# (не) беги от меня, малышка

Мария Зайцева

Вот оно, моё прошлое.

Сидит сейчас за своим роскошным рабочим столом, массивным таким, из ценных пород дерева…

У него вообще все в кабинете массивное. Тяжёлое.

Особенно взгляд его.

Каменный. Жёсткий. Внимательный.

Зачем ты так смотришь на меня?

Не смотри. А то я начну думать, что ты меня помнишь.

# Мария Зайцева. (не) беги от меня, малышка

## Пролог

– Лада Леонидовна…

Ну вот как у него так получается? Обычное имя, мое имя, а с его языка словно мёдом стекает. Медленно, тягуче. Сладко.

Не люблю сладкое.

– Да?

Стараюсь нейтрально. Стараюсь не смотреть даже на него. Потому что глаза щиплет. Аллергия, не иначе. На властных, пафосных боссов.

– Я бы хотел обсудить с вами кое-какие моменты, Лада Леонидовна… – голос, как у котяры, мурчит. Завораживает.

Чувствуется, что ему самому ужасно нравится произносить мое имя.

– Но мне казалось, мы с вами всё уже обсудили…

Держись, Ладка. Просто держись.

– Не все. Прошу вас задержаться. Это не займёт много времени… Наверно.


Черт.

Замираю на месте, у двери.

Его подчинённые, окидывая меня недоумевающими взглядами, медленно выходят из кабинета. Забавно, словно утята от мамы-утки гуськом, смешно повиливая задиками. Я только бессильно смотрю им вслед.


Я бы тоже сейчас с удовольствием в хвост этой процессии пристроилась.

Не хочу оставаться с ним наедине. Просто не хочу. Все три дня, что мы ведём переговоры, я старалась избегать прямого общения.

С самой первой встречи, когда зашла в этот огромный кабинет… И чуть не выронила все документы из рук, стоило хозяину поднять голову и посмотреть на меня.

Говорят, что прошлое может настигнуть внезапно. Не верила никогда.

Ошибалась. Как же я ошибалась-то!

Вот оно, моё прошлое.

Сидит сейчас за своим роскошным рабочим столом, массивным таким, из ценных пород дерева…

У него вообще все в кабинете массивное. Тяжёлое.

Особенно взгляд его.

Каменный. Жёсткий. Внимательный.

Зачем ты так смотришь на меня?

Не смотри. А то я начну думать, что ты меня помнишь.

Пока я борюсь с собой, уговариваю, например, сердце не биться сильнее, чем требуется, щеки не краснеть и вообще напоминаю, что я уже давно не девятнадцатилетняя дурочка, у которой из активов были только наивные глаза и упертый характер, хозяин роскошного кабинета выходит из-за своего стола и неторопливо движется ко мне.

Черт…

Приходится все же поднимать на него глаза. Обхватываю папку с документами, прижимаю к груди.

Дура, Ладка, дура! Ну чего ты, в самом деле? Ну захотел один из владельцев корпорации обсудить с тобой нюансы взаимодействия с филиалом, в котором ты начальником юротдела трудишься… Ну, может, чего-то не понял до конца… Или у него есть предложение, от которого не отказываются…

– Лада Леонидовна… – тягучий голос раздается прямо надо мной, и приходится задрать голову, чтоб посмотреть в его глаза.

Темные, красивые такие… Опасные.

Есть такие мальчики, которые в двадцать три буквально сшибают с ног невероятной улыбкой, исходящей даже не столько от губ, сколько от глаз. Они покоряют сразу.

Потом эти мальчики вырастают. И становятся харизматичными властными мужчинами. Они уже не улыбаются. Им этого не нужно, чтоб покорить. Достаточно просто посмотреть.

Я смотрю. Словно заворожённая. Наверно, реально это гипноз какой-то, не зря же я все три дня, что мы разбираемся в договорах поставки, боялась встречаться с ним взглядом…

Не зря.

Потому что, когда он ещё немного приподнимает меня за подбородок фривольным нахальным жестом, я не сопротивляюсь. И не отшатываюсь.

Просто не могу. Ноги не идут.

И мысли не собираются.

Он рядом. Так близко! Так невозможно близко!

Он него пахнет дорогим парфюмом, немного табаком и все это в смеси получается дымом. Пожарищем. Как тогда, когда мы встретились первый раз.

Ты не помнишь, да?

Очень хочется спросить…

– Лада Леонидовна… Лада… Позвольте мне предложить вам… – он наклоняется с высоты своего роста, все ниже, практически касается моих губ. Горячо! Обжигает! И глаз не отвести! – Поужинать со мной…

Я не понимаю, о чем он говорит. Правда не понимаю. Да, его губы шевелятся, да, слова звучат… Но они для меня – пусты. Бессмысленны.

А затем – и не актуальны.

Потому что в следующее мгновение он, не дожидаясь моего положительного ответа, целует.

Сразу проникая настойчивым языком в рот, прижимая к себе сильно и жестко, пользуясь тем, что выше гораздо, что массивней, что может без труда усмирить любое сопротивление. Которого, кстати, нет.

Потому что меня неожиданно, или ожидаемо, захлёстывает огнём памяти. Нет, он никогда меня так не целовал. Просто потому, что не мог.

Но вкус его поцелуя, ощущение горячих рук на талии, на бёдрах, властные, бескомпромиссные движения…

Это все было!

Это все знакомо. Это все больно. Остро. Томительно. Нереально.

В первые секунды у меня полное ощущение, что сплю. Обычный мой сон, сладко-горький. С его участием. И да, там тоже присутствуют запахи, вкусы, импульсы удовольствия по всему телу… Да много чего, на самом деле.

Память – штука странная. Мы не помним имен. Мы не помним слов. Но зато запоминаем ощущения. Прикосновения. Запахи. Вкусы. Это все наваливается и мгновенно переносит в тот миг, когда это все было реально. Остро и горячо.

Я не удерживаюсь на ногах. Колени подламываются. Но не падаю. Он держит. Мало того, что он держит, так он еще и несет! Подхватывает, легко. Так легко, словно во мне, как в юности, и сорока пяти кило не наберется. А ведь это далеко не так…

Поднимает и сажает на край своего монументального стола.

На мгновение отрывается от моих губ, разглядывает жадным и требовательным взглядом мое растерянное лицо и мокрые губы, шепчет:

– Потом поужинаем… Или позавтракаем уже.

И снова на меня набрасывается!

Грубо раздвигает ноги, я слышу, как туфли, не удержавшись на ступнях, со стуком падают на пол, юбка моя, узкая, деловая, трещит жалобно и обреченно, а он торопливо дергает полы белой, по-мужски строгой рубашки, обнажая грудь в простом телесного цвета белье. Замирает на полсекунды, жадно разглядывая, выдыхает:

– Невероятно…

И резко наклоняется, чтобы прямо через тонкую ткань прикусить уже давно ставший острым сосок.

И это… Невозможно!!! Больно! Прошибает такой судорогой, что я невольно выгибаюсь, со свистом втягивая воздух и не сдержав стона.

– Да, правильно, погромче давай… Все три дня хотел тебя услышать, – он хрипит еще что-то, деловито спуская бретели белья вместе с рукавами рубашки, попутно прикусывая шею, плечо, возвращаясь к груди…

Короче говоря, делая все, чтоб я не опомнилась.

– Да, малышка, давай, скажи мне, что ты хочешь…

И тут я замираю.

Знакомое слово, так сладко прозвучавшее из его губ, вместо того, чтоб окончательно скинуть в бездну, протягивает мне спасательный круг, позволяет задержаться на плаву. Не утонуть.

Моментально приходит понимание, осознание происходящего.

Лада! Ты с ума сошла? Нет, не так…

Ты сдурела, Ладка?

Ты что собираешься сделать?

Переспать с одним из владельцев международной фармацевтической корпорации, монстра, без проблем подчиняющего себе регионы, и твой в том числе? За три дня знакомства? У него на столе в его рабочем кабинете?

Чертчертчертчеееерт…

Я подскакиваю, начинаю судорожно стягивать полы рубашки, сдвигать ноги, стараясь не смотреть на хозяина кабинета.

Но он не особенно желает меня отпускать.

Тяжёлая ладонь тут же припечатывает спиной к столешнице, он наваливается сверху, ощутимо давя на промежность своим очень серьёзным аргументом.

– Не понял сейчас… Что не так?

– Пётр… Григорьевич! – выдыхаю я, – вы меня не так поняли… Это все… Неправильно!

– То есть? – он толкается недвусмысленно мне между раздвинутых бесстыдно ног, настойчиво тянет с плеч рубашку и бретели лифчика, снова выстраивая ситуацию так, как ему хочется. Я пытаюсь ловить его за руки и одновременно препятствовать собственному раздеванию, ерзаю задом по столешнице, рассчитывая уползти подальше от его самого главного козыря в наших переговорах.

– То есть… Я отклоняю ваше предложение поужинать! – неожиданно даже для себя самой рявкаю я, отталкиваюсь от его груди голой ступней и еду по гладкой столешнице к другому краю, где умудряюсь перекатиться на бок и сразу на пол.

Он с недоумением наблюдает за моей эквилибристикой, но попыток препятствовать не делает.

И на том спасибо.

Я торопливо привожу себя в порядок, насколько это возможно в моей ситуации, конечно, стараюсь не смотреть на него.

Щеки горят. Губы жгутся. Между ног тянет и пылает. Короче говоря, пожар! Который надо тушить.

И который, как я точно знаю, погасить способен именно он.

Но тут есть одна маленькая загвоздка.

Он не помнит о том, что когда-то был пожарным для одной маленькой и глупой малышки.

У него, судя по легкости порабощения и скорости воздействия на слабый женский организм, таких малышек за эти десять лет было вагон и маленькая тележка.

Зато я все помню.

Забудешь тут!

И его помню – другим!

И сейчас мне больно и жутко. В первую очередь от своей реакции на него. А еще от того, насколько он изменился.

Тот, прежний, мой любимый пожарный никогда бы не стал так поступать. Не стал бы заваливать женщину после трех дней знакомства на подходящую поверхность для продолжения общения. В горизонтальной плоскости. Нет. Я думаю, что нет. Я уверена, что нет.

Петр Григорьевич уже справился с собой и теперь наблюдает за моими нервическими действиями с усмешкой. Язвительной такой. Надменной.

Отходит к окну, чтоб я могла прихватить туфли.

