Записки из прошлого
Сборник эссе
К. Хеллен

Илона Коложвари Переводчик

© К. Хеллен, 2023

© Илона Коложвари, перевод, 2023

ISBN 978-5-0060-6267-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Записки из прошлого» – очередной сборник К. Хеллен. Этот сборник объединяет подборки статей, зарисовок, рассказов, эссе и текстов на разные темы, которыми автор заставляет читателя думать, сопереживать, разгадывать тайны, спорить и соглашаться, отправляться на поиски истины, задавать вопросы и добиваться ответов, вспоминать прошлое и обращать свой взор на мир, открывая его с совершенно неожиданной стороны. В этой книге К. Хеллен предстаёт перед нами в новом образе. Не только как автор «волшебных» рассказов, но и как незаурядная и интересная личность, чья жизнь полна тайн, сопереживания и сострадания людям и всему живому. Не ограничиваясь рассуждениями о жизни и мироздании, она отчаянно пытается найти определение себе самой, наблюдая за собой с неподдельным удивлением, иронией и интересом. Творчество К. Хеллен удовлетворит самого взыскательного ценителя изящной словесности, кроме того, данную книгу (антологию) можно читать в любой последовательности записей и сборников, собранных и переведённых в разные годы, начиная от самых ранних, до самых поздних.

Предисловие от И. Кóложвари и К. Бейнусовой

«Записки из прошлого», возможно, самый личный и особенный из всех сборников работ К. Хеллен. Так, каждая книга – это свидетельство, каждая книга представляет собой память о человеке, создавшем её, свидетельство о его жизни. Как нет двух одинаковых людей, так и нет одинаковых книг, каждая книга – по-своему уникальна и неповторима. Данное собрание сочинений (вобравшее в себя отдельные сборники статей-эссе, заметок и записей автора) представляет собой избранное из разрозненного творчества К. Хеллен, свидетельствующей о ключевых событиях ирландской истории, о человеке и его мире, о неизменной любви, о судьбах мира и напряжённой жизни души и духа. Этот сборник, безусловно, открывает нам новую К. как автора-мистика, автора-исследователя, автора-патриота, творчество которого вобрало в себя многие из важнейших тем ирландской культуры: её фольклор, её историю и, в том числе, переживания и мысли о судьбе своего народа и языка, а также глубокие философские размышления и собственно литературное творчество, которые неразделимы в авторском слове.

Творчество К. во многом символично и глубоко исповедально. Надеемся, что эта исповедь окажется услышана сердцем своего читателя и всякий, в ком есть живой интерес к бесконечному разнообразию и богатству ирландской культуры и её истории, сможет найти что-то и для себя в «Записках» К. или по-новому взглянуть на окружающий мир и автора, диалог с которым и есть весь этот сборник.

Do ut facias ¹

Предисловие от И. Кóложвари

Du ut facias – первый мой опыт перевода записей К. Хеллен и, вместе с тем, моя первая попытка объединить их вместе, собранные из разных источников, и, очевидно, лет. Тем не менее, как мне видится, именно в этом сборнике К. предстаёт перед нами наиболее простороечивой, даже схематичной в своей речи, категоричной и в то же «человечной», приближенной к простому человеку, его восприятию и актуальным для него вопросам. Тем не менее, это весьма провокационный сборник, спорный и даже немного эпотажный, в котором К. бросает «вызов» не только всему внешнему миру, но и самому читателю, впрочем, как и себе самой. Именно поэтому сборник получил название «Даю, чтобы ты сделал». Полагаю, К. оценила бы, сделай мы эту ультимативную латинскую фразу призывом к исполнению написанного.

Вместо эпиграфа

Моё слово

Я не гонюсь за красивым словом,

Как охотник за молодой ланью. С псами.

Я не хочу писать для салонов, напудренных дам

и припадочных юношей,

Профессоров-демагогов; ищущих и пришедших. Для тех моё слово, кто его знает.

Кто видел и слышал. Кто верит и помнит. И готов ещё… Всегда готов. Вечно!

Для тех моё слово.

Пусть не звучит оно в песнях и домах,

Пусть не мелькает в газетах или записках.

Пусть только передаст из уст в уста

моё слово однажды

Одно сердце другому, как руку протянет.

К. Хеллен

Слова, слова, слова…

Совершенно несерьёзно, но правда!

Все более или менее… живые… люди – писали, пытаясь выразить свои идеи, взгляды, убеждения. А если ещё и не писали – так будут писать, потому что Слово – не форма жизни, а и есть сама жизнь. Реальнее реального. Ну а раз так… Что остаётся мне делать? Молчать? Никогда! Я пишу, следовательно, – я существую!

Логика – страшнейшая вещь на свете. Она убивает Хаос – естественное упорядоченное состояние всего сущего, поэтому позвольте не прибегать к ней.

Написанное сейчас то, что вы решитесь прочитать, – не манифест моей литературы, не жизненное кредо [К. Хеллен], не эссе, не философия и ничего из того, чем бы это можно было назвать. Это – просто слова. Это – просто я. Это значит, что я живу. Здесь и сейчас. И буду жить бесконечно, пока человечество научится сохранять слова. И вместе со мной будет жить тот мир, каким я его вижу, и будет жить то, что я захочу оставить слову – акту своего существования.

Не претендуя на истинность (о ней чуть позже), я хочу сказать о том, что мне Мне кажется, что . Мир – совокупность мнений о нём, и истина – понятие, выдуманное людьми, чтобы упорядочить Хаос. Раз так, можно подумать, что Бога нет… Но, увы… Бог – есть Любовь. А тот, кто возьмётся отрицать её, вычеркнет сам факт своего существования из истории, потому что (И беда, и жизнь многих – в том, что они не думают так, и в них – разлад, и они живут, отрицая своё существование). кажется. мир – это то, что мы думаем о нём любовь – единственная из возможных форм существования.

Есть множество теорий и философских систем, множество литературных направлений, религий и учений, так или иначе пытающихся объяснить мир, человека, его предназначение и место. К сожалению, я тоже теоретик. С припадками практики. И теория – это то, что остаётся после нас, то, что может или не может нас объяснить. Это то, что придумывают люди, чтобы объяснить то, чего не существует. Человек – это парадокс. И каждый из людей уникален. Уникален в форме проявления своего существования. То есть Любви. Знаете, мне всегда казалось, что Любовь – самое многогранное чувство. Вы только посмотрите, как оно непохоже… Посмотрите вокруг. Мы все – Любовь… И все хотим понять, что это такое…

Желание человека разобраться в чём-то – естественно. Потому что познание – это разновидность бунта, а борьба – это форма проявления жизни. Отними её у нас – и не будет человека, потому что, как ни крути, а всё ему надо за что-то бороться, и даже если не за что-то и не с кем – то он всё равно найдёт что-нибудь, а и не найди он такого – так придумает, потому что без борьбы человека не существует. Априори. Вообще.

То, что человек воплощает Любовь посредством борьбы, – естественно. Любовь – есть гармония. И каждый из нас, понимая её на свой лад, пытается её восстановить. Правда, парадокс в том, что мир – это сугубо личное понятие каждого человека, а представления о нём (не считая некоторых общепринятых) индивидуальны. Каждому в отдельности, народу, человечеству – всем свойственно Если допустить, что слово и есть сама жизнь, а использование слова и есть акт нашего существования, всё становится совершенно ясно. Человек, оказавшись в мире – абстрактном времени и пространстве вне всякого контекста и смысла (человек и есть смысл), – тут же начинает его познавать. Называя. Как продавец, перед которым высыпали кучу заморского товара, глядя на него, пытается придумать названия каждой вещи. Какую-то он может назвать уже имеющимся словом, ввиду схожести образов или свойств, а какую-то ему придётся называть самостоятельно. Творя реальность. Творя этот мир. называние.

Называние=определение=упорядочивание= укрощение=подчинение=присвоение.

Мир существует и без нас, но что он вне нашего сознания?!

Интуиция и Знание – вот те два орудия, с помощью которых мы можем познать мир. Они не противоречат друг другу, более того, они как два глаза на одном лице, смотрящие на один предмет, видят одно и то же с разных сторон. И каждый живой человек – обладатель и того, и другого. А как следствие, своего видения мира, которое не может быть ни истинным, ни ложным, потому что критерии истинности, свободы, добра и зла и так далее в подобном духе – также придуманы людьми, для упорядочивания Хаоса. Что касается лично меня, я хочу принимать мир таким, каким его вижу. Я соглашаюсь принимать мир таким, каким его видят другие. Я принимаю те устоявшиеся представления о мире, что общеприняты среди людей и тем самым причисляю себя к этому виду живых созданий. И я такой же Дон Кихот, ищущий себе мельницы и сражающийся с ними, только я знаю, что этих мельниц нет, и мне не хочется их придумывать, потому что это глупо, и я выбираю жизнь…

Рамки, законы, определения, теории – это всё то, что давит на плечи. Мешок с цветными стёклышками! В одно посмотришь – мир таков, в другое – другой. А раз умный, убери стёклышко… И мира – нет. Нет, серьёзно относиться к тому, что нас окружает, нельзя, но приходится. А к себе – так вообще преступление. Серьёзно стоит относиться только к одному – Слову. Это и есть – ВСЁ. Потому что всё, что нас окружает, – названо. Слово произнесённое, слово написанное, слово-название, слово-образ, слово-имя. Ярлычок. Меня всегда возмущает тот подход, что слово, каким бы оно ни было, значит лишь то, что называет. Нет… Слово – это сосуд. Пустой априори. И попади он в руки хотя бы к трём людям – каждый наполнит его по своему усмотрению. И так он выразит свою индивидуальность. Свою непохожесть. Обозначит себя действием. Передаст слову своё видение и понимание мира. Выразит себя через него. Докажет своё существование. Я мирное создание. Потому что ценю человеческую жизнь. Но честно говорю: побить того надо, кто привязывает слово к тому, что оно непосредственно называет, и тем самым лишает других людей возможности самовыражения. Многозначность! И ещё раз многозначность! Пусть каждый наполняет слово тем содержанием, что ему ближе. «Да так мы совсем не поймём друг друга», – скажете вы. Да. А мы и так друг друга не поймём никогда. Потому что мы в силе только принять другого таким, какой он есть, а понять – нет. … Нет… Можно было бы замахнуться на философский трактат о том, что в силах или не в силах постичь человеческий разум, но знаете ли… Слова, слова, слова, слова… Тьфу! Это самое великое из того, что у нас есть.

Набор своих убеждений, принципов, мыслей и идей – вот что при сравнении позволяет утверждать нам: «нравится» – «не нравится», «истинно» или «ложно». Я утверждаю и буду утверждать, пока не умру, а после того это останутся делать мои книги, что человек сам заковывает себя в рамки, что он свободен и его свобода – это не его право, а такая же данность, как возможность дышать, двигаться, ощущать, мыслить, которая почему-то до сих пор так пугает людей, что принять Свободу такой, какая она есть, никто так и не хочет. Ведь свобода – это прежде всего свобода от определений. А не от норм нравственности и морали, жизни и чужого мнения, как это берутся утверждать светлые умы человечества. Я утверждаю, что человек не плох и не хорош. Потому что «плохо» и «хорошо» – выдуманные понятия, которые совпадают в своём понимании не у всех, а в рамках истории – так это и без меня известно, что каждому времени свои «хорошо» и «плохо». Я утверждаю, что каждый человек является носителем то есть своего видения мира, своего понимания слов, своего неповторимого боя, и никто не вправе требовать от него поступиться своей правдой или навязывать ему другую. Я утверждаю, что все религии, какие только есть, – в сути своей имеют одну и ту же мысль и говорят об одном и том же разными словами, подбирая понятные пути к душам человеческим, к «своей правде» каждого индивида. Я утверждаю, что «своя правда» и есть свобода, и каждый вправе поступать так, как он считает нужным, руководствуясь этим понятием и соотнося его с той религией, которая ему ближе. Я утверждаю, что религия – это не свод законов, норм, утверждений и догм, а некое пространство, в котором человеку позволено выражать себя и «свою правду», то есть это то, что человеку отказаться от навязывания самому себе разного рода рамок, канонов, законов и правил. Я утверждаю, что религия как инструмент, способствующий человеку позволить себе снова чувствовать себя свободным, это форма созидания Слова. Я утверждаю… Потому что утверждение – форма выражения «своей правды». своей правды, путь к совершенной свободе, разрешает

Мне близко утверждение: вот поступок. Правилен он или нет, . смотря с какой стороны посмотреть

Всё оправдывает Искренность. Но ничто не оправдает насилия ради утверждения.

«Короли королей» – владыки рамочек. «Слово – определяющее», «слово – определяемое». Все эти рамочки (зовите их, как хотите, – дискурсы, системы, грамматики, etс.) и есть истоки и причины всех наших «измов». Отношение к слову определяет систему, «изм». Но эти короли ошибаются о своём звании. Слово не образ, и слово не символ. И хотя в каком-то роде оно и похоже на сосуд, который мы наполняем смыслами, суть его всё же в другом. Мнящих себя королями много, но король королей всего один, и нет больше его. Слово – король над всеми королями. Оно породило весь мир и вселенные во всём их величии и многообразии, и даже если по свойственной нам гордыни и глупости мы сейчас отрицаем это, то должны помнить: мы тоже в какой-то мере порождены словом. Итак, «». Король над всеми королями. Вот за что не люблю я всех этих «трактовщиков». Гореть им в Аду, схоластику по их души! Мне интересны те, кто свободен от рамочек и болезни «номинации». Империя Номинативусов! Они всюду! И мнят себя королями. Прежде всего было Слово. И Слово было у Бога и было это слово Бог

Увы, что времена Поэтов прошли, и далеко не Бог и не Слово теперь мерило всех вещей. И никто не охраняет так искусно и так ревностно тайну тайн – имя Божие. Сам Господь засвидетельствовал о нём «». Раскрыл его… Мы и попрали… Мы же люди. Короли королей. Любое слово подгоним под рамочку, а то, что не влезет, вычеркнем из словаря. И снова не получится, «». Бог есть Любовь. И неужели она сейчас мерило хоть одной из рамочек? В такие минуты отрекаюсь прилюдно от самих идей гуманизма и в сердцах повторяю: схоластику по ваши души! Крючкотворы заменили Поэтов. Бога заменили чурбаном, образом, символом! Неужели так сложно отличить шифр (от осквернения) и бесправную интерпретацию?! Сложно. Потому что лезут с рамочками. А на кого? … По их души! Именем моим творите чудеса Богу – Богово, а кесарю – кесарево

– державный жезл королей. Любовь – корона. Трактовщики, крючкотворы мои ненаглядные, из какого дерева понаделали вы свои рамочки? Забудьте их – и исчезнут. «». Яблоня… Тема… Женщина… Нет, лучше помнить о схоластике! Тема Ибо искоренится всё, что не Отец мой насадил ²

Слово – больше любой системы, и ни одна система – ничего без Слова. Всё из него вышло. И – уходит! Уходит… Будто ему есть куда идти. не значит

Человек называет, определяет, следовательно, он существует. Я принимаю этот мир, и всех тех, кто называет и определяет, и всё то, что называется и определено. И я существую не до тех пор, пока мыслю или бьётся моё сердце, а пока могу ЧУВСТВОВАТЬ и СОЧУВСТВОВАТЬ. Чувствовать не значит «ощущать», а переживать этот мир, людей, события, слова. Пока слова других и другие слова живут во мне, я чувствую: я живу. И я буду жить, потому что слова других и другие слова останутся во мне, когда моё сердце прекратит биться и я перестану мыслить; и я буду жить, потому что , и в ней я буду переживать этот мир. Сейчас. В эту самую секунду. И навечно. Пока прибудет Слово. книга – не форма жизни, а жизнь

Я говорю о каждом, а не о себе. И хочу извиниться перед тем, кого могли оскорбить мои слова.

13.11.**

Всё это о книгах и их авторах

Всякое искусство должно стать наукой,

всякая наука – искусством.

Ф. Шлегель

Мы разучились читать книги. Мы верим им, но не доверяем. Мы рассуждаем о героях, не видя подлинных героев. Мы критикуем стиль и восхищаемся стилем, мы ищем ответы на вопросы, которым давно место в повозке, катящейся к обрыву. Мы патолого- анатомы от литературы. Мы что угодно найдём в книге, разберём её вплоть до звуков: стиль, форму, предложения, идею, смысл, всё найдём и всё решим за автора. Но мы, как всегда, упустим самое главное – самого автора. Потому что книга – это, в первую очередь, человек. Да, это не образ. Это правда. Книга – это Человек. Автор в первую очередь, и именно как к человеку мы должны относиться к книге. Так разве мы умеем читать, подходя к книге как материалу, как к мёртвому телу на столе в морге, вооружившись интуицией, литературоведческими приёмами или святой уверенностью, что нам достаточно прочесть книгу, чтобы понять её? Мы должны научиться любить книги. Мы не умеем этого делать. Многие из нас и читать-то не любят. Но я говорю не о чтении. Я говорю о книгах. Книга – это человек. «Любите ближних своих». Мы должны относиться к этой душе в переплёте как к живому человеку, потому что в конечном счёте перед нами предстаёт живой человек со своими надеждами, страхами, мыслями и идеями. Какой бы он ни был, но именно его мы держим в руках. Прочтите ещё раз, а затем и столько раз, сколько вам потребуется, чтобы понять эту фразу. Форма жизни. Она требует уважения и внимания. К мелочам. Как же мы читаем, если до сих пор критика и литературный анализ даёт нам любую информацию, кроме ответа «а мог бы этот человек быть мне другом или нет»? Книга – форма жизни.

Я призываю вас не идти на поводу литературоведческих наук, разбирающих книги на «скелет», «мышцы», вплоть до капилляров и клеток крови, и выясняющих системы их взаимодействия. Я призываю вас не впадать в ересь, пытаясь ответить на вопрос «что имел в виду автор?» или «что он хотел этим сказать?». Я призываю вас к уважению. Уважайте книгу как живого человека. И общайтесь с ней так же. Ради всего святого! Будьте человечны по отношению к своей душе так же, как и к душе вашего собеседника (автора).

