Валентин Колесников
Беседы Клеопатры

Вступление

– Милые слушательницы, причем разного происхождения, материального достатка, и сословия! За какое бы дело не принималась молодая женщина, ей достоит начинать его во чудесное и святое имя Любви, которая была и есть создателем всего сущего во все времена, что сотворено на планете Земля! – начала свое обращение, царица Клеопатра VII к приглашенным во дворец одного возраста с ней девушкам, – Перед вами и я, на которую выпала честь открыть наши истории об одной из чудных проявлений Любви, услышав о которой, наши надежды и упования на нее утвердятся, как на незыблемой почве. Имя Любви восхвалено будет нами во все дни, невзирая ни на что. Известно, что все на земле преходящее и смертно. Исполнено скорби, печали и труда. Подвержено бесконечным опасностям, которые мы живущие в них составляющие их часть, не можем вывести, не избежать если бы проведение и милость его не давало нам на, то сил и предусмотрительности, ибо мы не можем предвидеть событий, или, как говорится: “знал бы, где упаду, подстелила бы заблаговременно соломки”. Не за наши заслуги нисходит к нам милость проведения, а дается нам по его собственной благости, и благодаря опыту наших прошлых жизней, о, которых, мы не должны помнить, но память об этом опыте хранится глубоко сокрывшись в нашем подсознании, что есть проведение, которое нас ведет по жизни и в назначенный срок отбирает нашу жизнь, кто как засеял пройдя свой отрезок жизни, то и пожинает в конце жизненного пути, дабы возродится снова и снова, для продолжения бессмертного пути совершенствуясь и достигая уже вечной и неведомой жизни нам еще. К нашему подсознанию, как к заступнику, знающему по опыту прошлого наши слабости, мы и обращаемся, моля его о наших нуждах, не осмеливаясь, может быть, возносить молитвы к таким судьям, как Боги Египта, что хранят нас и наше процветание. Тем больше мы признаем их милосердия к нам, что введенные в заблуждение молвой, такого мы избираем перед их величием заступника, который навеки осужден ими; а, несмотря на это, они, для которых нет тайн, обращая более внимание на чистосердечие молящегося, чем на его невежество или осуждение призываемого, внимают молящим, как будто призываемый ими удостоился перед их лицом спасения. Все это вы узнаете из историй, что раскроются перед нами с человеческого понимания, не из божественного помысла. – Царица взглянула на миловидную девушку по имени Нефертари (Египетское имя в переводе звучит, как “самая красивая”), – Прошу тебя расскажи нам свою первую историю!

Глава 1

Растягивая слова медленным слогом, Нефертари начала свой рассказ:

– Моя история о том, как в караване фараона Птолемея XII, когда он был на обратном пути из Оазиса Сива, вместе с принцессой Клеопатрой, появился странник, – Нефертари взглянула на царицу, Клеопатра улыбкой дала понять фаворитке, что та может продолжать, – шел месяц Паини, второй месяц весны. Фараон с принцессой пробыли в оазисе Сива две недели. За это время караван пополнял запасы свежей воды в бурдюки из бараньих шкур, вода в таком хранении остается холодной даже в самый жаркий день. На верблюдах переносчиках воды были уложены такие бурдюки, на которых не должно быть никаких других грузов, кроме воды, другие верблюды будут нести на себе тюки с сеном, дрова, запасы пищи. Были отобраны и куплены шесть годовалых баранов, для запасов свежей баранины на каждый день, которых погонят вслед верблюдам. Строительный инвентарь для сооружения шатра был распределен так, чтобы можно было, перед разбивкой лагеря на ночь, быстро погрузить все необходимое на лошадей передового отряда. Весь день караванного пути верблюды будут нести на себе составные части походного шатра, которые в конце дня будут перегружаться на скакунов охраны и быстро выдвигаться вперед. Настигнувший место для стоянки караван застанет там установленный шатер для фараона и люди приступят разбивать лагерь для ночлега. Посуда и тяжелые казаны для приготовления еды снимут с верблюдов, и разожгут костры, приготовят пищу для ужина. И люди без траты лишних сил подготовят для себя места ночевки в пустыне. И вот, накануне выхода каравана из оазиса с верблюдом, навьюченным различными снадобьями, мешками с целебными смесями из трав и сосудами с настоями, появился перед шатром фараона человек невысокого роста в меховой шапке и длинном ватном халате. Он подошел к охраннику и спросил его:

“Мне можно поговорить с фараоном?” Пристально вглядываясь в глаза начальника стражи, Дионисия спросил он. От этого взгляда стражник, подчиняясь воле пришельца, вошел в шатер. Фараон в это время готовился к завтрашнему выходу каравана из оазиса, перебирая и укладывая необходимые вещи и книги в мешки, изготовленные из циновок…

“Что тебе, Дионисий?”

“К тебе, божественный, пришлый человек, просил провести к фараону”.

“Пусть войдет”.  Приказал Птолемей. Через мгновение в шатер вошел путник.

“Позволь мне сопровождать тебя, о, наместник бога на земле. Я врачеватель и мое имя Знахарь”.

“О! Это ты? – Птолемей узнал в нем пришлого Кшатра, ранее выдававшего себя за Онисию. – Что ты можешь принести нам полезного в длинном пути пустыней?”  Спросил фараон.

“В пустыне случится, может всякое. Там много змей, скорпионов, ядовитых пауков и просто болезней, что могут внезапно настигнуть путника. У меня есть противоядия, лечебные настои из лечебных трав и отвары, приносящие исцеление. Я знаю, как лечить многие болезни, и как лечить раны, останавливая кровь заговором”.

“Нам необходим врачеватель. Судя по твоему набору полезных средств, ты действительно целитель, Знахарь. Скажи стражнику, чтобы отвел тебя к водителю каравана, пусть Креон определит место в караване для твоего верблюда”.

“О! Божественный царь Египта, безмерно благодарен тебе, да хранят тебя боги, хранители царства твоего!” Низко кланяясь, Знахарь вышел из шатра фараона….

– О! Да, да! -одобрительно отозвалась Клеопатра, дополнив рассказ Нефертари, – Знахарь помог отцу прожить, как можно дольше, давая ему “Амброзию Богов” божественное снадобье, употребляемое богами, как добавка в пищу, – Клеопатра вздохнула, вспомнив о Черной Короне, которую Птолемей примерял в подземном лабиринте сокровищницы, от которой у него началась смертельная и неизлечимая болезнь. Царица поникла лицом, затем вздрогнула, вспомнив, что она не одна и жестом дала знать очередной фаворитке продолжить свой уже второй рассказ. Когда Нефертари закончила свой, по желанию Клеопатры, Фукайна (“умная знающая” так звучит имя очередной фаворитки в переводе с древне Египетского), начала говорить:

– Историю, которую рассказала Нефертари, напомнила мне один опасный случай, приключившийся с одним дийокетом при царском дворе, который заведовал царской казной у Птолемея XII…

– А, это тот прохвост, – перебила ее Клеопатра, – ростовщик Рабирий, что еле унес ноги от моего отца?!– воскликнула Клеопатра, – Когда я еще не была Фараоном! – царица взглянула на свою фаворитку, прекратившую свой рассказ, – Фукайна продолжай, интересно узнать еще что ни будь о Пустоме Рабирии, чего мы не знаем? – Сказала ей Клеопатра и приготовилась с интересом слушать Фукайну.

– А так как об Осирисе и о богах хранителях Египта было прекрасно говорено и не покажется неприличным, если мы снизойдем теперь к человеческим событиям и действиям, я расскажу вам историю, прослушав которую, вы, да хранят нас боги Египта, вы станете осторожнее в ответах на коварные вопросы, которые могли бы быть обращены к вам. И нашей повелительнице, и вам, милые подруги, надо знать, что как глупость часто низводит людей из счастливого в страшно бедственное положение, так ум извлекает мудрого из величайших опасностей и доставляет ему большое и безопасное успокоение. Птолемей XII, расправившись со своими врагами, вернул свой трон и восстановил себя Фараоном Египта, это стоило ему огромных трат, и казна царства была пуста, ему на помощь пришел ростовщик Пустом Рабирий, богатый римский торговец, дававший Фараону деньги в займы за место царского казначея Египта. Побуждаемый необходимостью возврата ростовщических долгов, весь отдавшись мысли, какой бы найти способ, чтобы не возвращать долги, Фараон замыслил учинить Рабирию насилие, прикрашенное неким видом разумности. Пригласив его к себе на обед, он посадил его рядом с собой и сказал:

“Почтенный муж, до меня дошли слухи от многих лиц, что ты очень мудр и философски разбираешься я во множестве разных вопросах я желал бы узнать от тебя, какую из вер ты считаешь истинной: иудейскую, сарацинскую или веру в Египетских известных нам богов?!”

