбался.

Хотя… да, Астра давно научилась разбираться в человеческих улыбках. Эта вот была вымученной, самую малость виноватой.

Почему?

Астра нахмурилась.

– И я рада. Несказанно, – мама учила ее быть вежливой, и умение это частенько выручало. И сейчас вот помогло. – Надеюсь, мы будем… хорошими соседями.

– Будем. Конечно, – заверила Розочка.

Только прозвучало это на редкость двусмысленно.

Глава 7

В жизни своей Святу случалось встречать дивов.

Узколицые.

Высокие.

Тонкие до того, что, казалось, их пальцами переломить можно. Но впечатление обманчиво. С дивом и матерый двуипостасный связываться не рискнет. Сами же они, глядя на мир и тех, кто в нем обретается, свысока, не боялись никого и ничего.

Даже там…

…вспомнился вдруг Север. Стылый воздух. Сырость. Дым, разъедающий глаза. Стук топоров и скрежет деревьев. Крики. Лай.

И топор в обманчиво тонкой руке, поскольку даже целителю положено норму исполнять. Взгляд свысока. Грязная рваная одежда, которую див носил так, будто бы на плечах его по меньшей мере соболя возлежали, а не сгнившая телогрейка.

Насмешка в зеленых глазах.

И ощущение собственной, Свята, беспомощности. Острое желание немедля согнуть спину, поклониться, извиниться за то, что он, бестолковый, оторвал дива от действительно важного занятия. И тут же – злость.

Нет, на него не воздействовали.

Могли бы, – Свят чуял, что даже блокирующие узоры не лишили дива сил, – но не воздействовали. Сочли слишком ничтожным. И это вот ощущение, собственной ничтожности, никчемности, сопровождало его на протяжении всей той встречи.

И разговора, от которого осталось острое чувство вины. Какой? Свят не знал. И не умея еще с этим чувством сладить – молод был и неопытен – спешно затолкал его в глубины разума. А теперь оно взяло и всплыло. И…

…эта дива была другой.

Совершенно.

И на диву-то она походило лишь ростом, чересчур уж высоким, пожалуй, вровень с Ингваром-то будет, да этою неестественною льдистой хрупкостью. Но и только.

Дивы не сутулятся, не выгибают спину горбом, стараясь казаться меньше. Дивы не растопыривают локти, не глядят исподлобья и уж точно во взгляде их не бывает страха. Дивы не рядятся в такие вот, клетчато-нелепые одежды, если у них есть хоть какой-то выбор.

В общем, дива была.

И дива была до крайности неправильной, что, несомненно, роднило ее с дочерью, которая вот не испытывала ни страха, ни сомнения, но одно лишь детское всеобъемлющее любопытство. Его она и не скрывала.

А так… та же тощая длинная шея.

Худые руки с обветренной сухою кожей, что тоже само по себе невероятно.

Светлые брови, что терялись на светлой коже. Полупрозрачные глаза с прозеленью. И волосы тоже с прозеленью, но неявной, этаким налетом на благородной платине.

– Извините, – дива опустила взгляд и съежилась еще больше, отчего у Свята появилось стойкое желание с кухни убраться, но он его переборол.

О диве известно было до крайности мало.

Откуда она здесь появилась? И как жила?

И, главное, не с нею ли, такой вот обманчиво-беззащитной с виду, связался объект?

– Это вы меня извините, – Свят улыбнулся еще шире, надеясь, что улыбка его выглядит в достаточной мере беззаботною. – Я подумал, что раз все ушли, то можно и чаю попить. Если вы не возражаете.

– Не возражает, – ответила Розочка. – А чайник горячий, кипел недавно. А что у тебя к чаю есть?

– Вас, – поправила ее Астра.

– Вас, – поправилась Розочка, но скорее, чтобы матушку не расстраивать, нежели и вправду из желания проявить вежливость.

– Сушки. Пряники, правда, наверное, немного черствые уже.

– Тогда их нужно съесть.

– Роза!

– Что? Испортятся же. Ты сама говорила, что нельзя допустить, чтобы продукт испортился. А у нас варенье имеется…

– Откуда? – как-то обреченно поинтересовалась Астра, размешивая в кружке давно растворившийся сахар.

– Так вчера еще тетя Аня дала, сказала тебя накормить, как проснешься.

– Действительно, с пряниками надо что-то делать, – разговор явно не ладился, несмотря на все желание Свята вызвать симпатию. То ли не действовали его способности на диву, то ли именно эта дива слишком уж недоверчиво относилась к посторонним, чтобы допустить и тень симпатии, но вот не ладился и все тут.

И чувствовалось, что, дай ей волю, она тотчас спрячется в раковине собственной комнаты и носу оттуда не высунет, пока Свят куда-нибудь да не уберется. А допустить этого было нельзя.

Пакет искомых пряников, которые, если и зачерствели, то лишь сверху, сохранивши мягкое, пахнущее специями нутро, занял место на столе. А пока Свят отсутствовал, на этом же столе появилась солдатская кружка, в которую и заварки насыпали, и кипятку налили.