Наш век истерзан, наш век тикает, как часы. С ускорением. Мы читаем, чтобы забыться. Мы читаем, чтобы отвлечься. Мы читаем, чтобы развлечься. Мы читаем, чтобы научиться. Мы читаем, чтобы ответить на вопросы. Мы читаем, потому что это модно. Мы читаем, потому что учителя заставляют нас. Мы читаем, потому что нам скучно. Мы читаем, потому что боимся не суметь поддержать умирающий разговор. Мы читаем… Читаем… Читаем… Как бросаем монеты в дырявый горшок. Мы так никогда не накопим богатства, пока не решим, зачем же оно нам и в чём оно, собственно, есть. Или я ошибаюсь, или кто-то до меня всё-таки сказал, что мы – это то, что мы читаем. Даже если мы в жизни не держали в руках книгу и наше чтение не шло дальше газет и стихов школьных товарищей, мы – это то, что мы читаем. Мы – это то, что читали до нас. Культура чтения. Она формирует нас. Книги строят нас. Лепят нас, как могучие руки Мастера. (Для критиков и литературоведов: не ищите в этой фразе больше смысла, чем сможете понять сразу). Книги имеют могучую власть над нами. Так было. Есть и будет. Слово – это наша суть. Ужели всё наше естество не отзовётся на силу, что сотворила и нас, и весь мир вокруг? Но, ради Бога, мы становимся всеядны, как свиньи. Мы раздуты гордыней, но напрочь утратили гордость, как самоуважение и чувство собственного достоинства. Мы позволяем себе оскорблять книги и позволяем оскорблять себя книгами. Я скажу, что богат, только когда увижу монету с двух сторон!

Ни для кого не секрет, что есть разные книги – в большей или меньшей степени хорошие, в большей или меньшей степени талантливые, популярные, умные. Но все критерии пусты. Они не несут смысла. То, что нравится мяснику Джону, не всегда найдёт тот же отклик в душе эстета Джорджа, как и не будет столь многозначно истрактовано занятым брокером Джеком. Мы учимся читать на ходу. Мы читаем в транспорте. Мы читаем на работе. Мы читаем на людях! Почему-то в елизаветинское время открытые проявления любви карались достаточно строго, чтобы люди могли и умели держать себя в руках. И если вы думаете, что прочтение книги – это не то же, что ночь вдвоём, то вы ошибаетесь. Только открывая книгу, мы открываем ей навстречу свою душу. Кого мы впускаем в неё? Тело оскверняется связью без любви. И многие стараются уберечь себя. Но все забыли про душу. Кто убережёт её от книги, способной «смутить душу»? (Смущение души – см. Евангелие.) И снова я говорю о вере и доверии. Доверять книге, но верить или нет? Почему мы верим седым учителям, но не верим обещаниям подвыпившего соседа? Потому что перед нами открыты все карты. Это реальный мир. В нём мы всесильны. В нём мы короли. По крайней мере, мы так привыкли думать. Причём весьма ошибочно. Я не стану утверждать, что есть плохие и хорошие книги. Нет, не стану. Потому что я не знаю, что такое «хорошо», и не знаю, что такое «плохо». Я знаю, что убить животное – это зло, но я знаю, что, убив его, можно спасти жизнь умирающему от голода человеку, и знаю, что это добро. Я знаю, что смерть миллионов – это зло для миллиардов. И я знаю, что смерть миллиардов – это благо для Земли, уставшей влачить все наши орды. Нам не давали права судить и разделять чёрное с белым. Нам дали этот мир, чтобы мы сохранили его и сделали лучше, если это можно. Можно. По крайней мере, этого никто не запрещал. Пока. (Уточните по последним постановлениям английского парламента.) Книги – энергообменники мира. Эдакие его батарейки. Мало того, что они передают информацию всех уровней, они как подпорки не дают миру рухнуть и рассыпаться. Они клей этого мира. Но главное – они генерируют эмоции и чувства. Мы берём книгу и заряжаемся от неё. Только вот что мы выбрасываем в атмосферу? Любовь или «выхлопные газы»? Я скажу так: есть книги достойные и недостойные. Прочтения. Впрочем, человек тем и разумное существо, что ему дан выбор. Выбор формирует нас. Именно по нашему выбору определяется большинство «хорошо» и «плохо».

Я не пример для подражания. Я читаю, как живу. Я живу книгами. Написанными и прочитанными. Потому что жизни волнует меня меньше всего. Ею и без меня озабочена половина мира (та, что умеет читать и думает, что читает). форма

Есть те, кому достаточно только сюжета. Есть те, кому интересны чувства и эмоции героев. Есть те, кому интересны мысли автора и его мировоззрение. Есть те, кто ищет в книге только эстетическое наслаждение, и те застрелятся, если какое-нибудь «слово» окажется не на месте или (спаси Боже) грамматика пострадает… Автор всегда будет виноват, если кто-то не ответит на вопрос «что он имел в виду». До какой степени невежества нужно было дойти, чтобы искренне верить, что книга – это страницы, скованные переплётом, или «наши учителя»?! Кстати, об учителях. Вспомните своих учителей. Друзья мои, вспомните! Особенно школьных. Латынь, закон Божий, английский язык. Спорим, светлых чувств к ним вы не испытывали… Особенно, если вам довелось учиться в провинции. И вы верили им? Выборочно. Людям или словам. Но к учителям мы ещё вернёмся. Мне близка эта тема. Но в книге главное… Книга – это бóльшая исповедь, чем та, что люди могут сказать перед Богом в храме. Если вы видите, что это не так – закройте книгу. Это – текст. Книга – дышит. Или ты отдаёшь людям душу и сердце в книгах, или не пишешь вообще. Я не из тех, что «каждый день по 20 страниц», – это дар. И пишу только тогда, когда Читатель – Бог. И не дай Бог оскорбить Бога в нём словом своим или лукавым помышлением! Спрячьте улыбку. Спрячьте. есть что сказать.

Я говорю, есть только три критерия для книги: искренность, ответственность и самоотдача. Жанры, школы, стили, направления – формальны. Уберите от глаз линзы, искажающие вид!

Самоотдача. Когда автор живёт тем, что пишет. Не пока он пишет, а тем, что написал. Не в том, что написал. А тем, что написал. Или – без остатка книге, до опустошения, до фальшивой смерти. Или ты лукавишь. Но бумага не терпит лукавства. Если ты врёшь ей – ты врёшь вечности. Врёшь Богу, самому себе. Если ты даже с бумагой не можешь быть честен (от слова «честь») и искренен, разве есть у тебя право брать на себя смелость учить других? Или говорить достаточно громко, чтобы тебя слышали те, кто может пойти за тобой? Самоотдача. Равна самоуважению. Это как с любовью. Или – без остатка, или нет любви. Ремесленники и писатели различаются в этом. Самоотдача. Это когда пульс в каждом слове и между ними. «Автор – умер!» Это тот же Ницше и его «Бог – умер!». Кто поверит в это – тот лишает себя права на оправдание. Зачёркивает своё имя в списке существующих. Если автор невидим, это не значит, что его нет. Он растворён в тексте. Он в каждом слове. В их сплетениях. Он в форме и содержании. Он – в книге. Он – книга. Самоотдача. Это не только умение настолько полно выразить себя в тексте, что, читая её, читатель получит ПОЛНОЕ представление об авторе, как о личности и человеке. Самоотдача. Это когда автор считает унизительным писать «вполсилы». Не просто напряжение мысли. Не просто напряжение чувств. Не просто напряжение души. А напряжение всего твоего живого естества. Только так процесс создания текста назовётся творчеством. Только когда Слово рождено в любви и с любовью, это назовётся искусством. Искусство рождено возвышать души, воспитывать в них голод и тоску по истинной Красоте. По Богу. По Любви. Если что-то смущает вас, заставляя усомниться в Любви, Боге, Красоте, – это не та книга, что стоит читать. Мы должны уметь противостоять многим книгам, где авторы по глупости своей или злому умыслу развращают наши души, оскорблениями Любви, Бога и Красоты, что в общем-то одно и то же… И мы должны быть чутки настолько, чтобы не обмануться. Не всё, что пугает или вызывает в нас отвращение и отторжение, есть то, чего стоит опасаться. Я знаю такие книги, которые настолько вызывающие и резкие, мерзкие и даже неприличные, но только лишь по форме. Ибо настолько яростно отрицают прекрасное, что лишь доказывают его силу и власть. Берегитесь тех, кто заставляет вас сомневаться (NВ: не является синонимом «не доверять»). Те, кто что-то доказывают, или мудрецы, или слепцы, но они честны в бою. Лукавые – заставляют сомневаться. Тут и место вопросу об ответственности. Это самое коварное слово в приведённом мной ряду. Потому что может быть истрактовано очень многозначно. Автор в первую очередь должен быть грамотен в языке. Но не должен сковывать себя узами языка. Автор должен быть свободен от предрассудков и правил, но не от своей совести. В каждом достойном авторе сидит беспощадный цензор. Похожий на английского военного судью, которому попадаются сопротивляющиеся, отданные под трибунал. И снова о вере и доверии и об учителях. Нас учат верить слову. А ему нельзя верить. Ему нужно только доверять. Так вы можете доверять своему другу, но не верить ему, когда он начнёт свой затейливый рассказ о размере доставшихся ему в наследство акрах пахотной земли. То же и с книгами. Нас учат верить книгам. И мы слепо верим им, меж тем как и в учебниках порой бывает столько же фальши, лжи, глупости и чуши, сколько не сыщешь и в ежегодном королевском обращении к парламенту. Ответственность автора – это ответственность за жизнь и душу своего читателя. Если он послушает тебя, поверит тебе и пойдёт за тобой. Считайте меня анахронизмом, но я смею называть писателем и поэтом только человека энциклопедических знаний и геройского чувства ответственности. А если ты пропустишь какую-то мелочь, а читатель поверит ей? А если у тебя малина зацветёт в сентябре или полнолуние будет раза три за неделю, а героя застрелят из той марки оружия, что будет запатентована всего лишь через три месяца после окончания времени действия романа?! А что если на одной странице у героя на пиджаке семь пуговиц, а через три страницы он уже «дрожащей рукой своей расстегнул все двенадцать пуговиц на своём пиджаке»?.. Это не педантичность. Это уважение к себе и к читателю. Даже к своим фантазиям нужно подходить с той же долей трезвости, что и к историческому произведению. Глупы и перегибают палку те, кто делают «поиски и устранение» подобных «ляпов» сутью всей работы. Творчество не подразумевает «механики». Творчество немыслимо без работы. Жестокой, кровавой и беспощадной. Когда ты каждое слово выверяешь по тысяче раз. То перед лучами правды, то перед лицом фактов. Но стерильная в вопросах «ляпов» книга столь же бездушна, сколь и новая машина известной марки. Она может быть сколь угодно прекрасна собой и функциональна. Но вы не станете богаче, ни приобретя машину, ни прочитав такую книгу. Ответственность. Равна самоуважению. Грубые слова? Поверьте мне, можно говорить о грехе, не впадая в него. Не воспевая его. И тем писатель выше греха, чем живее и омерзительнее опишет его, устояв перед искушением впасть в него. Ответственность. Это когда автор знает, что будут верить каждому его слову. Когда он понимает, что его запомнят таким, каким он оставит себя в книге. Когда каждое слово в книге после его смерти станет сродни штриху в портрете и превратится в обвинение или оправдание на Страшном Суде. Каждое слово должно пройти через сердце и разум. Сердце отдаст ему все силы свои и любовь, а разум вычистит всю шелуху и введёт слово в двери бессмертия и вечности. Но никакая стерильность не заменит «огня души» в книге. Ибо всё-таки нет ничего важнее любви к Слову, книге и читателю. Да, может быть, я и не назову писателем человека, в чьих книгах насчитаю больше одного «ляпа», но я приму его в своё сердце и полюблю его как друга. Возможно, не во всём я буду согласна с ним, возможно, как с автором, возможно, как с человеком, но я приму его таким. Я продлю его жизнь правильным прочтением. Спасу его душу. Оправдаю её перед Богом правильным прочтением. Нет, мы не читаем, а спасаем души, продлеваем жизни. Ответственность – королевская роскошь. И главное – не оскорбить своим словом кого-то. Эдакая писательская толерантность. Главное не оскорбить истину. Я знаю многих, кто пишет, но мало кого могу назвать писателем или поэтом. Я люблю безумцев, что ломают устои. Я люблю тех, кто пишет не по правилам. Я люблю тексты, где смысл раскрывается не через анализ или рацио. Ответственность. Она ещё и в том, чтобы быть понятым, но остаться неразгаданным. Иногда она и в том, чтобы сказать всё, но не сказать лишнего. Ответственность… Ещё тысячи страниц я могу писать о ней. Но всё-таки это не более чем понимание того, что: «По словам твоим воздастся тебе, и от слов своих ты оправдаешься». То, как писатель пишет, – это показатель того, как он относится к себе и к другим. Писатель и поэт – это не тот, кто всегда говорит правду, а тот, кто никогда не врёт себе самому.

Искренность. Умение не лгать самому себе. Автор может писать о том, что ему не близко. Он может наделять героев не присущими ему самому чертами. Он может высказывать чуждые себе мысли. Но только когда он даст разглядеть это в тексте – он будет честен перед нами. Искренность. Это форма уважения. К другим и к себе. Я не думаю, что человек, неискренний в тексте, достаточно уважает себя как человека. Искренность. Это сродни бесстрашию. Это сродни безумству, когда писатели выворачивают в книге свою душу наизнанку, а мы плюём в неё или лезем в неё со своими «инструментами». То, ты скажешь, и то, ты скажешь, – и будет в итоге тем, что останется от тебя. Мало правды в детях. Они смертны. Мало правды в словах, сказанных на ветер. Они – тают. Искренность. Это умение честно признаться в своих недостатках и достоинствах. Быть тем, кто ты есть, а не тем, кем хочешь казаться. Это и есть главное. И это чертовски трудно. Но это того стоит. Искренность. Это полнота чувств. Ты можешь не быть ангелом, но искренность послужит тебе оправданием. Искренен не тот, кто не лжёт, а тот, кто говорит от чистого сердца. что как Бумага – величайший друг человека. Искренность – это смелость принимать себя таким, какой ты есть, и не бояться таким показаться читателю.

Всё это о книгах и их авторах.

Творчество и ремесло. Я за то, чтобы за поэтическое и писательское творчество до сих пор платили красным вином! (См. историю древней поэзии.) Деньги и книги – это такая же идиотская пара, как слон и сжатый газ. Несоразмерны. Несочетаемы.

Или как огонь и лёд? Противопоказаны друг другу. Но всё это формальности. Я, в общем-то, совсем о другом. О сути творчества. Прочь философию! Прочь теории и критику! Прочь рамочки и правила! Итак, Только достоверно описывать мало, нужно ещё творить, пытаться создать форму или содержание, которых не было дотоле, или как можно глубже проникнуть в суть вещей, пропустить их через себя, тем самым не констатировать действительность, а как бы создать её заново. В этом-то и заключается сам процесс ТВОРЧЕСТВА. Поймать чувство, мысль, образ в слово – это и есть самое сложное, но это означает убить слово, сделать его своим ручным джинном, исполняющим прихоть хозяина, дело истинного короля слова – чувство, мысль, образ и смыслы в слово. Ибо . Правда, в своих экспериментах с формой и содержанием главное не выпустить в мир Химер. Я про то, что мы всегда должны остро чувствовать гармонию. Есть вещи, которые существуют, но которые никогда и ни при каких обстоятельствах не должны быть написаны, как есть и то, что должно быть названо, даже если этого ещё нет. То, что всё сказано и придумано до нас, – не оправдание. Это признание в своём духовном, душевном и творческом бессилии. Наш век плодит Франкенштейнов, экспериментируя с формой и содержанием. А что если взять рамочки от классицизма, а содержание от романтизма, а написать в стиле сюр? Франкенштейн получится. Когда мы не будем искать «чем бы поразить», а только – как полнее выразить то, что чувствуем, видим или думаем, – только тогда мы воскреснем как писатели и поэты. Как сказать так, чтобы тебя поняли, но не разгадали. Искусство. Говорю за себя: я чувства и эмоции выражаю образами. Судьбы и мировоззрения, личности – именами. Я пишу загадками, не потому что хочу сойти за умную или мне больше нет дела, чем выпендриваться перед читателем, «раскрывая перед ним всю бездну его невежества». Нет. Я так воспринимаю мир. И не могу иначе. Сейчас уже слова воспринимаются буквально. За образом видят только образ. За аллюзией только аллюзию, а не тысячи путей трактовок… Такое чувство, как будто бы мир разучился не только читать, но и видеть. И не видит никто межстрочий. И автор для них умер, и никто даже не пытается его воскресить в сердце своём. Другого человека. Принять его. И я боюсь отпускать от себя книги, потому что боюсь, что кто-нибудь по неосторожности оскорбит не меня, а истину или мою любовь. Я не знаю, что со мной будет, если она понесёт оскорбление вместо меня. Что ж. Каждый выбирает сам. Но одно я знаю точно, что Слово для меня всегда с большой буквы, потому что мне не только в книгах было явственно открыто, что «Слово – Бог». писательство – это умение создавать тексты, авторство – умение создавать Книги. Творчество – это созидание или создание нового, а не констатирование реальности. пригласить вся наша власть – на кончике языка

Глуп тот, кто пишет, полагая, что будет понят. Но ещё глупее тот, кто не надеется быть понятым. Скрывать не буду, я знаю, что всё конечно, и меньше всего мне бы хотелось покинуть этот мир непонятой. Бури чувств, мыслей, идей, эмоций, стремлений и порывов стихиями бьются в моей душе, заставляя меня ЧУВСТВОВАТЬ. И КАК я чувствую, и ЧТО я чувствую, и ЧТО я думаю по этому поводу – и есть та я, которую я сама признаю. Я – это то, КАК я чувствую. И ЧТО, конечно. Я хочу быть понятой. Понятой, но неразгаданной. Книгами я хочу остаться. Словно каждое написанное слово связывает меня с этим миром, с жизнью, продлевает моё существование. Потому что я наконец-то НАЗЫВАЮ свою душу и чувства по именам. А то, что НАЗВАНО… Патетика! Патетика! Патетика! Тьфу! Идеалистище-максималистище. Самоопределение.