Рабирий сразу догадался, что Птолемей ищет, как бы поймать его на слове, чтобы привязаться к нему и подумал, что ему нельзя будет превознести ни одно верование за счет других так, чтобы Птолемей XII все же не добился своей цели. И Рабирию представлялась необходимость так именно ответить, в котором ответе он не смог бы попасться, он настроил свой ум, и быстро придумал, что ему надлежало сказать, и сказал:

“Государь мой, вопрос, который ты мне задал, прекрасен, а, чтобы объяснить, что я о нем думаю, мне придется рассказать тебе небольшую притчу, которую и послушай. Коли я не ошибаюсь (а, помнится я о том слыхивал), жил когда-то именитый и богатый человек, у которого в казне в числе других дорогих вещей был чудесный драгоценный перстень. Желая почтить его за его качества и красоту и навсегда оставить его в своем потомстве, он решил, чтобы тот из его сыновей, у которого обрелся бы перстень, как переданный ему им самим почитался его наследником и всеми другими был почитаем и признаваем за набольшего. Тот, кому достался перстень, соблюдал тот же порядок относительно своих потомков, поступив так же, как и его предшественник; в короткое время этот перстень перешел в руки ко многим наследникам и, наконец попал в руки человека, у которого было трое прекрасных доблестных сыновей, всецело послушных своему отцу, почему он и любил их всех трех одинаково. Юноши знали обычай с перстнем, и каждый из них, желал быть предпочтенным другим, упрашивал, как умел лучше, отца, уже престарелого, чтобы он, умирая, оставил ему перстень. Почтенный человек одинаково их всех любивший и сам недоумевавший, которого ему выбрать, кому бы завещать кольцо, обещанное каждому из них, замыслил удовлетворить всех троих: тайно велел одному хорошему мастеру изготовить два других перстня, столь похожих на первый, что сам заказавший их, едва мог признать, какой из них настоящий. Умирая, он всем сыновьям дал по перстню. По смерти отца каждый из них заявил притязание на наследство и почет, и когда один отрицал на то право другого, каждый предъявил свой перстень во свидетельство того, что он поступает право. Когда все перстни оказались столь схожими один с другим, что нельзя было признать, какой из них подлинный, вопрос о том, кто из них настоящий наследник отцу, остался открытым, открыт и теперь, То же скажу и я, государь мой, и о трех законах, который бог отец дал трем народам и по поводу которого вы поставили вопрос: каждый народ полагает, что он владеет наследством и истинным законом, веления которого он держит и исполняет, но который из них им владеет – это такой же вопрос, как и о трех перстнях. Твой отец, царица, тогда понял, что Постум Рабирий отлично сумел вывернутся из петли, которую он расставил у его ног, и потому решился открыть ему свои нужды и посмотреть, не захочет ли он услужить ему. Так он и поступил, объяснив ему, что он держал против него на уме, если бы он не ответил ему столь умно, как-то сделал. Рабирий с готовностью услужил Птолемею приняв казначейство Египта, и со своих средств внес в казну сумму какая требовалась, а ваш отец возвратил впоследствии ее сполна, да, кроме того, дал ему великие дары и всегда держал с ним дружбу, доставил ему при себе видное и почетное положение. – Фукайна закончила свою историю. А Клеопатра хитро улыбнувшись в знак одобрения, подумав при этом, как по приказу отца начальник его личной охраны бросился на розыски скрывшегося от отца Рабирия, и о том, как казначей обкрадывал непосильными налогами народ Египта и сдирал даже с бедных последнюю копейку, и в конце концов, откуда знать фавориткам, где ее отец вместе с ней, тогда принцессой, взял сокровища, сполна покрывшие затраты казны, благо деньги Постума Рабирия помогли снарядить богатый караван через пустыню в тайную сокровищницу Египта в храм Оракула в Оазис Сива, что в сердце пустыни Сахара, что в последствии стоило жизни Птолемею XII, но это уже достояние истории …

Глава 2

Моя история о любви одного юноши из бедной семьи к девушке, дочери богатого и зажиточного торговца, который ни за что не выдал бы за бедняка свою дочь если бы не вмешательство божественной силы богов. А было так; камень, найденный Кшатром, крестьянским сыном на берегу священной реки Кришна в Индии в провинции Султаната Ахмат Нагар, – так начала Файруза (перевод этого имени с древне Египетского звучит, как “бирюза”) свой рассказ, которой дошла очередь истории, – привела мне на память рассказ, не менее полный опасностей, чем история Фукайны, но тем от нее отличающуюся, что в той эти опасности приключались в течение нескольких лет, в этой, как вы услышите, в пределах одной ночи. Жил, слыхала я от купцов из Индии заезжих с товарами в Александрию, что в Султанате Ахмат Нагар, юноша по имени Кшатр в одноименной с названием реки Кришна деревушке, что расположена на берегу под названием, как и река Кришна. Если взобраться на высокую пальму, что растет на рисовых полях возле самой реки, то взору открываются живописные просторы округи, что тянутся от самой деревни, примыкающей к рисовым плантациям вдоль течения реки. А с левого берега, до самых холмов, с чайной растительностью, где девушки в пестрых сари с корзинами за спиной собирают из чайных кустов листья ароматного чая. Отсюда с высоты хорошо просматриваются чайные холмы в сплошных ухоженных кустарниках Индийского чая, сбор, которого сейчас в самом разгаре и Кшатру с верхушки пальмы хорошо было видно сборщиц чайных листов. Там занята за этим занятием его любимая девушка Ратна. Только девственницы допускаются до сбора этого изысканного чайного листа не старше восемнадцати лет. Жаль, только, что Кшатр так далеко от чайных плантаций и разглядеть, которая из девушек его Ратна ему не удается. Ратна, имя звучит, как драгоценный камень. Отец ее богатый торговец чаем из клана ростовщиков. Это их семейный бизнес и в период сбора чайных листьев все девушки селения заняты на уборке, а сам он занимается наймом дополнительной рабочей силы, перевозкой зеленых листьев и упаковкой просушенных чайных листов, ставших товаром. Кшатр пробовал просить руки у достопочтенного Анируддха, отца девушки, но, кроме насмешек челяди дома чайного плантатора над бедным крестьянином ничего из этого не вышло. Кшатр горько вздохнул, мечтательно глядя на чайные холмы, где двигались девушки. Оттуда доносилась веселая песня сборщиц чайных листов, и звонкий смех.

“Эй, бездельник! – окликнул его седой старик в белой чалме, – Я куда тебя послал?! А ты ничего не сделал до сих пор! Бездельник слезай и принимайся за работу!”

“Отец, день только начался. Я пророю каналы, для стока воды. И за день плантации высохнут, и соберем рис до последнего колоска”. Слезая с кокосовой пальмы, оправдывался Кшатр.

“Если ты так будешь работать, то век тебе не видать Ратны. Я разговаривал с господином Анируддха. Но он меня и слушать не стал. Сказал, что его дочь не пойдет к бедняку. Так, что ты забудь ее. У нас рядом из нашего крестьянского сословия есть много достойных девушек”.

“Нет, отец, я люблю ее и, признаюсь тебе, что и она меня любит. Иначе я бы ни за что не явился бы в дом к уважаемому господину Анируддху”.

“Ну и глупец же ты! – старик вздохнул, глядя с упреком на сына, добавил, – Посмотри на своих старших братьев. У них и хозяйство свое есть и внуков подарили мне. А, что ты можешь подарить мне? Бедняк есть бедняк. Ты еще молод, а пройдет год, два и не заметишь, как состаришься”.

“Отец, мне только двадцать лет от роду”.

“Ты не разговаривай, а бери мотыгу и что бы я тебя до захода солнца дома не видел. Придешь, на закате. Я тут тебе принес горшок с едой. Проголодаешься, поешь и снова за работу. Все грядки должны быть осушены, и до сезона дождей рис убран. Для следующей посадки дожди наполнят заводи и можно снова высаживать стебли риса. Я бы тебе помог, но не могу, старым стал, а, как известно старость не радость”. Старик, кряхтя, поставил узелок с едой под пальму и, опираясь на палку, медленно пошел вдоль рисовых полей в селение. Кшатр поднял узел с едой, и приладил его к стволу пальмы, прицепив к почерневшему отростку от пальмового листа. Затем поднял с земли мотыгу и побрел к грядкам белого риса. Хлюпаясь в воде, отпугивая редких змей, что плавали в воде грядок, созревшего риса, прочищал стоки орошающих каналов, по которым уходила вода в реку. От грязи и мутного ила ноги, одежда, лицо и торс запачкались. Изрядно вымазавшись, Кшатр все семь грядок очистил от заторов и теперь, к утру завтрашнего дня вся вода должна будет уйти, останется теперь работа солнцу, которое быстро высушит водоемы и можно будет приступить к уборке риса. Кшатр теперь мог с чувством выполненного семейного долга спуститься к реке. Помыть себя и постирать одежду. На берегу, он разделся, вошел вводу. Умылся и, искупавшись, принялся стирать грязную одежду. Солнце еще было жарким, хоть и день уже был на исходе. Выкрутив воду из выстиранной одежды, он развесил ее на прибрежных кустах на солнце. А сам, выбрав место на берегу, усеянном речной галькой, принялся за еду. Нагретая на солнце галька приятным теплом прикоснулась к продрогшему в холодной воде телу. Он поел хорошего плова, приготовленного отцом, и мысленно поблагодарил родителя за искусно приготовленное блюдо. Затем закинув руки за шею, развалился на спине, отдаваясь наслаждению отдыха после столь утомительной работы на солнцепеке. Спина ощущала прикосновение отшлифованных водой камней нагретой за день гальки, и этот природный массаж снимал усталость, вселяя бодрость в молодое тело юноши. В середину позвоночника упиралась, какая-то острая часть сучка, выброшенного на берег во время разлива реки. Кшатр повернулся, чтобы отбросить этот неудобный упирающий прямо в спину кусок. Нащупал его, пытаясь вынуть и выбросить подальше от себя какой-то торчащий из гальки сук. Но сук оказался твердым, как заостренный белый известковый камешек. Кшатр зажал его двумя пальцами, большим и указательным, пытаясь с силой расшатать и выбросить подальше от себя. Камешек поддался силе обхвата пальцев и вышел из пласта гальки. Этот камешек оказался равно указательному пальцу Кшатра и был необычный. Сверкающими гранями на солнце, он привлек внимание юноши. Кшатр держал этот длинный камень в руке, вертя перед глазами в раздумье, выбросить или посмотреть какой он там без прилипшей грязи. Он подошел к стволу кокосовой пальмы, где оставил мотыгу. Поднял ее за держак и, повернув к себе рабочим концом, стал очищать камень об заостренный конец лезвия. Кшатр увидел, что камень был прозрачным и однородным по всей длине, и отдавал равномерным еле приметным желтоватым оттенком. Этот кусок длинного прямоугольного камня напомнил юноше случай на базаре в Голконде, куда как-то в детстве взял его отец. Что поразило его тогда так это то, что богато одетые купцы толпились у продавца разноцветных камушков.