– Я… – мне все же кажется, что я должна ему сказать, обозначить причины… И вообще, сказать кое-что. Все три дня думаю, что должна. Может, теперь самое время?

Или нет?

– От моих предложений просто так не отказываются, Лада Леонидовна…

Голос опять тянется медово, а глаза блестят. Зло.

Или нет.

Не время. Может, вообще не будет его, времени.

Для него, такого, каким он стал.

– Прошу прощения, Пётр Григорьевич. Мой… супруг не одобряет деловых ужинов такого характера.

Я подбираю папку с документами, выроненную из рук еще в самом начале наших неудавшихся переговоров, и гордо выхожу из кабинета.

На глаза наворачиваются слезы, сердце бьется сильно и жутко больно.

Не узнал. Надо же. Все эти три дня я боялась и хотела, чтоб он это сделал. Чтоб хотя бы дал знак, что помнит меня.

Не помнит.

Ну что же, мой пожарный, может, и хорошо, что все так…

Больше, по крайней мере, иллюзий не будет.

Я надеюсь.

Топаю мимо секретарши, к лифту, стараясь на ходу придать себе деловой вид. Чужие взгляды липнут ко мне и, кажется, все вокруг знают, что происходило в кабинете. И в чужих умах это уже произошло… Плевать! Я в командировке. Эту секретаршу, этих клерков я могу больше в жизни не увидеть.

И вообще! Москва здесь или нет?! Что так все пялятся, как будто только у нас, в регионах, бывают домогательства на рабочих местах, а здесь никто не размножается?

В задницу пошли.

Все.

И самая главная причина моего позора – в первых рядах.

## 1. Неожиданная командировка

В Москве я никогда не была. Я вообще, кроме нашего региона, а еще конкретнее, нашего города, нигде не была.

Как-то не сложилось.

И потому до сих пор сильно путаюсь в схеме метро. Это смешно, конечно, и странно, но так и есть. Ни черта не понимаю во всех этих развязках, завязках, кольцевых, Северо-Запад, Юго-Восток… И карты, висящие на самых видных местах в каждом вагоне и на каждой станции, вообще не помогают!

… Да еще и толпы, толпы, толпы…

Я в первый же день попала в час пик в метро. Мамочка дорогая…

Думала, меня унесет сейчас куда-нибудь, потеряюсь и навсегда тут останусь. Бомжевать.

Только на характере своем выползла.

Теперь все. Только такси. Дорого, конечно, но не дороже нервов.

Такси удается вызвать еще из лифта.

Лихорадочно поправляю пуговки на блузке, смотрю на себя в зеркальном отражении.

Неужели настолько сильно изменилась?

Это вопрос меня все три дня мучает. С первой нашей встречи с сыном хозяина «Мед-Эксп», корпорации, на которую я теперь работаю.

А ведь я его сразу узнала.

По взгляду.

Конечно, он изменился. И сильно. Пластика сотворила чудеса, от шрамов на лице ничего не осталось, к тому же у него небольшая, модная сейчас полу-борода, полу-щетина… Ему идёт. Глаз не отвести.

Вот я и не отводила. Дура. А он, наверно, моё лицо, резко потупевшее, заприметил и решил не упускать возможность. Ну а чего теряться, если само в руки идет?

За все три дня, что я здесь к командировке, у нас не было возможности, да и моего, наверно, желания, остаться наедине.

Не скрою, сначала я хотела.

В первые несколько секунд. Пока еще думала, что он меня узнает. И радовалась.

Боже мой, как я обрадовалась! Все внутри словно обожгло, как огненный цветок распустился.

Мой пожарный. Мой спаситель. Мой ангел-хранитель.

Мой первый мужчина.

Отец моего сына.

Я и не ожидала, что когда-нибудь увижу его.

И тем более не ожидала, что это случится при таких обстоятельствах…


Один из владельцев «Мед-Эксп», крупной фармацевтической корпорации, открыл в нашем регионе сеть аптек.

«Мед-Эксп» – монополист в своем сегменте, крупнейшая в стране корпорация с высокотехнологическим производствам полного цикла, своей научной лабораторной базой и выпуском современных лекарственных препаратов.

Естественно, сеть аптек стала логичным продолжением бизнеса.

Зачем, спрашивается, продавать товар в другие руки, когда можно все сливать через собственные точки? И цены устанавливать такие, чтоб выбить всех конкурентов из регионов.

Понятное дело, что с такой поддержкой и таким бэкграундом, сеть аптек «Ваша скорая помощь» стала очень популярной у нас и развивалась бешеными темпами.

Хозяин из Москвы поставил исполнительным директором в регионе господина Харитонова – это мой начальник.

А я – юрист.

А с некоторых пор еще и начальник отдела.

Руководителем я стала по воле не особо приятного случая, который всколыхнул наш регион примерно полгода назад.

Лекарственные препараты с завода до региона начали приезжать почему-то на четверть больше, чем по накладной.

В принципе, обычная мошенническая схема, через нашу сеть аптек продавали поддельные лекарства, подкидывая в машины на лесной дороге контрафакт. Для кого-то прибыльно, тут без вопросов.

Эта криминальная история тянулась до первой бабушки, которая поняла, что лекарства ей не помогают, сгребла свои денежные запасы и заказала независимую экспертизу.

И началось такое!

Я тогда только на работу устроилась юристом. И на моих глазах Харитонов массово увольнял людей предварительно их имея в хвост и гриву. Очень болезненно и унизительно.

Роспотребнадзор вцепился в этот скандал, крик поднялся на весь регион и грозил перетечь в соседние. Все это могло сильно ударить по репутации корпорации.

И пришлось важному хозяину из Москвы приехать к нам.

Алексеев Григорий Юрьевич – один из акционеров и учредителей ЗАО. Очень презентабельный, импозантный старик, который неожиданно приметил меня и взял к себе в помощники. Называл меня не по имени отчеству, а Ладная-Ладушка. По-отечески так, по-доброму. Я к нему всей душой прониклась и работа семь дней в неделю и по двенадцать часов в сутки казалась не такой уж и тяжёлой. Тем более, что платили за нее по меркам региона, да и не только региона, очень даже прилично.

А для матери-одиночки это – основное.

Короче говоря, я помогала ему не только по юридическим моментам, хотя это было основное, но и по всяким дополнительным вопросам, которые сыпались на нас постоянно, днем и ночью.

Работы было много, тяжелой и для меня непривычной.

Юридическое я получала заочно, практику, конечно, проходила, и работала потом по специальности, но сфера деятельности компании на прежней работе была совершенно иной. И с особенностями документации именно в торговой сфере, да ещё и в фарме, я вообще не была знакома.

Думала, приду работать, спокойно подучусь, вольюсь в коллектив…

Ага. Влилась. По полной программе и по самую макушку.

Как только не утонула?

Все же, хорошо, что сразу с главным боссом начала работать. Вместе разбирались со свалившейся на компанию проблемой, вместе выкарабкивались.

Харитонов в то время думал, мне кажется, только о том, чтоб самому не слететь с теплого места, толку от него, кроме рыка и репрессий, не было.

Дело развивалось, виновные нашлись, штат поменяли.

К в юридический добавили еще две клетки, помощников на первичные документы.

А я автоматически стала начальником.

Конечно, когда босс уехал обратно в Москву, на меня смотрели очень даже косо, предполагая всякие гадости, но мне было по барабану. Увлеченная новой сферой деятельности, тем, что нужно с нуля выстраивать работу отдела, а еще и очень вдохновленная окладом и премией, которые московский руководитель, похоже, лично распорядился назначить, исходя из московских зарплат, я буквально летала.

Жизнь наконец-то налаживалась!

Можно было планировать будущее, летний лагерь для сына, свой отпуск…

Столько приятностей!

А тут еще и командировка недельная в Москву!

Новый опыт, новые возможности!

Надо было довести дело до логического финала, согласовать документы по поставкам, и прочее. Поехало нас несколько человек, и я в их числе.

Очень довольная и воодушевленная.

К тому же, надеялась встретиться с Григорием Юрьевичем ещё раз поблагодарить его за то, что так помог, так поддержал.

Бывают же такие люди!

Мне, на самом деле, несмотря на всякие жизненные трудности, очень много встречалось хороших, добрых людей.

Наверно, мой ангел-хранитель все эти годы незримо за спиной стоял, поддерживал.

Так я думала ровно до того момента, пока не вошла в кабинет еще одного из учредителей корпорации, сына главного акционера.

Григорий Юрьевич буквально накануне улетел по каким-то вопросам в Цюрих, и наша делегация должна была работать с его сыном, Петром Григорьевичем.


Мы ввалились в кабинет, огромный, с массивно-стильной обстановкой, я подняла глаза на хозяина и…

Буквально в ступор впала.

Рот сам собой открылся, сердце упало. Если б меня в спину не подтолкнули коллеги, я бы, наверно, соляным столбом так и простояла у двери.

Но меня буквально внесли в кабинет, в полном шоке, не сводя глаз с моего ангела-хранителя, я опустилась на стул…

И изо всех сил вогнала ногти в ладонь, приводя себя в чувство.

Сплю я, что ли? Опять сон вижу с его участием?

Боль в ладони подсказала, что это не так.

Все наяву.

И он тоже.

Мой ангел-хранитель.

Сидит напротив. Серьезный. Возмужавший. Красивый… Боже, какой красивый!

Посмотри же на меня! Посмотри! Это же я! Ты помнишь? Помнишь меня?

А он, спокойно здороваясь со всеми, знакомясь, перевел взгляд на меня, и…

Все.

Ни одной искры узнавания. Вообще.


Взгляд на мне задержался, конечно, но не на лице. Нет. Скользнул ниже, к груди, обтянутой строгой мужской рубашкой.

После родов и кормления я раздалась. И мало что указывало на тонкую девочку, которую он, наверно, мог помнить.

Да он и не помнил, наверно…

Такой боли, как в тот момент, когда поняла, что мой первый мужчина вообще не узнает меня…

Никогда не испытывала.

Даже, когда рожала его сына.

Я, уже понимая, что меня не помнят, не узнают, все же не могла остановиться, не могла оторвать от него глаз.

Пытаясь разглядеть… То, что видела раньше.

Того, кем он был раньше.

И не могла.

Не видела.

В этом холеном мужчине ничего не указывало больше на того смелого парня, что вытащил меня из горящего дома десять лет назад. А потом вернулся обратно. Спасать погибающих в огне людей.