– Простите, я не уверена, что правильно, – дива убрала прозрачные руки свои под стол. На Свята она все еще старалась не смотреть. – Возможно, вы любите более крепкий или слабый.

– Отлично получилось, – поспешил успокоить Свят.

И пряники выложил.

И сушки он тоже захватил, на всякий случай. А еще жменю ирисок.

– В госпитале подсунули, – ириски были слегка мятыми и покрытыми крошкой, что хлебною, что табачною, но Розочку это нисколько не смутила. Протянув руку, она подвинула себе всю горсточку. Потом, верно, спохватилось, что так будет не вежливо, и одну вернула Святу.

Еще подумала и вторую подсунула матушке.

А та покачала головой.

– Ранены были? – взгляд дивы потеплел, и появилось в нем любопытство.

– Был. Не сказать, чтоб критично… – Свят потер шею. – Под огненный шквал угодил. Конечно, прилечь успел, защита сработала, но краем все-таки задело.

– Повезло, что краем, – любопытство погасло.

И глаза сделались… нет, не холодными, скорее уж неживыми.

– Повезло, – согласился Свят.

И вправду повезло, а вот Лешке, тому не совсем. И не то, чтобы сильно приятельствовали, но смерть эта, такая по сути нелепая, неудачная, задевала.

– Напарник мой погиб, – он мысленно извинился перед Лешкой, который себя напарником не считал, да и вовсе в тот день должен был один работать. И Святу не обрадовался, решил, будто в нем, в Лешке, сомневаться стали.

И теперь гадай, как бы оно сложилось.

Глядишь, не будь Свята, который отвлекал, будил нехорошие мысли, Лешка и не проворонил бы ту мину. Или наоборот, проворонил бы, оставил, и наткнулись на нее бы тогда не военные маги, а честные колхозники, которые поле и расчищали.

– Мне жаль, – сухо равнодушно произнесла Астра.

– Эхо войны, – он пожал плечами и пряники подвинул. – Ешьте, а то… не знаю, пряники почему-то не люблю.

– Зря, – кажется, Розочка собиралась сказать что-то другое, но вовремя спохватилась. Вот она пряники точно любила. – Война давно была…

– Не так давно. Двенадцать лет всего. Это…

– Немного, – помогла дива. – Мина?

– Она самая.

– Скрытая?

– Не знаю. Наверное. Я в минах не больно разбираюсь. Меня послали иное искать.

– Что? – Розочка сунула палец в рот, пытаясь отлепить ириску от зубов.

– Жвальников. Раньше еще костяные черви встречались частенько. Или вот бессмертники, правда, они как раз смертны и силу теряют быстро. За пару лет по окончании войны сами рассыпались. Костяные протянули лет пять-шесть, а вот жвальники, как оказалось, сумели приспособиться.

– Жвальники – это кто?

– Это псевдоживые существа, – Астра взяла-таки пряник, очень осторожно, медленно, не сводя со Свята внимательного взгляда. И он поспешил посмотреть в сторону, на приоткрытое окно, за которым дрожал, но не падал золотой лист. Осень, чтоб его. А ведь, кажется, только—только лето началось. Началось и закончилось. – Были выведены когда-то для военных целей. Интересны тем, что обладают коллективным разумом. Отдельно взятая особь неразумна.

– Она небольшая… погоди, – Свят вышел.

И вернулся с коробком, в котором хранил трофей. Не из желания похвастать, да и вовсе не сказать, чтобы трофей. Просто жук.

Даже не жук – панцирь.

– Вот, – он вытряхнул жвальника на стол, и Розочка ахнула, Астра же нахмурилась. – Он давно уже мертвый. Окончательно мертвый. Но, когда бойцам лекции читаешь, порой лучше показать живьем. Плакаты – не совсем то.

Его поняли.

– Он мелкий, – Розочка осторожно ткнула коготком в гладкий отливающий металлом панцирь.

– Не такой и мелкий, – жвальник был из матерых, успевший пережить несколько линек, обзавестись, что костяными шипами по всему панцирю, что массивными жвалами, способными одинаково легко резать и металл, и человеческую плоть. – Его и раздавить непросто. Попробуй.

Это Свят предлагал бойцам.

И всякий раз находились желающие доказать, что сильнее какого-то там жука. Наблюдать за их мучениями было забавно, а до людей доходило, что жук вовсе не так уж прост.

Розочка же оказалась умнее.

Подвинув жука поближе, она перехватила его поперек тельца, подняла, потрясла и покачала головой:

– Не выйдет. Панцирь больно толстый.

– А еще измененный, – добавила Астра, вновь кивнув, как показалось, с одобрением. А ее отпускало, то ли убедилась она, что вреда от Свята не будет, то ли привыкла просто к его присутствию, то ли жвальник ее отвлек, заставил выглянуть из собственного панциря, который, как Свят подозревал, куда толще этого, пятимиллиметрового, выполненного из странного сплава кости и железа.