Свобода, Независимость, Самоопределение. Друзья мои – это всё, что нам нужно. Нам, авторам. Свобода от рамок (но не от английского трибунального цензора внутри себя). Независимость от чужих трактовок и интерпретаций, чужих ошибок и грехов этого мира. Самоопределение. Это слово, пожалуй, я объяснять не стану. Мне оно мило и близко во всех смыслах. Свободно слово дышит на равнине духа!

Если, читая книгу, мы не будем прислушиваться к голосу разума – мы будем как дети, но лишь позволив голосу разума оказаться громче голоса сердца, мы будем глупцами. И ничего не поймём. Гармония между голосами сердца и разума. И в своей душе мы должны учить их гармонии. Миру. () Мир в душе. Если кто-то достигнет его, ему больше не нужен будет мир. Как и война. Когда на этой земле люди поймут это?! Да, чтение нельзя делать наукой. Это искусство. Истинное искусство. Как в старые добрые времена. Когда Слово, Поэзия, Религия, Музыка и образ ещё не были насильно разделены. Но мы забыли об их единстве. Разум забыл, но сердце помнит. Пусть Поэтов сейчас и нет, но есть сердца, что помнят Слово и его историю. Или и они уже «обратили своё лицо к вечности»? Сердце наше. Это в нём книги выбирают нас. Нет, не мы выбираем книги. Книги выбирают нас. Книги, а не тексты. И я не настолько плохо помню нашу историю, чтобы забыть, что Мир – это умение выслушать обе стороны и поступить по-своему. Литература начинается там, где слышен стук сердца. любая, даже самая мощная крепость рано или поздно рухнет, если её фундамент основан на камне, но она непоколебимо простоит века, если там будет Книга.

Не думаю, что книга может быть удачной, если это не песня, то есть если в основе прозаического текста не лежит Поэтическое начало. Рифма и шифр. Я за рифму (гармонию) между смыслами одного слова и двух слов в строке. Я за рифму двух предложений в тексте. Я за рифму двух сердец в межстрочьях. Язык – великая вещь. Он должен быть богат. Он может быть разным, как фейри. Простым и грубоватым, выспренним и красочным, изысканным и витиеватым, примитивным, грубым и пошлым. (чувств или реальности). Язык может быть и должен быть путём нашего оправдания. По которому мы идём. К Богу. Я за то, чтобы книги писались на родном языке. Каким бы он ни был. (Эта фраза – лирическое отступление.) Я за то, чтобы ни в языке своём, ни в форме, ни в содержании автор не подыгрывал читателю и не шёл у него на поводу. Для этого и пишутся книги. И это достойные книги, если они пишутся человеком, который знает обо всём этом. Но, увы нам. Увы нам! Увы нам!.. Если за всю жизнь вы найдёте хотя бы пару таких книг среди всего прочего книгопечатного хлама, знайте: вы не прожили жизнь зря. И кроме вашего ангела-хранителя и верного сердца, у вас на небе пред Богом найдётся ещё один заступник. Тот, кого вы, приняв в своё сердце, спасли от забвения. Между формой и содержанием должна быть гармония. А это требует определённого мастерства. А оно не даётся сразу в придачу с талантом. Глуп тот, кто пишет, поучая, но не учится сам. От своих же слов, от чужих слов, от слов сказанных или умолченных. Уважение к слову. Ещё раз и ещё раз. Уважайте то, что породило вас. Как Бога, как отца и мать, уважайте слово. И не позволяйте себе оскорблять его и быть оскорблённым им. Пошлость – неспособность честно и полно выражать истину Король не обязан одеваться и говорить как крестьянин, но он должен делать так, чтобы каждый крестьянин чувствовал себя королём.

Книги пишутся людьми. И у каждого своё оправдание «словесному недержанию». Но верх самонадеянности и глупости искать и верить, что нашёл именно тот смысл в тексте, что в него вложил автор. Есть те, кто «имеет в виду», когда пишет, – и это ремесло. А есть те, кто пишет, потому что не может молчать, и их несёт и несёт, и эти бедняги не могут остановиться. И, ради всего святого, им некогда «иметь в виду». И они сами потом бывают поражены многомерностью своих творений. Когда садятся за правку. Это пóшло – вкладывать в слово или целый текст только одно значение. Это даже как-то вульгарно. Вот она, потребность искушённого ума! Есть те, кто пишет для себя. Есть те, кто пишет для людей.

Есть те, кто пишет по тем же причинам, по которым мы читаем. Главное – писать честно. И всегда знать, где кончается «о себе» и «для себя». И помнить ответ на вопрос «для чего».

Мы разучились верить в сказки. Не все, конечно. Вчера я ещё беседовала с человеком, который искренне верит тому, что говорят наши метеорологи и политики. Впрочем, я о других сказках. Чудо и чудеса. Часть нашей жизни, а не слабость чьего-то духа. Чудо в тексте украшает и возвышает его, а отнюдь не выдаёт автора.

Мне кажется, что на прилавках должны быть разные книги. Чтобы у нас каждый день была возможность оступиться и подняться. Чтобы был выбор, закаляющий душу. Хотя, не буду лукавить, я бы была не против, чтобы вернулись те времена, когда цензура была столь строгой, что многие авторы расплачивались за свои слова на костре. Я гуманист. Да, но я за ответственность по отношению к Слову. И я за любые меры, которые бы могли вновь привить её нам. (Уберите политическую и социальную подоплёку из этой фразы, и вы приблизитесь к её изначальному смыслу.)

Мне кажется, что пришло время сказать о том, что нам пора учиться спасать книги и противостоять им. Война книг. Реальнее чем рукопись господина Свифта. Отравленные источники – это те, что мы пьём, если читаем книги, что оскорбляют наши души и суть Слова. Мне кажется, что пришло время сказать о том, что человек пусть и не высшее творение Господа, но вполне достойное того, чтобы к нему проявляли уважение и внимание. Сами люди. И я не стану скрывать, что в книге, как и в жизни, для меня самым важным остаётся человек. Услышьте его! Пожалуйста, услышьте! Но Читая книгу – читайте человека. Он не в сюжете. И не в героях. Он не в грамматике или стиле. Он не между строк. Он – это книга. Он – это то, что делает её живой. А мы по одной руке, ноге или бёдрам судим о человеке. Истерзав текст анализом, мы можем сказать, как он устроен, что автор хотел сказать, но мы так и не узнаем, любил ли он сливки или предпочитал им молоко, боялся ли собак и покупал ли «Таймс», как никогда не узнаем, о чём он мечтал, во что верил, на что надеялся и, выходя из дома, куда бросал по привычке взгляд. О чём мог говорить часами, а о чём пять минут ради приличия. Человек – не только тело, но и душа. Человек – это и его мечты и его предрассудки. Человек – это его борьба и его любовь. Человек – это книга. В которой, кроме скелета и крови, есть ещё что-то. в разговоре – нужно слушать не слова, а сердце говорящего.

Я счастлива знать, что не одинока в этой вселенной, потому что на этом свете были, есть и будут люди, которых я могу назвать Друзьями. Люди, которые прожили свою жизнь настолько , как я живу свою. полно

(Уточните в словарях и легендах.) Я за то, чтобы мы так выбирали себе книги, чтобы автор мог нам стать больше, чем друг. Много больше. Я за то, чтобы мы были такими же Друзьями для тех, чьи книги мы читаем. Аnam Cara. Аnam Cara.

Я за то, чтобы мы спорили и иногда даже воевали с авторами-писателями и авторами-людьми, но… Я также за то, чтобы нам ничего не мешало понимать, что человек, написавший книгу, в жизни может быть куда хуже (реже лучше), чем он предстаёт в книге. Я верю в то, что при жизни писателям не стоит прощать их человеческих слабостей, но после смерти, я полагаю, им стоит простить – всё. И я за то, чтобы мы не лишали автора права стремиться быть таким, каким он хочет. Искренность. Если в жизни автор борется, проигрывает или обстоятельствами загнан в непостижимые нам рамки общественного мнения, истории и политики – мы не имеем права «объярлычивать» и «ободнозначивать» его только таким, каким мы увидели его в жизненной биографии или в его книге. Мастерство мастерством, искусство искусством, но человек всегда больше и несоразмернее и того и другого. И мы должны помнить, что только Богу под силу вместить в Слово всё содержание. И содержание выразить в Слове. Искусство Слова обнищало. И делается всё бессильнее год от года. И мы живём, читаем, пишем и не видим, что Слово требует от нас Служения. Слово – это Бог. А Поэзия (какую бы замысловатую форму она ни приняла) – это религия. всё

К сожалению, я не могу считать литературой и тем более искусством то, что внутри себя самого не помнит об этом.

12.01.**

Шагая изо дня в день со словом

Мы все когда-нибудь становимся свидетелями зарождения нового литературного стиля или течения. Кому повезёт, может и из века в век перешагнуть и, держа в руках книги «прошлого» и «нового» столетия, говорить об авторах, с которыми ему доводилось спорить и встречаться в иные времена. Но кто из нас, шагая изо дня в день, из года в год, отчаянно, до белой пены на губах называющий себя художником слова, поэтом, писателем, задумывался хоть раз о себе как о человеке прежде, чем о себе как о всемогущем творце и властителе чужих дум и душ? Мы создаём тексты, составляем их, творим их силою души и воображения, но как много путей нам известно и какие мы выбираем для себя? Мы проклинаем своих наборщиков. Ненавидим корректоров. Презираем своих комментаторов и издателей. Потому что они, погружённые в свою грязную работу, вырывают свои гроши у судьбы с мясом из тел наших книг, из нежнейшей ткани наших душ, коверкают нерушимые в своей святости для нас тексты… Славные люди! Стоит воздать им должное. Никто, как они, честно, жестоко и прямо не возвращает воспарившие ум и душу на грешную землю, где ещё жить и обретаться нашему бренному телу и менять мир, обсуждаться и пылиться нашим книгам. Мы боимся тех, кто препарирует наших детей. Наши души и сердца. Но… Ради Бога, давайте будем честны между собой: скольким из нас под силу испытать физическую боль оскорблённого слова? И почему мы, простые смертные, больше боимся простого суда человеческого, больше боимся натруженных грубоватых рук наборщика и изощрённого, взыскательного, а иногда и воспалённого ума комментатора, чем того великого, вглядчивого, беспрекословного Цензора, что должен сидеть на троне в каморке нашей души, переоборудованной под кабинет, и чьего слова мы должны бояться и слушаться прежде всего? Какое поразительное коварство, друзья мои! Какая мелочная трусость! Мы не признаём иных цензоров, кроме себя, но в своих каморках мы держим достаточно иного необходимого хлама, чтобы для великого Цензора там не нашлось места. Многие из нас владеют в совершенстве искусством «плетения словес». Но единицы из нас имеют мужество признаться хотя бы себе самим, что искусство, творчество и литература – это не та ступень, на которой стоят они и на которую могут взобраться, вскарабкаться или взлететь на своих стрекозиных крылышках. Икары угасающих столетий! Умение писать ещё никого не делало писателем. А умение зарифмовать любовь с кровью ещё никого не делало поэтом. Давайте будем честны с собой.

Мы легко говорим о себе, потому что верим, что наш пример может послужить кому-то великим уроком, потому что верим, что наша жизнь чудна, единственна и неповторима, потому что боимся смерти до той нестерпимой дрожи в коленях, до того непроходящего душевного зуда, когда мы готовы лить и лить, извергать потоки слов, лишь бы приклеиться, привязаться, припечататься к слову так, будто это отпугнёт смерть, будто наше слово продлит или оживит нас, подобно кристаллу, впитает нас в себя, и мы оживём при первом его прочтении. Что там за концом строчки? Что будет после той точки, которую поставит Творец в конце нашей книги жизни? Не поэтому ли мы так самозабвенно, самообманно и самонадеянно пишем о себе? И пишем себя такими, какими хотим предстать перед людьми. Безустанные ткачи! Всё ткём и ткём призрачные шали и мантии, чтобы скрыть себя от всевидящих глаз смерти или обмануть её, когда она пойдёт за человеком, а найдёт короля, учёного, героя, весельчака… Никому из нас не обмануть её. Никому из нас не обмануть себя. И никого ложь и сотканная шаль не спасёт. Она лишь станет обвинением, когда твои книги выставят перед тобой и у тебя самого не хватит дерзости признать перед Богом, что ты и книга – едины. И у вас когда-то было одно сердце на двоих. Одна душа. Одна любовь. Одна борьба. Одни ошибки. Как сложно и странно лицедею быть собой! И как трудно, неподдельно трудно и страшно быть собой и оставаться собой в слове. Кто из нас неотступно помнит об этом? Кто из нас настолько словобоязлив? Мы все достаточно образованны и хитры, чтобы незнание завуалировать под шутку или философию. Мы все достаточно мастеровиты, чтобы не блеснуть глупостью в неизвестном нам вопросе. И достаточно самолюбивы, чтобы измарать десятки страниц на тему, в которой мы, как орлы на своих воздушных качелях. Но кто из нас будет достаточно смел и честен, не играя? Кто из нас наконец-то греческую традицию и порвёт свои оковы и принесёт-таки Свет людям, как истинный Прометей?! Кто из нас пишет книги не для того, чтобы оправдать своё существование? Кто из нас презренно бросит первому же слепцу в переулке весь вырученный гонорар? Кто посмеет пожать издателю руку как самому себе? Почему мы уходим от традиции? Кто сказал, что вне её хорошие дороги? Никогда ещё «владеющий словом» не правил миром. Он так же мирно и тихо владел им, скрывая свою власть. Те, что были сильны в слове, никогда не носили корон – их удел был служить людям. Вы помните тех Поэтов-королей, что своей кровью платили народу за его любовь? Вы помните тех Поэтов, что выбирали молчание своим подвигом, хотя знали и законы хода вселенских тел, и мысли каждого, и суть вещей, и имя каждой росинки на усике ячменя?! Ныне слово – разорено. Я оглядываюсь вокруг: и что я вижу? Не отстроены заново разрушенные монастыри и часовни. Никто не ищет, как спасительный Грааль, утерянных старых книг. Нам всё равно, что наш народ утратил улыбки. Как давно вы видели человека, который бы мог позволить себе Разве не для того мы пишем? Не для того, чтобы встать вызванным призраком перед читателем при прочтении, а для того, чтобы книга несла свет. Чтобы от каждого слова, в котором бьётся наше сердце, пробивался луч и рассеивал мрак этого мира. И давал человеку надежду, взывал к его любви, скрытой или спящей в нём. И этот свет был достаточно силён, чтобы развеять копоть нашего века, темноту его злобы, сумрак его невежества и туман его печалей. Кто из нас достаточно силён, чтобы развеять сумерки хотя бы в себе самом? Кто из нас может закатные сумерки души своей превратить в рассветные? Словом. Кто? Я закрываю глаза, и мой дух возвращается с далёких тропинок, заблудившихся среди сочной травы и полевых цветов в наш мир. К нашему горькому уделу. Как далеко мой зов от того, чтобы быть услышанным! И как далеко истинное служение владеющего словом от тех книг, что мы создаём, издаём и читаем?! Господи, дай этому миру слово, которое он услышит, которому поверит и за которым пойдёт! … Но ты уже дал его нам. И мы разделили слово и религию. И кто соединит их теперь? перешагнёт улыбаться просто так?

31.01.**

О великом Прошлом, старых книгах сказках и легендах. Плач

Не устану повторять, что выбор формирует нас. Новые времена и дают нам это право снова. Мир проверяет нас. На прочность. Что выбираем мы?

Я вижу людей с горящими глазами, читающих старые книги. Я вижу тех, кто смеётся над ними. Я вижу тех, кто довольно кивает, заводя о них разговор, будто одного совместного прошлого достаточно, чтобы считать своим то богатство, что лежит у тебя под боком! Я вижу тех, кто готов отстаивать своё право на него. Кровью и жизнью. Потому что они читают то, чему поклоняются. И никто не вправе судить их за это. В наших старых книгах сохранено куда больше, чем великолепие и мощь нашего языка, поразительная сила и ясность мысли и чувства. В старых книгах есть то, что учит нас выбору. Учит нас быть собой. Учит быть людьми. Учёные ищут то, что им велено искать. Свободный читатель ищет то, что просит сердце. Я знаю тех, кто нашёл свободу на страницах книг. Нашёл её в слове. Это свободные люди. Я видела их глаза! И никому не переубедить меня. Старые книги… Правы те, кто делают их своим стягом и оружием. Нам всё равно никогда не найти и не придумать лучше.