Он сильно обгорел тогда, и я, не в силах оставить его, прекратить думать о нем, устроилась работать санитаркой в районную больницу, где он лежал.

У меня были три курса медколледжа. Взяли с удовольствием. Даже жильем временным обеспечили, потому что моё сгорело.

Я работала посменно с больнице, успевала учиться в колледже, безбожно пропуская пары, а еще бегала по инстанциям, собирая справки для восстановления документов.

И в любую свободную минуту забегала к нему. Моему герою. Моему ангелу-хранителю.

Его звали Петр Алексеев.

Забавно, что, зная фамилию хозяина «Мед-Эксп», мне даже в голову не пришло связать их. Ну мало ли Алексеевых в России? Больше, чем Ивановых, однозначно.

Сейчас, спустя десять лет, я не могу сказать, что это было. Что мной двигало? Благодарность? Любовь? Восхищение? Может, все вместе?

Наверно, все вместе.

Неважно.

Важно только то, что я с ума сходила. Смотрела, не могла насмотреться. У него было сильно обожжено лицо, но я не видела ожогов. Не видела струпьев на губах, не видела воспаленной розовой кожи на щеках и лбу. Нет. Он был красивый. Он был невероятно, нереально, просто до боли физической красивый!

Удивительно, как этого не видели другие?

Как этого не видела его девушка? Бывшая.

Она не смогла даже поцеловать его.

Я смогла.

И не только поцеловать.

Петр Алексеев, смелый пожарный, мой самый лучший, мой самый-самый красивый, стал и моим первым мужчиной.

Всего на одну ночь. Даже не на ночь. Нет. На час.

Потому что потом за ним приехал отец и увёз куда-то за границу.

Так мне сказали.

Я не видела, не застала.

Как раз к нему шла, в облаках летая, когда грубо, за шкирку на землю дернули.

Из больницы меня уволили в тот же день, наверно, все же его девушка бывшая пожаловалась. Она ревновала, терпеть меня не могла.

Сначала, опять вынужденная искать жилье и работу, глупая наивняшка еще ждала, когда он меня найдет. Уговаривала себя не ждать. Но ждала.

А потом…

Потом стало не до того.

И вот теперь, выбегая из проклятого офиса и плюхаясь на заднее сиденье такси, я думаю, что, лучше бы мы и не встречались вовсе.

Он у меня в памяти тогда навсегда остался бы самым лучшим, самым трепетным воспоминанием.

Я бы по ночам о нем думала. Как все эти десять лет.

А теперь?

Губы горят у меня, щеки щетиной натерты, на бедрах наверняка синяки…

И полное ощущение того, что десять лет моих чувственных, нежных воспоминаний тупо стерты сегодняшней сценой в кабинете.

Он забрал их у меня.

Он подарил, он и отнял.

Черт…

Я бессильно смотрю в окно, на мелькающие огни нарядной вечерней Москвы, и жалею о нашей встрече.

Странно так. Странно.

## 2. Удивительный случай

Дверь за Ладой Леонидовной уже давно закрылась, а я все сижу, разглядываю то свои ладони, словно еще ощущающие жар ее кожи, то стол рабочий, по которому тоже, кажется, проведи рукой, и почувствуешь тепло.

Злости нет, чего злиться, когда сам дурак?

Неверно, значит, понял сигналы.

Это, конечно, странно, первый раз так прокалываюсь.

Обычно женский интерес легко читаем. Не надо быть сильно умным. Достаточно быть наблюдательным. Все эти взгляды украдкой, все нечаянные повороты головы, прикусывания губ, заправления волос за ушко… Ну и много чего еще. А больше – просто интуиция, просто понимание, что зацепило.

Я в таких ситуациях обычно действовал быстрее. Потому что… Ну чего растягивать? Если нравится и если не против…

Но тут интуиция опять же подсказала, что надо помариновать. Немного. Посмотреть.

Посмотрел, черт…

Она мне ведь сразу понравилась. Не то, чтоб я такой типаж люблю, мне обычно что попроще.

Инстадевочки с губами и холеными телами.

Времени особо нет на растанцовки, а тут все просто. И дорожка протоптана.

Но когда эта провинциалочка зашла в кабинет три дня назад, сразу обратил внимание. Попробуй тут не обрати! Когда такая грудь!

И, самое главное, умеет правильно подать. На декольте бы попялился, поусмехался про себя женской глупости и отсутствию делового такта, но не более.

А здесь все закрыто, на все пуговки застегнуто. И натянуто так, что поневоле воображение работает на полную. Разыгрывается.

Вот и у меня… Разыгралось.

А она еще так уставилась глазищами своими огромными, словно привидение увидела.

Покраснела вся, потом побледнела. Потом вообще пятнами пошла.

Короче говоря, наблюдать было интересно. И забавно.

Я к женской реакции привык, но тут прямо что-то особенное. Необычное. И вкусное.

Вот и решил подождать дня три, посмаковать.

Посмаковал…

Причем, сначала все же хорошо так пошло! Удачно!

Она смотрела на меня, и в глазах огромных такое было ожидание, такая сумасшедшая эмоция, что я не сдержался.

Решил сначала попробовать. Так ли сладко будет, как представлялось.

И не прогадал. Было еще слаще. Гораздо слаще. Настолько, что голова закружилась так, как, наверно, только один раз от женщины и кружилась. И настолько давно такое было, что я уже и позабыл, как это происходит.

Когда мозг отключается.

Полностью.

Когда эмоции – через край, когда ничего так не хочешь больше.

Только ее. Сейчас. В этот момент.

Куда, нахрен, вся выдержка подевалась? Куда все ушло?

В пропасть провалилось.

Осталась только жажда. Дикая, первобытная. Меня опять, словно малолетку накрыло, до боли, до спазмов.

Держал ее, жадно, целовал, а женщина гнулась податливо, стонала заводяще, прижималась ко мне своей грудью роскошной, позволяя гладить, трогать, где хотелось. И давая понять, что можно все. Можно больше.

Ну как тут было не воспользоваться?

И тем удивительней было ее дальнейшее поведение. То, что остановила. То, что всерьез начала сопротивляться.

Вот вообще я такого выверта не понял!

Нет, конечно, встречались у меня, как и у любого, наверно, мужчины, на пути бабы-динамо. И даже не динамо, а… Ну, любительницы «я не такая» и все остальные прелести. Но обычно я это дело сразу просекал.

А Лада Леонидовна… Имя-то еще какое! Тягучее, медом душистым на языке. Так же, как и сама она. Сладкая, цветочная, одуряющая.

Напоминает кого-то. Даже не видом своим, нет. Глазами этими огромными, перепуганно-внимательными.

И вкусом.

Как-будто раньше встречал. Как-будто раньше пробовал.

Странное ощущение. Потому что не пробовал. Никогда не пробовал. Запомнил бы. Такие женщины не забываются.

А значит, какой-то закидон в мозгу.

И у нее, похоже, тоже.

Иначе с чего бы сначала течь кошкой сладкой, манить меня, отвечать и прямо ощутимо кайфовать, а затем так жестко обламывать?

Я, конечно, не особенно хорошо себя повел.

Даже, наверно, вообще не хорошо.

Надо было все-таки пообщаться, на ужин же хотел…

Может, она на это обиделась?

Потому что слова про супруга… Смешно.

Я же не полный кретин. И давно уже выяснил, что никакого супруга у нее нет. Одинокая женщина, живет с сыном девяти лет.

Начала работать в нашей дочерней компании полгода назад в должности юриста.

Быстро продвинулась по карьерной лестнице.

Кажется, отец что-то говорил про талантливую девочку-юриста с периферии…

Точно.

Вот она, талантливая девочка… Очень талантливая. По крайней мере, привлекать мужиков – точно талант. И немалый.

Я сижу еще полминуты, позволяя подумать о произошедшем.

И принять решение, надо мне это все, или нет.

Машинально подношу пальцы к носу. Мед. Сладость.

Надо.

Недолго тебе бегать от меня, малышка.

## 3. Семья и другие прелести

На экране моего ноутбука появляется хитрая рожица Богдана Петровича.

Он улыбается, подпрыгивает на месте, неугомонный, активный.

Сразу на сердце тепло.

И все проблемы сегодняшнего дня исчезают.

Я ещё никогда с ним так надолго не расставалась, и теперь ужасно, просто до безумия скучаю.

– Мам, привет!!! – сын машет мне в экран, пританцовывает на месте.

Перед глазами все расплывается, слезы, что ли?

Перебарываю себя, смеюсь, машу в ответ.


– Даник! Что у тебя с лицом?!

У сына на носу чёрное пятно, нарисованы усы, брови подведены и надеты на растрёпанные чёрные волосы кошачьи ушки.

– Мы с тётей Ирой гримировались, – улыбается мой котик.

Я смеюсь, не спеша спрашивать, где прячется Иришка. Представляю, что она себе на лице нарисовала.

– Как твои дела? Учёба закончилась?

Он начинает весело рассказывать, как у него дела в школе, а я погружаюсь в какую-то мягкую, тёплую истому.

Даже сквозь рисунок он невероятно похож на отца.

Эти глаза, брови, губы. Один в один.

Богдан знает, что его родной отец служил пожарным, что вытащил меня на руках из горящей квартиры. Что лицо его было обожжённым, и он лежал в больнице.

И что умер при исполнении долга.

Пётр Григорьевич, ты умер.

Нахрена возвращаться?!

Вот как мне быть теперь?

Имею ли я право скрывать?

Лишать моего сына отца?

Это невероятно тяжёлая задача.

Невыносимая.

Мне бы с собой разобраться. Как я отношусь к тому, что Пётр появился в моей жизни…

Наверно, скорее плохо, чем хорошо.

Вот если бы он узнал меня…

Ну, или вёл себя хоть немного по-другому. Не так… Напористо, так нагло, так по-собственнически. Словно он – король, и весь мир у его ног. Ничего, вообще ничего не осталось в этом холеном мужчине от того невероятного смелого парня, моего ангела-хранителя, моей первой любви.

Даже если расскажу, открою тайну…

Ему? Зачем этому привыкшему к тому, что все делается по щелчку пальцев и одному взгляду мужику обуза в виде сына? Или, наоборот, вообразит себя самым лучшим в мире папашей и заберет моего мальчика… Он же богат невозможно как, кто ему сможет помешать?

От этой мысли становится жутко. До дрожи и холодного пота.

Вполне логичное развитие событий…

Нет! Нет-нет-нет!

Мой сын ему не нужен.