– Но по одиночке они не встречаются, – рассказывать про жвальников Святу было привычно, хотя, конечно, странная тема для застольной беседы. Но… вспомнился вдруг ведьмин подарок, и Свят с трудом удержался, чтобы не покачать головой.

Нет уж.

– Если только разведчики, которых гнездо направляет собрать информацию. Потом они возвращаются, и если рой решает, что цель определена, то жвальники снимаются с места. В самом маленьком гнезде, мною встреченном, их была сотня. И этого хватило, чтобы уничтожить колхозный коровник…

…не только его, но о том говорить не стоит.

И по потемневшему взгляду дивы, Свят понял, что угадал.

– Ты их…

– Вы.

– Пускай, – отмахнулся Свят. – Все равно по-своему называть станет. Так хоть с разрешения.

Дива вздохнула.

– Она…

– Удивительная.

– И это тоже, – улыбка разительно изменила это бледное осунувшееся лицо. И Свят вдруг понял, что не способен взгляда отвести, что…

…способен.

Это просто… дива.

Одна из многих.

Немногих оставшихся в Союзе.

– Своевольная. Бесцеремонная. И плохо воспитанная, – продолжила Астра и взяла еще один пряник, на сей раз просто, без страха и сомнений, что, наверное, было хорошим признаком. – Это потому что я совершенно никудышная мать.

– Кудышная, – возразила Розочка и подвинула жука к Святу. – А как их убивают?

– Обычно выжигают огнем. Еще водяной пузырь создать можно, но, в отличие от огня, держать придется долго, несколько часов, пока вода не проберется под панцирь и не разрушит энергетические связи в псевдоплоти.

– Ага.

Розочка жука перевернула. Снизу он тоже был блестящим и гладким.

– После войны на полях осталось много… всякого, – Свят наблюдал, как острые коготки касаются сочленений, пальцы ощупывают шипастую поверхность мертвой твари, трогают ноги, не боясь, касаются жвал, которые в ином случае этот самый палец перехватили бы с легкостью. – С чем-то люди справляются сами. А где-то помощь нужна. Правда, теперь гораздо меньше. Но, думаю, это эхо еще долго звенеть станет.

И Астра кивнула.

А потом тихо спросила:

– Разум?

– Пятый уровень, – недрогнувшим голосом соврал Свят. – Только и хватает, что почуять… эхо.

Поверила?

Смотрит настороженно, но, как Свят успел понять, эта вот настороженность касается мира в целом, а не одного его.

– И вы…

– Вдвоем пошли. Там поселок близко, если бы и вправду жвальники… в войну недалеко бои шли. Мертвых хоронили в оврагах. Танками хоронили.

Говорить о таком принято не было. Но она поняла.

– Питательная среда.

– Именно. И если так, то гнездо обещало быть крупным.

– А… раньше? Не шалили?

– Там болота кругом. Не сказать, чтоб совсем уж топи, но и не лужи, которые бы по жаре пересыхали. Потом уже решили мелиорацию провести, расширить пахотные земли. Ну и… нас вызвали. На всякий случай.

Что было вполне даже разумно.

Розочка постучала по панцирю дохлого жука коготком, а потом, перехвативши жвальника поперек тела, двинула его вперед. Губа ее выпятилась, а на личике появилось презадумчивое выражение.

– Жвальников там не нашли. К счастью. А вот на спящие мины наткнулись. Их на воду еще ставили, в защитных капсулах… вот и долежали.

Дива дернула ухом и вздохнула.

– Повезло, – только и сказала она, подтянув к себе последний пряник. И куда ж в нее, тощую, столько влезло? Но пускай. Пряников Свят еще купит. А дива… надо будет спросить про нее отдельно, раз уж в бумагах не нашлось ничего-то более-менее внятного.

Нет, имя было.

И место работы.

Год рождения, что ее, что дочери. Семейное положение… в общем, на редкость скучная анкета даже для человека, не говоря уже о диве.

– Повезло, – согласился Свят. – Я эфир слушал, но… одно дело эманации верхнего слоя, и совсем другое – огненные складки… тут я глухой.

И не солгал.

Вспомнилось, как шел, ступал по влажной какой-то неприятной земле. И ноги уходили в грязь по щиколотку, и вырывать их приходилось силой, всякий раз надеясь, что сапог удержится. Звук выходил мерзким, хлюпающим.

А напарник ждать не стал.

Он был привычный, что к полям, что к грязи. И ходить по ней приноровился, и места эти знал неплохо, а потому не ждал от них ничего-то этакого. А еще он, напарник, Святу был отнюдь не рад и старался держаться подальше, и потому спешил, хотел закончить чистку пораньше… не из-за этой ли спешки, не из-за собственного раздражения, пропустил он момент, когда натянулась тончайшая эфирная струна. А затем и лопнула.

Свят только и услышал, что характерный звон.