"Отец, скажи, а, что это за красивые разноцветные камушки, и что там делают люди в богатых одеждах?"

"Там драгоценные камни, они торгуются с продавцом, чтобы купить и вставить в золотое кольцо". Отвечал отец.

"А бесцветные камушки тоже драгоценные?" Спросил Кшатр тогда.

"Бесцветные и самые дорогие, это настоящий брахман, если он прозрачный и грани у него ровные и острые". Ответил отец.

Вспомнилось Кшатру это событие на базарной площади Голконда.

"Значит в руках у меня самый дорогой камень". Подумал Кшатр. Он стал вертеть камень у себя перед, глазами рассматривая внимательно перед собой на солнце. Края были не очень острые, и он длинный и большой, но зато прозрачный. Кшатр решил разузнать подробнее об этом камне, а вдруг он ничего не стоит. А выглядеть посмешищем ему не хотелось перед односельчанами и, особенно перед своими женатыми братьями, и обиднее всего перед своим отцом. Кшатр решил спрятать находку под стволом пальмы, зарыв глубоко под самыми корнями с помощью мотыги. И надев на себя высушенную одежду, в лучах заходящего солнца побрел домой.

По дороге ему встретились девушки, возвращающиеся с чайных плантаций.

“Эй, молодые гарпии, много чая собрали? “Весело спросил Кшатр.

“Ты лучше спроси у Ратны, вон она с подругами за нами идет”. Ответила одна из них.

“Только смотри, чтобы ее отец уши тебе не надрал”. Добавила вторая, под веселый и одобрительный смех. Кшатр густо покраснел и стал ждать приближающихся к нему девушек и Ратну.

“Здравствуй Ратна”. Сложив в приветствии руки перед собой, поклонился ей Кшатр, когда они подошли ближе.

“Здравствуй“. Ответила Ратна. Ее подруги ушли, вперед оставив влюбленных вдвоем.

“Ратна, я скоро приду просить у твоего отца твоей руки. Я люблю тебя и не могу жить без твоего внимания и без тебя. Мы росли вместе, и я красивее тебя не видел никого из девушек и не хочу видеть. Ты моя на веки”.

“Мой дорогой Кшатр, я, как видит Кришна, просила у него помощи, что бы он дал тебя мне и помог нам быть вместе. И я чувствую сердцем, что меня услышал Всевышний”.

“Ратна, скажи мне, отец дарил тебе драгоценности?”

“Да, на мой день ангела он подарил мне золотое колечко с рубином, когда я стала совершеннолетней”.

“Скажи, а какие еще бывают драгоценные камни?”

“Алмазы, это те, что не имеют цвета, а только острые грани. Из них делают красивую огранку, и они становятся бриллиантами, которые можно вставлять в золотые кольца и серьги. Делать браслеты и колье”.

“А сколько стоят такие прозрачные камни?”

“Знаю, что очень дорого. Некоторые из них так дорого, целые состояния”.

“Ратна, помоги мне и скажи, если я подарю твоему отцу целое состояние в виде драгоценного камня, которого еще не знал мир, он отдаст тебя за меня?”

“Где же ты возьмешь такой камень? “ грустно вздохнула Ратна”.

“Ратна, ты просила в молитве Господа Кришну помочь нам соединится в браке, и Кришна услышал твою молитву. Сегодня он на берегу реки Кришна, названной Его именем, Господь подарил мне огромный драгоценный камень, который я хочу подарить твоему отцу в знак того, что он позволит мне жениться на тебе”.

“Правда?! – радостно воскликнула Ратна. Она подошла к Кшатру, прильнула к нему и обняла, прошептав, – Чудеса творит Кришна. Я сегодня же расскажу об этом отцу. А завтра ты принесешь эту драгоценность в знак нашей свадьбы и попросишь у моего отца моей руки?!”

Влюбленные, обнявшись, шли к селению. Кшатр у красивых деревянных ворот дома Ратны распрощался с девушкой, взяв у нее обещание, что она расскажет отцу о предложении Кшатра, чтобы домашние подготовились к встрече жениха, который завтра войдет в дом невесты с драгоценным подарком. Еще не взошло солнце, как Кшатр, осторожно, чтобы не разбудить отца и мать, выскользнул из хижины и с мотыгой двинулся к берегу реки Кришна. Там в условленном месте он вырыл находку, промыл прилипшую землю к камню. И бережно завернув его в белый кусок шелка, сунул сверток за пазуху. Вернувшись, домой Кшатр нарочно громко вошел в бедную хижину с земляным полом, крытую рисовой соломой, и сказал так, чтобы его услышал отец и мать:

“Просыпайтесь мои дорогие. Сегодня я буду просить руки у достопочтенного господина Анируддха выдать за меня Ратну”.

“Авани, ты слышала, наш сын сошел с ума, я второй раз такого позора не переживу. “ С огорчением сказал отец”.

“Господь Кришна помутил ему разум, когда он не понимает, что ему отец богатой невесты не дал согласия. – Отвечала мать, и уже сыну сказала, – Сынок, Кшатр, вразуми себя и не позорь своих старых родителей перед богатыми людьми”.

“У меня есть то, что даст мне в жены Ратну”.

“Ты, о чем говоришь, сын?” С тревогой спросил отец.

Кшатр вынул из-за пазухи сверток, положил на стол и сказал:

“Отец, мама, подойдите сюда и взгляните вот на это”.

Старый отец, кряхтя слез с лежанки и подошел к столу. Луч солнца в это время просочился через стекло окна и упал на длинный с указательный палец сверток. Старый Абхай осторожно развернул шелк. В глаза вспыхнул разноцветными брызгами света огромный алмаз. Старик замер, как окаменелая статуя. Затем повернул голову к сыну.

“Ты никому не говорил о своей находке?“Настороженно спросил сына.

“Кроме Ратны, никому. Я просил ее рассказать господину Анируддха, ее отцу, что бы он приготовил нам встречу у себя в доме, куда я к обеду приду просить руки его дочери”.

“Слышала мать, нам жить с этим богатством теперь нет никакой возможности. Эта драгоценность может принести нам беду, если только мы не избавимся от нее. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше. Собирайся мать. Мы идем в дом господина Анируддха, за его дочерью”.

Приготовление к сватовству у старых родителей прошли, как это принято у верующих Кришнаитов. Нарядившись в одежды для такого случая, отец и мать Кшатра с сыном, медленной и торжественной походкой на виду прохожих селения двинулись к дому богатого плантатора чая. Там их уже ждала свита из родственников и сам господин Анируддха с дочерью. Нарядная и улыбающаяся невеста с полной любви взглядом не сводила глаз с жениха. У ворот Анируддха постепенно стала собираться толпа зрителей.

Когда во двор торжественно вошли родители Кшатра вместе с сыном, к ним обратился с порога дома господин Анируддха, громко, чтобы все слышали.

“Ты, уважаемый Абхай, привел своего сына к моим стопам. Скажи, что поднесет Кшатр мне в знак руки моей дочери?”

“Пусть Кшатр одарит тебя за твое драгоценное благословение сочетаться в браке наших детей”.

“Подойди ко мне, сын мой“. Громко позвал к себе Кшатра Анируддха.

Кшатр молча, приблизился к отцу Ратны и, вынув из-за пазухи сверток, развернул шелк и поднял в своей руке высоко над головой кристалл. Толпа у ворот издала удивленный вздох и зашумела, как рой пчел. Алмаз сверкал всеми цветами радуги, отбрасывая разноцветные блики красок от лучей солнца во все стороны. Кшатр поклонился отцу Ратны и громко, сказал:

“Я пришел к тебе с просьбой достопочтенный господин Анируддха выдать свою дочь за меня, сына достопочтенного Абхая и матери достопочтенной госпожи Авани“. Сказав это, Кшатр приклонился к ногам отца Ратны и положил у ступней Анируддха алмаз. Выпрямился и почтительно стал стоять возле отца с дочерью. Ратна наклонилась к стопам отца, подняла алмаз и дала сокровище в его руки. Анируддха взял за руку дочь с алмазом, и, подойдя с ней к Кшатру, вложил руку дочери в ладонь Кшатры. На этом церемония была завершена. Кшатр и его родители были приглашены в дом. И у молодых началась новая уже семейная жизнь…

– Что ж, – промолвила царица, – твоя история Файруза, достойна похвалы, но не всем юношам везет найти свою Ратну. – Задумчиво произнесла Клеопатра на санскрите, рассматривая индийскую девушку, дочь посла, прибывшую из Индии с отцом в Египет из султаната Ахмат Нагар. На ней было надето длинное сари из тончайшего шелка красного цвета а в присобранных темных волосах, золотой заклкой с драгоценным камнем, где сверкал огромный рубин, оттеняя золото заколки и цвет убранства девушки.