Да и я, в общем-то, не нужна.

Понятно же, что это сейчас интересна, просто в качестве развлечения. На ночь-другую.

Пётр в курсе, что я скоро уеду.

Очень удобно и не напряжённо. А то, как он себя со мной повёл, как сходу начал приставать, лапать, целовать… Все его поведение говорит только о том, что ничего серьёзного в планах нет. Только секс.

И, наверняка, по его мнению, я должна быть счастлива.

Барин обласкал, как же!

Девочку из провинции.

То-то удивился! И разозлился. Теперь вообще вопрос – буду ли я в компании работать, или попросят быстренько.

И на фоне вот этого всего сообщать, что я – та самая санитарочка, с которой он утешился после разрыва с невестой десять лет назад… Да ещё и про сына говорить…

Мелодрама идиотская.

Глупость. Опасная глупость.

А ещё большая глупость – разрушать у моего чудесного мальчика светлый образ отца.

Тревожить его.


Пусть уж лучше Богдан думает, что его отец – герой. И пример хороший, мальчик мой собрался стать пожарным и спасать людей.

Решено. Извини, Пётр Григорьевич, но поезд ушёл, и ты пошёл нахрен.

– Привет, Лада, – как-то мрачно здоровается Иришка, отодвинув в сторону от экрана моего мальчика.

Я переключаюсь со своих грустных мыслей и замираю от удивления. А потом не выдерживаю и смеюсь.

Иришка выглядит унылой лисой.

– Мам, смотри, у неё хвост!!! – Богдан сует в камеру лисий хвост, потянув хрупкую Иришку вверх.

Ему хоть и девять лет, а силён мальчишка, как подросток. Большой, крепкий… Весь в папашу, который вот так вот просто женщинами вертит.

Да, что за наваждение!

Как выкинуть его из головы?

Нет, однозначно надо беречь сына от встречи с этим нахальным бабником.

– Ир, что такая невесёлая? – успокоившись, спрашиваю я. – Что стряслось? Тяжело сидеть с моим сыном?

– Ничего ей не тяжело! Приходил её жених и бросил нас, – тут же докладывает мальчик.

Ирка длинно всхлипывает, лисья мордочка жалко кривится.

– Богдан! – командую я, – отойди, дай я поговорю с тётей Ирой.

– Ты же мне звонишь, – голос ребёнка обиженно удаляется. Послушный мой мальчик!

– Мы поговорим ещё! – кричу я. – Заряди телефон!

– Иришка, – переключаюсь я на подругу, уже стащившую с головы лисьи уши, – поговори со мной.

Она шмыгает оранжевым носом, из серых лисьих глаз текут слёзы на красные разводы, изображающие мордочку зверя.

До чего же она хорошая и добрая!

А с мужиками не везёт.

Ира начинает мямлить, что у какой-то там Лизы зарплата больше, что у неё собственное жильё, именно поэтому её долбанный Андрей свалил к другой.

Где в этом мире справедливость? Мужчинам не нужна нежная и ласковая девушка, подавай обеспеченную.

Иришку я знаю с детства. Она младше меня на четыре года, но мы всегда дружили. И наши соседние квартиры в том страшном пожаре выгорели дотла. Они с мамой уехали в деревню, Ира через год вернулась в город и поступила в училище на швею. Высшее получала по профессии «дизайнер одежды». Сейчас работает в ателье и мечтает о своём личном деле. Квартиру она снимает, хотя я уже год прошу её переехать к нам.

Глупенькая, думает что помешает нам с Богданчиком. А на самом деле, мы – близкие люди. Семья.

– Мы – семья, – повторяю я свои мысли, – и глупости не говори, что ты мешаешь мне устраивать личную жизнь. Если найдёшь достойного парня, уедешь. А пока вещи собирай – и к нам. Комната отдельная есть.

– Я всё слышал!!! – доносится откуда-то сбоку, и я невольно усмехаюсь, – переезжай к нам, тётя Ира!

Иришка – море позитива. Она не привыкла отчаиваться. Только вот сердечные дела её сильно подкашивают.

Она печально улыбается и ничего мне не отвечает.

Самостоятельная.

Ну ничего.

Меня ещё несколько дней не будет, и, судя во возбуждённым пискам за пределами камеры, всю работу по уговорам сделает Богдан.

– Сама-то как? – спрашивает Иришка, переключаясь на более безопасную, по ее мнению, тему.

– Всё хорошо, командировка не напряжённая, – немного смущённо рассказываю я, – местные юристы делают за меня почти всю работу. Два семинара. Конференция. И два судебных слушания, на которые у меня будет доступ. Практика, Ириска, самая настоящая. Посмотрю, как местные юристы работают по конфликтным делам, опыта поднаберусь. И Харитонов просил закинуть удочки для менеджеров. Нашим тренинги нужны. Вернусь в понедельник утром.

Подруга кивает, лисья мордочка улыбается.

Мы ещё долго говорим. И я радуюсь тому, что моя Иришка потихоньку начинает забывать свои неприятности. Прощаемся только через два часа.

Стоит мне закрыть крышку ноутбука, как в дверь стучат.

Я иду открывать. Это может быть курьер с приглашениями или документами.

Как в квартире, в номерах отеля глазков не водится. Да и не ожидаю я такого сюрприза.

Дверь распахиваю и замираю на пороге.

Алексеев.

Его почти не видно из-за невероятно нежного огромного букета цветов.

И будь это обычные розы или лилии, я бы пришла в себя быстро. Но в руках Петра Григорьевича благоухает настоящее радужное облако.

Я невольно ахаю.

Гипсофила – маленькие, нежные, пушистые цветочки на веточке, вкупе образуют нечто воздушное и восхитительное. И если цветы белые, то это вызывает невероятный восторг. А если они разноцветные и выложены по цветам, как радуга, то просто дух захватывает, и хочется в умилении запищать и потрогать это чудо.

Возможно потому, что Алексеева плохо видно из-за букета, я невольно делаю шаг назад в комнату. А наглец Пётр Григорьевич шанс не упускает и тут же двигается вперёд, заходя ко мне в номер.

И захлопывая за собой дверь.

## 4. Атака неприятеля

Скорее всего, именно после этого визита, если при мне будут обсуждать опасность нахождения в одной клетке с хищником, я смогу кивать со знанием дела.

Потому что буду в полной мере знать, о чем говорят.

Петр Григорьевич, проведя артобстрел гипсофилой, спокойно внедряется на территорию противника.

Сразу проходит в центр комнаты, кладет цветы на стол, разворачивается ко мне, так и застывшей у двери столбом.

Любуется на, наверняка, невероятно глупое выражение лица.

И обезруживающе улыбается.

Бабах!

Залп огневого орудия!

Колени начинают дрожать.

Щеки краснеют, дыхание прерывается. Приходится буквально с силой загонять воздух в грудь.

Ловлю наглый взгляд в вырезе халата, спешно подтягиваю полы, запахиваясь глубже.

Черт! Лада! Приди в себя! Противник на твоей территории! Оккупация грядет!

– Чем обязана?

Хочется выговорить холодно. Получается жалко.

– Лада Леонидовна… – опять мурчит, опять медом течет, да что же это такое? Сил нет! – Мне кажется, мы не с того начали…

Этот мягкий голос, в сочетании с совершенно не мягким взглядом, буквально рубит меня, взрослую, серьезную женщину, с ног.

Если бы он так умел тогда, в свои двадцать три… Хотя, наверняка, тогда ему этого не требовалось. Достаточно было просто улыбки. И взгляда.

Да и сейчас тоже… Можно не напрягаться, да.

– В самом деле? – язвлю я из последних сил, суетливо перебирая ворот халата, осознавая, что выдаю этим себя по полной программе… Но, черт! Я же тоже живая! И я с ним сексом практически каждую ночь занималась все эти десять лет!

Во сне.

Чему удивляться, что с ума схожу?

Тут, скорее, надо удивляться, что еще не запрыгнула на него… Не обняла, не позволила этим сильным рукам распахнуть ворот халата, не пустила наглые губы путешествовать по разгоряченной, болезненно чувствительной коже…

Ох… Ладка, держись. Просто держись, дурочка…

– Да… Я понимаю вашу враждебность… Но, Лада Леонидовна… Вы же должны меня понять… Вы – невероятно привлекательная женщина… Я не смог устоять…

Он говорит это все, голос течет сладко-сладко… А сам продвигается ко мне!

Незаметно, по чуть-чуть, но как-то настолько шустро, что я успеваю моргнуть пару раз – и вот они! Войска противника под твоими стенами!

Обманный маневр! Окружение!

И от близости голову дурманит, кружит, кровь в ушах бьется, уговаривая сдаться на милость завоевателя! Сладкое, такое сладкое поражение…

Искушение…

Чертов соблазнитель! Ничего не делает! Просто стоит, даже не касается! А я уже… Готова.

Еще чуть-чуть – и ключи от города вынесу, честное слово!

– Вы, должно быть, привыкли к тому, что вами восхищаются, Лллаадааа Ллеонидовнааа, – он упирает руку прямо возле моего лица, дополнительно бомбардируя невероятно чувственной хрипотцой в голосе, и одновременно окружая по всем правилам боевого искусства…

Еще немного… И все. Войска войдут в полностью порабощенный город…

Ко всеобщему удовольствию всех сторон.

Временному удовольствию.

Потому что потом, когда из поверженного города будут выкачаны все ресурсы, завоеватель пойдет дальше. У него позади руины таких же доверчивых городов.

А впереди – множество, требующих его внимания.

Он пойдет, полностью удовлетворенный.

А город останется. Разрушенный и раздавленный. И опять будет себя собирать по камешку.

А городу, вообще-то, нельзя!

У города есть маленький, но очень гордый городок, который полностью от него зависит! И нельзя руины, нельзя!

– Говорили.

Оборвать получается резко. Я собой довольна. А еще больше довольна тем, что сумела как-то вывернуться и ускользнуть от уже склонившегося, практически прижавшего меня к стене, завоевателя.

Он настолько не ожидает маневра, что целую секунду не оборачивается, тупо пялясь в стену, где только что было мое лицо.

Я за эту секунду успеваю провести перегруппировку своих войск.

Выпрямляюсь, плотнее запахиваю халат.

Смотрю серьезно и злобно, сощурив глаза.

Злость дает силы. Злость, ярость, ненависть даже. И ревность.