Он упал в грязь раньше, чем понял, что происходит, и всем телом вжался в эту вот черную жижу, в которой клочьями волос застряла гнилая трава.

Это и спасло.

И защита, конечно…

Во рту пересохло. И появился тот мерзковатый привкус, от которого Свят долго не мог отделаться. И спина заныла, напоминая, что кожу, конечно, восстановили, но…

…поберечься бы стоит.

– Как-то вот так, – он посмотрел на Розочку, которая, позабывши о взрослых разговорах, увлеченно игралась с жуком. И забирать как-то неудобно, и… жвальник – не самая подходящая игрушка для ребенка. С другой стороны, и ребенок-то необычный.

Если Свят что-то в детях понимал.

Глава 8

Калерия Ивановна, будучи гражданкою всецело ответственной, ныне маялась дурью и чувством долга. Последнее требовало всячески поспособствовать миссии Кружина, разум нашептывал, что нужды в том нет, ибо и сам справится, чай не маленький, да и сгинет потом, как и не было, а Калерии еще жить. Дурь же… дурь требовала выяснить подробности.

Какие?

Она и сама не знала.

А потому, сказавшись занятой – квартальный отчет готовить надобно, с докладною запиской вкупе, она спустилась в буфет, где и получила из рук Анечки горячий кулек свежей сдобы. Сдобу, конечно, можно было купить и так, но от Анечки всяко надежней. Она, небось, не станет совать вчерашнюю, черствую. К сдобе у Калерии Ивановны нашлась баночка сливового варенья, ею самою катанного из домашних желтых слив. А еще пара шоколадных конфет, которые она хранила на особый случай.

Вот и настал.

Собрав все в авоську, Калерия Ивановна поглядела на себя в зеркало и кивнула, удовлетворенная увиденным. Подвела губы алой помадой, которая ей совсем не шла, мазнула щеки румянами, попавшими в кабинет по случаю, не иначе, да так и прижившимися в нем.

Вот так вовсе хорошо будет.

Леночка Ахнютина, ответственный секретарь Самого, всем была хороша: очаровательна, толкова и неболтлива, во всяком случае с чужими, к числу которых она относила подавляющее число людей, ее окружавших, но имелась у Леночки одна пренеприятнейшая черта: была она весьма ревнива к чужой красоте, причем исключительно женской.

– Лерочка! – появлению Калерии Ивановны Леночка обрадовалась совершенно искренне и столь же искренне добавила: – Какой восхитительно гадостный оттенок помады!

Оттенок и вправду был гадостный, этакий насыщенный, кровяной.

– Тебе он совершенно не идет.

– Ингвар подарил, – призналась Калерия Ивановна, сказавши чистую, между прочим, правду. Случались у ее супруга странные порывы, когда он, серьезный мужчина, вдруг решал сделать приятное. В позапрошлый раз духи вот приобрел.

И ведь кажется, двуипостасный же.

Нюхом обладает исключительным, а поди ж ты… приобрел… моль и та этого аромату не выдержала. Но духи Калерия Ивановна в хозяйстве приспособила. Для той же моли. Теперь вот и помада пригодилась.

– Мужчины совершенно ничего в красоте не смыслят, – согласилась Леночка, обеими пальчиками взбив башню из волос. Башня была высокой и на диво неустойчивой, и всякий раз, глядя на нее, Калерия маялась мыслью, а что будет, если однажды это вот сооружение да рухнет? Но башня держалась, шпильками ли, лаком или же неизвестным Калерии тайным женским волшебством. – А ты ко мне по делу…

– Чай?

Леночка покосилась на дубовую дверь, за которой изволил восседать Сам, и сморщила носик.

– Давай позже… он к четырем на совещание пойдет, а то злой, просто сил нет. Уж пятый день как не в себе… – последние слова Леночка добавила шепотом. – Уедет и… почаевничаем.

Она подмигнула.

И стало быть, имелось у нее что-то, чем душа тянула поделиться. А Калерия Ивановна кивнула и тихо вышла из кабинета, впрочем, оставив, что сдобу, что варенье, в Леночкином столе. А вот от конфет та отмахнулась, сказала, свои есть.

Пускай.

Развернув фантик, Калерия сунула конфету за щеку и задумалась. Нет, на чаепитие она заглянет, тут сомнений нет, негоже Леночку обижать, а то ведь она – девочка до крайности мнительная. Но вот то, что Калерия услышала, ей категорически не нравилось.

Сам был мужиком до крайности спокойным.

И из себя выходил редко.

Даже в тот раз, когда с пересылки трое сбежали да в городе куролесить начали, держался обыкновенно, а тут вдруг… Леночка преувеличивает? В чем другом – возможно, но вот… совпадение?

Или…

Конфета таяла, наполняя рот приятною сладостью. А Калерия думала, вернее, уговаривала себя забыть и вернуться к делам насущным, которые, пусть и пребывали в относительном порядке, но все ж внимания требовали. Однако вот…

Она подняла взгляд к потолку, пересчитала пятна, как делала обычно, когда желала отвлечься.