Сказки, легенды, истории. Кто не испытывал их власти – тот ли имеет право? Не признавая ничьей власти, не обрести свободы. Но слепой глаз не видит ни красоты, ни выгоды. Красота редко остаётся собой, когда её ищут или ваяют в форме. Гармония тогда служит ей. Как просты, чётки, сильны и отточенны все слова старых книг?! Они – живые. Не то что наша падаль! Вы никогда не находили, что старые тексты можно петь? Бесконечная песня о любви. Кто сказал о битвах и славе? Разве вы не читали того же, что и я?! Почему за сказками и легендами не признают права исторических и научных книг? Всё то, что потеряно в нашей истории, упущено нами, они восполняют. Конечно, ни один истинный сказочник не скажет всё прямо, но иначе бы он не был сказочником. И уж точно ни один поэт-хроникёр не сказал бы хотя бы только из-за любви к истине, чей свет столь ослепителен и чья власть столь сладка, что сердца, жаждущие её, нужно отправлять в путь на её поиски и приглушать, отражать её свет, ибо только в отражении он не убьёт насмерть. Какая конституция?! Какой психоанализ! Нигде честнее и лучше, чем в наших сказках и легендах, не сказано, кто мы и зачем пришли на эту землю. Там сказано всё. И больше того. И в чём наша сила и в чём наша власть. И каковы наши права, обязанности, грехи перед миром и слабости наши. Выбор героев говорит нам, по каким путям ходили до нас и по каким путям ходим мы. И куда они ведут. И где искать ответ. Мало восполнения пробелов истории, старые книги – лучшее средство самоидентификации. В сказках наших больше мудрости, чем в собраниях трудов великих учёных. Там мудрость не в поучениях, а в отношении к слову. В том, как оно подано, о чём говорит. Король слова – сказочник. Его слог прост и ясен. До предельности точен. Тьма и свет разделены. Это всё наш дешёвый смертный психологизм – герои полусвета, полутьмы. Истина не знает полутонов. Кто разделит в себе тьму и свет – только тот разделит их в слове. В старых книгах нет героев плохих и хороших. Нет злых и добрых, мудрых и глупых. Их определяет их выбор. Они лишь его носители. Судьба, любовь и сердце заставляют их совершать поступки. Бог, любовь и сердце. Одно и то же. Невольники своих путей. Мы делаем тот же выбор из года в год! Не мы ли выбираем каждый день между жизнью и честью, между тем, чтобы остаться верным другом или верным своим словам, между любовью и честностью, между жизнью и самообманом? Но пройдены, пройдены до нас все эти пути. И о каждом возможном выборе рассказано нам. Законы жизни, мира, вселенной, заповеди Господни – всё, если хотите, найдёте там. И древний поэтический шифр. И шутку, и проклятье, и пару слов для самопрославления. Куда ж без них?! Обманчива простота наших сказок и легенд. Настолько они просты, что наши души боятся этой простоты. Как огня инициации. Да… А эти книги и есть этот страшный и мучительный путь. И я горжусь людьми, что находят в себе смелости признать эти книги своим наследием. Наследовать те же победы, те же слабости и те же ошибки. Но главное – ту же любовь. Да, . всё, как есть, наследует тот, кто любит

Но как часто мы называем сказкой то, что не является ей. Литературоведы – по вашу душу строчка! Определение жанра. Змеиный выползок. Определённая доля притчевости и процент волшебности не повод называть сказкой то, что на неё похоже или примеряет на себя её личину. Ясность и простота образа тоже мало дают в таком деле. Настоящая сказка – подлинная песня. Она не может быть длинной. Она не может быть в той степени художественной, что позволит ей растечься на описания, отступления, психологизмы и даже на пейзаж. Она предельно сжата. Потому что в ней сконцентрировано всё. Сказочник выше наших суетных желаний увековечить себя в тексте. Там нет его эмоций и его мыслей. Только его мастерство и мудрость. Его любовь. В сказках не должно быть автора. Он будет растворён в самом её слоге, в её построении, в ответе на вопрос. Продешевит тот автор, что, назвав себя сказочником, сорвётся в поучение или назидание в тексте. Только выбор должен учить читателя. Сказки не объясняют и не оправдывают. Всё должно в них быть понятно и так. Но они не бывают так просты, как кажется. Если снять первый слой, и за ним уже виден автор или больше ничего – разве это сказка? Когда вы потеряетесь в этих наслоениях – тогда лишь назовите сказкой то, что прочли. Сказке не важен герой. Его личностные качества как человека – это лишь нить, которой он пришивается к миру. Всю функцию психологии, художественности и прочих глубинных сфер берёт на себя в сказке сюжет, берёт слово. Одно сказочное слово богаче целой книги. И сюжет не должен быть уж слишком заумен и туманен. Жизнь, конечно, любит припустить тумана, но даже самые сложные для нашего разумения вещи на самом деле оказываются очень просты. До онемения. Когда ты нащупывал, нащупывал ответ на восьмистах страницах, а он уместился в одно слово. Короткое, как восклицание удивления. В сказке автор перерастает сам себя. Там уже ни один герой не «выкинет штуку», ни одно слово не встанет там, где ему заблагорассудится, и строчка не возьмёт на себя столько смыслов, сколько ей захочется. Под всевидящим взором сказочника не ускользнёт ничего. И силой своей души он родит такой текст, который будет неделим на приёмы, тему, идеи и подтексты, автора, повествователя, героев и прочую шелуху определений. Сказка – единое высказывание. Она песня. Бóльшая, чем любое стихотворение. Потому что в ней соблюдена высшая из всех рифм – рифма между сердцем и словом, между словом и сутью и между смысла- ми одного слова. Итак, много ли сказочников у нас? Сказка – это там, где волшебство не приём, а сюжет. Жизнь. И где грань между светом и тенью осязаема в слове. Грань между волшебством и магией. Злом и вредностью. Страшным и уродливым. Любовью и страстью. Впрочем, сказке не знакомы те чувства и эмоции, что не дотягивают до её высоты. В сказке нет страстей, нет полутонов и получувств. Только абсолютные величины. Сказка – сакральный текст. Своеобразный псалом. Лирика начинается в легендах. Там автор смертный. Бессмертен в слове. Простота – не нищета слова. Скорбно знать, что не все чувствуют это. Сказки и легенды писали те, кто знал наш мир по именам, знал, что и почему происходит. Они предупреждали нас и направляли нас. Взывали к нам. И как мы поступаем с теми, кто внял их зову? Нет, мы нищий народ, пока столь малодушны, чтобы признать ошибки наших предков своими ошибками и в новом дне сделать новый выбор, который оставит нашим детям новый путь. Я знаю тех, кто сделал свой новый выбор. Он слишком страшен и прост. Но есть смысл в том, чтобы соединиться с любимыми в любви и счастье после смерти. Есть смысл и в смерти, если она оглашает новый выбор. Это удел судов и судей – судить и оправдывать. Наш удел – признавать или нет. Соглашаться или быть несогласными. Только наше согласие или несогласие и есть тот наш выбор. Если, конечно, за словами «я против» последует удар в челюсть, а не сверкание пяток. Впрочем, новый день – наш судья. День грядущий. И, увы, не прошлое послужит нам оправданием в новом дне. А наш выбор сегодня. Потому что наше Великое прошлое мы творим сегодня, в настоящем. Своим согласием или несогласием. Своей любовью и ненавистью. Создаём или рушим. И признаём или не признаём только Слово над собой, которое есть Бог и Любовь, которые есть выше всех законов и свобод.

С уважением к тем, кто признаёт своё прошлое ради нового дня.

31.01.**

Как писать для детей?

Вопрос о том, как именно надо писать для детей, на мой взгляд, на сегодняшний день является одним из самых актуальных в современной литературе.

Традиционно считается, что произведения детской литературы характеризуются понятностью и доступностью для понимания, занимательным и необычным сюжетом, ярко выраженной воспитательной функцией. Однако приведённые характеристики отнюдь не исчерпывают все те требования, что по праву должны быть предъявлены к детской литературе.

Для начала стоит определить, что же входит в столь широкое понятие, как детская литература. Во-первых, это, если можно так выразиться, литература «специализированная», написанная специально для детей, рассчитанная на их мировосприятие и ориентированная на их интересы (окружающий мир, волшебные истории, приключения и т.д.); во-вторых, это литература, несущая в себе воспитательный, дидактический характер, изложенный в доступной для понимания ребёнка форме; и в-третьих, это произведения литературного искусства, написанные для взрослых, но нашедшие широкий круг читателей и среди детей. Безусловно, можно говорить о таких видах литературы для детей, как собственно детское творчество, специальные развивающие книги (буквари, сборники развивающих заданий и игр и т.п.), но на сегодняшний день, мне кажется, важнее акцентировать внимание именно на художественном творчестве для детей.

Так исторически сложилось, что в представлении многих людей детской литературой считаются сказки, волшебные истории и ряд специальных фольклорных явлений, таких как скороговорки, прибаутки, загадки и т. д. Каждый народ имеет своих сказочников и авторов, писавших для детей. Многие произведения таких писателей признаны достоянием мировой литературы и признаны классикой литературы для детей. Всем нам с детства известны их громкие имена. Однако всё реже и реже современное общество задаётся вопросом, как именно нужно писать для детей, чтобы можно было спокойно говорить о воспитании полноценного и нравственно здорового человека.

Чтобы ответить на эти вопросы, можно обратиться к психологии, но можно и посмотреть на те книги, что мы с детства привыкли считать образцами детской литературы. Что в них есть такого, что сделало их бессмертными? Что в них есть такого, что так нравится взрослым и детям?

Во-первых, и, наверное, это самое главное положение – все они написаны с искренней любовью и уважением к ребёнку, без которых немыслимо не только создание текста для детского чтения, но и культуры творчества вообще. Любовь и уважение являются основными критериями и правилами для любого из классических детских текстов. Именно любовь и уважение к детям побуждает писателя напрягать все силы своей души, чтобы создать яркий, интересный, запоминающийся образ, близкий ребёнку и не уродующий его душу. Последний пункт особенно часто нарушается в современных детских книгах, кишащих непонятного рода созданиями, выражающимися на непонятном, весьма далёком от литературного или вовсе примитивном языке, совершающими недопустимые для упоминания в детских книгах поступки. Любовь и уважение в детской книге выражаются в первую очередь в умении автора и его стремлении «воспитать, но не ранить». Воспитать и не оскорбить. Уважение к своему читателю, кем бы он ни был, – нравственная основа любого творчества, отсутствие которой в тексте вычёркивает его из контекста литературы и творчества вообще. Для детской литературы ребёнок – первый и главный герой, центр, человек для и на которого употребляются все художественные и творческие силы автора. Умение уважать институт детства с его идеалами, интересами и самобытностью – непременный спутник всех классических детских книг.

Автор, берущийся писать для детей, не только должен вдвойне быть внимательнее и серьёзнее, подходя к отбору материала для книги, но и в тысячу раз быть внимательнее и к средствам его выражения. Не зря существует мнение, что . В детской книге, как и в литературе для взрослых, совершенно недопустимо попустительство к языку. К сожалению, большинство современных детских писателей всё чаще и чаще забывают об этом. Язык детской книги должен быть вдвое богаче, нежели язык книги для взрослых, вдвое образнее и чище, потому что именно на его примере будет формироваться начальный словарь ребёнка, и в нём не должно быть бранных или примитивных слов, вроде и т. п. Язык детской книги должен раскрывать перед маленьким человеком новые варианты слов, показывать ему новые синонимические ряды и возможности сочетания слов. Богатство языка, богатство художественных приёмов – не только показатель литературного мастерства писателя, но и проявление его заботы и уважения к ребёнку. Язык детской книги, равно как и её содержание, не должны тормозить ребёнка, они должны вести его вперёд, раскрывать перед ним новые горизонты возможностей, открывать перед ним новый мир. Писатель, пишущий для детей, не должен «опускаться до уровня ребёнка», это не значит, что он должен поставить его в один ряд с собой и писать для него так, как написал бы для читателя равного себе, нет, но он должен помнить, что пишет для маленького человека и на нём, на писателе, лежит полная ответственность за то, каким вырастет этот маленький человек, ограниченным и примитивным, воспитанным в окружении и или полноценной многогранной личностью, воспитанной в духе гуманизма, любви и уважения. Ответственность писателя за каждое своё слово в сотни раз выше в детской литературе, нежели во взрослой, и является ещё одним необходимым её компонентом, без которого рушится всё. Детский писатель отвечает за воспитание ребёнка, чтобы он рос добрым, честным и смелым. Именно он в ответе за то, чтобы ребёнку не снились страшные сны, именно он в ответе за то, чтобы ребёнок не плакал над беспощадно разбитыми идеалами, именно он в ответе за то, чтобы ребёнок стремился познавать этот мир и мог получить из книг всё необходимое для этого «снаряжение». умение писать для детей – высшее из умений владения художественным словом бум-бум, там-там, бибика, кака бибик бяк,

Чуткий писатель никогда не перейдёт в своей книге в открытое назидание и никогда не наскучит ребёнку. Он не станет заискивать перед ним или прятаться за какой-либо маской. Истинный писатель, умеющий уважать и ценить маленького человека в своём читателе, всегда честен и открыт для общения с ним, он, в первую очередь, его друг. Друг и защитник, и только потом воспитатель. Искренность и честность – важнейшие составляющие истинной детской литературы, как и любого творчества. Разница только в том, что взрослый человек, наткнувшийся на ложь и фальшь в книге, простит её или не заметит, ребёнок же – не простит никогда, и весь его стройный прекрасный и хрупкий мир может рухнуть от одного грубого, лживого или неверного слова. И душа ребёнка будет навеки покалечена и изуродована, и ей будет нанесена та травма, которую потом, во взрослой жизни, не сможет вылечить ни один доктор.

Истинный друг ребёнка всегда умеет посмеяться и поплакать вместе с ним. Пусть ребёнок и остаётся для него непостижимой загадкой и чудом природы, но он всегда с готовностью поставит себя на его место, пройдёт рядом с ним все строчки написанной книги. Добродушные, вредные, тоскующие, бесстрашные, весёлые, отважные, любопытные – разные писатели нужны детям. Поэтому детскую литературу нельзя ограничивать только «специально детской литературой». Взять хотя бы сказки того же Оскара Уайльда, которые мы читаем детям. Стоит только посмотреть на них внимательнее, и возникает недоумение: это кому же могло в голову прийти эти психологические триллеры давать детям?! Но стоит посмотреть ещё получше, и мы увидим, насколько эти сказки честны и чисты. Насколько они возвышают и воспитывают юную душу, научая её любить и сострадать. И насколько чутко, заботливо и осторожно они это делают. Как тонко, призрачно, но поразительно точно соблюдена в них грань между печальным и ужасающим, между страшным и уродливым, между плохим и гадким. Невнимание к подобным мелочам лишает детей множества прекрасных книг взрослой литературы, которые могли бы послужить им дверями в новый познаваемый мир. Слепая убеждённость многих в том, что для детей надо писать только интересно и просто, даже примитивно, оскорбляет не столько саму идею творчества и самого ребёнка, сколько нас самих, исповедующих подобную унизительную глупость. Безусловно, в отборе книг для детей мы должны ориентироваться на их возраст. Слишком сложная книга, попавшаяся маленькому человеку, может смутить его и навеки отпугнуть от чтения; как и наоборот – примитивная или нарочито простая книга, попавшая в руки развитого ребёнка, может оскорбить его и быстро ему наскучить, и он решит, что в книгах нет ничего интересного, и больше никто и никогда не заставит его добровольно взять книгу в руки.

Помня обо всём этом, мы должны отдавать себе отчёт, что, выбирая книгу для ребёнка, мы не просто находим то, что займёт и развлечёт его, мы выбираем не игрушку, а дверь, путь к познанию мира, по которому пойдёт маленький человек. И чем красивее, удивительнее и чище будет этот путь, разнообразнее, волшебнее, интереснее дорога и честнее, ответственнее, умнее и чутче его проводник, тем больше будет у нас шансов стать свидетелями превращения маленького человека в здоровую, красивую и полноценную личность.

6.02.**

Рассуждение о бездушных машинах, заглушающих песни нашей свободы, и подлинном богатстве

Вчера у моего друга сгорел дом. Никогда не думала, что смогу увидеть его когда-нибудь таким весёлым. Он сказал, что наконец-то обрёл свою свободу. Но сколько я ни ждала, он так и не заплакал после этой фразы. Я знаю, что значил для него этот дом, как знаю и то, сколько он вложил в него сил, любви и труда за всю свою жизнь. Было раннее дождливое утро, и над городом гудел колокольный звон. Я думала, он начнёт прощаться, но он сказал, что не собирается уходить… теперь. После чая он встал на улице, одной из тех, на которой всегда полно бедняков и убогих, и стал петь. Петь о цветущих полях, о каких-то ромашках, мошкаре, одолевающей тучный скот летним днём, о смеющихся девушках, что проходят мимо несчастных парней, раненных их улыбками. Он пел о том, чего никогда не видел, но у него, как ни странно, получалось очень складно. Он пел о любви и спорах в хмельном дружеском кругу. Никто не кинул ему в котелок ни монеты. Но я видела… Я знаю… Мы все рыдали в два ручья. Он дал людям больше, чем они бы могли ему дать сами. Иногда мне до сих пор кажется, что я слышу его голос в переулках. Но машины, трамваи и прочие эти ужасные монстры заглушают его. Мы окончательно потеряем свою свободу, когда разучимся слышать его песни. И петь. И быть счастливыми. Так же.

1.02.**

Конечно же, об образовании

Система рушится только в нас самих. И образовательная тоже. Оставим вопрос школ и университетов. Это, в конце концов, не триллер. И плача довольно. Культура воспитания, как и культура образования (передачи и получения знаний), должна прививаться в семье и должна являться неотъемлемой частью культуры личности в целом.