Глава 3

На следующий день, после обеденного перерыва, Клеопатра пригласила всех собравшихся дочерей знатных дворов Александрии, девушек весьма образованных и начитанных, а быть на выданье в окружении молодой царицы, считалось в те далекие и смутные времена при дворе – это шанс найти жениха и выйти удачно замуж за мужа состоятельного и богатого, по примеру своей царицы за богатого римлянина, военачальника или если повезет за сына сенатора самой Римской республики. Клеопатра с вниманием относилась к своему окружению, так как обладала незаурядным образованием и опытом, борьбы плечом к плечу с отцом в эмиграции, а по возвращению присутствовала при казнях врагов, от которых ранее Птолемей XII, вынужден был с дочерью принцессой скрываться в Риме. Итак, на сегодня со своим рассказом выступила Олабизи (в переводе с древне Египетского “приносящая радость”). Клеопатра посмотрела на прелестное создание в белоснежной тунике с жемчужным ожерельем на тонкой лебединой шее изящно очерченный овал смуглого лица и сияющие изумрудным блеском зеленые огромные глаза девушки, смело и без всякого смущения, смотрящие в карие глаза обремененной властью царицы, озабоченную беспокойными вестями с долины Нила, где обмелевшее русло реки засухой осложняло и делало невозможным совершать крестьянам орошение рисовых плантаций и виноградников. Скудный урожай зерновых и овощей не могли побороть голод вызывая грабежи повсеместно безлюдные деревни встречались римским легионерам Авла Габиния несущим службу в предместьях Александрии. А сам начальник экспедиционного легиона докладывал каждое утро царице о состоянии обстановки и сторожил вверенную гражданскую жену Юлия Цезаря, царицу Клеопатру, пуще собственного глаза, соблюдая приказ командующего римской армией, воюющего в это время в Испании. Цезарь получал донесения от Авла и строго следил за снабжением корпуса легионеров в Александрии. Из Рима шли корабли с продовольствием для Клеопатры и легионеров, было и красное вино в бочках, и солонина, и рис, и свежая баранина. Но вернемся к рассказу Олабизи. Девушка поняла по выражению лица Клеопатры, что рассказ ее должен снять напряжение неприятных вестей и смягчить состояние царицы, но так, чтобы история была рассказана для слушающих и понравилась сразу всем, так чтобы рассказ звучал весело и беззаботно, чтобы получить удовольствие не только одной Клеопатре, но и компании девушек фавориток дружественных и веселых слушателей и начала:

– Среди простых людей в ходу есть поговорка: “Когда худой человек слывет хорошим, хоть и сделает неподобающий поступок, тому никто не поверит!” Вот и строится мой рассказ на одном красивом крестьянском юноше по имени Захер (“цветок” в переводе из древне Египетского). Отец его и мать трудились не покладая рук на рисовых плантациях, но пришли тяжелые засушливые времена и Захер распрощался с родителями и ушел в Александрию. А как боги наградили его красотою, то и попросился он служкой в храм Амона в Фивах. Монахи храма вначале присматривались к нему, давая всякую тяжелую работу, но крестьянский труд с раннего детства приучил и закалил выносливостью молодого человека, а прозорливость и природный ум, смиренность, позволили ему получить доверие у младшего сословия монахов храма и у верховного жреца. А когда у алтаря монахи смиренно проводили молитвы богу Амону и богам хранителям Египта, а прихожане выкладывали свои дары, выпрашивая милости у богов, он искренне молился и проливал слезы, и многие то видели. И молва о его святости в тех местах была гораздо больше, чем когда-либо слава у самого Ур Хем Седэка, верховного жреца храма Оракула Оазиса Сива. В скором времени, частью своими проповедями, частью слезами, он сумел так подманить прихожан, что стал верным исполнителем и хранителем почти всех духовных завещаний, какие там совершались, оберегателем денег у многих, духовным отцом и советчиком почти большей части мужчин и женщин; так поступая, он из обреченного на голодную смерть крестьянского юноши стал на виду верховного жреца, и молва о его святости в тех местах была гораздо больше, чем когда-либо слава Оракула из Оазиса Сива. Случилось, что одна вдова по имени, как она себя стала называть мадонна Олуфеми (“возлюбленная богов” перевод из древне Египетского) богатого купца из Рима, обосновалась в Александрии. И вот приехав вместе с другими женщинами в Фивы на молебен в храм и стоя на коленях перед этим святым монахом, рассказала ему кое-что о своих делах. Брат Захер, увидел, что перед ним стоит на коленях богатая молодая и красивая женщина, и мгновенно влюбляется в нее, и тут же спрашивает:

“Нет ли у тебя, дочь моя, любовника?”

Смерив монаха недобрым взглядом, зло ответила:

“У меня любовников было бы столько, сколько мне надо, если бы я того хотела, но моя красота и все мои прелести не для всех. Что, не видно тебе, святой отец, у кого найдется красота равна моей внешности? И в раю мне не будет равных красотою”.

Захер сразу понял, что дама не совсем рассудительна, но и зачем ей быть умной при совершенной внешности, и легкой обаятельной прелести, и внезапно утвердился в том, что с головой влюблен в этот женский и красивый соблазн на яву, и, что совсем теряет рассудок при виде мадонны Олуфеми. И не желая более разгневать исповедал ее, и отпустил вместе с другими женщинами. Спустя некоторое время, разведав, где в Александрии расположен богатый дом ее покойного мужа, оставленный ей, как наследство по завещанию, Захер взял с собою верного товарища, отправился на лошадях в Александрию, через два дня они прибыли в дом мадонны Олуфеми. Обслуга дома приняла двух служителей Храма Амона из Фив и провела в палаты мадонны. Захер вызвал Олуфеми на тайную беседы и уединившись в отдельной комнате, чтобы никто не мог его видеть и слышать, бросился перед нею на колени и сказал:

“О! Возлюбленная богов, я за два дня на лошадях проделал этот нелегкий и опасный путь к тебе под палящим солнцем, прости меня за то, что я сказал тебе в воскресный день на исповеди, когда ты говорила мне о своей красоте, я был так сильно избит ночью, что не мог встать с постели до сегодняшнего дня”.

“С того воскресного дня моей исповеди прошла целая неделя и еще два дня твоей дороги? – удивленно спросила Олуфеми, -Кто же тебя чуть не искалечил таким образом?”

“Я объясню», – сказал Захер, – когда ночью молился в моей келье возникло яркое сияние, и не успел я обернуться, чтобы посмотреть, что это такое, как вижу над собою прекрасного юношу с толстой палкой в руке, схватив меня за капюшон он начал бить меня по спине и ногам. Я спросил его за что? Он ответил: “За то, что ты осмелился осуждать небесные прелести мадонны Олуфеми, которую я люблю небесною любовью”. – Тогда я спросил его:

“Да, кто же ты?”– На что он ответил:

“Я ангел, и вершу справедливость тут!”

“О! Господин мой, – обратился я к нему, – прости меня великодушно, умоляю тебя”. А он мне в ответ:

“Я прощу тебя только в том случае, если ты отправишься к ней, как можно скорее, и попросишь у нее прощения; если она не простит тебе содеянное, я сюда вернусь и угощу тебя так, что ты будешь стонать до конца дней своих”. И что он сказал потом я не осмелюсь передать тебе, только тогда, когда ты простишь меня”.

Олуфеми, наивная, как младенец, слушая эти речи млела от сказанных слов, которые считала истиной:

“Говорила я тебе, святой человек, что моя красота небесная, но видят боги, мне тебя жаль, и я прощаю тебя с тем, чтобы ты сказал наконец, что сообщил ангел?”

Брат Захер ответил:

“Так как ты Олуфеми простила меня, я охотно сообщу тебе об этом, но напомню, то, что я открою тебе никто, слышишь, никто не должен знать, если ты счастливейшая на свете женщина, которая обитает сейчас на свете не хочешь испортить нашего дела. Этот ангел поручил мне сказать, что ты так ему нравишься, что он множество раз явился бы к тебе, чтобы побыть с тобой ночью если б не опасался испугать тебя. Сейчас он велит мне передать тебе через меня, что желает прийти к тебе как ни будь ночью и пробыть с тобой некоторое время; а так как он ангел и если бы явился в образе ангела, то ты не смогла бы дотронуться до него, он и говорил, что в удовольствие тебе он хочет предстать в человеческом образе; почему ты и можешь считать себя почтенной ангелом более какой иной женщины, живущей на свете”. Олуфеми ответила с вожделением, что ей приятно быть любимой ангелом, ибо и она его очень любит его, в каком образе он хочет показаться либо она не ощутила страха. Тогда брат Захер сказал:

“Олуфеми, я все улажу с ним, о чем ты говоришь мне, но и ты можешь оказать мне великую милость, которая ничего тебе не будет стоить, а милость та, чтобы ты пожелала, чтобы он являлся в моем теле. Он вынет мою душу из тела и поместит ее в рай, а сам войдет в меня, и пока он будет с тобою, до той поры я буду в раю”.

И Олуфеми согласилась. А брат Захер сказал на это:

“Устрой, пожалуйста, чтобы в эту ночь дверь твоего дома была открыта, чтобы он мог войти, ибо, являясь в человеческом теле, как он и явится, он может войти только через дверь”. Вдова ответила, что она сделает так как, договорились. Брат Захер удалился, а Олуфеми за тысячу лет показалось время, пока не посетит ее ангел…

– Надо же! ао- удивленно воскликнула Клеопатра, -Никогда не могла подумать, что бывают такие женщины, у которых вместо очаровательного обаяния только одно достоинство, лишь физическая красота, и полное отсутствие ума! – в это время все восемь девушек зааплодировали царице, что засвидетельствовало то, что им поучительная история Олабизи понравилась и подняла дух уверенности в свое совершенство многогранных качеств, которые дополняют природную красоту каждой из них. Но, как же сложилась дальнейшая жизнь прохвоста Захера? – спросила царица Олабизи.