Не помогло.

Что ж…

…вреда от того, что она, Калерия, сводки прочтет, не будет. В конце концов, при ее работе эти самые сводки читать даже положено.

За пять дней?

Или за неделю? Неделя, решила для себя Калерия Ивановна.

После, позже, она пришла к выводу, что неделя эта выдалась вполне себе спокойною. Три пожара, к счастью, без жертв, одно утопление, причем утопленник, судя по всему, был изрядно навеселе. Пьяная драка с пьяною же поножовщиной, событие, пусть и не особо приятное, но вполне обыкновенное.

Карманные кражи.

Пропажа чемоданов гражданки Цукиной, что следовала проездом, да вынуждена была задержаться. Пара обнесенных квартир и собственное легкое недовольство: статистику точно испортят, ироды этакие. И ничего-то кроме.

Странно.

Ведь не чемоданы же гражданки Цукиной, решившей доверить их незнакомому, но весьма симпатичному юноше, так взволновали Самого? И не поножовщина, благо, не дошло до смертоубийства, хотя вовсе разбирательства избежать не выйдет.

Калерия отодвинула сводки, правда, вытащив пару листов – портрет рецидивиста Хрюмского, у которого вновь получилось ускользнуть из крепких объятий правосудия, и те, что квартирных краж касались. С кражами следовало бы разобраться и поскорее, пока эти, с позволения сказать, фигуранты в конец не обнаглели.

Да и… если память не изменяла, эпизодов в деле набралось с дюжину.

Непорядок.

А Калерия Ивановна, не иначе как в силу слабой женской своей натуры, терпеть не могла всяческого непорядка. Надо будет съездить, лично опросить пострадавших.

Пройтись.

Принюхаться. Приглядеться. Но это потом.

Зуд ее исследовательский нисколько не утих, напротив, Калерия лишь раззадорилась, а потому, отложив сводки, она спустилась на пост, где ей с радостью вручили тяжеленную папку, с которой никто-то обычно дела иметь не желал. А приходилось.

Папка пахла многими людьми и еще их обидами.

Жалобы…

И жалобщики. Гражданка Оверцуева жалуется, что квартирант ее родной сестры, с которою упомянутая Оверцуева делит родительскую квартиру, повадился углы метить. Просит провести воспитательную работу, которая, судя по отчету участкового, и проведена. Объяснительная оного квартиранта, совсем юного двуипостасного, который только-только в город приехал и вот пытался совладать с животную своей натурой в новых условиях, имеется, а в ней обещание произвести ремонт за свой счет.

Характеристика с места работы…

…учебы…

Нет, не то…

…донос на некого гражданина Осляпкина, который повадился ночью ворожить и призывать злых духов, что свидетельствует…

…результат проверки…

…и снова донос. И еще пара… одинаковые по сути своей, а потому неинтересные. И что же так заставило нервничать Самого, а заодно уж привело к появлению в квартире Калерии некоего мага, которому в этой самой квартире было категорически не место.

Калерия читала доносы.

Изредка отмечала те, на которые и вправду стоит обратить внимание. Вызывать духов, конечно, законом не запрещено, а вот киснущее молоко – это может быть проблемой. Мало ли до кого там человек бесталанный, но упорный, судя по тому, что фамилию Осляпкина Калерия запомнила, дозваться способен.

– Идиот, – сказала она, правда, не понятно было, кому сказанное адресовано, то ли Осляпкину с его неуемным желанием дозваться до покойной тещи, которая единственно могла управиться со здравствующей еще женой Осляпкина, то ли участковому, до сих пор не пресекшему этакого непотребства.

Следующие полчаса она провела за увлекательным чтением бумаг, из которых узнала, что одна треть граждан Троегорска балуется незаконным колдовством, причем нагло и шумно, чем нарушает общественный порядок. Другая треть определенно работает на разведку, ибо ведет себя подозрительно тихо, явно за правильностью своей скрывая преступные замыслы. А последняя треть, к коей относилась и сама Калерия Ивановна, наглейшим образом манкирует служебными обязанностями, что и приводит к ужасающим последствиям.

Особенно в рюмочных, где стали разбавлять не только пиво.

Нужная бумажка, как ни странно, отыскалась между доносом на учительницу музыки, которая не только принимала учеников на дому, что, как Калерия подозревала, и послужило истинною причиной доноса, но и разучивала с ними идейно-непроверенные партии идейно чуждых строю композиторов, и скромною жалобой на хамство продавщицы Гузковой, имевшей дурную привычку лаяться на покупателей и регулярным образом недодавать сдачу.

Нужная бумажка была слегка измята.

И заполнена округлым на редкость аккуратным почерком. В верхнем углу виднелось жирное пятнышко, нисколько не портившее впечатление, но скорее даже казавшееся этаким украшением. От пятнышка пахло знакомо, шпротами в масле.