Хорошие учителя – как редкие книги. Но мы проявляем к ним мало уважения. Ещё несколько лет, и мы растеряем всех, кто имеет представление об институте учительства, достаточное для того, чтобы его сравнивали с хорошей книгой! Мы можем сколь угодно долго плакать по системе нашего образования и сколь угодно клясть продажные души, позволившие ей так опуститься, но всё-таки мы ещё так далеки, чтобы признать лукавство в своих жалобах. Пока есть хоть один человек, кто учить, и хотя бы один, кто учиться, – не всё так плохо. Но мы теряем их с каждым днём. Пожалуй, что в нашей погоне за свободой мы похороним систему образования раньше, чем основы дипломатии. может хочет

Мне кажется, что «учитель» – это очень коварное слово. И, наверное, бесстрашным должен быть тот, кто называется им. Ответственность учителя выше ответственности короля. И это редкое, но счастливое право – самим выбирать своих учителей. Кто он, учитель? Не тот, который отвращает нас от желания отдавать своих детей в школу или уродует душу в университете. Учитель не попустительствует блудным странствиям души ученика по кругам сегодняшнего ада. Пусть даже они и поджидают ученическую душу в самом ученике. Если ты взял певчую птицу в дом в яйце – то тебе её учить и петь, и летать. И тебе находить в себе силы отпустить её на свободу. Достаточно сильной для того, чтобы не погибнуть. (Раньше, чем ты отпустишь её…)

Жизнь наша как продукт взаимодействия души и тела, памяти души и сил нашего мозга, – великолепный инструмент. Подарок душе для того, чтобы она могла совершенствовать себя и развиваться. В славной гармонии, когда душа и разум (сила человеческого мозга) сосуществуют в продуктивном неподчинении друг другу, – идеальная сфера для получения знаний. Мне кажется, что тяга к знаниям равна в некоторой степени нашей кровной тяге к приключениям и свободе. Впрочем, что в знании не только пресловутая «сила», но и свобода, – аргумент хоть и спорный, но неопровержимый. И кто из наших учителей может дать нам свободу? Кроме тех, что пытались… Мы беспощадно обкрадываем себя, если ждём от учителей и учеников простого обмена информацией. Тот, кто хочет научить человека свободе, мало того, что должен сам быть свободным, он, в первую очередь, должен научить его думать, мыслить. Не давать знание, а направлять мысль. Учитель не должен давать ответов, а учить задавать вопросы. И не должен пересказывать прочитанные книги, а лишь высказывать собственное мнение относительно их содержания. Учитель не продавец. Он не должен раздавать ученикам то, что они могут получить сами. Мы воспитываем леность в душах детей, если даём им то, что они могут получить сами. Никогда ещё победа не была слаще без боя. Если учитель передаёт знания – то зачем он нужен? Замените его книгой, и вы выиграете куда больше. Книге не нужны ни деньги, ни перерывы на обед, и она не объявит вам однажды, что её терпение кончено, и она не может сидеть сложа руки, когда в стране творятся такие вещи. Но какой бы восхитительной ни была учёная книга, каким бы хорошим ни был справочник, человека сложно заменить. Живой блеск глаз и интонацию голоса, сердечное участие и ободряющую улыбку книги, увы, пока бессильны дать человеку. Только другой человек может научить ученика спорить с собой, воспитать в нём и тягу к знаниям равной тяге к спиртному (при клинической картине). Только это требует больше сил. Которые нужно прикладывать. И больше души и сердца, которые нужно отдавать. Беззаветно. А тут-то мы до какой крайности жадные люди! И до какой степени безразличные к судьбе тех, кто наследует наши горести и печали вместе с нашими победами и славой, что попустительствуем к их душам, позволяя им погружаться в лень и не позволяя им получать свободу в знаниях. Не мы ли сами тем самым лишаем себя будущего и свободы разом? исследовательскую недоверчивость Знания должны быть переформированы в систему познания, только тогда их можно считать усвоенными.

Я верю, что учитель и ученик должны быть единой командой. Должны быть друзьями. Их отношения должны строиться на доверии и уважении, достаточных для того, чтобы ученик умел спорить со своим учителем и верить ему. Отношения между учеником и учителем не знают лжи. Учитель ведёт учеников по пути и рассказывает им о дорогах. Но дороги ученики выбирают сами. Только тогда, когда учитель будет интересен ученику как личность, он послушает его. И, может быть, послушается. Но мы забываем, что главной задачей учителя остаётся воспитывать в учениках не послушание, а умение слушать. И слышать. Ученик для учителя не материал. Это унизительная мысль. Ученик – это личность, за развитие которой отвечает учитель. За свободное и гармоничное развитие. Свободное, независимое и самостоятельное. Всецело. Учитель и сам должен учиться. Быть другом. Быть мудрее и терпимее. Терпимее! Это так важно. Особенно сегодня. Быть терпимее. К тем, кто учится спорить, и к тем, кто ещё слишком слаб для этого. Идущих нужно направлять (не управлять ими, а направлять), а тех, кто пока не может идти, – ставить на ноги. Учитель должен давать шанс своим ученикам говорить. Говорить, говорить и говорить, потому что только в рассуждении, в движении мысли, в её оформлении в словах ученик может научиться большему. Мысль, высказанная вслух, – мысль «пойманная» и усвоенная. Обсуждения и дискуссии. Споры. Дружественные, хоть и недружеские. Учитель и ученик – друзья. Но не дружки. Но сколько из тех, кого мы зовём учителями, или из тех, кто сам так называет себя, могут быть названы хотя бы друзьями человека? Или людьми, если мы посмотрим правде в глаза. Истинный гуманизм учителя в том, что он признаёт и уважает в своём ученике в первую очередь личность. Свободную, цельную и независимую, которую он только должен сохранить и дать ей все необходимые инструменты для её дальнейшего гармоничного развития. Учитель и транслятор. Разные вещи. Учительствующий и поучающий. Учитель – не тот, кто даёт знания, а тот, кто учит их получать и обращаться с ними! И нужно иметь иногда в себе силы, кроме своего мнения, высказать и мнения противоположные, а иногда и вовсе отослать к книге. Мы не имеем права говорить, что плохо, что хорошо. Мы можем только высказать своё мнение. И дать согласиться или нет своим ученикам. Мы можем рассказать о традиции, что в ней считается благом, а что – злом. Но мир наш таков, что благо и зло – всего лишь два пустых шарика на оси истории. Детская погремушка с двумя шариками на дуге, которые вращаются и звенят, если её повертеть. Учитель должен сделать процесс анализа и мысли у ученика постоянным, необходимым как воздух. Cogito, ergo sum Ученик… Мы все ученики в этом мире. Вечные ученики. И пока знания будут необходимы нам как воздух – мы будем жить. Тяга к познанию у человека может быть столь сильна, что перед ней не устоят никакие стены и запреты. Сила усвоенной мысли становится силой, способной к созиданию и созданию нового. Создание нового. Творческий процесс. ³

Творчество – исключительно мирный и в то же время стихийный процесс. Оно является естественной, неодолимой силой. In hoc signo vinces. Без знания и внутренней свободы оно невозможно. Но мы не тяготеем к свободе настолько, насколько хотим это показать. Потому что даже не знаем, где она, если до сих пор думаем, что не свободны. Учителя – носители свобод. Её верные и честные хранители. Как всегда. Открывая учебник истории или вчерашнюю газету, я не перестаю убеждаться в этом… ⁴

Мир дошёл до определённого состояния, когда испытывать жалость к окружающим можно, только осознавая степень их же вины в случившемся. Степень их бездействия. Невежества. Незнания. Незнание закона не освобождает от ответственности, не так ли? Очень жестоко, но, боюсь, что это так. Незнание не освобождает от ответственности. Незнание не освобождает. Учительство и ученичество – две стороны одного целого. Те же благо и зло на дужке погремушки. И ученик не менее ответственен перед собой и миром, выбирая себе учителя, чем учитель перед Богом и миром, воспитывая душу своего ученика. Бог посылает нас на землю учиться. Бог сотворил нас учениками. И только Он выбирает настоящих Учителей. Простим же тем, другим, их человеческую слабость и гордыню, что заставляют их мучить нас и уродовать наши души. Простим их. Пусть это и больно, но ещё в большей степени – грустно. Наши учителя – результат нашего выбора или его отсутствия. Учитель тогда перестанет бить по рукам, когда мы перестанем протягивать руки, когда у нас будет выбор. И учитель тогда начнёт говорить правду, когда мы будем готовы к ней и будем знать её в лицо.

В наши времена, когда Учителя, призванные Богом на своё служение, становятся редкостью, соразмерной скелету доисторического ящера и честному парламентарию, остаётся только с грустью подвывать и учиться ценить . Но всё-таки я не буду собой, если не скажу, что нет, не было и не будет лучшего учителя нам, кроме Любви. vivant professores человека ⁵

2.02.**

Плач

Вы ведь всё равно будете сравнивать, не спрашивая, хочу ли я этого. Лучшее познаётся в сравнении. С этим не поспоришь. Но я не гонюсь за тем, чтобы быть лучшей. И пишет каждый от своих «потому что» и «для того, чтобы». Мой стиль, мой слог. Мои идеи, мои слова. Мои слова… Не повод. Нет. Но… Может быть, причина? Полкоролевства – хочу знать своё место на полке. Между кем и кем вам удастся пристроить мой томик. С этим вопросом я начала путь, с ним же, наверное, и закончу его. Если найдётся когда-нибудь тот, кому взбредёт в голову разобрать мои рукописи и опубликовать их. Думаю, на последние полвека это будет моей первейшей заботой. Найти. Как ответ. Там, где будет соблюдена тайна. В простоте и святости.

И не то чтобы страшно, но жутковато. До первых робких мурашек знать, что кто-то твою книгу. И не сможет потом закрыть. Чьё имя первым всплывёт в голове читателя. К какой такой школе, течению и, Бог весть, чему ещё припишет меня взыскательный критик. И как раскритикует… А я знаю – раскритикует, потому что сама не могу успокоиться с правкой и через десять, и через пятнадцать лет после точки в книге. Успокоюсь ли я когда-нибудь? Упокоюсь. С миром. Когда он придёт сюда. В мой дом. И поэтому, нет, не знать мне покоя. откроет

Смешно и страшно, радостно и грустно. Как смотреть на дерущихся мальчишек. Так и идти по выбранному пути. Кто знает, кем покажусь я двум людям? Что скажут за моей спиной, когда меня не будет рядом и я не смогу возразить им? Каким именем назовут? И заслужу ли я такую честь – ? Это сейчас, когда уже поздно и за окном зажглись фонари, легко и спокойно писать. Не стоять на ветру истории, ожидая заступничества своих книг и сердец верных читателей. быть названной

Мифотворчество – жизнь наша. И не я вношу в неё лепту. Кто позовёт меня в день грядущий? Не потеряв в минувшем дне? Не разгадывая суть, кто прочтёт её там, где я оставила её. Не сравнивая и не превознося. Возьмёт книгу с собой в новый день, не оставив там, где она была прочитана. О, высокие порывы и низкие желанья. Летают они неумелым своим воробьиным, суетливым порханием над надеждами смертных. Не писать невозможно, но Не такое, какое имеют те, что пишут, а то, которое я признаю. Имею ли право?! Покажите мне новую конституцию и зачитайте мне мои права. На суде истории. Или вы думаете, что я из тех, кто смеётся холодящим хриплым смехом в раскатах грома над написанной книгой? Или вы не знаете, как подкашиваются колени после точки и ты, падая замертво, молишь Бога о том, чтобы это была подлинная смерть, потому что жить с этой пустотою невыносимо. До новой книги. Но что там человек. Человек боится – писатель пишет. Трудно же разделять в себе. И властвовать. Претендуя на бессмертие. Бояться сделать шаг. От слабости смертных. Не решаясь признаться. Крича о любви. Моё ли признание не оскорбит её? Все бумаги – разбросаны по дому. Скверное приданое. То, что я хочу оставить ей. Новым наследием. Новым путём. Если она примет. Но судить не мне. Ещё бы мне не нравилось, что и как я пишу! Хотя, клянусь, беспощаднее Цензора мне видеть не приходилось. Это он медлит? Да у меня ноги подкашиваются, пронося меня мимо издательств! Стили, слова, мастерство… Сколько мне ещё лет истратить, чтобы позволить себе признать себя мастером слова? Чтобы признать-таки, что и мне пора на полку. Или на Даже ради неё долго ещё не достанет мне сил признать себя вправе вставать в ряд «перешагнувших из жизни в вечность», кем бы они ни были: теми, кого я люблю, уважаю, читаю, почитываю или чьи книги жгу по ночам на заднем дворе. Что такое Стихия? Не больше, чем душа моя. И плачет Хаос по ней. Как будет плакать и всякий, кто узнает обо мне что-то. Больше, чем я надеюсь. Никто и ничто не оправдает меня тогда, кроме моих слов, которые каждый будет трактовать так, как ему заблагорассудится. А если ещё и с переводом? Господи, сжалься! Дай честного переводчика! И ничего больше. Ни денег, ни славы, ни бессмертия… Жалкие мечты. Бесконечный плач. Был бы честным переводчик и твёрдым переплёт. Но медлит, предательски медлит душа на выбранном пути. имею ли право? свалку истории.

Кто поверит в сказку о короле королей? Король королей боится своей короны. Что лежит рядом. И слепит его глаза. Своим блеском разгоняя сумрак его отчаяния. Золотая корона слова. Нашла же ты раба! Непокорного твоему зову и безмолвного перед твоим величием.

То, что пишут о других. Как пишут о них. И мои книги передо мной. И моя дорога за спиной. «Земную жизнь пройдя до половины…» И все круги моего ада – передо мной. Стоит выйти мне из дома. И закрыть дверь, войдя в него. Мой человек плачет. Писатель – смеётся. Так их застигает ночь, но утром. Мой человек смеётся, как безумец. И писатель – рыдает. Безутешный. И свет в окне – только где-то за дождём. Не сильнее света моей грусти. По новому дню. Душа, для которой нет ни Прошлого, ни Будущего. С опалёнными крыльями, зовущими в небо. Домой. Туда, где утерянный Рай. За коваными дверями из запёкшейся крови тех, кто отдал жизнь за признание Рая Раем. И моё сердце уснуло в этой крови. И не чернила поют в моей чернильнице. Тоскуют в неволе. И требуют, требуют настойчиво, хоть и безмолвно, – освобождения. А вы будете сравнивать и определять, не спрашивая, хочу ли я этого. И снова кто-то станет ⁶ определяемым.

Какую долю власти над правом распоряжаться моими книгами даёт мне моё мастерство? Или ещё не те времена, когда мне уже можно называть так мой горький опыт? Писать не страшно. Страшнее знать, что это будет прочитано. Вот ведь парадокс! Неужели пишется тогда не для этого?

Долгие страницы впереди. Ночь впереди, чтобы вновь поменяться местами. Ночь, разделяющая день, оставшийся позади, и день приходящий. Кто даст радость этому дню? Не купленную кровью других. Не разменянную на свою жизнь. Но… . И так не хочется писать оправданий! неизбежно то – чего ты боишься

2.02.**

О героях, прошлом, минувшем, о наших правах и единственно верном вопросе

Я не совсем понимаю авторов, которые не дают свободы своим героям. Безусловно, какое мастерство, если ты даже не можешь заставить свернуть своего героя на нужную улицу! Но что-то в этом есть. Сюжет сюжетом, идея идеей, а свобода всё-таки свободой. Никогда не забуду, как воевала со своими героями в начале пути. Не могу сейчас поверить – такие бунтари попадались! Одного умереть не заставишь, а другого и убьёшь и потом выкручивайся, как хочешь, а достань с того света! Рождённые от звука, воспоминанья, слова, взгляда, образа, чувства, мимолётной мысли или эмоции. Цельные личности со своими проблемами, идеями, мечтами и надеждами. И с этим приходится мириться. Я горжусь, что мои герои свободны творить свою судьбу. Счастливые теперь дни, когда я лишь направляю их, но свои дороги они выбирают сами. Не я, но они сами раскрывают себя – поступками, словами, своим выбором. Не может быть полезной книга, где автор в плену героя или герой марионетка автора. Наверное, всё дело во внутренней свободе. Есть авторы, которые сбегают в мир книг и там пытаются испытать это злосчастное «ха-ха» всемогущества, заставляя героев совершать нужные поступки. Мне милее те, что только ставят перед героем проблему, ситуацию, задают ему вопрос и всё, остальное, вся книга – зависит от его выбора. От его решения и поступка, от его ответа на поставленный вопрос. Не знаю, как для других, но мне интересно писать свои книги. Через них я узнаю своих героев лучше, а осознание их поступков вынуждает меня глубже проникать в свои же потаённые глубины. Сколько раз мои герои буквально ошеломляли меня своими поступками и решениями, но, поразмыслив над ними, проанализировав их, я начинала лучше понимать себя. И нашу историю. И нашу жизнь. И тех, кто хотел общаться со мной в моём сердце. Уж не моё ли сознание и подсознание общаются со мной через моих героев? Да, мне интересно читать свои книги. Потому что когда ты пишешь, ты лишь бежишь за ветром. Ты танцуешь свой макабр, пытаясь потушить стихийный пламень внутри себя. Гром и молнии, вся сила Океана в пену и вой вихрей. Кто сказал, что творчество не созидание? Но созидать можно либо то, чем владеешь, либо то, что создал. Долго-долго нам не обрести ещё права называть своим то, что завещано нам. Пока мы не завоюем его. Кровью. Пока не докажем, что мы не только разрушать, но и создавать новое. И не станем сидеть, сложа руки, на тронах, построенных до нас нашими праотцами. Когда мне было весело, грустно, больно, страшно, радостно, всегда приходили ко мне мои герои. С ответами. Они поддерживали меня и утешали, давали сил, дарили надежду. Надежду. Разве нам надо больше, чтобы отмести все страхи сомнения и позволить себе выбирать, не боясь оступиться, ошибиться и разрушить ненароком хрупкие законы мироздания? Робость и нерешительность – очаровательные черты. Они красят мальчиков и девочек, но не позволяют им стать мужчинами и женщинами. Теми, кем они рождены, чтобы изменить этот мир. Нет, друзья, мы действительно приходим сюда, чтобы его. Каждый в меру своих сил. По-своему. Когда наши прародители смотрели вперёд, они видели нас, идущих в новый день с высоко поднятой головой, с улыбками на лицах. Они видели нас свободными и счастливыми. И их надежды давали им силы жить, давали им это горькое право. Выживать. Безумствовать. Ошибаться. Падать и подниматься снова. Строить и разрушать. Для нас. Они не думали о наших делах и не завещали нам своих путей. Только свои надежды. Что ещё человек может завещать другому, кроме своей надежды и мечты? А мы не верим. Ни другим, ни себе. Несвобода нам ближе. Это можно, это нельзя, так заведено, если случится то и то – поступай так и так. Нет, это невозможно! У каждого слова есть как минимум пять синонимов. У каждой ситуации есть как минимум пять решений. Они есть всегда. Право выбора остаётся у человека даже тогда, когда он теряет всё. Выбор и есть наша свобода. Мы решаем каждый день. Закрыть глаза или ударить, сбежать или вернуться. Признаться или промолчать, признать или не согласиться. Раньше или позже. В одиночку или вместе. Но почему мы по-прежнему выбираем из четырёх дорог, когда их пять?! Или семь, или двенадцать?! Что видят наши глаза?! Ничего не видят они. Если мы по-прежнему так же несчастны со своим счастьем на руках. ⁷ можем менять