Потому что ухватки эти записного ловеласа, эта хрипотца, этот взгляд… Все это настолько не похоже на него, моего ангела-хранителя, настолько дико, что мне кажется, будто в тело любимого человека подселили пришельца. Нечто чужеродное.

Ужасное.

И эта нечисть причудливо переплелась с моим пожарником, обвила его щупальцами… И сделала еще сильнее, еще привлекательнее. Еще безжалостней.

Чужим сделала.

А, раз чужой, нечего ему ключ о города нести.

– Вы зачем пришли, Петр Григорьевич? Если за продолжением, то зря. Я не намерена изменять супругу.

– У вас нет супруга, – перебивает меня захватчик, внимательно и совсем не раздраженно изучая красные пятна, покрывшие шею.

Черт! Справиться с собой легче, чем со своей реакцией на него!

Но я – это не мое тело. Глупо давать управление биохимической машине.

– У меня есть любимый человек, – парирую я, спокойно присаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу, – мы считаем друг друга мужем и женой. Штамп в паспорте – условность в наше время.

– Вот как? То есть то, что происходило недавно в кабинете, вполне допустимо для замужней женщины?

А вот тут он начинает злиться. Крылья носа подрагивают. Едва заметно, но все же…

Я же, глядя на это, наоборот, успокаиваюсь.

Только в глубине души что-то колет. Остро так. Мучительно.

Пожарный мой, ангел-хранитель… Как же так?

– В кабинете вашем, Петр Григорьевич, произошло недоразумение. Досадное. И глупое. Которое больше не повторится.

– Вы так в этом уверены, Лада Леонидовна?

Он неожиданно шагает, нависая надо мной своим массивным телом. Это выглядит резко и очень угрожающе.

А еще… Возбуждает. Черт! Лада!

– Знаете, Лада Леонидовна… – его голос опять тянется патокой, завоеватель наклоняется ниже, шепчет интимно в ухо, задевая губами край ушной раковины. Я еле сдерживаю дрожь.

Держись, Ладаааа…

– Я более чем уверен, что это не было досадным недоразумением… Я, наоборот, думаю, что это было закономерностью… Логичной. Правильной.

– Вы… Не правы… – звуки выходят из моего рта с таким скрипом, что сама пугаюсь.

– Я… – вдыхает он жарко, и кожа горит от его дыхания, плавится, – прав. И я вам это докажу, Лада Леонидовна.

– Нет… – я все еще сопротивляюсь. Напряженная, как струна, отчетливо понимая, что, если сейчас он захочет проверить правильность своих наблюдений, я…

Что я смогу сделать? Ничего. Совершенно. Я в его власти. Достаточно чуть-чуть надавить. Совсем немного.

– Да…

Он секунду еще жарко дышит мне в шею, словно раздумывает, как поступить.

Я сижу каменно. И, кажется, даже воздух не поступает в легкие.

Петр резко поднимается и идет к двери.

Я ошарашенно смотрю вслед.

Атака захлебнулась? Противник отступает?

– До завтра, Лада Леонидовна, – спокойно прощается он. Напоследок смотрит на меня долгим обещающим взглядом и выходит за дверь.

Я, кажется, только полминуты спустя начинаю дышать.

Смотрю на цветы на столе. Ворох разноцветных, пушистых нежностей.

Нет, Лада, нет.

Противник не отступил.

Противник совершил тактический маневр.

Господи… Как мне дожить до конца командировки в целости?

## 5. Рабочие моменты

Я – начальник отдела. А это значит, что обязана быть в курсе всей юридической жизни нашей фирмы. И не юридической – тоже. Ситуация сейчас такая, что неизвестно, откуда и что конкретно нагрянет.

Проверки разнообразных служб, от которых не только бухгалтера седеют раньше времени, но и мы, юристы, нервным тиком обзаводимся.

Работа с людьми. Немного не уследишь, какой-нибудь обиженный первостольник рванет в трудовую инспекцию.

А ты потом прыгай, решай вопросы трудового права. Которое у нас, как и у девяноста процентов коммерческих компаний, завуалированно нарушается. И тут, как никогда верна поговорка про не нас таких, а жизнь такую.

Потому что, вполне возможно, что в Москве, Питере и крупных городах-миллионниках сотрудник может выбрать пристойные варианты работы, с полностью белой зарплатой, соцпакетом и прочими радостями трудовой жизни.

Но не у нас.

Зарплаты у наших первостольников хорошие, у сотрудников офисов – еще лучше. Но за все приходится платить. И выбирать.

Кроме этого на мне финальная проверка всех важных документов.

Причем, не только договоров поставки, аренды, трудовых и так далее.

Я обязана следить, как работает адвокат. И хотя, у меня профиль предпринимательско-правовой с углублённой подготовкой «Юрист в сфере бизнес-права», Харитонов не раз меня кидал на судебные заседания, в которых я вообще очень сильно плаваю.

Все же именно здесь важен опыт.

В итоге, пару раз попав в неприятные ситуации, я потребовала взять на работу профессионала в этой сфере.

Профессионал появился. Пьющий, немного невменяемый, но великолепный юрист, за которым, конечно, глаз да глаз.

Но мне это в радость, работу делает он – на ус мотаю, учусь я. Любой опыт пригодится.

И то, что сейчас я имею возможность наблюдать за профессионалами в этой сфере, адвокатами из центрального офиса корпорации, огромный и положительный опыт.

Я провожу в суде более трех часов, и вообще не жалею о потраченном времени.

Это невероятно интересно. В первую очередь потому, что напрягаться не надо. Я не истец и не заявитель. Посторонний слушатель, который впитывает информацию, а так же форму поведения.

Многим покажется это не интересным и скучным. Только не мне! Я люблю свою работу. Я готова учиться.

Вот еще бы Алексеев не выматывал нервы.

Понятно, почему я в зале суда.

А вот он там что забыл?

И не надо мне рассказывать, что лично контролирует работу юристов!

Они здесь, слава Богу, профессионалы своего дела и в контроле не нуждаются.

И, судя по тому, что глаз Петр Григорьевич не сводит с меня, он тоже так считает.

А еще считает, что в контроле нуждаюсь я.

Ну, или просто издевается, заставляя краснеть не по делу.

Я все заседание старательно фиксирую полученную информацию и свои мысли по ходу дела, чтоб потом улучить момент и позадавать вопросы.

И постоянно, вот просто каждую секунду ощущаю на себе плотный, горячий взгляд начальства.

Он скользит, физически трогая, по шее, тут же покрывающейся нервными красными пятнами, ниже, к груди, и тут остается радоваться плотности белья, потому что, надень я сдуру что-то более легкое, и торчащие от ужаса соски были бы выставлены на всеобщее обозрение. Затем взгляд так же медленно и издевательстки путешествует обратно. Прямо к ямочке между ключиц, я еле удерживаюсь, чтоб предательски не сглотнуть, выдавая себя. И выше. К губам. И нет, я их не облизываю и не закусываю. Вообще ничего пошлого не делаю. И почему же все время кажется, что он явно что-то непристойное думает, когда так внимательно изучает их?

От такого пристального внимания становится сначала жарко, потом до дрожи холодно… А потом накатывает привычная спасительная злоба.

Вот всегда она меня выручает. Оптимизирует организм для борьбы.

Я уже не воспринимаю Петра Григорьевича с налетом романтики, не думаю о нем, как о моем любимом человеке. Для меня это неприятель. Временно отступивший, но, стоит почуять слабину, как сразу активизируется. И затопчет.

Ну уж нет.

Никогда такого не будет.

Розовые очки разбились стеклами внутрь. Это больно. Но я это переживу.

У меня есть один маленький, но нереально мощный стимул это сделать. Он как раз сейчас, наверно, в школе. Хулиганит…

Как всегда, при воспоминании о моем мальчике, губы непроизвольно расплываются в улыбке, глаза мечтательно задымляются.

Скольжу взглядом по залу суда, наталкиваюсь на неотвратимый взгляд босса. И сразу же, вспыхнув, перестаю улыбаться.

Не для него мои эмоции. Больше нет. От этого «нет» колет в груди. Но уже не так остро. Уже привычно.

Ко всем у можно привыкнуть, на самом деле. Уж кому, как не мне это знать.


Заседание заканчивается с удовлетворяющим нас результатом, а потому из зала суда выходим в гордом молчании. Мужчины вперёд, я задерживаюсь и чувствую, как рука непонятно как оказавшегося позади Петра Алексеевича ложится на мою талию, чуть подталкивая вперёд на выход.

Вытягиваюсь по струночке, делаю вид, что ничего не происходит. Даже, когда его рука срывается с моей талии и медленно падает на бёдра.

У меня непроницаемое лицо, как будто из зала суда всегда выхожу с лапищей на попе. И ничего в этом такого странного.

И у Алексеева тоже вид очень деловой. Задумчиво смотрит куда-то в глубь коридора, хмурым немного печальным взглядом, при этом пальцы мой зад не покидают! И вообще, делается вид, будто ничего не происходит. Просто помогает мне выбрать верное направление движения. Все отлично.

Мне бы заорать! Ударить. Взбрыкнуть. Показать всем видом, что я сильно недовольна таким раскладом.

Но вокруг настолько серьёзные лица, так глубоко погружены в дела фирмы, что я просто не смею нарушать их сакрального напряжения.

Но и терпеть не собираюсь. Резко подаюсь вперед, немного обгоняя коллег.

Рука начальства дергается, словно пытаясь задержать… И теперь могу окончательно увериться, что это не случайность!

Но на лице – ни капли улыбки. Только щёки вспыхивают опять и накатывает душная волна.

– Вам жарко, Лада Леонидовна? – интересуется учтивый старик-адвокат, с неподдельным беспокойством.

Пётр Григорьевич неожиданно начинает приближаться, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Да, немного, – отвечаю тихо, расстёгивая верхние пуговки блузки.

– У вас ещё сегодня дела? – интересуется старик.

– Семинар через четыре часа. Улица Еланского, – отвечаю, стараясь глубоко дышать.

Все прекрасно, Лада. Сейчас ты со всеми распрощаешься и свалишь, наконец, туда, где не будет наглых взглядов и еще более, просто запредельно наглых лап босса.

– Тогда предлагаю перекусить, – кивает адвокат.

– Кафе Bistrot, – тут же предлагает Алексеев.

– Я за, господа, – присоединяется к разговору ещё один адвокат из нашей команды. – Молодой козлёнок, запечённый с картофелем аллафорнайа.