Калерия Ивановна перечитала бумагу дважды и задумалась.

Нет, в том, что жалоба в принципе существовала, нет ничего-то необычного. Возможно, конечно, что позже, потом, спохватившись, вспомнят и об этой вот папке, и проверят ее, и изымут, подправивши опись. Но пока жалоба была, оставалась и возможность проверить ее…

…или не соваться?

…или…

Она развернулась к карте города и задумчивым взглядом уставилась на нее. Улица Партизанская, названная так лишь пару лет тому, протянулась вдоль берега реки Кузянки, напоминая, что некогда улица Кузянской и именовалась. Старожилы со свойственным им упрямством и ныне-то называли ее только так, а жителей – кузянками, что последних злило несказанно.

Впрочем, интересовали Калерию вовсе не местные дрязги, а факт, что грязноватая, суматошная улочка эта вплотную подходила к Комсомольскому бульвару. Отстроенный после войны, тот был широк и светел, что вновь же раздражало жителей Кузянской, которые повадились на этот самый бульвар гулять, да ладно бы просто…

…палец Калерии нашел третий дом. Так и есть, на самой границе стоит, окнами выходит на набережную, вернее на черные просевшие крыши, которые эту набережную заполонили. Поговаривают, что в планах города эти самые домишки разобрать, жильцов расселить, а набережную сделать приличной, чтоб не хуже, чем в Москве.

Правда или нет, Калерия не знала.

А вот то, что гражданин Осляпкин, на которого соседи жаловались еженедельно, почитай, обретался в прямой видимости от третьего дома по бульвару, ее почему-то не удивило.

Губы растянулись в улыбке.

Вот к Осляпкину она и наведается, раз уж местный участковый с этим спиритуалистом доморощенным сладить не способен. Наведается, а там… там будет видно, что да как.

Калерия вовсе не собирается лезть в дела чужие.

Она… просто проверит.

Жалобу.

Раз уж рядом будет.

Узнает, что за люди наведывались в первую квартиру, что за тело выносили и почему наследили на лестнице белым порошком, которого в делах гражданских быть не могло. Саурская взвесь применяется лишь там, где надо отыскать следы магии.

…и главное, почему сводки молчат?

Калерия бросила взгляд на часы. Что ж, если повезет, Сам и вправду убрался на совещание, а Леночка… Леночка всегда знает чуть больше, чем ей положено. Правда, делится знанием она неохотно и то лишь со своими.

Калерия своей значилась.

К счастью.

Глава 9

Ниночка разглядывала нового жильца через лорнет. Лорнет она нашла в театре и прибрала, здраво рассудивши, что если иные люди не могут за вещами уследить, то это не Ниночкины проблемы.

Лорнет был хорош.

На ручке резной, щедро позолоченной, да и сам крохотный, будто игрушечный. Самое оно, что нужно, чтобы интеллигентность свою показать, если уж очками не обзавелась.

Мысль эта, донельзя здравая, посетила Ниночкину голову, как водится, в самый неподходящий момент: когда Ниночка разогревала солянку.

Она даже замерла.

На минуточку.

Моргнула, удивляясь тому, как прежде не додумалась-то! Очки! Вот чего ей не хватало в этой жизни для того, чтобы жизнь наладилась!

– Доброго дня, – новый жилец Ниночку тоже разглядывал и с интересом, к чему она в принципе была привычна, а потому милостиво кивнула, показывая, что очень даже не против этакого интересу.

Лорнет качнулся и замер, уставившись стеклянным глазом в кастрюлю, содержимое которой вид имело до крайности неприглядный. Нет, готовила-то Ниночка распрекрасно, все ж хоть слабенькая, а ведьма. А что за толк от ведьмы, даже борща сварить не способной?

Но солянка – это не борщ.

Застывая, капуста слипается, схватывается жирком, словно речушка наледью. И в ней этакими лодчонками замирают куски сальца, резаные сосиски, куски колбасы.

Впрочем, снизу зашипело, заскворчало.

– Свят, – представился жилец и носом дернул, хотя пока солянка и не пахла даже. Покосился на кастрюльку, а после и на Ниночку с ее лорнетом, который она поспешно подняла, то ли заслоняясь от этого вот… то ли красуясь.

– Ниночка, – произнесла Ниночка серьезно. На всякий случай.

Если она и вправду решит в ведьмы податься, то серьезность тренировать надобно, пусть не на кошках – к кошкам ведьмы относились с немалым уважением – но на соседях.

И подбородок подняла выше.

И лорнет тоже.

Неудобно. Вот недаром его потеряли. А за очками Ниночка сходит. Это ж всем известно: стоит на нос очки нацепить, и уже не просто так буфетчица, но глубоко интеллигентная особа. Правда, с очками если, то в зубах ковыряться несподручно, но тут уж Ниночка что-нибудь да придумает.

Можно ведь тишком.

Пока никто не видит.