– Этот человек Захер, которого считали добродетельным, не ведая о том, что творил злое, осмелился выдать себя за ангела, но боги наказали его деяния и он по заслугам был опозорен, ибо, что знают двое не бывает тайной. Да устроят боги Египта, чтобы то же содеялось и с другими, ему подобными… Так закончился и этот беспокойный день правления Клеопатры VII. В послеобеденное время, завершив государственные дела, царица спустилась в гостиную залу следующего дня, где в условленное времясобирались приглашенные ею ранее молодые дамы для рассказов своих историй. Клеопатра, войдя в зал, обратилась к собравшимся со словами:

– Для начала столь веселого послеобеденного времени дня, каким будет наш круг общения, мне представляется много историй, которые могли бы быть вами рассказаны, прелестные дамы, но одна из вас записана в очереди мне представляется ее рассказ всего более по душе, потому, что из него вы ни только уразумеете счастливую развязку, но и поймете, сколь святы, могучи и каким благом исполнены силы любви, и об этом нам поведает Ганна (“небеса, рай”, перевод из древне Египетского языка ее имени). – Клеопатра плавным жестом правой руки сделала жест, символизирующий начало истории. Фаворитки сидели на креслах, установленных полумесяцем, по центру полукруга на некотором расстоянии стояло кресло куда прошла грациозная девушка в тунике небесного цвета со сверкающей брошью у левого плеча в виде лепестков розы, очерченных рубинами. Отблески камней броши бликами света красноватыми лучиками подчеркивали красоту изделия и оттеняли смуглую прелесть красивого лица девушки. Она уселась в кресло осмотрела взглядом синих, как небо глаз присутствующих слушательниц с Клеопатрой в центре полукруга, и сказала:

– Рассказ мой, касается моих родителей, выходцев из Рима. Эта история о любви, вселяющейся в нас, как я слышала от отца и матери, плененной и захваченной Римскими войсками в период гражданской войны, в которой победой военачальника Луция Корнелия Суллы и его соратника Марка Лициния Красса закончилась эта братоубийственная бойня, как мне рассказывал мой отец Антоний, а сейчас я излагаю эту нашу семейную историю от имени моего отца, как он мне рассказывал; а именно: “Праздник победы – рассказывал мой отец, – в Риме в 82 году проходил так; были накрыты на улицах Рима 10000 столов, а дом самого богатого римлянина, коим являлся Марк Лициний Красс, был открыт для посещения всем желающим, в том числе и простым жителям Рима. Солдаты, которыми он командовал в ходе гражданской войны, и особенно отличились в битве у Коллинских ворот, устроили большое пиршество, чтобы отпраздновать это событие происшедшее в начале 82-го года. Они ели и пили без всякого стеснения. Одни разлеглись на подушках, которые были брошены прямо на улицах возле низких столов, накрытых пунцовыми скатертями. Другие, сидя на корточках, хватали куски мяса из больших блюд, что стояли на столах, источая пряный аромат, исходивший от вареных окороков, и напоминали пир львиной трапезы после удачной охоты. Зал дворца Луция Корнелия Суллы, где проходил пир этих знаменитых военачальников, представлял собой инкрустированное розовым мрамором помещение, посередине, которого располагался бассейн. Вода в нем была настолько прозрачна, что свет от светильников, пылающих под потолком, отражался от стен и падал на дно бассейна, от этого казалось, что воды в нем нет. И только, лишь, когда нагая рабыня, для постельных утех, прыгнула в воду, и вода под ее телом возмутилась, обдав брызгами ноги Суллы, Лициний Красс понял, что бассейн полон воды до краев.

“Как она мне надоела, – в сердцах вымолвил Сулла, – пора бы подыскать, что-то взамен”.

“А, куда девать эту?”– невозмутимо спросил Красс.

“Будто ты не знаешь? Хочешь, забери себе”.

“Хоть ты мне и друг, но я не подбираю надоевших рабынь. А хочешь я приготовил тебе не тронутую девственницу. Принцессу Египетского царства. Я уплатил за нее целое состояние, решил преподнести тебе ко дню рождения”.

“Так это и есть мой день рождения. Ты же знаешь, какая участь нас ждала бы в случае проигранного сражения там, у Коллинских ворот. Это ты Марк, спас меня, когда мои войска начали отступать”.

“Да, дорогой командарм, я спас и себя”.

Сулла поднял со своего ложа правую руку с кубком, мгновенно стоявший за спиной в белой тунике раб с амфоры наполнил кубок вином. Красс сам налил себе вина в свою чашу из амфоры, стоявшей у его ног.

“За нашу победу, Марк!“ выкрикнул Сулла, и оттолкнул ногой от себя мокрую рабыню, прильнувшую губами к его стопам. Женщина от неожиданности вскрикнула, издав звук раненной косули, и упала в бассейн, забрызгав тунику и лицо Корнелия Суллы.

“Леонид! – выкрикнул раздраженным голосом диктатор, – Убери эту мерзкую гидру с глаз моих долой, или лучше отдай солдатам, пусть позабавятся”.

“Лучше отдай мне. – Сказал вдруг Красс, – Я сделаю из нее искусную танцовщицу и продам дорого, какому ни будь претору из провинции”.

“Леонид, отведи ее пока в подсобное помещение, пусть посидит там. И возвращайся, да не забудь запереть дверь, чтобы не сбежала”.

“Слушаюсь мой господин!“ Ответил верзила, широкоплечий и высокий личный телохранитель Суллы. Он подошел к бассейну и подал руку рабыне, униженно рыдающей стоя вводе. Она сунула ему свою узкую ладонь, и Леонид быстро извлек девушку на край бассейна.

“О, Леонид!“ Вымолвила она, с легким акцентом. Ее гладкая смуглая кожа блестела от воды, и она слегка дрожала от холода. Леонид подобрал ее одежду и укутал туникой, которую поднял, что лежала на краю бассейна.

“ Пойдем, моя любовь“. Сказал ей негромко, почти в самое ухо, чтобы не услышал Сулла. Он первым вышел из зала, открыв дверь, и пропустил вперед рабыню. Когда они вышли, Леонид сказал:

“ Мартисия, я давно люблю тебя и хочу выкупить тебя из рабства. Мы смогли бы тогда пожениться и жить, как свободные граждане Рима.

“Так, что тебе мешает это сделать?“ Иронично спросила гречанка.

“Теперь уже ничто. И это я сделаю в самое ближайшее время. Красс согласится на выкуп, он ценит меня, помня мои заслуги в войне, когда я был его личным телохранителем”.

“О, Леонид, Ты меня так любишь, может не стоит так, иногда мне кажется, что я не достойна тебя”.

“Ты знаешь, Мартисия, любовь – это такое чувство, которое случается раз в жизни и приходит, ну как снег на голову, неожиданно и внезапно, когда любовь не ждешь и не ведаешь, что она появится. Вот так произошло со мной. Я тебя люблю и никому тебя не отдам. Мне осталось еще немного собрать денег, и выкуп будет наш. А пока поживешь у Красса, он очень бережно относится к рабам, обучает их разным искусствам”.

Они подошли к комнате, указанной Суллой.

“Вот тут ты будешь некоторое время», – говорил Леонид, – затем слуги отведут тебя в покои Красса, в его дом”.

Леонид, оставив Мартисию одну, запер дверь, и вскоре вернулся в зал с бассейном, заняв место у своего господина.

Когда Леонид удалился, бережно прикрыв, туникой рабыню, Красс сказал:

“Корнелий, я пошлю своего Антония, он приведет Принцессу”.

“А имя у нее есть?”

“Ее зовут Афродита”.

“Имя богини, хороший знак, Марк. Ну, приводи“. В черных проницательных глазах Суллы промелькнули живые огоньки любопытства, и он не преминул добавить:

“И для верности, пусть берет с собой Леонида. Время не спокойное, на улицах полно пьяных солдат.

“Антоний! – я вздрогнул от неожиданности. – Подойди ко мне!“ Красс посмотрел в мою сторону и подозвал к себе…

С тех пор, когда я помогал отцу в море ловить рыбу, прошло довольно много времени. Из-за бедности и нищенского существования я решился, когда стал взрослее, и удрал в школу гладиаторов Лентулла Бониата, что в Капуе. Отец нашел меня там, но его прогнала стража, и дальнейшей судьбы его мне неизвестна. Нищета и бедность были хорошим стимулом для изучения приемов боя, а хорошая еда, прибавляла силы. Через полгода, мне дали напарника Леонида, с которым нам предстояло драться в смертельном поединке. В этот день умер богатый и знатный патриций, по случаю его смерти сенат решил устроить смертельные бои. Отобрали шесть пар и привезли в Рим. Нас поместили в помещение с решеткой, сквозь которую падал дневной свет. На ногах металлические кандалы, натерли до крови ссадины, каждое движение обжигало, как огнем щиколотку правой ноги. Арена цирка, где должны проходить бои, располагалась в Колизее. Мы слышали за стенками рык львов и острый звериный запах хищников. Леонид смотрел на меня, то дружески, то со злыми искорками в глазах. Мы готовились сразиться с ним в смертельном бою. Но, каково было мое разочарование, когда я узнал, что мы будем драться со львами. Два голодных льва и мы вдвоем вышли на арену. У Леонида был щит и короткий меч, голова не прикрыта. У меня копье, щит и на голове шлем с кольчугой, укрывающий шею.

“Эй, ты, малыш!“ Леонид обратился ко мне, таким унизительным тоном в голосе, хоть мы были равны ростом и мускулы рельефно облегали наши тела.

“Ты, меня зовешь, недоразвитый телом?“ Леонид не ожидал такого обращения, и его хохот наполнил арену весельем. Это понравилось публике, раздались аплодисменты и зал, заполненный до отказа, разделился на две половины болельщиков. Кто склонялся болеть за Леонида, кто за меня. Такая завязка перед началом боя добавляла зрительского азарта предстоящему поединку.

“Нас выпустили на львов. – Сказал Леонид, – Будем помогать друг другу, и боги придут нам на помощь. – Чуть слышно вымолвил он. – А сейчас становимся спиной друг к другу, так легче отражать атаку зверя”.