– Лада Леонидовна, обязательно с нами, – старик предлагает мне свой локоть. – Вы просто обязаны откушать фуагра с соусом из лесных ягод, только в этом кафе оно бесподобно.


Я натянуто улыбаюсь, принимая руку старика. Господи, мне бы убраться подальше от загребущих лап начальства!

Но, во-первых, есть возможность помучить профессионала своими глупыми вопросами в неформальной обстановке, потому что когда я еще его так поймаю. Заседание он провел виртуозно, одно удовольствие наблюдать было. И теперь еще и пообщаться с ним… Столько опыта!

Ну и во-вторых… Хочется есть. Очень.

А еще хочется попробовать хоть что-то из перечисленных блюд. Уже одни названия звучат загадочно и вкусно. У нас в городе таких точно нет.

Конечно, переживательно. Потому что пока не в курсе, во сколько может обойтись покушать в московском кафе. И есть опасения, что после сегодняшнего похода, ипотеку за квартиру я не скоро выплачу. Хотя, с другой стороны… Это бизнес-ланч. Может, удастся провести его по графе «деловые расходы»?

В машине, я предусмотрительно сажусь со стариком на заднее сидение. Алексеев, хозяин бентли, за рулём, рядом с ним молодой адвокат.

Разговоры исключительно профессиональные. И Константин Михайлович, так зовут пожилого адвоката, очень доходчиво объясняет мне некоторые аспекты работы и с удовольствием отвечает на вопросы.

С каждой минутой все больше уверяюсь, что правильно поступила, согласившись. Один только опыт общения стоит больше любого, пусть и очень дорогого похода в московский общепит.


Ресторан поражает настолько, что я на некоторое время перестаю вникать в информацию, что беспрерывно выдаёт Константин Михайлович. И почти не замечаю лапищи, что под столом периодически, словно случайно, трогает мою ногу.

Конечно, Алексеев сел рядом. И кто бы сомневался, что не воспользуется ситуацией!

Босс намерен поиграть.

Он уже пережил первоначальный отказ и приготовился к осаде. Но, почему бы не провести разведку боем?

Ситуация смешна и вместе с тем ужасна.

Смешна, потому что глупа. Беспредельно.

Лада, ты сидишь в пафосном московском ресторане, который только на картинках видела раньше. И твоего колена слишком часто, для того, чтоб это считать случайностью, касается ладонь невероятно красивого, брутального, просто шикарного мужика.

Почему тебе хочется плакать, Лада?

От обиды. Причем, не на харрасмент даже, нет… А на то, что очки твои розовые…

И что, в другой ситуации, не будь у тебя такого бэкграунда, то, возможно, ты была бы и не против… Да ты и сейчас не против. Вернее, против, но…

Почему так больно-то, а?

Ну ладно. Слезы – убрать. Ситуацию – считать условно позитивной.

Наслаждаться едой и обстановкой.

А от начальства просто немного отодвинуться. И ногу на ногу закинуть.

Когда-нибудь ему надоест.

А, если нет…

Ну что же, значит, будем популярно объяснять, что, если женщина один раз поддалась слабости и позволила посадить себя на рабочий стол и задрать юбку, это не значит, что так будет происходить постоянно.

Алексеев – мужчина настойчивый. Но и до него информацию можно донести.

Я надеюсь.

А еще мимолетно удивляюсь тому, насколько образ пожарного в моей памяти уже заместился… Вот этим.

Если так дальше пойдет, то я вообще излечусь от своей болезни.

И, может, хоть на других мужчин смогу смотреть, не сравнивая. Потому что, как выяснилось, сравнивать не с кем.

Но это потом.

А пока…

Оглядываюсь по сторонам.

Очень уютно. Обстановка напоминает средневековую Италию. Натуральные деревянные элементы, деревянная мебель, диванчики мягкие. Во всю стену стеллаж, заполненный бутылками вин. Рога оленей на стенах, мягкая подсветка. Красные, благородного оттенка ковры на полу.

Все дорого, но очень изысканно.

Не напоказ, и ощущение эксклюзивности во всем.

В атмосфере, в подаче блюд.

И да. Это невероятно вкусно.

Я послушно заказываю то, что мне рекомендует Константин Михайлович, и вообще не жалею. Наслаждаюсь.

О сумме счета старательно не думаю.

Ловлю момент, реально будет о чём внукам рассказать.

Пётр руку уже убрал, и становится комфортно. Изо всех сил стараюсь не выдать эйфорию. От вкусного вина почти сразу хмелею.

Разговор за столом уже потерял профессиональные темы, и сейчас легкий и плавный. Ни о чем.

И я тоже расслабляюсь. Осоловела от сытости и блаженства. Ничего не хочется. Точнее хочется! На ручки и в постель, а никак не на…

– Черт! Семинар! – выкрикиваю и ловлю умилённые взгляды мужчин. Ну как могла забыть? Вот ведь… А еще профессионалом хочу казаться!

– Я отвезу, – шепчет мне Пётр Григорьевич.

О нет! Думаю, как отказать, достаю карточку, чтоб внести свою часть оплаты за обед.

– Лада Леонидовна! Обижаете, – возмущённо растягивает слова Константин Михайлович, показательно отодвигая от меня счет, так, что даже цифры не удается рассмотреть.

– Но…

Я не согласна, и не готова, чтоб за меня платили, пытаюсь настоять, но Пётр кладёт свою руку на мою и надавливает, банковская карточка отправляется обратно в кошелёк.

Я смиряюсь. Некрасиво, конечно. Но, с другой стороны, от мужчин явно не убудет. А я сэкономлю.

Правда, у ситуации за столом есть и один, серьезнейший минус.

Я не успеваю придумать повода не ехать с боссом в одной машине.

И наедине нам не дают остаться. Чтоб я могла нагрубить и сбежать.

Мужчины считают своим долгом проводить нас до бентли Алексеева, Константин Михайлович лично усаживает растерянную меня на переднее сиденье машины босса.

И чуть ли не платочком машет вслед.

Мы отъезжаем, и по молчанию Петра Григорьевича, а еще по тому, как он усмехается, понимаю, что поездочка мне предстоит…

Интересная.

## 6. Поездочка

Ситуация смешная.

Вернее, не так.

Дикая.

Потому что происходит нечто… Ну, скажем так, странное.

Обычно я человек сдержанный.

Здесь наложились черты характера, не самые простые, на то, что в молодости, после армии, работал пожарным, а это выправка почти военная. Распорядок дня, умение контролировать эмоции, рассудительность и холодный ум.

Мне нравилось то, что я делал. А ещё больше нравилось, что никто меня не контролировал, не указывал, как жить, с кем общаться, куда поступать.

Именно от этого я в своё время и смылся сначала в армию, несмотря на то, что все было проплачено, и военная кафедра в универе ждала. Затем остался на сверхсрок. А потом, после завершения контракта, приехал в один небольшой городок с малозапоминающимся названием, вслед за армейским приятелем.

Он помог мне устроиться в МЧС, и целых два года я был свободен. И даже счастлив.

Моя, типа, невеста, периодически наезжавшая из столицы и очень сильно морщившая всю, не исколотую ботоксом часть лица от провинциальных запахов, не теряла надежды вытащить богатого жениха обратно в Москву. Потому что с отцом-то я был в контрах, но наследства меня никто не лишал.

Но я не хотел уезжать из провинции. Мне все дико нравилось, все вызывало удовольствие.

И моя самостоятельная жизнь, и свобода от обязательств.

И то, что я выбираю сам.

Все закончилось после несчастного случая, когда я пострадал на пожаре, вытаскивая жильцов дома из горящих квартир.

Я помнил, как лежал в больнице, уже пришедший в себя после первого шока, когда удалось встать и добраться до зеркала в туалете.

Помнил слова моей, типа, невесты…

Тогда поддержка нужна была.

Очень. После того страшилища, что посмотрело на меня из зеркала…

Она не захотела.

Как раз в тот момент я оценил, насколько важно… Быть не одному.

Насколько нужен рядом близкий, по-настоящему близкий человек.

Маленькая девушка, практически девочка, которую я вытащил из того пожара…

Интересно, где ты сейчас?

И не бред ли это был вообще?

Чем больше времени проходит, тем сильнее всё произошедшее напоминает сон.

Сладкий, невероятно острый по эмоциям. Меня счастьем топило, кайфом. На контрасте с реакцией моей невесты, полная любви и нежности, хрупкая девочка в тот день запомнилась отчетливо.

Мне кололи какую-то сильнодействующую хрень, чтоб не ползал больше по туалетам и не разглядывал свою страшную рожу.

Но, видно, организм, молодой и железобетонный, все переваривал в энергию.

Иначе никак не объяснить тот сладкий секс в больничной палате, с маленькой, нежной девушкой-санитаркой.

Черт!

Столько лет прошло, а я все ведь помню! Причём, так остро, что всё чаще посещает мысль… Может, это реально было?

Но, если так, то куда она потом пропала?

Я же искал. И отца просил…

Но девочки-санитарочки словно и не было наяву. Никаких записей, никакой информации.

Серьёзно искать я тогда не мог, я вообще собой не распоряжался. Отец узнал о случившемся не сразу, далеко не сразу, я не хотел, чтоб он был в курсе, наверно, Лана растрепала-таки.

Он примчался за мной тем же вечером. Сам.

И не спрашивал разрешения. Просто сказал «фас» бригаде прилетевших с ним врачей…

И все.

Перелёт, сначала с московскую клинику, затем в Германию. Операции, восстановление, опять операции, опять восстановление…

Где-то в перерывах между клиниками затерялся отчёт по поискам санитарки. Пустой. Проверять его в тот момент у меня не было ни сил, ни возможности.

А, со временем, вообще возникло чёткое ощущение, что это мозг так защитился после предательства моей, типа, невесты.

Я был настолько дезориентирован и, чего там скрывать, рад участию отца, искреннему и плотному, что, когда он начал заговаривать о возврате блудного сына в лоно семьи и корпорации… Я не стал возражать.

То, что было раньше, через два года постоянных операций и восстановительных процедур подёрнулось дымкой. И стало просто ещё одним эпизодом из жизни.

И только имя… Как в тумане. Малышку звали Эля… Или Лиля… Я не путаю? Какая теперь разница?

После окончательного восстановления я окунулся в работу.

Моя подготовка пожарного пригодилась в бизнесе как нельзя кстати. Хватка, расчётливость, способность адаптироваться в сложной ситуации и находить выход. Из наилучших качеств – идти на компромисс, при этом жёстко гнуть свою линию.