Надежда и мечта – жестокие правители. Они требуют служения. И для того нужна немалая власть, чтобы воплотить их. Немалая сила. О силе и власти. Древний спор. Древнее нет. Это о чёрном с белым. О том миге, когда свет оказался разделён с тьмой. Насильно. Словом. Но до того они были едины. Не знаю как. Но могу предположить, что если смешать свет и тьму воедино – как ни крути – получатся сумерки. И чем мы не свои герои? Но передо мной – истинные герои минувшего. Прошлое. Хорошее слово, но неверное. Прошлое – уже прошло. Минувшее – минуло. Разница. Тонко-тонко, как боль от заката. Но за закатом – ночь и рассвет. А за тем, кто ушёл, только ворох писем и его дороги. Не позволяйте уходить тем, кто вам дорог. У нас у всех есть право – держать их за руку и идти с ними. В ногу. Куда их влечёт мечта. Созидать. Позволяя делать выбор. Каким бы он ни был. Потому что, какими бы мудрецами нас ни считали или какими бы ни мнили мы себя сами, только Богу известно, где в наших сумерках добро и зло. И мои глаза всё чаще полны слёз, потому что в прошлое те люди, кто видел в сумерках. Кто разделял в сердце своём свет и тьму. Любовью. И Словом. О силе и власти. Это о праве выбора. Боже мой, какой сумасшедший мир вокруг, слепой от блеска своих оков! Которые сам же на себя надел и полирует каждый день с отчаянной заботой. уходят

Я знаю только одно – Итак, друзья мои… Вопрос о прошлом. Вопрос о войне. Вопрос о боли, надеждах, свободе. О правах. Где они кончились? Ради Бога, ? Вы не находите это до сих пор ? кончается только то, что кончается в нас. ГДЕ единственно верным вопросом

15.02.**

Цветы под солнцем

Человек – удивительное создание. Удивительное ещё и тем, насколько небрежно, а порой и безответственно относится к себе и себе подобным. Внутренняя красота, полнота и совершенство чувств отличают человека от всего многообразия форм жизни этого мира, но в наши дни человек скорее кичится своим превосходством, чем гордится им. Скорее злоупотребляет им, чем мудро хранит. Скорее относится к нему безответственно, чем с должным вниманием. Это как полисмен со значком полисмена, не соблюдающий прав вверенных его охране граждан и презирающий их как личностей. Да, смерть – интересная шутка природы. Её близость заставляет нас совершать безумства, как цветок, поставленный в воду, будучи сорванным с родного луга, вдруг начинает источать невообразимо сильный аромат. Последнее, на что он способен. Последнее дыхание, полное жизни. Смерть цветка и смерть человека совсем не похожи, но это нелепый обман. Как бездушно, бездумно мы рвём беззащитные цветы, так глупо и безрассудно мы обходимся с теми, кто, так же как и мы, дышит их ароматом. Цветок и человек настолько же похожи, как сын порой напоминает отца или мать: у них одна суть, одно начало. У цветка с человеком. У цветка есть аромат. У человека есть душа. Всё совершенство божественного замысла, всю простоту и великолепие Божьей затеи можно увидеть в самом маленьком и невзрачном цветке. Всё богатство, Красота и разнообразие мира бывают нам явлены порой в венчике цветка, в оттенках его лепестков, в скромно опущенной головке или гордом, прямом стебельке. Цветы радуют глаз. Радуют душу. Словно Господь и дал их нам, чтобы мы не теряли надежды, веры в прекрасное. Веры в то, что этот мир был задуман без злобы, во имя простой и чистой любви, где правит Красота и божественное разнообразие. Но… В наш век, как всегда, люди находят занятия более интересные и увлекательные, чем мысли о цветах, своих душах и других людях. Как бы ни взывали к миру Художники звуками музыки, словами или образами, для человека по-прежнему нет менее интересного предмета мысли, чем он сам. Нет, то, что сейчас разворачивается на наших глазах, не может быть объяснено «мыслью о человеке». Только мыслью о благе, наживе, пользе, может быть. Но не для человека, а для кого-то одного, кто думает, что знает, что такое человек и что ему нужно. Что такое человек и что ему нужно? Этого не знает никто, и сколько философы всей земли ни бились и сколько ни будут биться – им никогда не разгадать этого. Только тот, кто задумал однажды человека, задумался о нём, – знает ответ. Но я знаю, что человек подобен цветку. Ему нужно солнце, чтобы распускаться от его лучей. Ему нужна вода, чтобы питала его и давала ему силы. Ему нужна земля, чтобы растила и поддерживала его. Вера, Любовь и Надежда. Разве говорю я что-то новое? Солнце, земля и вода – для цветов. Вера, Надежда и Любовь – для человека. Вера – солнце, заставляющее наши души цвести и приносить другим радость. Надежда – наша вода, что питает и поддерживает нас каждый день. И если у человека отнять надежду – его ничто не спасёт. Надежду ничем нельзя заменить. И мир увядает на моих глазах, потому что каждый день, заглядывая в глаза прохожим, я вижу, как Надежда покидает их. И если это в моих силах – я хочу вернуть им её. Я хочу вернуть людям их воду и землю. Землю… Я хочу вернуть людям их землю… Любовь. Любовь есть наша земля. Во всех известных мне смыслах. Любовь растит нас. Хранит наши корни. Любовь заставляет нас безумствовать. Любовь заставляет нас бороться с ветрами. Любовь делает сок в наших стеблях таким горьким и сладким. Таким сильным. Таким стремительным. Любовь – есть наша земля!

Цветок можно пересадить. Можно пустить по ветру его семена. Можно посадить эти семена на другой земле. Но Мона Лиза не будет Моной Лизой, если будет написана не да Винчи. Бездушно и глупо нам мнить себя ветром и пускать семена в полёт. В слепой надежде, что они найдут благосклонное солнце, мирную воду и верную землю. Люди не ветер. Им дано постоянство. Это-то и отличает их от многих форм жизни в этом мире. Постоянство. Полнота чувств. Постоянство чувств. Полнота форм и их постоянство. Но как безнравственно мы сами предаём себя! Как легко отказываемся от того, что отличает нас среди всех живых существ и созданий! Как легко мы вверяем заботу о других своему Создателю, в то время как нам дана великая власть, великий дар, завидный многим, – умение помогать друг другу. Умение признавать друг друга. И в том, кто рядом с тобой или напротив тебя, видеть человека. Возможно, есть люди злые, возможно, зло человека эфемерно и непостоянно, как долгая и холодная зима, но зло не состояние, а проявление. И нужно очень много факторов учесть, чтобы сказать, что заставит прекрасную человеческую душу совершить то, что большинство сочтёт злом. Впрочем, на любое большинство найдётся ещё большее… зло… Цветок распустится однажды, чтобы порадовать весну, и так увянет, потому что он здесь рождён, чтобы увянуть. там

В своём слепом стремлении разделять и называть мы уже и так зашли непозволительно далеко. Далеко-далеко за черту, проведённую Богом для нас. Мы разделяем людей, но не в людях. Мы называем людей, но не что-то в них. Словно мы разом все стали слепы и видим лишь форму. Искажённую временем и советами тех, кто считает, что знает, как нужно смотреть и что видеть. Куда мы ушли от подлинного уважения к человеку? Куда мы дели понятие свободной личности и души? Почему один человек становится для нас материалом, а другой – приравнивается к Богу? Между людей – все равны. И даже если цветок противопоставить человеку, глупо ожидать, что они не окажутся равноценны перед оком Творца. Мы разучились верить друг другу. И доверять. Мы разучились верить чужим мечтам и в чужие мечты. Мы оглохли к любви, и теперь её слова для нас – бессмысленные цветные обёртки от съеденных кем-то конфет. Любовь стала бессмысленна для нас. Вот почему многие не признают её, отказываются от неё, сбегают от неё. Они не верят ей. Любовь… Которая есть наша земля. Мы знаем, что нам нужно солнце. Но оно жжёт нам глаза. И не мы ли сами закрываем их, опускаем головы и отступаем в тень? Почему? Потому что солнце заставляет нас раскрываться. Перед миром. Нараспашку. А мы боимся. Да, боимся. Потому что не верим никому. И себе. На ночь цветы закрывают свои лепестки. И кто знает, может, они ночью видят в себе. Смотрят не в небо, а в себя. Слушая лишь голос своей земли и ток сока и воды в своём стебле. Пусты и обманны наши оправдания, что наш век думает о человеке, и всё, что делается в нём, делается для человека. Человек никогда не был толпой и множеством. Человек – уникален и неповторим, как две ромашки с одного поля. Совершенен. Тем, что он полнее других может исполнить волю Бога. В заботе о других. В преумножении любви. Любовь есть наша земля. В ней наши корни и все силы наши. С ней связаны наши надежды и вера. Любовь есть сила, заставляющая нас идти к свету, вперёд, и она есть тот свет. Ни учёные, ни философы, ни правители наши – никто не думает о человеке. Потому что человека нельзя называть и разделять. У человека нет имени. Имя есть внутри человека. Человек не связан с чем-то, он есть его полноправная часть. Как лепесток – часть соцветия у цветка, так человек – часть всего мира, а не одной, другой его части. И почему мы можем признать, что в одном цветке отражена вся полнота и Красота вселенной, и до сих пор не признаём её в человеке? Мы не прощаем цветам их неприятных запахов и быстрого увядания. Мы без тени страха выбрасываем их, будто не знаем, что они погибли от нашей руки. Мы губим цветы с плохими запахами, потому что они не нравятся нам. И никогда не думаем, что убийство цветка не менее тяжкий грех, чем убийство человека. Впрочем, убийство человека – для нас уже обычное дело. Мало кто считает его грехом, мы ведь всегда найдём ему оправдание. Может, так и должно быть… Но не сегодня. Не здесь. Не сейчас. Не с нами. Мы сами вырываем себя с корнем. Почему мы отравили свою землю? Почему мы ожесточили свою воду, и она теперь убивает нас? Почему мы озлобили своё солнце? Мир погружается в забвение. В темноту и тишину. Этого нельзя допустить. Цветам больше будет не для кого цвести, если человек не о человеке. задумается

16.02.**

О хлебопечении и шахматах

Мельницу – под снос, шахматную доску – в щепки!

Конечно же, нет ничего проще, чем заставить ирландца плакать… Но вот кто может заставить его плакать от счастья? Как много нужно для этого. И как мало. Тысячи жизней или одно верное слово? Сотни лет или достаточно её имени? Зачем мне вопросы, когда все ответы – в глазах напротив?!

История. Это то, что соединяет людей. Как шахматная доска соединяет пешки и королей, королей и королев, чёрные и белые фигуры. История. Рука играющего. Я признаю её стихией. Стихия Истории. И скрежет костей тех, кто попал в её жернова, в которых она готовит хлеб для нового дня. Перетирая наши фигурки из кости. Чёрные и белые. В одну муку. Что станет хлебом. И ход игры не важен. Не важен победитель, не важна стратегия и цель игры. Всё лишь станет мукой в свой срок. Все наши «за» и «против», все наши слёзы и надежды. Вся наша ненависть и любовь. Истории жернова перемелют всё. В красную муку. В красную… Но какой из неё хлеб? Жаждущие придут после нас. Невозможно не жаждать хорошего хлеба после стольких лет и горестей. И пришедшим в руки дастся лишь горстка красной муки… Непригодной для хлеба. Горькой от нашей горечи, солёной от наших слёз и крови. Пришедшим за нами будет сложнее понять, чем они заслужили такую муку. И им будет грустнее, чем нам за наши шахматные партии. Какая в них, собственно, польза, если мука не удалась… Для них. Идущих за нами и дышащих нам в затылок. Дыханием нового дня. Хлеба и зрелищ! Мир не меняется так быстро. Я по-другому читаю даже с латыни. Хлеба и зрелищ… Мы хлеб завтрашнего дня. А что до зрелищ… Увольте. Ирландия не будет Ирландией, если вдруг иссякнут на ней все поводы «быть несогласным» и «затеять по вкусу и поводу». зрелище

О, если бы и ныне все разногласия решались простой шахматной партией, как раньше! Умение играть в шахматы… Дар, достойный короля.

А после партии игроки жмут друг другу руки и расходятся с миром. Потому что партия сыграна и История получила своих съеденных пешек и коней, пожертвованных ферзей и роковых королев и королей, загнанных в положение «мат» обстоятельствами. Люблю, когда пешки ставят мат!

Мне становится грустно всё чаще и чаще, когда я вижу, как молодые тащат в новый день жернова Истории, вместо того чтобы следить за чистотой и качеством муки. Далеко ли можно уйти с жерновами Истории на шее? Тем более, если это история такой страны, как Ирландия!

Другие бросаются в жернова сами. Им не нужна никакая игра. Они готовы стать мукой сегодня. Белою мукой. И звуки жерновов не страшат их. Им милы песни ветра в мельничных крыльях, и за возможность стать мукой для будущего дня, для хлеба идущим за нами, они заставляют мельницу работать. Это их руки заставляют жернова вращаться, перетирая их жизни, судьбы и тела в муку. Их мука – достойна хлеба. Их жертва – бесценна. Но, Боже мой, какой дорогой хлеб для тех, у кого не будет и гроша за душой, чтобы заплатить за него!

На завтрак рогалики, на обед бутерброды, на ужин булки. Каждому времени свой хлеб и своя мука. Времена меняются, а мы катаем всё тот же блин. Из старой муки. Пусть и была она сладка когда-то. Но время – враг, и муке тоже. Время требует новых жертв – шахматных игр Истории. Или хотя бы просеивания старой муки. Но нет. Мы привыкли к грубой пище. Старая мука. Старые традиции. Хлебопечения.

Или новая мельница, или новая мука, или новые правила игры в шахматы! Только так! И мельницу – под снос! И старую муку – по ветру! И шахматную доску – об колено! Не для того ли и у человека есть руки, чтобы не только История могла играть нами в шахматы? Стихия. Как огонь и вода. Вода. Не нам ли привыкать бороться со стихией? С женщиной. Одинокая женщина – всего лишь женщина. Но когда с ней рядом кто-то – она становится Богиней. История – одна из таких женщин. Поэтому не признавайте её одну. Но помните… Это она иногда надевает белое платье…

То, что я без всяких стёкол могу ещё смотреть на мир, позволяет мне думать, что наше будущее может мне видеться яснее, чем многим. Потому что для меня нет вопроса «что там, за туманом?». И я не питаю иллюзий относительно истинного содержания песен ветра. И, скрывать не буду, нет слаще песен ветра, когда он бежит над травой или играет в мельничных крыльях. Впереди – снова время. Снова История. Одна на всех. На всех. Потому что своим хлебом мы можем накормить многих. Как Христос накормил страждущих несколькими кусками хлеба. Всё дело в муке. Которой мы станем. И в традициях хлебопечения. Опять блин? И опять тот же? Боже мой, да ни одна традиция не может быть ценнее хорошего, дешёвого хлеба!

Стать чистой мукой для нового хлеба. Интересная затея. Было бы куда спокойнее, если бы именно этой мыслью были заняты все самые светлые умы современности и самые пылкие сердца этих местШахматные игры окончены! Пора переставать «хотеть», пора делать чистую муку. Сегодня. Сейчас. И пешками ставить мат королю! (В шахматах. Только в шахматах, конечно…) Хотя кто разделит шахматы и жизнь, и пыль времени, и нашу бренную муку? . «Хотел как лучше» – что за страшная фраза! На скольких могилах и памятниках по всей земле она могла бы стать единственной и исчерпывающей?!

20.02.**

Когда ветер бежит над травой

Ветры скользят над травами, дуют над полями, склоняя сочные травы и играя с колосьями, заставляя их петь. Сильные ветры. Свободные ветры, неуёмные ветры. Чем не мысли наши? Но не чувства. Кто поймает такой ветер и запряжёт его в свою колесницу? Кто не побоится доверить ему своё движение? Ветер… Самое непостоянное из того, что мне доводилось видеть. Но всё-таки есть очарование и в этом непостоянстве.

Но что ты будешь делать, когда Вечность простирает к тебе руки и сама Смерть окликает тебя по имени?! Стремительно, как при падении, пронесутся в твоей голове тысячи и тысячи мыслей и воспоминаний, но все они окажутся пусты, и не за что тебе будет зацепиться. Пока не найдёшь в бесконечности своего падения скалу внутри себя. Несокрушимую. И тогда не будет тебе пыткой ни взор назад, ни взгляд вперёд. Славой твоей будет то, что ты оставил позади. Славным будет то, что ты дал приходящему дню. Но что мы оставляем, Оставляем… Нет… Мы цепляемся за этот мир. За эту жизнь, пусть и не много в ней радости на нашем веку. Рабы привычек и обстоятельств. Куда подевалось всё наше безумство? Осталось лишь безумие. Лишающее прав. Но его никто нам не приносил. И от этого лишь горше. Дети, кровь, история, слёзы, книги, любовь и ненависть, мечты и надежды – что мы оставляем новому дню? Думающие о дне сегодняшнем и забывающие о дне грядущем. Мы вспоминаем о нём тогда лишь, когда он стучится в дверь рано-рано утром, когда ещё и не знаешь, что подумать спросонья. Новый день – не чумазые ребятишки под вашими окнами в начале осени… Хотя за одним и тем же приходят к нам. В осень нашей жизни. переходя?