Но на арене появилось два тигра и два льва. Четверо хищников, вкусивших человеческих останков, против двух людей. Тигры заняли позиции у барьера цирка, а львы начали ходить вокруг нас, подступая все ближе и ближе, издавая устрашающий рык. Мы поворачивались следом, не сводя глаз с хищников. Вот лев приблизился ко мне и лапой отбил копье, которое я нацелил на него. У меня возникло желание метнуть в него копьем, но инстинкт самосохранения, подсказывал, что этого не следует делать. Вдруг неожиданно, раздался крик Леонида:

“Берегись!“ В этот момент второй лев, что был ближе к Леониду, сделал неожиданный прыжок и я, скорее механически, чем осознанно, выставив свое копье, пригнулся к песчаному покрытию арены. Туша льва прижала мою спину к арене. Боли я не чувствовал, только, что-то теплое и липкое стало растекаться по моей спине. С трудом сбросив со спины судорожно дергающуюся тушу зверя, я понял, что мое копье пронзило львиное сердце. Запах крови возбудил зверей. Тигры бросились на убитого льва и стали его разрывать на части. Второй лев, продолжал двигаться кругами, но нападать не решался. Тигры, разорвав тушу льва, каждый с куском части туши разбежались в разные стороны и стали с жадностью насыщаться.

Недовольные зрители стучали о каменные сидения бронзовой посудой, требовали зрелища. Вскоре появились рабы загонщики. Загнав зверей в загоны, а нас с Леонидом отправили на отдых. Продолжилось представление гладиаторских боев. На арену выпустили три пары сражающихся.

В этот раз нам с Леонидом повезло. Мы остались живы. Когда мы проходили в свое помещение я увидел одного господина в богато расшитой тунике, он, что-то говорил, Лентулле Бониану, жестикулируя для убедительности.

В помещении с решетками на окнах, нас ждали амфоры с водой и тазы, для омовения. Две рабыни поливали нам на руки с амфор, мы помылись и переоделись в туники, затем нам принесли еду. Насытившись, мы стали дожидаться дальнейших распоряжений. На этот раз нам не надели кандалы на ноги, и это предвещало нам то, что нас готовили для поединка. Неожиданно в дверях появился владелец школы гладиаторов сам Лентулла.

“Антоний, и ты Леонид, на выход!“ сказав это, Лентулла повернулся спиной к нам, и мы последовали за ним. В просторной и светлой комнате для гостей нас поджидал господин в богатой одежде. Лентулла, вошел первым и обращаясь к богатому римлянину сказал:

“Вот, они ваши. Забирайте их”.

Так мы попали в дом Марка Лициния Красса, богатейшего римлянина в то время. Мы стали его личными телохранителями. Красс использовал нас для обучения купленных им рабов боевым искусствам, затем, чтобы продать, как можно дороже. Вскоре Леонид приглянулся Луцию Корнелию Сулле, и Красс подарил Сулле Леонида. Так Леонид стал личным телохранителем Суллы…

Мы с Леонидом, прихватив с собой два бочонка с вином, пустились в путь к дому Красса, что виднелся вдалеке на возвышенной местности, как бы приподнятый над обыденностью древнего Рима, над его затхлыми улочками, вымощенными тесаным рабами камнем и стекающими по ним вылитыми из окон жилищ помоями с нечистотами вперемешку. Сейчас эти улочки были заставлены столами с яствами, которые менялись рабами, подносившими на блюдах все новые и новые окорока, жареную и вареную рыбу, с грибами и с рисом. Вина разных сортов разливались в чаши, которые осушались пьяными солдатами, требовавшими все новых яств, женщин и оравших на всех наречиях свои песни. Некоторые, потерявшие от выпитого вина здравый рассудок, кидались на своих товарищей с короткими мечами, не осознавая, что они не на поле битвы. И тут же падали в беспамятстве, чтобы забыться мертвецким сном, под столом, на камне улицы или на траве парка у дома Красса. Передвигаться по пьяному разгулу солдат было не безопасно, не безопасно для обычных людей, но не для бывших гладиаторов, как мы с Леонидом. И это скоро сказалось на подходе к дому Красса. Там шла, какая-то возня. Огромного роста солдат держал в обеих руках по одному, мертвецки пьяному человеку, тряс их в воздухе и орал страшным голосом, как в бреду:

“Я буду совершать казнь! Это шпионы, из вражеского лагеря! Я узнал его!” С этими словами он поднес к глазам того, кого держал в левой руке. Затем другого солдата, которого держал в правой. Снова затряс ими в воздухе и понес этих двух несчастных к огромному котлу, где варились куски бычьего мяса.

“Его надо остановить!” Вдруг заговорил Леонид. С этими словами он бросился к великану. И, когда приблизился к нему, я вдруг заметил, что Леонид не такой уж и высокий, доходил верзиле до плеч. Он громко что-то крикнул импровизированному палачу, и тот мгновенно выронил солдат на землю, выхватил из-за своего пояса тяжелую палицу и, размахивая ею, бросился на Леонида. Опытный гладиатор схватил у раба, что стоял у котла, бронзовую мешалку, довольно длинную, для размешивания варева, и поддев ею подставку, на которой стоял котел, выбил под днищем. Масса горячего бульона с варившимися в котле кусками бычьего мяса, обрушилась под ноги великану, обжигая обутые в сандалии ноги. От адской боли, верзила свалился на землю, дико заорал и стал кататься по земле, проклиная, на чем свет стоит, Леонида. Пьяные солдаты, что жаждали зрелищ, и плелись следом за верзилой, стали быстро приближаться к нам. Леонид и я бросились к ступенькам лестницы, что вела на террасу дома Красса. Путь нам преградили охранники из десяти человек. Их короткие мечи угрожающе сверкали в руках, отсвечивая блики факелов, освещающих лестницу. Это были опытные бойцы, которых Красс отбирал в школах гладиаторов по всей Римской территории, куда продавал обученных бойцовскому ремеслу рабов.

“Кто вы и откуда?!” Спросил начальник караула. Леонид узнал в нем, своего бывшего напарника по школе Лентулла Бониата в Капуе.

“Это ты, Олимпий?!”

“Ну, я, Леонид! Ты, что, думаешь, я вас не узнал?!”

“Мы по приказу Красса, пришли за Принцессой. Отведем ее к Сулле”.

“А, чем вы докажете, что вы от Суллы и по приказу Красса?” Спросил Олимпий, обводя тревожным взглядом своих подчиненных солдат. При этом все десять солдат медленно выстроились в боевую шеренгу для отражения пришедших за Принцессой.

В это время толпа пьяных солдат, которых становилось все больше и больше, издали наблюдали за разворачивающимся спектаклем, что сулило им увидеть бой опытных гладиаторов, здесь дерущихся на смерть.

“Смотри сюда, Олимпий! – громким голосом, чтобы были слышны слова Леонида всему караулу и даже пьяной толпе, – Здесь на бочонках с вином стоит клеймо, что это вино из погребов Суллы. Как ты думаешь, мы бы смогли проникнуть туда?!”

Олимпий выхватил ближайший факел, воткнутый неподалеку в каменный остов лестницы, и посветил им днище. Убедившись, что Леонид сказал правду, воткнул свой меч в ножны и уже дружелюбным голосом сказал:

“Хорошо, можете оставить вино нам, а сами пройти к евнуху распорядителю. Вон он, стоит там у двери, дожидается вашего прихода. Нам Красс перед тем, как уехать на пир к Сулле дал соответствующие указания. И сказал, чтобы мы внимательно отнеслись к приходу за Принцессой, что наверняка могут быть подставные люди, чтобы похитить столь дорогое сокровище, а затем перепродать. Принцесса очень красивая и обладает многими искусствами, к тому же она девственница”.

Я почувствовал, при этих словах начальника стражи, что у меня приподнялись брови от удивления. Я почувствовал, что здесь кроется какой-то подвох, и не мог поверить в чудо нетронутой девственницы, доставленной на невольничий рынок, что процветал на острове Сицилия, где купцы Красса скупали рабов. При этом мое сердце вдруг неожиданно вздрогнуло и замерло на секунду. Я снова удивился этому, чего никогда не происходило со мной. Из моих размышлений вернул к действительности громогласный голос Леонида:

“Но, ты сам понимаешь, Олимпий, что без сопровождения стражи нам не добраться до дворца Суллы среди всеобщего разгула пьяных, вооруженных до зубов солдат?”

“Мы будем сопровождать вас, на это есть приказ Красса. Поднимайтесь наверх. Ехнус подготовит Афродиту и распорядится рабам носильщикам, чтобы собрать все необходимое для транспорта Принцессы” …

Олимпий с подчиненной ему охраной остался у лестницы сторожить вход на верхние этажи дома Красса, где были расположены покои, отведенные для Принцессы. Мы с Леонидом, оставив вино для его охранников, поднялись на террасу, где ждал нас евнух Ехнус. Он поклонился нам и правой рукой сделал медленный жест, предлагая войти в покои Принцессы. Мы вошли в освещенное светильниками помещение, устланное коврами с занавесками на окнах. Посреди помещения стояла огромная кровать с четырех сторон по периметру располагались светильники, на длинных мраморных подставках освещая тусклыми отблесками горевшего пламени пространство комнаты. От светильников комната наполнялась благовониями, от которых легко дышалось, и было приятно вдыхать ароматы, наполнявшие атмосферу вокруг. Приготовление Принцессы для передвижения во дворец Суллы подходило к концу. Остались некоторые небольшие мелочи, что не успели доделать рабыни по уходу, приставлены Крассом к ней. Принцесса сидела у огромного зеркала спиной к нам. Вокруг нее суетились красивые молодые рабыни, искусно подобранные Крассом. Все были одинакового роста и возраста, стройные и быстрые в движениях, что придавало их работе точность в действиях. Вот одна девушка, что пробежала мимо меня с подносом, с каким-то порошком на нем, стала посыпать волосы Афродиты этим порошком, отливающим фиолетовым оттенком, и укладывать их в виде башни, в свете светильников, придающим с золотистым оттенком волосам Принцессы, сверкающие огоньками волнистые пряди волос в искусных пальцах рабыни. Мы с Леонидом стояли у двери, терпеливо дожидаясь окончания сборов. Наконец Ехнус хлопнул два раза в ладоши. Рабыни прекратили работы, поклонились евнуху и бесшумно выскользнули из помещения. В дверях появился старший носильщик, он тихо, что-то сказал Ехнусу на ухо, тот кивнул в знак согласия, и раб так же бесшумно вышел. Сердце мое непрестанно стучало в груди, от какого-то предчувствия, чего-то необычного, что должно произойти именно в эти минуты. Я не знал, что творится со мной и только чувствовал, что этот миг настанет вдруг здесь и именно здесь. Мое волнение нарастало с каждым мгновением времени. На арене цирка, где мы с Леонидом не раз смотрели смерти в глаза, такого ощущения не было со мной никогда. Прост холодный и рассудительный поток хладнокровия вливался в меня в эти моменты схватки с противником, который помогал мне победить, придавая силы и энергии. Здесь же все было по-другому. Наконец Принцесса поднялась со своего места и медленно подошла к нам. В сумрачном свете светильников, я не сразу смог разглядеть ее лица, но вот она приблизилась ближе к мерцающему свету, блики света пали на нее, на ее открытый лоб, волосы, брови, ресницы и глаза. Я посмотрел в ее ясные чистые небесного цвета глаза. В них светился целый мир и непередаваемый миг счастья. Мне хотелось смотреть и смотреть в эти бездонные глаза, искрящиеся небесным сиянием, утонуть в них забыть реальность, время и все, что было вокруг. Девушка замерла, не отводя глаз от моего лица, смотрела прямо в мои глаза. Мы стояли друг перед другом, не смея, пошевелится и двинуться с места. Мы смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, и только когда Леонид толкнул меня в бок, я очнулся от этого колдовства ее близости. В это время Леонид сказал, обращаясь ко мне:

“Ехнус просил нас подождать тут, пока рабы поднесут к выходу переносной шатер для Принцессы”.

Но я не слушал его, я стал рассматривать ее наряд. Волосы, посыпаны фиолетовым порошком, по обычаю дев тех времен, были уложены на подобии башни, и от этого она казалась выше ростом. Сплетенные нити жемчуга были прикреплены к ее вискам и спускались к углам рта, к розовой складке губ, как распускающийся бутон розы. На груди сверкало множество камней, пестрых, разноцветных, отражающих тусклый мерцающий свет от светильников. Руки, покрытые драгоценными камнями, были обнажены до плеч. Туника расшита красными цветами по черному фону. Щиколотки соединены золотой цепочкой, чтобы походка была ровной, и широкий плащ темного пурпурового цвета, скроены из неведомой ткани, тянулся следом, образуя при каждом ее шаге, как бы широкую волну. Взгляд мой скользнул вновь к ее огромным глазам, чистых, как утреннее небо, сверкающее утренней чистотой. Она смотрела, прямо в мои глаза, не отрываясь. Я не смог выдержать ее взгляда и стал рассматривать ее ресницы. Их длинные лепестки нежно обмахивали лилии глаз. Брови такие же черные, как лепестки ресниц, длинными дугами обнимают глаза. Как совершенна природа, что сумела создать ее, как совершенно ее лицо. Как восхитителен ее тонкий профиль, линия носа заканчивается розовым бантом губ. Их росчерк открывает ровное жемчужное ожерелье зубов, виднеющихся с чуть приоткрытых губ. Принцесса вдруг улыбнулась мне, нежной приветливой улыбкой, глаза вспыхнули небесным сиянием полным любви, зажигаясь мириадами искрящихся лучиков-частичек, брошенных и забытых там солнцем. Голова моя вдруг закружилась, в бешеном ритме застучало сердце. Я не мог совладать собой, чтобы не бросится к ней, обнять расцеловать, забыть, где я и что со мной произошло бы в эти мгновения близости.

Леонид неожиданно пришел мне на помощь, спасая от необдуманного шага, возвращая к действительности.

“Антоний, нам пора. Носильщики ждут внизу у ворот. Ведем Принцессу”.

Евнух, пожелал идти с нами в сопровождающей свите к дворцу Суллы. Леонид, прикрикнул на него, громогласным голосом:

“Не велено!”

Тучное тело евнуха, колыхалось следом за нами, спускаясь ступенями лестницы, ведшей к воротам, где ждал переносной шатер с двенадцатью рабами носильщиками и Олимпий со своими солдатами, готовыми на все ради безопасности Принцессы Афродиты…

– Мои дорогие гости, – неожиданно Клеопатра прервала рассказ Ганны, – у меня сегодня был трудный день, поэтому, я прошу вашего внимания. – Царица сделала паузу, встав с кресла, и продолжила, – Я прошу нашу Ганну перенести свое повествование на завтра, а сегодня, мои дорогие, вы можете заняться своими обычными делами, и позвольте мне покинуть вас до завтра в такое же время, чтобы дослушать эту удивительную историю любви. – Клеопатра повернулась лицом к двери, и в сопровождении дворцового лекаря, покинула гостиный зал…

Глава 4

На следующее послеобеденное время Ганна продолжила рассказывать историю своей семьи: “Освещая путь факелами, которые рабы несли, спускаясь ступенями вместе с нами по лестнице. Треск горящих факелов, и пламя отсвечивалось бликами в шлемах стражников Олимпия, что поджидали нас у ворот, готовы пуститься в путь ночными улицами Рима во дворец Суллы. Я бережно вел за руку Принцессу, ощущая холодное прикосновение ее ладони. От этого прикосновения сердце мое стучало в грудной клетке, как молот о наковальню в руках кузнеца, кующего меч из восточной Дамасской, стали, который рубит мечи врагов, не оставляя на своей отточенной поверхности лезвия даже царапины. От близости Принцессы, от аромата ее волос и ее дыхания, мне становилось все труднее совладать с собой, чтобы не схватить ее на руки и не бросится прочь, сметая преграды на пути к нашему с ней счастью. Но реальность этого времени и тех событий, что не зависимы от нас, ввергали в те рамки и законы, по которым существовал этот мир в эти времена.

“Афродита ступайте осторожно по выдвижной лесенке переносного шатра”. Говорил ей на прощание Ехнус. На что Принцесса отвечала:

“Да знаю я. Вот со мною в шатре будет Антоний для надежной охраны. Не беспокойтесь”.

Услышав свое имя из ее прекрасных уст, мое сердце вновь стало стучать, как стук пращи о ворота осажденной крепости при штурме. Я бережно подвел ее к шатру. Она отодвинула занавеску и вошла внутрь. Заняв место на скамейке, позвала меня жестом, указывая на сидение, напротив. Я быстро вскочил в кабинку шатра. Шторка задвинулась, стало темно внутри, только слабый свет, исходивший от факелов, пробивался сквозь шторы сюда к нам. Принцесса неожиданно прильнула к моим губам и жадно стала целовать меня, причитая, как обезумевшая от любви голубка:

“Люблю, люблю!” Задыхаясь от восторженной страсти, повторяла она.

Я нежно целовал ее прекрасные глаза, руки, шею, брови и волосы, источающие божественный аромат. У меня кружилась голова, от внезапно нахлынувшего блаженства. Я не ощущал ни пространства, ни времени, я не видел, что разорвалась нить, скрепляющая жемчужины, что были прикрепленные к волосам у висков, и усыпали пол кабинки шатра, а прическа, так тщательно уложенная рабыней, рассыпалась по плечам, обнажая ее прекрасный шелк золотистых волос. В этом сумрачном пространстве кабинки шатра глаза Принцессы горели сказочным сиянием, отражая слабый проникающий сквозь шторки свет от факелов. Внезапно раздались крики и команда Олимпия:

“Занять позицию! К отражению!”

Я немедленно высунул голову из шатра, отодвинув шторку рукой. Мгновенно, в мою ладонь впилось сто осиных жал. Я взглянул на пробитую стрелой руку, пригвожденную к дереву шатра. Быстро сломал стрелу и выдернул ладонь. Принцесса, сорвав клочок ткани из туники, перевязала рану. Вокруг переносного шатра шел бой. Неожиданно появился неизвестно, откуда, великан. Его огромные ноги были забинтованы тряпками, последствие ожога бульоном от котла. Он вдруг увидел Леонида. И бросился с криком к нему:

“Ты думал, уйдешь от Ваала?! Я Ваал, назван так в честь непобедимого моего бога, который не прощает и всегда настигает своих врагов!” Сказав это, он вдруг схватился обеими руками за горло. Там торчала стрела, выпущенная невидимым лучником. Великан, хрипя в предсмертных судорогах, опустился на колени, затем упал ниц. Тело его судорожно билось еще немного в предсмертных судорогах, затем затихло. Пьяная ватага нападавших солдат, увидели неподвижного ватажка подбившего их напасть на кортеж самого Марка Лициния Красса, быстро разбежалась. У стражи потерь не было. Было убито трое нападавших солдат и великан Ваал. Кортеж двинулся дальше. Разорванные жемчужные ожерелья и туника, получили свое объяснение, которое дал Олимпий Луцию Крассу. А, Красс, в свою очередь, поблагодарил меня за проявленную отвагу, при защите Принцессы…

Луций Корнелий Сулла был в этот воскресный день не в хорошем расположении духа. Вот уже две недели к ряду, как появилась новая наложница, так рекламированная Лицинием Крассом и за которую он отвалил изрядную сумму золотых денариев, в крупных монетах ауреусах не давалась ему в постельных утехах. И все было в том, что Принцесса была девственницей. В свои пятьдесят шесть лет Сулла не находил в себе тех сил, присущих молодости, что в пылкой страсти могли сделать девушке то, что не в силах этот могущественный диктатор Рима, перед которым трепетала вся Римская знать. Растерянный Сулла в это воскресное утро, подозвал к себе Леонида:

“Я слушаю вас, повелитель!” Отчеканил телохранитель, приблизившись к Луцию.

“Иди к Крассу и скажи, чтобы отпустил на одни сутки своего Антония ко мне. У меня к нему есть одно неотложное дело”.