И в отношениях с женщинами я пытался быть таким же. Невеста многому научила. Спасибо ей за это.

Раньше я думал, что женщины – стихия непредсказуемая, как то пламя, что изъело своими языками моё лицо. Пластическая операция мне вернула внешний облик, а вот того наивного парня не удалось возвратить.

Да и женщины… Начали оправдывать ожидания.

Все.

Ничего особенного.

Никаких особых подходов.

Два притопа, три прихлопа. Ужин, подарок, цветы. Отель. Разговоры про будущее. И так пару раз, пока не надоест.

Потом прощальный подарок и «не ты такая, я такой и жизнь». И все.

Все по-новой.

Мой друг, единственный, оставшийся с молодости, Игореха, всегда надо мной ржал.

И говорил, что нафига мне вообще эти все телодвижения.

Не понимая, что реально телодвижений-то – минимум.

Правда, он ещё меньше делал…

Но тут у нас просто вкусы разные.

И вот к вопросу про вкусы…

Лада не в моем вкусе, это я сразу понял. Но… Как оказалось, нихрена я неправильно понял. Потому что – в моем. Потому что – вкусная.

Завораживающая.

Такая, что невозможно удержаться, чтоб не дотронуться. Пусть недолго, пусть случайно… Но от каждого прикосновения кожа горит. И её реакция тоже вкусная.

Такая, что хочется провоцировать. Хочется дальше пройти с ней по этой дороге. И посмотреть, на каком этапе она сломается. Что дальше будет.

Никогда меня так женщина не заинтересовывала.

Даже странно.


И главная странность здесь – даже не поведение несгибаемой и упёртой провинциалочки, тут-то вполне понятно, закусилась, разозлилась…

Я это просчитываю.

Так же, как и то, что в номере у неё вчера мог бы добиться желаемого. Стоило чуть-чуть надавить. Немного.

Лада меня хочет. И вчера хотела. И три дня назад тоже. Но почему-то не даёт. Рассказывает сказки про фиктивного мужа, не понимая, что я давно уже поставил задачу безопасникам проверить её не только на профессиональные качества, опыт работы и прочее, но и на особенности личной жизни.

Так вот. Никаких у неё особенностей нет. Причём, уже давно.

А потребность есть.

У такой женщины, с такой фактурой и таким бешеным откликом… Есть потребность.

Иначе бы не удалось ее в первый же раз так легко на стол усадить и юбку задрать.


В зале суда я не столько за подчинёнными следил, хотя, меня там вообще не должно быть, и секретарь две встречи отменила, чтоб мне нормально попасть на заседание… Сколько за ней. За Ладой Леонидовной. И уже по одному этому можно было понять, насколько у меня все сместилось в голове.

Потому ставить интерес постельный выше интереса делового… Отец бы не понял.

Но, даже все прекрасно понимая, не мог отказать себе в удовольствии.

Она краснела. Бледнела. Тонкая нежная кожа на шее и в вырезе скромной строгой блузы шла пятнами… Черт! Как вкусно-то!

Настолько, что на выходе не сдержался, дотронулся. Вроде случайно, но очень однозначно. Очень. Для меня и для неё.

И опять… Её напряжение, вытянувшаяся в струнку спина, шикарный изгиб, перепад от талии к бёдрам…

Ну вот как тут удержаться? И не продолжить?

И как тут не сделать все, чтоб остаться наедине?

Карточку с ресторане достала…

Забавная такая, неприступная. Я даже удивился, никогда такого не встречал, чтоб женщина рвалась с картой наперевес.

При наличии стольких перспективных кошельков.

Да кто ж тебе позволит платить, глупая ты малышка?

Интересно, почему её малышкой называю?

Для меня это слишком… Интимно, что ли. Я только одну женщину так называл.

Они похожи, кстати. Немного совсем.

Может, и это сработало в моем желании остаться с ней наедине?

Попробовать на вкус?

Ведь всё сделал, чтоб никого рядом, чтоб вдвоём только…

Конечно, интимность у нас сейчас условная. Потому что движение такое, что не отвлечёшься особо.

Но все равно, можно посмотреть. На узкие щиколотки красивых ног, скромно и предусмотрительно отодвинутых к двери. Так, чтоб даже случайное касание руки водителя… Не могло быть случайным. На шикарную грудь, которую я тактильно даже помню! А сейчас она скрыта за очередной строгой рубашкой и даже не натягивается! Но все равно волнует. И взгляд в скромном вырезе задерживается!

На сурово сжатые пухлые губы, без следа помады. И это тоже волнует. Я не привык к настолько естественным женщинам. И оценил ещё в прошлый раз, каково это, когда сразу ощущаешь чистый вкус, без искусственной отдушки. И как от этого съезжает крыша.

– Может уже хватит, Пётр Григорьевич?

У Лады сдают нервы. Оно и понятно. Ожидаемо. И правильно.

– О чем вы, Лада Леонидовна?

Я не пытаюсь скрыть иронию в голосе. Все она понимает. И я все понимаю. И мы оба все понимаем. Одно только непонятно: почему мы до сих пор не в постели?

– Я о вашем моральном… давлении!

– Не понимаю. В чём выражается давление?

– Все вы понимаете! Я не собираюсь… Я вам уже все сказала… Зачем вы?

Пальцы нервно натягивают юбку на круглые коленки. Губы закушены.

Чего ж ты так нервничаешь, малышка? Почему убегаешь?

– Лада Леонидовна, в данный момент я везу вас на семинар, только и всего. Ничего более.

– Ничего?

Она разворачивается ко мне смотрит напряжённо и зло.

И меня это тоже заводит.

Меня вообще все заводит, что с ней связано!

– Ну, кроме того, что я хочу пригласить вас после семинара на ужин… Но вы, как я понимаю, откажетесь?

– Откажусь. Оставьте свои попытки уже, Пётр Григорьевич. Не будет по-вашему.

Тут мы подъезжаем, я паркуюсь.

И, пока Лада не успела выскочить, резко перегибаюсь к ней, перехватывая обе, вскинувшиеся оттолкнуть меня руки за запястья и укладывая их на колени.

– Посмотрим, малышка. Посмотрим.

И, наверно, очень серьёзен у меня в этот момент взгляд, потому что она замирает, даже не пытаясь сопротивляться. Смотрит на меня, зрачки расширены… Словно от возбуждения!

Ты же меня хочешь, дурочка! Чего ты выделываешься?

У меня терпения нет с тобой прыгать!

Может, именно поэтому я тороплю события.

Целую.

Сразу жадно, больно и ей и мне. Мгновенно получая тёплый мощный удар возбуждения в пах, потому что её губы – словно афродизиак! От них ведёт. Голову сносит. Придерживаю одной рукой за затылок, чтоб не дёргалась. А второй все так же сжимаю ладони. И не успеваю осознать ситуацию, не понимаю, когда… Она начинает мне поддаваться. Отвечать. Раскрывать под напором губы, несмело и сладко встречать мой язык своим.

Тут летит к хренам даже самый пограничный контроль, я забываю, что мы, вообще-то в центре столицы, и белый день, и машина у меня приметная и не тонированная…

Выпускаю её ладони, и они, словно освобождённые из сачка бабочки, мягко ложатся на плечи. Не отталкивают. Гладят.

Лада тихо стонет, не протестующе, а так жалобно, так нежно, что… Сука, почему именно сейчас? Именно здесь? Надо на заднее хотя бы, надо…

– Здесь стоянка запрещена, – стучат в стекло.

Мы замираем, Лада, неожиданно раскрыв глаза, словно не соображая, что происходит, смотрит на меня.

Во взгляде осознание и ужас.

И нет, меня это не устраивает!

Я держу её, уже применяя силу, потому что вырваться хочет!

– Лада… – предупреждающе хриплю, чтоб не вздумала сбегать. Не сейчас!

– Боже мой…

– Убирайте машину! – опять стук в стекло.

Она переводит взгляд на парковщика, потом на меня. Губы её, исцелованные, красные, дрожат. Пальцы тоже дрожат, когда она отстёгивает ремень безопасности.

Я ловлю её руки, пытаюсь остановить:

– Лада, нет! Стой! Стой, я сказал!

– Убирайте машину, слышите?

– Боже мой… Откройте! Выпустите меня!

– Вы меня слышите? Машину уберите!

– Лада…

– Выпустите меня!

Я выдыхаю. И волевым решением прекращаю этот бред.

Нажимаю на кнопку, выпуская испуганную женщину, она тут же стартует от стоянки с такой скоростью, словно я её тут насиловал.

Это, на самом деле, очень отличается от реальности. Когда насилуют, вряд ли женщина так стонет.

Проследив за её побегом с сожалением, разворачиваюсь, открываю окно и даю парковщику денег. Чтоб поставил машину туда, где можно.

Через пять минут захожу в то же здание, следую по указателям на семинар.

Потому что у меня есть чёткое ощущение незавершённости. И больше я его терпеть не намерен.

## 7. Страх

В большом актовом зале уже идет семинар. Я занимаю место в последнем ряду.

И выдыхаю.

Господи, Лада, что это было?

Что. Это. Сейчас. Было???

Закрываю глаза, пытаясь понять. Найти себе оправдание. И не нахожу.

Вот мы едем.

В машине царит гробовая тишина. Хорошая машина, звуконепроницаемость на уровне.

Кажется, я даже слышу дыхание Петра.

И опять, в который раз уже, не могу не ассоциировать ситуацию с клеткой. Пленом.

Я снова наедине с большим похотливым зверем.

Он не просто так смотрел, не просто так трогал. Я не дура и понимаю прекрасно, что это – еще одна ступень.

Черт… Ну зачем я тебе, Петр Григорьевич?

Оставь меня в покое уже.

Сил нет никаких.

Словно все силы, вся моя активность, броня – исчерпало себя еще вчера, в номере отеля.

Становится страшно от того, что я знаю, как все произойдет. А еще страшнее осознавать, что полностью согласна с предстоящим раскладом. Так, может, перестать сопротивляться? Один раз?

И все.

Расслабиться и получить удовольствие?

От одной этой предательской мысли становится горячо, и я ощущаю, как выпитое вино, шикарное кстати вино, разливается по крови, делая мягче и податливей.

Горячий взгляд скользит неотрывно, будоражит… Напрягает и заводит.

И я хочу… Этого зверя в этой клетке.

Просто какая-то медленная пытка.

Черт, что было в этом вине?