– Очарован, – низким голосом произнес Свят. – Не думал, что здесь встречу столько очаровательных дам…

Комплимент был встречен еще одним кивком, правда, мысленно Ниночка поморщилась. Кто ж так комплименты-то делает? Очаровательных дам… нет, Эвелинка симпатичная, это да, но вот остальные… в каком месте они очаровательные?

А еще и дамы.

Меж тем солянка потихоньку разогревалась, таял жирок, отходила капуста, и сладкий аромат ее заполнял кухоньку, заставляя Свята дергать носом.

Ниночка же маялась.

Угостить?

Или обойдется?

Не то, чтобы солянки было жаль. Все одно она столько не съест, а на завтрашний день у нее котлеты имелись, свежайшие, из телячьего фаршу, которого в буфет завезли всего-то семь кило, и на все семь желающие имелись, да только Ниночка, не будь ведьма, додумалась добавить в фарш булочки.

Яичек.

Жменьку манной крупы. Оно хуже не стало, просто…

…дело не в солянке или котлетах. Дело в конкретном мужском экземпляре, который сидел в опасной от Ниночки близости и старательно ей улыбался, то ли еды выпрашивая, – вечно они голодные, – то ли просто пытаясь показать интерес свой. И вот как ей быть? Покормишь, потом привяжется, станет следом ходить, вздыхать, комплиментами мучить.

Или вот таскать свои гвоздички да пялиться с печалью вселенскою во взгляде, как несчастный Гришенька, который вот повадился Ниночку с работы провожать. Мол, у нее сумки тяжелые. Конечно, тяжелые, она ж при буфете работает, с чего им легкими-то быть? Но своя-то тяжесть не тянет.

А Гришенька, пусть добрый и старательный, но глуповат.

Станет вопросы задавать.

Или еще чего…

Она мотнула головой. Ну его, комсомольца недоделанного, от которого кроме гвоздичек взять нечего. В этом плане жилец выглядел ненамного перспективней. Не молод. За тридцать точно, может, чуть и больше, но седины в волосах нет. Не то, чтобы нездоров, болезни Ниночка не чуяла, скорее уж этакую характерную усталость, что появляется в людях, которые долго и тяжко работают. От этой простым отдыхом не избавиться.

Кто он?

На рабочего не похож. Руки чистые.

Военный? Если так, то не при больших чинах, иначе одною бы комнатенкой, куда Ниночка, говоря по правде, нос сунуть пробовала, но благоразумно отступилась, почуявши угрозу, не довольствовался бы. Жены нет. Детей нет.

Подозрительно.

– А вы чем занимаетесь? – поинтересовалась Ниночка, глянув искоса, пытаясь разглядеть приметы женатости или хотя бы обыкновенного женского присутствия. Но нет… одежонка на нем чистая, но не глаженая, и рубашонка на локте, конечно, штопана, однако как-то грубо, наспех. Женщина бы аккуратней латку поставила и уж точно не взяла бы голубенькую для красно-черной клетчатой ткани.

– Да… служу понемногу. Вот, в милицию приписали, – ответили ей.

И латку потрогали.

В милицию… с одной стороны, конечно, почетно, а с другой, вон, соседушка, сколько лет при чинах, а об расширении только и мечтает, не говоря уже о собственной квартирке.

– А вы?

Нет, Ниночке этакий поклонник ни к чему.

Да и… подсказывало ее чутье, что не все-то так просто, что появился этот вот человек не в то время, и вполне себе способен он присутствием своим поломать Ниночкины жизненные планы, как некогда папенька, чтоб ему на его хуторе икалось беспрестанно, поломал планы Ниночкиной матушки.

Ну уж нет.

Постановив себе в самом ближайшем времени заказать очки, а лучше сразу две пары, для пущей интеллигентности, Ниночка отложила лорнет и кастрюльку с огня сняла. Благо, содержимое ее уже булькало и ничем-то не походило на то скучное, липкое варево, которое Ниночка извлекла из холодильного шкафа.

– Слышал, вы в буфете работаете? – не унимался Свят и поднялся, поспешил стул отодвинуть.

С манерами, стало быть.

Манеры – это хорошо. Но мало… очень мало…

Часов нет, даже самых простеньких, не говоря уже про серебряные, которые Василий Васильевич давече изволил долго показывать, хвастаясь, что подарены они ему были не просто так, но самим главой области за немалые заслуги.

И чеканка имелась.

…и жена тоже.

Странным образом разговор с тетушкой заставил-таки Ниночку о будущем думать.

– Работаю, – сказала она, взмахнув ресницами, и решила для себя, что кавалера гнать не стоит. Приваживать она тоже не будет, но…

…мало ли, как оно еще повернется. Все ж, если вдруг рано сгорит ее ведьминская красота, то хоть выбор останется между Гришенькой с его отдельною квартирой, отягощенною родней, и этим вот, пусть без квартиры, но и без родни.

– А вам отовариться надо? Или во поддержание беседы? – она поставила кастрюльку на дощечку и сняла с полки две тарелки. – Солянку будете? Сама готовила.