Но нам тысячи и тысячи лет, мы древнее самой древности, древнее своих традиций и привычек, мы всегда найдём отговорки и оправдан. Но как нелепы и глупы будут все наши оправдания перед Вечностью за то, что мы не сделали, когда могли бы сделать, и за то, что совершили, когда могли не совершать. За то, что мы мечтали, не пытаясь и помыслить о свершении своей мечты. За то, что мы надеялись и всё равно были несчастны, потому что не верили своим надеждам, как ранним побегам в конце февраля. За то, что мы боялись Смерти настолько, что даже не рискнули дерзнуть ей, и были настолько дерзки с ней, что даже не смогли уважить её в своих мыслях. О, что мы за люди?! Куда ни глянь – то разбитое сердце, то пропавшая жизнь, то загубленная мечта, то задушенная надежда, то несбывшаяся любовь, то упущенное время… И всё впустую… Когда в руке револьвер и в нём уже горячие патроны, неужели ну хотя бы один раз нельзя… Выстрелить. В цель. Мы так увлеклись игрой, играя роли, которые нам никто не назначал, мы так приросли к своим пыльным греческим маскам, что новый день начинается и заканчивается без нас. У нас своя авансцена. Главная пуста. Это лицедеи играют героев и безумцев на авансценах. На главной сцене – живут и умирают настоящие герои, безумствуют и обретают бессмертную славу настоящие влюблённые. Те, кто умеет любить и верит любви настолько, что не боится Смерти. Только Любовь устоит перед ней. И униженная и оскорбленная Смерть побредёт к востоку, опустив голову, и сама Вечность скрошит зубы о Любовь. Мы найдём или придумаем кого-то, кто свяжет день прошлый и грядущий. Назначим связующее звено. В золотую цепь впаяем латунное кольцо. Бог правит Любовью, но человек могущественнее норн! Мы послушаем того, кто скажет красиво, но не услышим того, кто скажет правду. Мы пойдём за тем, кто позовёт нас к свободе и свету, но побьём камнями того, кто скажет, что и то и другое – в нас самих. Мы снова и снова будем преклонять колени перед всеми, кто назовётся королём. Снова и снова. До тех пор, пока каждый, как бы смешно и страшно это ни оказалось, не найдёт в себе силы признать себя королём. И исполнить долг короля. Владеющий словом выбирает молчание. Владеющий знанием о силе слова – будет пытаться достичь всевластия. Мы верим таким людям. Они уверяют нас, что им открыты все истины и тайны и подвластно Прошлое, Настоящее и Будущее. И Солнце они могут поменять местами с Луной. Пожалуй, так, но, Боже мой, кто из нас не поменяет солнце и луну местами в сердце своём и не проникнет в тайны минувшего и грядущего, имея такой ключ, как мудрая Любовь? Я не верю тем, кто говорит, что что-то знает или что-то может. Говорящие – бессильны. Силён тот, кто не только охраняет Слово, но и может сохранить его. В себе. И если скажет – то не вотще. А в Вечность. Ударит в челюсть Смерти и не устрашится содеянного. Где мы ищем славы? Где мы ищем силы? Где мы находим своих королей и хороним их? Все ответы неверны. Потому что мы не верим в те ответы, что требуют от нас их соблюдения. Что легче: кричать, что знаешь тайну, или хранить её? Так, чтобы никто… И никогда. Не осквернил твоей Любви и её имени. Где? В сердце. Тысячи и тысячи дорог, миллионы и миллионы вопросов, и всегда напрасно. Мы верим магии, вверяя ей изменять суть вещей, форму и стратегию развития, задуманную Богом изначально. Мы верим тому, что может что-то изменить, не веря, что сила не в том, чтобы менять, а в том, чтобы хранить. Хотя бы верность. Хотя бы верность… Вся сила и власть наша не в том, что мы сильны и властны что-то создать и разрушить, изменить или заставить кого-то увидеть что-то по-другому… Вся сила наша в выборе. И слава вся наша в смирении. Когда человек возьмётся, наконец, сохранять и охранять то, что ему вверено? Создавая новый день. И разрушая фальшь и ложь, разрушая искушение и пороки. Как песочные замки. ⁸

Всё началось не с того, что человек захотел знания и через них свободы, и ушёл от Бога. Всё началось с того, что человеку показалось мало… И он задал неверный вопрос «…». Почему? Самый противный и самый неправильный вопрос. Гордыня изгнала человека из Рая и не позволяет вернуть человеку Рай на Земле. Или хотя бы узнать Рай в ней… Честное слово, я слышала где-то это название… а почему это Рай на Земле…

Наши руки полны сил, чтобы строить новые библиотеки. Наши умы достаточно светлы, ясны и проворны, чтобы мы могли не бояться Смерти и Вечности. Каждому рождённому в этот мир есть что сказать и что ему оставить. То, что больше не скажет и не оставит никто. Хоть имя у Любви и одно, но у каждого она своя. Пока мы сильны в своём теле и не ветер времени управляет нами, неужели так и не найдём мы времени на то, чтобы что-то сделать для нового дня?! Для себя грядущего.

Мы верим форме. Потому что она всегда ясна. А суть остаётся угадывать, потому-то она и кажется нам ложной. (Хотя нет ничего непостоянней формы!) Мы называем то, что не должно быть названо, и всё никак не можем то, что уже давно оглашено во всех концах Вселенной. Когда люди представляют собой такой странный парадокс, такой уникальный, непослушный, непредсказуемый и редкий материал, грех не находить самым интересным занятием наблюдать за ними. Как они изживают себя. Как они дурачат себя. Как они оправдывают себя и пытаются спасти от Смерти. Со стороны это действительно похоже на скверное представление. Сверху, наверное, тоже… назвать

Когда мысль уподобляется ветру и мчится в незримых неведомых высотах, где-то над нашими головами, где-то под самым куполом неба, остаётся только смирять своё сердце. А оно бьётся. Что поделаешь?! Какой нелепый казус. Отбивая дробь, марши и гимны. Бьётся за своё прошлое в настоящем, бьётся за славу грядущего дня. Верит и Надеется. Любит. Бедное, бедное моё сердце… Господи, кто завтра разубедит его, что Бьётся. будущее прекрасно, пока оно не наступило?!

25.02.**

ТАК ЧТО ТАМ НА СЧЁТ КАРФАГЕНА?

Предисловие от И. Кóложвари

Хеллен – настойчивый автор. Можно сказать даже – «неотступный». В книгах, стихах, статьях и заметках – поразительная верность своим идеям и мечтам. «Так что там насчёт Карфагена» – собрание текстов К., обращённых ко всем и каждому. Как всегда, не без иронии, как всегда, не без юмора и, как всегда, не без истинного трагизма и пафоса, присущего К. Безжалостный гуманист, «Идеалистище» по праву выбора, неутомимый исследователь и теоретик, в этих статьях (если это, конечно, статьи) К., как нигде часто, обращается к юридическим аспектам нашей жизни. Мне ничего доподлинно неизвестно о юридическом образовании моего автора, но то, что К. – истинный борец за права униженных и оскорблённых, для меня так же очевидно, как и то, что, где бы ни была родина этого человека, ей есть чем гордиться. Вчера и завтра.

Счастливые люди

Есть много на свете ценностей, которые люди сами выбирают для себя. Они могут верить во что-то или кому-то. Они сами выбирают себе кумиров, любимых. Но какая странная судьба ожидает того, чьё сердце и все его сокровища из века в век у него под ногой?! Не было, нет и не будет истории любви более трогательной и безумной, чем история любви ирландца к своей земле. И между двумя живыми иногда нет такой крепкой, животрепещущей и нерушимой связи, как между ними. Ирландец и земля. Они настолько же одно целое, как желток, белок и скорлупа – одно яйцо, как семечки, мякоть и кожура – одно яблоко. О чём бы писатель, поэт и певец ни завёл свой рассказ, если он взялся говорить об ирландцах, его рассказ пойдёт о земле и о любви. Которые будут переплетены в кельтском узоре – насмерть. И никак иначе.

Дремлющая, чуткая и такая очаровательная сила – любовь к своей земле. Такая необъятная и такая уютная. Как можно доверять людям, если не знаешь, что ? В мире, который повидал бесчинства жрецов и предательство Иуды, пережил не одну революцию и войну, трудно остаться человеком и сохранить свои корни, когда ветрá перемен и славы сбивают с ног, подхватывают и уносят вдаль. Трудно не ожесточить своё сердце и не замкнуть его к миру, когда жестокие горести непрестанным бичом хлещут его и реки горькой крови заливают его. Но до тех пор человек останется человеком, а ирландец ирландцем, покуда сохранится в нём его трепетная любовь к своей земле. И неважно, будет ли он тем, кто не в силах молчать о ней, будет кричать о ней в переулках, взывать с площадей, петь в своих песнях и стихах, исповедоваться священнику или всеми силами своей души будет охранять её в своём сердце или даже будет жить, не зная, что за сила дремлет в нём до поры. Пока она не позовёт… И больше не будет «хорошо» и «плохо», не будет «за» и «против», не будет жизни и смерти – только её голос. Через века. В сердце. можно так любить

Двенадцать месяцев сплетаются в один, свистящий как пуля, и в золото превращаются камни. Благословенной пыльцой взвихряется придорожная пыль и сердце заходится и захлёбывается от счастья, едва лишь ветер качнёт изумрудные волны на склоне холма или закатное солнце, заворожённое сумеречным величием, тронет скалы или бросит щедрой рукой золотые пятна на пахотные угодья. И, Боже мой, тысячи и тысячи радуг – в одном сердце! Которое ирландец и Ирландия делят на двоих.

Ни история, ни поэзия, ни рассказ чьих-то глаз и улыбок не заставят меня усомниться в той силе, что ещё держит этот мир и не даёт ему рассыпаться в прах. Самая милая надёжность – такая любовь. И городам не погубить её. Вы видели, как сверкают, блестят, лучатся и полыхают глаза у того, кто чувствует своё сердце под ногой, куда бы ни шёл?

Надёжность человека – понятие весьма относительное, потому что всё-таки и человек не самое постоянное создание, но для меня тот человек надёжен, в ком есть эта неодолимая тяга, эта бессознательная, детская связь со своей землёй. Когда ты любишь и не знаешь ничего больше своей любви. И всё, что кроме, – лишь повод. Для песни, для грусти, для драки, для безумства, для праздника на двоих…

Пока ветер так же легко склоняет травы и трогает сердце, а закатный луч воспламеняет верхушки деревьев и души, я не поверю, что мир обречён. Этот мир – вечен. Потому что у него всегда есть свои хранители и защитники. Счастливые люди.

9.03.**

Дождь закончится за поворотом

Дождь закончится за поворотом. А всё кажется, как будто он и не кончался. Дождь без начала и конца. Всё закончится за поворотом. А печаль останется. Там, где было солнце, пустое небо, выплакавшее дождь.

Так и наша дорога. Кто пройдёт до поворота. Кто успеет заглянуть за угол. Кому и повезёт выбежать на площадь… Если это везение – выбежать на площадь и понять, что только тебя там и ждали… Тебя одного для начала праздника.

Всесильное небо, бесконечные дороги. Но однажды иссякает и дождь, и дорога когда-нибудь заканчивается. И даже душа Странника однажды обретает дом (не говоря уже о его башмаках).

За дождём – радуга. В конце дороги – её улыбка у дверей. Почему же, закрывая дверь за собой, мы не оставляем за ней всё то, с чем шли? Барабанную дробь или песню печали, всю свою ненависть и тоску. Почему, опустив плечи, проходим мимо неё, открывающей нам двери домой?!

Нет такой истории, где не нашлось бы место подлецу и глупцу, мерзавцу и предателю. Но всё прощается нам, если находятся в истории те, кто готов пожертвовать жизнь за свои мечты. Не требуя взамен Славы и оправданий. Любовь – их оправдание. У которой нет конца. И нет начала. Их любовью открываются нам двери и выстилается путь в новый день. Их любовь толкает её руку открывать перед нами двери в конце пути и разводить грозовые тучи у нас над головами.

Время закаляет вино. Делает ценнее. Но кто станет пить перебродившее вино? Скисшее в просторном погребе, помнящее только виноградную лозу и гибель под гнётом, когда, не выдержав мук, лопался спелый виноград, превращаясь в винные слёзы.

Мы с негодованием смотрим на ребёнка, который падает и падает, ревёт и вертится и не хочет вставать, как ни ставь его на ноги. Но чем дальше, тем больше мы сами похожи на таких детей. Но разве не искупает все наши боли простой ветерок, что играет как ребёнок с гребешками волн и гривами трав? Разве не полнее всех наших вчерашних болей радость в улыбке здорового ребёнка сегодня? Почему будущим правит прошлое? Не даёт ему сбыться и руками мертвецов, будь они трижды святы или прокляты, тянет назад.

Я вижу день. Который приходит после ночи. Равный для всех. И кто знает, куда идти, отправляется в путь, а кто ещё не знает пути, придирчиво оглядывается назад. Чистым взором. Помнить не значит страдать. Помнить – значит иметь выбор. Школа, университет, церковь, улица, семья, друзья, работа – с чем бы тебе ни повезло – только ты можешь впредь страдать или отпустить боль на свободу. Что бы тебе ни говорили, дождь пройдёт. И вчерашнего дождя не бывает. А у нас, куда ни глянь, – вчерашний дождь. И слёзы, и боль, и надежды, и злоба, и обиды – всё со вчера. Тянется, как ночной бред, не отпускающий и при первых лучах солнца. Что за агония бьёт тебя, любовь моя?! Мы небо виним в дожде за то, что промокли, забыв захватить зонтик. Но нет, я же знаю. Знаю. Кто ж не знает, что будет дождь?! Но мы так привыкли самонадеянно верить, что нас он не застигнет. И утром, выходя из дома, думать, что даже если он начнётся – нам не привыкать. Не так ли? Но всё равно виновато небо, что выплеснуло его на голову нам. Разве не мы сами, вымокнув до нитки, становимся ещё злее? Хотя дождь, как ни колдуй, не станет чем-то больше, чем просто вода, льющаяся с неба… Так не злимся ли мы на растоптанную свою гордость? Уязвлённую в самое живое когда-то. Давно. Давно это было. И прах покрылся прахом. Пророс росток, и уже новое дерево отцвело и стало прахом. А нам всё ещё больно. Даже она смотрит на нас с удивлением. На нас, морщащихся от позавчерашнего чая без сахара на сегодняшний сироп. Нам жаль себя, какими мы могли бы быть? Или тех, кто мог бы быть такими, как мы, если бы не… О, это «если бы не»! Ну не знает, не знает, честное слово, история сослагательного наклонения! Но ведь есть «а что если» вместо «если бы не»! Мечтая о хорошем вине, не стоит плевать в сладкий чай сегодня и жаловаться на то, что когда-то у кого-то прокисли сливки и чай был испорчен. Вчера. Безнадёжно. Сегодня он сладок. И мы сами можем не наливать туда сливок! Только не молока. Разумеется. Память для того и есть память. (Молоко, кстати, портится быстрее.)

С зонтиком неудобно выходить из дома и спешить по делам. Конечно. Но не пора ли сменить свой чёрный зонтик? Или всё-таки открыть учебник (которому ВЫ доверяете) и посмотреть, почему же дождь выливается на вашу голову в самое неподходящее время, особенно если вы знали, что он может быть, но всё равно не взяли зонтик. Подозреваю, вы отметите для себя не столь вопиющую вину неба в этом вопросе. Впрочем, поискав получше, в равной степени виноватыми окажутся все на свете и мы сами. Мы сами. То есть – все мы и никто, кроме нас. Если ты улыбаешься, а тебе выбили за это зуб, пожалуй, и впрямь обидно. Но зато и есть повод похвастаться дыркой. Если ты на кого-то посмотрел косо и тебе выбили зуб, это тоже обидно, но, согласитесь, не так сильно, как за первый зуб. И это уже не тот повод для хвастовства. А уж если ты сам кому-то вышиб челюсть и расстался ещё с парой зубов в ответ – тут уж и говорить нечего. И, честное слово, неважно, чьи зубы в этой драке повылетали первыми. Но вот чего не понимаю, так это браваду вышибленной своей челюстью в самим развязанной драке. Причём, если ещё учесть, что челюсть эта была вышиблена при неудачном падении. А когда все вокруг жалеть, ужасаться и брезгливо морщиться перестанут, её стоит вышибить себе снова?

Прошлое… Только тот, кто знает цену выбора тогда и сегодня, может взгрустнуть. Взгрустнуть. Не более того. За то, что по-прежнему так ярок и прекрасен закат над Коннемарой, но только камни замечают это.

20.03.**

Кто встал однажды по зову сердца

Это довольно весело, пока тебе 12 лет. Геройская патетика, юношеский максимализм. Покажите мне Дракона, и я сражу его! Спасу мир, сверну горы. … Как много меняется через несколько лет, когда однажды ты совсем не случайно, не в одночасье приходишь к пониманию того, что ты и только ты в ответе за все беды и горести этого мира и никто, кроме тебя, сколько ни оглядывайся, никто, кроме тебя, не собирается его спасать. И вот ты стоишь обескураженный своей догадкой… Почему сейчас, а не тогда, в 12 лет, когда всё зло представлялось битвой со злодеем или несправедливостью, а не вселенской глупостью и гордыней?!

Книги за твоей спиной выстроены в ряд на полках. Покойся с миром, декан Джонатан. Другие войны ждут смелого духа. Ни одна книга не начнёт войны. Только сердце. Которое бьётся. Сохраняя строчки и уроки прочитанного. Читавшее прошлое.