Афродизиак?

Не может же мне просто так, резко, ни с того, ни с сего…

Он, как инкуб, силы и волю высасывает одним своим присутствием.

Но я привычно сопротивляюсь.

Как могу.

Насколько хватает сил.

Отвести взгляд на боковое стекло.

Там город, большой, бешеный. Я маленькая и слабая в этом гигантском мегаполисе, песчинка на берегу моря.

Ужасное ощущение.

Не хочу. Не хочу!!!

Исторический центр Москвы отвлекает, или аутотренинг помогает, но я прихожу в себя.

Лада, ты на работе. Пётр Алексеев, мой выдуманный герой, погиб. Умер. Его нет. А потому и хотеть его глупо. Так же, как глупо хотеть этого сексуально озабоченного босса.

Опять чувствую его пристальный взгляд на себе. Он словно вылизывает. Зверь. Похотливый. Вытягиваюсь по струнке, пытаюсь привести мысли в порядок.

Ну, уж нет, я не сдамся!

Начинает мотать из крайности в крайность. Тело орёт, что хочет секса, что гормональный сбой грозит от таких желаний и неудовлетворённости. Ледяной разум мстительно шипит, что не подпустит того, кто даже не помнит лица влюблённой в него девочки.


Понятно, что этот мужчина хорош, сам по себе, пробуждает первобытные инстинкты. Ему нужно одно – добить меня. Получить любой ценой. А дальше ничего… Пустота, как в той палате, где заправлена кровать и нет моего ангела-хранителя.


Я сжимаю губы, напрягаюсь всем телом. Звери чувствуют страх и слабость. Он уже лизнул добычу, попробовал меня на вкус, теперь хочет откусить лакомый кусок.

Не притронулся, а я чувствую физически, как он на меня смотрит. И кажется, что читаю мысли, и они гадкие.

Или это мои фантазии?

Надо прекращать этот балаган. Пока силы есть. Сквозь сжатые зубы шиплю:

– Может, уже хватит, Петр Григорьевич?

Ну в самом деле, нервы сдают.

– О чем вы, Лада Леонидовна? – неприкрытая ирония в голосе.

Как же так? Он смеётся надо мной, а я тут из последних сил борюсь со своим сдуревшим от затянувшегося целибата телом.

– Я о вашем моральном… давлении! – повышаю голос, это помогает прийти в себя.

– Не понимаю. В чем выражается давление?

– Все вы понимаете! Я не собираюсь…

Я не собираюсь с тобой спать?! Или собираюсь? Всё – это аут, Ладка. Он меня заморочил так серьёзно, что я сама в своих чувствах заблудилась. Из последних сил добавляю:

– Я вам уже все сказала… Зачем вы?

Пальцами нервно натягиваю юбку коленки, пытаясь хоть как-то спастись от плотоядного, хищнического взгляда. Губы подкусываю, чтобы не закричать от безысходности, от вулкана эмоций и разрозненных чувств, что переполняют меня в этот момент.


– Лада Леонидовна, в данный момент я везу вас на семинар, только и всего. Ничего более, – опять усмешка в голосе.

– Ничего? – я разворачиваюсь к нему смотрю прямо в глаза.

Подонок! Ты же весь извертелся на своём сидении, дыры во мне взглядом прожёг! И говоришь, что ничего не делал…

А ведь он, действительно, ничего не делал.

– Ну, кроме того, что я хочу пригласить вас после семинара на ужин… Но вы, как я понимаю, откажетесь?

На ужин пригласить, конечно.

На что надеется? Или опять смеется? Как понять?

Дура. Пить надо меньше вин итальянских за счёт богатых юристов.

– Откажусь. Оставьте свои попытки уже, Петр Григорьевич. Не будет по-вашему.

А вот теперь, после четкого обозначения своей позиции… Надо валить!

Хватаюсь за ручку на двери, только пытаюсь открыть, как Пётр резко наклоняется ко мне, перехватывает обе мои руки!

Я вскрикиваю, делаю попытку вывернуться.

Доигралась, Лада!

– Посмотрим, малышка. Посмотрим.

Опять я – малышка.

Это так сладко, так мучительно больно… Как мой первый раз.

С тобой, Пётр Алексеев.

Глаза в глаза, он ещё ближе наклоняется ко мне и …

Целует.

Жадно, голодный зверь… Жарко, до боли! Он возбуждён, он весь горит. И его пламя перекидывается на мою неприступную крепость, которая выкидывает белый флаг… Опять! Как в нашу дурацкую встречу в его кабинете.

Его рука на моём затылке. И я плавлюсь. Начинаю отвечать ему. Сплетаюсь своим языком с его, впускаю в рот. Господи, лишь бы не стонать. Это будет уже за гранью. Хотя… И так все за гранью. Далеко-далеко…

Он руки мои отпускает. Я свободна… Могу делать то, что мне нравится. А мне нравится то, что происходит. Это так сладко, так невыносимо сладко…

Касаюсь его плеч, склоняю голову набок, чтобы глубже впустить его язык.

Умираю от его вкуса, напора, жесткости… Все, так как я хотела, так, как представляла…

Марево туманит разум, пульсом бьёт низ живота.

– Здесь стоянка запрещена, – стучат в стекло.

Мы замираем. Я резко распахиваю глаза, вернувшись на грешную землю, в машину к похотливому боссу. Испуганно смотрю на Петра Григорьевича.

Боже! Боже мой! Это что было?!

Пытаюсь вырваться, а он не пускает!

– Лада… – в его голосе хрип, глаза затуманены.

– Боже мой, – шепчу испуганно.

Сердце стучит, накрывает осознание дикости происходящего.

– Убирайте машину! – опять стук в стекло.

Перевожу взгляд на парковщика, потом опять на Петра Григорьевича.

Меня кидает в дрожь от испуга. Я не могу контролировать своё тело! Это пугает так сильно, что я ощущаю приступ паники. Нервно отстёгиваю ремень безопасности.

Причина всех моих несчастий пытается меня остановить. Применяет силу. Это действует, как вылитое масло в огонь. Мне становится ещё хуже, я начинаю истерично дёргать ручку.

– Лада, нет! Стой! Стой, я сказал! – слышу настоящий рык.

– Убирайте машину, слышите?

– Боже мой… Откройте! Выпустите меня! – меня всю трясёт от страха.

– Вы меня слышите? Машину уберите!

– Лада…

– Выпустите меня!

Замок открывается, я, перепуганная, выскакиваю из машины и, запинаясь, несусь в сторону здания, где должен проходить семинар.

Глубоко дышу, но аритмия не проходит. Сердце бешено бьётся в груди.

Что это было? Ладка, черт, что было ЭТО?!


От одних только воспоминаний становится настолько горячо, что чувствую, как горят щеки.

Семинар… Надо отвлечься на семинар.

Работа всегда успокаивала.

И сейчас успокоит.

## 8. Семинар

Оглядываюсь по сторонам. В зале полно свободных мест. Не особенно популярный семинар. Наверно, полезный зато.

Выступление судьи Высшего Арбитражного суда РФ. Имя и фамилия не произносимые с первого раза. Судья в отставке, старческим голосом вещает неудобоваримую информацию. Не спят только первые ряды. И то, лишь потому, что сдуру неправильные места заняли.

Что я тут делаю, Господи?

Надо ехать в гостиницу.

На семинар отведено два часа, как раз до конца рабочего дня. Могу немного сфилонить. Все равно ни черта не понимаю. Потерянное время.

Судья все говорит и говорит, на экран выводятся какие-то данные.

А я как в дурмане сижу. Губы трогаю бессмысленно.

И нет. Не думаю. Не думаю.

Когда, через пять минут, в голове не остается ничего, кроме пережитого и панических мыслей о собственной глупости и доступности, я решаюсь на побег.

Правда, для начала надо все же зайти в туалет, оценить ущерб, нанесенный Петром Григорьевичем.

Черт, я его уже даже в мыслях не зову моим пожарным…

Как все меняется-то быстро…

Просматриваю расписание.

Завтра итоговый семинар по повышению квалификации «Реформа корпоративного права». Это я хочу послушать и вникнуть в суть. Обязательно.

Надеюсь, завтра я не встречусь со своим похотливым боссом, и из колеи не выбьюсь до такой степени, что не смогу воспринимать адекватно материал.

Коридоры в офисном здании пустынны. От толстых стен отлетает звук моих каблуков по паркету.

Санузел с неплохим ремонтом, пахнет полевыми цветами. Над бутылочкой с ароматизатором, что висит на стене, прикреплена записка с надписью: «Дамы! Это ароматизатор, а не камера, просьба не закрывать туалетной бумагой».

Похож, что тут скажешь. Хорошо, хоть предупредили.

Ледяной водой чуть опрыскиваю лицо и прохожусь ладонью по шее. Смотрю на себя в зеркало.

Странное ощущение потерянности. Наверно, из-за того, что я давно не была дома. Эта командировка – дикий стресс для меня. Столько впечатлений каждый день! Один Пётр Григорьевич, который вышел на охоту, чего стоит!

Я устала бороться, устала бегать и сопротивляться. Соскучилась по сыну и подруге.

Домой хочу.

Вроде получилось прийти в себя. Поправляю юбку, делаю холодный независимый вид… И на выходе из туалета сразу натыкаюсь на Петра Григорьевича.

Я настолько не ожидаю его увидеть именно сейчас, что буквально столбенею.

Слетает с лица вся наигранная строгость.

Петр Григорьевич после поцелуя в машине явно не в себе. Или, наоборот, очень даже в себе.

Взгляд бешеный, напористый. Злой.

Воспользовавшись моментом моей беспомощности, босс хватает за руку и тянет за собой, но не в сторону актового зала, а куда-то к чёрной лестнице, где не горят фонари, а свет попадает сверху из маленького окошка.

Ошалело переставляю ноги, неустойчиво покачиваясь на высоких каблуках, спотыкаюсь, дергаю руку на себя. Но бессмысленно. Он даже не замечает сопротивления, зверюга!

Чувствую спиной твёрдую холодную стену. Упираюсь ладонями в грудь, по ощущениям, такую же твердокаменную.

– Мы не договорили, Лада Леонидовна… – хрипит босс, наклоняясь ко мне и буквально гипнотизируя бешеным взглядом.

– Нам не о чем… Ахх…

Он меня опять целует. Применяет запрещенный прием, вводит тяжелую артиллерию. И оглушает. Еще хуже, чем до этого, в машине.