Леонид не стал вдаваться в подробности, а быстро ответил:

“Да, я готов выполнить ваше поручение, повелитель!”

“Отправляйся немедленно. Возьми лошадь из моих конюшен, и чтобы быстро вернулся с Антонием”.

Леонид уже направился к дверям, как Сулла окликнул его:

“Возьми две лошади, одну себе, другую для Антония!”

“Слушаюсь!”

Леонид стремительно вышел из дома Суллы по направлению конюшен. А, Луций Корнелий в глубоком раздумье вернулся в свои покои, где в постели мирно дремала Афродита. Услышав, что Сулла вернулся, она подняла голову, опершись на руку, спросила:

“Вы, пришли снова ко мне?”

“Нет. – Коротко ответил Луций, – Я пришел сказать тебе, Принцесса, что вынужден поручить исполнить мою роль одному из телохранителей Красса”. Сказав это, Сулла испытывающее уставился своими проницательными глазами на Афродиту. Девушка и бровью не повела, хоть и поняла, о чем идет речь.

“Какие же они все не настоящие. Ни один мускул не дрогнул на лице. Где же чувства, где любовь, где привязанность?" Сентиментальные мысли роились в голове диктатора, не сводящего своего пристального взгляда от прекрасных сапфировых глаз Принцессы. Ее золотистые волосы распустились на подушках, как в эти мгновения она была прекрасна, настоящая богиня Афродита, нет Афродита, появись она здесь, завидовала бы этой божественной красоте и захотела бы стать смертной в эти мгновения, чтобы обладать таким совершенным лицом и глазами с небесным сиянием в них. А Принцессу мучил один единственный вопрос, спросить или не спросить, кто будет от Красса? За кем поехал Леонид? Но догадки подсказывали Принцессе, что будет Антоний. Она это предчувствовала и старалась изо всех сил оставаться равнодушной, чтобы не выдать своей беспредельной радости и трепетного ожидания скорой встречи с ним…

Леонид вскоре прибыл во дворец со мной. Нас встретил Сулла, мрачнее тучи.

“Оставь нас!” Приказал Леониду.

“Слушаюсь!” Отчеканил тот и вышел.

“Мне нужна твоя помощь”. Сулла испытующим взглядом уставился на меня.

“Я слушаю тебя, Луций Корнелий?”

“То, о чем я тебя попрошу, ты должен хранить так далеко в своей памяти, что лучше после того, что ты сделаешь, тебе забыть и не вспоминать даже под пытками. Я вознагражу тебя так, что ты сможешь завести свой дом и жить как свободный гражданин Рима, купить на эти деньги рабов и вести торговлю. Ты согласен выполнить мою просьбу?”

“О, Цезарь, я не знаю какая роль мне уготована, но, чтобы ты не попросили я с радостью, выполню, не сомневайся в этом”.

“Тогда слушай…” Сулла изложил в подробностях все, что требовалось от меня. Я был вне себя от радости. И еле сдерживал прилив эмоций, что не осталось не замеченным.

“О, да я вижу, юношеский румянец на твоем лице. Это говорит о том, что будет все в порядке, и ты меня не подведешь?”

“О, да конечно!” Все, что я смог сказать в эти мгновения диктатору.

“Тогда иди, помойся хорошо в бассейне, затем рабы тебя намастят благовониями, и ты приступишь к выполнению моего приказа!”

Я вышел в указанную дверь, где ждали меня рабы банщики, которые приступили к процедурам омовения. А в это время Леонид, как личный телохранитель Суллы мог беспрепятственно передвигаться по дому диктатора стал наблюдать за Суллой из-за колонны, что были по периметру дворца, опоясывая внутренний двор, где располагался сад и розарий. Сулла часто тут принимал гостей и давал тайные распоряжения своим агентам, которые доносили ему состояние дел в Сенате и следили за тем или иным сенатором. В этот миг, когда диктатор вышел к розарию, к нему подошел раб, выполнявший самую грязную работу по устранению мешавших Сулле чиновников. Обрывки речи доносились до слуха, из которых Леонид понял, что вырваться мне из покоев Афродиты живым, не запланировано Суллой. Что если я останусь жив, боязнь потерять репутацию в глазах Сената и своих приверженцев во влиятельных кругах Рима на лицо, что негативно скажется на его реформах. Устранив меня, получит право на жизнь мысль; “Нет человека, нет проблем"…

Я с наслаждением упивался скорой близостью с дорогим мне человеком. Воображение рисовало различные картины нашей любви, от которых захватывало дух, и сердце стучало так, как будто я лишний, а сердце само хочет бежать в стремлении к Принцессе. Неожиданно в бассейне появился Леонид. Он в двух словах рассказал о моей участи после совершения акта с Принцессой.

“Я предлагаю нам бежать. – Сказал Леонид. – Я с Мартисией, ты с Афродитой. Мы захватим пиратский фрегат и двинемся на Сицилию. Сицилия не подчиняется Риму. Там невольничий рынок, который устраивает и пиратов, и Рим. И там, на Сицилии, имея деньги, мы станем никому не нужными. Многие рабы гладиаторы спаслись там от верной смерти, что ходила за ними по пятам каждый день здесь на арене цирка”. И Леонид изложил свой план побега…

Принцесса не находила себе места, ожидая встречи с Антонием. Она даже бралась нанизывать рассыпанный, еще там, в переносном шатре, жемчуг с ожерелья на нить. Но руки непроизвольно дрожали, и вставить бронзовую иглу в отверстие жемчужины ей давалось с трудом. Она металась по спальной комнате, ходила вокруг огромной постели, перестилала постель. Рабыни, следившие за спальной комнатой, старались угождать хозяйке, но она приказала им уйти и не появляться до тех пор, пока не позовет. Слезы из прекрасных ее глаз струились сами по себе. Эти слезы близкого счастья изливались из глаз и приятно орошали щеки. Она ощущала их щекочущий прилив у себя на щеках и вдруг поняла, что радость плачет по-своему, и это очень приятное, как оказалось, явление. Трепетное чувство ожидания вселяло в нее силы и уверенность в то, что должно произойти нечто очень важное в ее жизни. Внезапно дверь комнаты отворилась, и на пороге появился ее любимый человек, коим был в эти мгновения я. Мы не сказали друг другу ни слова. Она, моя Принцесса, бросилась ко мне в объятия, слезы счастья обливали ее щеки, капали мне на грудь. Афродита целовала меня и трепетала в моих объятиях, как раненная лань. Ее тело содрогалось от моих ласк, и сладострастные стоны любви вырывались из ее уст, как она была прекрасна в эти мгновения, как бесконечно желанна и любима мною. Когда первый приступ любовных ласк прошел, и мы обнаружили, что лежим на ковре возле огромной постели. Я хотел ей рассказать, что ждало меня за дверью. Но Принцесса, моя Любовь, прикрыла мой рот своей ладонью, как бы говорила мне этим: “Молчи! Молчи! Рано еще, говорить!" И мы снова слились, в неистовой нахлынувшей страсти двух измученных ожиданием большой и страстной Любви существ, которые в эти минуты не знают, что такое время, кто они и где и, что нет ни пространства, ни времени ничего, кроме двух слившихся во едино душ. Так продолжалось довольно долго. И только глубокой ночью, когда Афродита блаженно растянулась на постели, я осмелился сказать:

“Принцесса я тебя люблю больше своей жизни. Больше всех богатств на земле, какие только бывают. Ты мое создание на века”.

“Я тоже! Я тоже тебя люблю, безмерно, бесконечно и нет ничего на свете прекрасней этого чувства, что ты даришь мне, мне одной. На века я твоя с тобой моя Любовь!”

“Я хочу закрепить нашу Любовь клятвой, чтобы наша с тобой Любовь спасала нас от невзгод, от лишений. Оберегала нас от опасностей и была всегда с нами вечно”. При этом я взял нож, что лежал забытый на подносе с фруктами и сделал надрез у себя на левой руке возле самой ладони. Капельки крови выступили и засияли рубиновым блеском на запястье, точно такой же надрез я сделал и Принцессе. Мы приложили ранами наши руки, и я произнес:

“Клянусь на века быть всегда с тобой моя Любовь, вечно! Не покидать тебя, чтобы не произошло со мной!”

Принцесса повторила мои слова, и вдруг я ощутил огромное блаженство и уверенность от этих слов, я понял, что моя Принцесса всегда будет рядом со мной и останется моей, чтобы не случилось в мире и за его пределами. И тогда я рассказал, что уготовил мне диктатор Сулла и как мы можем отсюда скрыться, куда бежать, и, что нас поджидают в условленном месте Леонид с Мартисией. А пройти мы можем беспрепятственно, так как Леонид предупредил стражу, подчиняющуюся ему, как личному телохранителю Суллы, что пара Антоний с Принцессой, спустится ночью подышать свежим воздухом в розарий сада. Когда мы с Афродитой вышли из спальной комнаты, стоявший у двери стражник покосился на нас. В свете трепещегося пламени факела, его лицо, то освещалось, то меркло, и он казался не человеком в эти мгновения, а каким-то чудом возникшим неоткуда привидением. При виде его Принцесса вздрогнула, испугавшись, и прижалась ко мне, дрожа от чудесного ощущения свободы и счастья рядом со мной. Мы медленно спустились ступенями лестницы в сад. У колонны я заметил укутанную в плащ тень. Эта тень скользнула в свете луны на видное место и рукой подала условный знак. Мы прошли туда. Леонид, не громко поздоровавшись, сказал, чтобы мы двигались следом. Он шел быстрой походкой к розарию. Запахи цветения роз пахли непередаваемыми ароматами, вселяя в нас с Принцессой силы, однако мы еле успевали за стремительным шагом Леонида. Он быстро продвигался к центру сада, где была разбита клумба из кустов роз. Обойдя ее, он вдруг остановился и схватил один, легким движением поднял куст, открывая подземный ход.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.