– Тогда с превеликим удовольствием, – Свят смотрел с должным восторгом, что несколько примиряло с общею его неказистостью. – Но если только вы расскажете мне…

Он наклонился, и появилось во взгляде что-то этакое, заставившее Ниночку замереть. Неловко дернулось в груди сердце и застучало так, предупреждая, что не стоит шутить с малознакомыми мужчинами, что шутки эти самой Ниночке боком выйти могут.

– …о театре, – закончил он со вздохом, от которого у Ниночки пятки зачесались.

Влюбляется она, что ли?

Или в туфлях дело? Туфли были куплены с рук и слегка ношены, но аккуратно, а просили за них сущие гроши, и вот Ниночка не устояла. И кто бы устоял против бледно-розовой кожи, аккуратного каблучка и пары бантиков, украшенных серебром?

– Простите, но откуда мне о театре знать?

Туфли она надела на работу, исключительно, чтобы позлить Валентину. Сменщица была завистлива, некрасива, а еще имела дурную привычку распускать сплетни.

Про Ниночку.

– Мне кажется, что такая женщина, как вы, не может чего-то не знать, – с уверенностью произнес Свят. И вот как оказалось, что он, только-только сидевший за столом, оказался подле Ниночки.

Близко.

И ручку поцеловал. И… Ниночка почувствовала, что чешутся не только пятки, но и коленки. То есть, не совсем, чтобы чешутся, скорее, ощущается в них некая опасная слабость нехорошею приметой грядущей влюбленности.

А нужна ли она Ниночке?

Отнюдь.

Какая влюбленность, когда ей учиться надобно?

– Что ж, – она забрала ручку из цепких пальчиков и, смерив Свята иным взглядом, в котором появилась изрядная толика сомнений, сказала. – На самом деле знаю я немного… это вам Линку поспрошать надо.

– Тебе.

– Тебе, – она моргнула и подумала, что очки прикупить нужно обязательно, и не только из повышения уровня интеллигентности образа, но и чтобы спрятаться от этаких вот пронзительных взглядов.

Нельзя Ниночке влюбляться.

Никак нельзя.

От влюбленной ведьмы одни беды и пользы никакой.

– …но я так… что я знаю… простая буфетчица… – пальчики сами собой подхватили белый локон, натянули, закрутили. Задрожали ресницы…

…тем более в такого вот, непонятного и потому опасного своею непонятностью.

Ниночка знала много.

То есть, пожалуй, даже слишком много. И с радостью знанием делилась.

– А он, представляешь, и говорит… – Ниночка ткнула вилку в гору солянки, которую ела с немалым аппетитом. – Что, мол, будешь дальше носом крутить, во второй состав переведу, а то и в третий. И никто тебе не поможет!

Она повернула вилку, и на личике ее прехорошем появилось выражение столь хищное, что Свят вздрогнул.

– А потом, погань этакая, еще мне грозился.

– Чем?

– Жалобою, само собой. Чем они все грозятся. Мол, что служебные обязанности не исполняю, клиентам грублю и бутерброды у нас заветрились. Ну заветрились. Бывает же ж. Я ж их не ответрю.

Свят поспешно кивнул, соглашаясь, что сие не в Ниночкиных силах.

– Я ему так и сказала.

– А он?

– Хамло, – Ниночка сморщила носик. – С кем только порой дело иметь приходится!

Она говорила.

О театре.

И людях, которые в этом театре обретаются. И вовсе не служители они муз, как некоторые полагают, но обыкновенные существа со своими страстями и страстишками. Жадные, что до славы, что до денег. Завистливые. Склонные учинять друг другу пакости, порой совершенно без выгоды, что самой Ниночке было не понятно.

– …и поклонников у нее столько, что захоти она, давно бы съехала… – Ниночка закатила очи. – Но она ж у нас правильная, себя блюдет… аристократка…

– Кто? – Свят спохватился, что, задумавшись, упустил нить разговора, который сам же и затеял, ибо показалась ему Ниночка именно тем источником, с которым стоит начинать работать.

Сплетни она любила.

Памятью обладала по-ведьмински отменною. Да и наблюдательна оказалась, подметивши пару интересных моментов, правда, Свят не был уверен, что они имеют отношение к его делу.

Ничего, ОБХСС заинтересуется.

Потом.

– Линка, – Ниночка крутанула вилку. – Дала бы Макарскому и была бы в шоколаде. А она мается, будто между ног у нее слиток золотой.

Ниночка фыркнула.

– А Макарский это…

– Худрук. Он, конечно, долдон редкостный, но уж ради дела можно было бы и потерпеть. Ну… хотя… она ж привыкла, что звезда… раньше-то при театре кто главным был?

– Кто? – послушно повторил вопрос Свят.

– Васильева держали. А он еще с Линкиной бабкой знакомство водил. И не просто знакомство, как говорят, хотя… наши шепчутся, что до самое смерти ей ручки целовали… старухе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.