Куда исчезает азарт и огонь в глазах, когда герой оказывается один на один с толпой? Это только в юношеских мечтах она приветствует тебя. В жизни тебе придётся сражаться с ней. С инертной толпой. С твоим народом. Который снова придётся спасать кровью. Но твоей ли?

Ты смотришь на мир. И всё в твоём сердце. Сегодня ты видишь в нём Любовь, и он стоит кровавого Праздника в его честь. А завтра ты молишь Бога стереть его в порошок, потому что пришло его время и не для кого строить новый Рай и отвоёвывать утерянный.

Быть героем. Не книжное несчастье. Когда ты встаёшь перед миром лицом к лицу – никого не оказывается за спиной. И, ради всего святого, ты не отыщешь ни одного безумца, готового разделить с тобой ненависть современников, их плевки и непонимание. Иуды. И твой глас вопиющего в пустыне. Опять не услышан.

Ты будешь звать. Подкрепляя свой плач и зов книгами. Вы же, как я, читали их. Вы же тоже мечтали когда-то, как и я. Не стоит ли теперь этот мир ваших мечтаний? Не стоит. Когда они узнают цену. Не прочитав – увидят. И холод вечности ощутят своей кожей. А смерть уже смотрит призывно в твои глаза и вопрошает: почему же ты стоишь, странник? Так ли уж не мил тебе мой зов? И так ли правдивы были твои детские клятвы и порывы? Или теперь ты откажешься от них и перепоручишь спасать твой мир другому? Кому, безумец, ответь?! …Скорее иди в мои объятья. Я буду той, кто примет тебя без осуждений. Ты для меня родился и для меня мечтал. Вычерчивая смысл своей жизни своими мечтами. Которые ничего не стоят, если ты не заплатишь за них однажды.

Самой страшной ценой.

В 12 лет ты был готов учить Александра Великого тактике боя. В 12 лет ты спорил с Аристотелем и Лойолой так же легко, как перепрыгивал с одного берега ручья на другой. Сегодня ты иной. Ты не станешь спорить зря или спасуешь перед авторитетом. Ты преклонишь колени перед Великим и ни за что не перепрыгнешь ручей. Потому что это глупо и ты можешь подвернуть ногу. В 12 лет ты был сильнее. Потому что верил в свою силу и не видел врага в лицо. А сейчас ты стал мудрее и знаешь, что будь ты мудрее мудрецов и сильнее сильных, тебе не одолеть. Глупости и гордыни. Фальши и лени. Чёрствости, читай – слепоты сердца.

Но смерть твоя не откроет им глаз. Что твоя смерть, пока мир не затвердит твоё имя? И вот стоишь ты перед толпой, и она не видит тебя. Скрепи сердце. Тебе умирать за неё. Из-за неё. И не будет фанфар и горнов. И грохота барабанов – не жди. Никто не закажет мессы. И панихиды. И будь громом твой голос, услышат лишь те, кто хочет слышать. Ты понимаешь, кем ты должен стать теперь, раз встал, откликнувшись зову? Хитрее самого дьявола, мудрее самой Минервы, безумнее Бога, чем он был тогда, когда спел этот мир… Ты это понимаешь, вставший против мира?

Шаг и два ты можешь пройти вместе с кем-то, но рука твоего спутника не будет крепка, и рано или поздно он свернёт или свалится в пропасть. История… Это нить, по которой может идти лишь один. И никого больше. Только до или после. После тебя. И ты должен думать об этом уже сейчас, оглядываясь по сторонам испуганным взглядом. История вызывает к доске. Никто не подскажет. Снова старая картинка – никто не готов к уроку. Из века в век. Но ты уже вызван и встал с места. Неужели ты не знаешь, чего ждут от тебя и чем это кончится? Твоё молчание? А класс? Один верный ответ, и день удался. А может, жить стоит тогда ради такого ответа?

Предусмотреть всё, не упустить мелочей и не просчитаться. Ошибка будет стоить миру жизни. Не твоей – его. Твоя жизнь – монета, которую история выменяет у смерти на галочку в своём плане. Ты должен был знать это. Не будет парада в твою честь и толпы не понесут на руках своего Геракла. Или Прометея. Так лишь напишут. Если ты всё-таки сделаешь шаг. А это больно. Потому что – больно. Смерть-то твоя. И никого не будет рядом. И стой или падай – никто не увидит. Напрасно ты готовил речь и стирал рубашку. Никто не станет смотреть. Ты это знаешь?

Они заревут радостным рёвом, узнав о твоей смерти. Но он не будет дольше раската весеннего грома. Не будет быстрее ветра, склонившего однажды головы ячменя к земле.

Но когда ты уйдёшь, будет ли мир другим? Вот почему в глазах твоих грусть, что сильнее ГРУСТИ, и страх, который глубже СТРАХА.

В 12 лет ты беззаветно любил мир, принимая его таким, каким он был. С его ошибками и злобой. Но вера твоя в него и счастье была настолько крепка, что ты отдал бы жизнь за него, не задумываясь. И не терзался бы ни мгновения о той цене. Ты верил, что она была равноценной цели. Но сегодня… Ради людей… Ради жизни на земле… Ради той и тех, кого ты любишь… Ты готов это сделать сегодня? Когда никто, кроме тебя, не видит гибель мира. И никто не поверит тебе, что бы ты ни делал. Потому что ты один встал сегодня, а стало быть, на тебе неисполненная вина и ответственность. Ты увидел то, что не видели другие, а значит, тебе исправлять увиденное. Не так ли?

Герой, вставший один против мира, отозвавшись на тайный зов в своём сердце, – мир в твоих руках. Пусть страх сковал сердце и безысходность подтачивает твою уверенность, не опускай рук. Мир был на грани тысячи раз. И не ты первый, и не ты последний из тех, кто упадёт без сил в объятья той, против которой затеял спор. Сдержи слёзы. Придёт время и твоего праздника. Без фанфар и горнов. Без праздничных маршей и парадов. Но был день, когда и я встала однажды, повинуясь зову. И те, кто вставал и падал до меня, всегда рядом. Мечта останется с тобой. Она будет тебе другом. Как и моё сердце. И сердца нас всех, встававших когда-то… Только надо очень внимательно читать и верить: кто встал однажды по зову сердца – не может проиграть.

22.03.**

В защиту прав Литературы

Сегодня мы подменяем её суть, а завтра сбрасываем с трона? Как давно, а главное, за что мы решили свергнуть эту Королеву? Неужто она стала требовать от нас новых и непосильных жертв? Подняла налоги и развела тиранию? Нет, в этом (и только в этом) случае – я остаюсь на стороне монархии. Кто не видит её дел, да не вводит других в заблуждение. Литература, может быть, и никогда, но Слово правило умами. И прав у Литературы было куда больше, чем у всех английских королей в истории вместе с парламентом. А что сейчас? Ситуация изменилась. Резко и наоборот. Что не может не удручать. Особенно тех, кто ратует за равенство прав и беспокоится за свои права. Литература свергнута с престола. Теперь другие короли правят миром (их именами пестрят все утренние газеты). Литература же не то чтобы выпала из обоймы «великих искусств», но как-то встала в ряд с мастерством цирюльника и призванием клоуна, и теперь ей вменяется в долг развлекать и обслуживать интересы толп. Хотела бы я посмотреть, как подобную метаморфозу восприняли бы короли сегодняшнего дня. Хотя… С другой стороны… сослагательное наклонение здесь уже явно неуместно. Но что скрыто от глаз государственной тайной с королевской печатью, того да не разглашу. Словом, «Боже, храни Королеву»! (Аминь. Только не напутай, какую именно!) Не была, не должна, не может быть Литература развлекательной. И это не её основная функция. И не вспоминать она должна заставлять, а думать, мыслить. Приучать людей к свободе, приучать творить, а не превращать процесс общения с книгой в собирание мозаик. Грех уподоблять Литературу архитектуре (строительство башен не в счёт). Приучать к Свободе. Нет, ни в какие времена не скрыться душе от этого слова! И только Слово свободно, и только оно «Отпускаются тебе все твои грехи». Да будет так. освобождает.

Немного большими правами теперь обладает классика. Что ею считать: то, что читают; то, что кто-то назвал «классика», или то, что считает таковой большинство; то, что остаётся актуальным и через сотни лет; то, что стало образцом, каноническим примером? Что есть классика в Литературе? Ответ довольно прост – книга, изменившая судьбу. Книга, имеющая силу изменять что-то в этом мире. Где Слово в книге сильно – оно не останется незамеченным и бездейственным. Это не «пустая таблетка», спасающая только тех, кто верит в её целительную мощь. Только та книга может быть по праву признана классикой, что меняет жизнь человека, его взгляды, идеалы, ценности, цели и ориентиры. Времена идут, а список классики уже сегодня явно слишком велик. Безусловно, в каждой стране своя классика. Безусловно, есть классика мировая. Но этот список явно не столь широк, каким он представляется простым смертным и бедолагам в университетах. Если не уточнять понятие «классика», если не задумываться о нём, не видеть глубокой духовной, душевной, нравственной, культурной и, возможно, даже социальной проблемы, то мы скоро впишем в «классики» и те книги, что оскорбляют своим содержанием саму сущность Литературы и Слова, зато любимы большинством за их простоту, доступность и, что греха таить, как правило, весьма доступную цену. Весьма глупо ставить свои предпочтения в пример и объявлять свои мысли непреложной истиной, но хотя бы словами своими дать повод к размышлению, а не к перевариванию готового ответа, – уже и есть небольшой шаг на пути восстановления Литературы в её правах. Говоря о себе, скажу прямо – бóльшего греха, чем «литературоведение», я (в том числе и как автор) представить не могу. Потому что даже патологоанатом, стоя над вскрытым телом, может только установить причину смерти, но никак не все её аспекты и все причины, приведшие к подобному исходу. Теоретик Литературы? Историк Литературы? Искусствовед? Критик? Или философ Литературы? Кем назовёшься ты, король сегодняшнего дня?! (Честное слово, даже «критик» не вызывает у меня такого яростного желания переступить все основы гуманизма, как «литературовед». ) Предполагать, высказывать своё мнение, предлагать к рассмотрению и анализу – наше естественное право. Утверждать же, назначать, объярлычивать, особенно в Литературе, это уже чересчур.

В наше неспокойное время всё большее число людей охвачено идеями «восстановления в правах», борьбой за права. В этом случае мы все находимся весьма в выгодном положении – мы можем бороться. Можем, даже если кто-то считает, что у нас на то недостаточно сил, и, разумеется, будем это делать, хотя бы из-за природного азарта. Литература же, обкраденная нашим веком во всех своих правах, остаётся безмолвным свидетелем проявляемого к ней отношения. Какую бумагу мы стали использовать для печати? Почему в отделах корректорской правки либо пусто, либо сидят изголодавшиеся Церберы? Почему издатели едва умеют читать, зато умножают и делят в уме такие числа, сколько и не во всяком алфавите бывает букв? Почему забыта зверская школа Цензуры, являвшаяся основным барьером на пути пошлости, грубости и неграмотности на дороге книги к читателю? Почему отношение к книге сейчас формируют «авторитетные мнения», а не читатели? Почему мы позволяем себе так опошлять отношения с книгой, что выносим их из дому и читаем, где попало, да ещё и, прости Господи, наискосок?! Почему мы стали панически бояться книг толще, чем в 200 страниц? И ещё сотни и сотни «почему», на которых у меня нет ответа, а есть только предположения, и одно другого горше. Бесконечный повод для грусти. Меня даже мой правовой статус не так удручает, как бесправность Литературы. Если уж обитель Слова не в силах постоять за себя и быть вновь возведённой на трон… Мы не заслуживаем никакого права, в том числе и на гордое имя «Человек», если позволяем себе такое отношение к Литературе.

Раньше, быть может, я бы и встала на трибуну адвоката и громогласно, с чувством провозгласила бы права Литературы, единственной монаршей особы, к которой я испытываю тёплые чувства, но сегодня, возможно, мой печальный долг – выкрикнуть своё обвинение из-за угла и…

20.05.**

Сeterum censeo Carthaginem delendam esse ⁹

И всё-таки мы ещё слишком плохо знаем свою историю. Кто знал её, всегда находили повод для гордости. В том дне, что был дан им, как и в том, что был позади. В любое, даже самое горькое и тяжкое время, в минуты отчаянья и страха, глубокого уныния, растерянности и разочарования простое знание истории больше, чем роскошь. Нет вины, если ты не помнишь дат… Нет вины, если призабыл чьё-то имя. Но нет тебе прощенья, если ты не помнишь, кто ты, и откуда, и куда идёшь. И они, твои корни, твоё начало и твоя заветная цель. Знание истории – не знание учебников. Это историческая память. Она – в крови. Она – в сердце. Запомнить можно только имена, даты и факты. Так истории не выучить. Она передаётся по наследству. Её надо заслужить. Её надо отстрадать. Ею надо переболеть. Её надо – пережить. Только тот, кто днём минувшим и в настоящем, знает. Нет в истории простых ответов. Как нет и святого, которого не одолевал бы грех. Но святость не в том, чтобы быть безгрешным, а в том, чтобы быть сильнее греха. История – наш выбор. Верить учебникам, верить молве, верить фактам или всё-таки сердцу. где жил выживает

Нам надо учиться прощать. Надо прощать ошибки тем, кто творил историю. Надо прощать их тем, кто берётся за это дело сегодня. Прощать – не значит соглашаться… Нет. Но принимать решение, которое переворачивает твою жизнь и мир вокруг с ног на голову, – не так-то просто… Впрочем, и те, что сегодня берут в руки историю нашу и мнут её, лепят из неё наше новое прошлое для многих из нас не более «исторического факта». И никто не видит за «персонажем» человека. А, увидев, мерят по себе. Прощения не дождёшься! Мы не умеем прощать другим свои ошибки. Мы не умеем признаваться в своих ошибках. Незнание истории, невнимательность к своей исторической памяти крепко держат за руку и ведут в пропасть. Не пора ли вырваться из этих коварных объятий невежества?

Можно ли обрести радость и повод для гордости в будущем, если не находил их в прошлом, если всё твоё прошлое – бесконечная череда смертей и ошибок? Нет. Это невозможно. Но за каждой ошибкой – чей-то выбор. За каждой смертью – чья-то любовь или мечта. И почему, если три человека сказали «это плохо», мы начинаем верить им, что это так, не усомнившись. Мы верим названиям, которые дают другие тому, что нам дорого, или верим форме, которую присваивают себе те, на кого мы смотрим. Смотрим и не видим сути. Не помня истории, не увидеть сути вещей. Она, как магический кристалл, позволяет видеть сквозь маски, слова и века. Мы уродуем своё настоящее, очерняя прошлое незнанием его подлинных героев и обстоятельств. Мы растим себя оскорблёнными, когда нам нечем оскорбляться! Мы растим себя в страхе, когда нам нечего бояться! Мы растим себя униженными, но унижаем себя сами ещё больше, позволяя себе забывать и не знать того, что было веком или днём раньше. И в самом чёрном сердце живёт свет, который оказывается порой бессилен перед обстоятельствами. И в самом чистом и светлом сердце дремлет первородная тьма, ждущая всего лишь своего часа.

Если камень брошен – это не больше факта. Но один сочтёт это случайностью, другой увидит закономерность, третий прочтёт в этом вызов, другой – расплату за свои дела, иной – разведёт руками и забудет о том через час, а кто-то и вовсе возьмёт тот камень и кинет дальше или возьмёт с собою, чтобы пристроить по хозяйству. Камень брошен. Так и с историей. «Плохо» и «хорошо», кто есть кто. Не тот же ли камень в нашем окне? Господи, когда же камень истории зашибёт тех, кто не признаёт её прав?! Право истории на память в сердцах живущих! Только у тех, кому они действительно нужны, на этой земле всегда оказываются ущемлены права! История подлежит узнаванию в сегодняшнем дне!

До тех пор мы будем слабы и несчастны, пока не вспомним всё. Не только свои горести, беды и печали, свои ошибки, поражения и слабости… Пусть их и было много. Пусть их и было слишком много… Но разве камень в нашем окне – это не галька, брошенная нашим другом, чтобы позвать нас на улицу, где нас уже ждут друзья, чтобы вместе провести этот день, полный улыбок и радости? Вы говорите, окно разбито?.. Но это ли та потеря, пред которой мы отступим, помня хотя бы наши минувшие горести?

15.06.**

Воспоминание о древней ирландской литературе

Она в равной степени поднялась от земли и сошла с неба. Её корни – глубоки и соприродны мирозданию, её идеи – высоки, выше, чем это может показаться при первом прочтении. Ирландская литература поднималась, как колос, и цвела, как цветок. Чтобы накормить и ободрить многих. Но эти многие лишили её этого права, забыв свою пищу и полученные дары. То, что мы читаем сегодня, последние зелёные листья в кроне тысячелетнего дерева.

Опуская глаза в грусти, разве многие видят оплот своей радости и неупиваемую чашу своих надежд? Опуская глаза вниз по стволу дерева, многие ли видят корни и различают их от травы, опутавшей их? За шершавой корой, местами ровной, местами во мху и ранах, не только крепкий ствол, а сам древесный сок, сама суть дерева. Всегда живая. Всегда в движении. Всегда поющая.

Ирландская литература началась с песни. Началась с поэзии. Именно поэтическое слово всегда было, есть и будет её основой и силой. Неодолимое очарование ирландских текстов именно в их поэтичности, скрытой или явной. В них верная рифма, выверенная веками. Она в крови у каждого, кто берёт перо. Но как всегда, есть те, кто слышит её, и те, что замыкают свой слух. Увы тем, кто не слышит песню в своей крови! В ней нет печали. В ней только свет. Он ярче солнца. Потому что это свет Слова. Память о нём, сила его, богатство его – вот корни ирландской литературы. Возрождение? Это не началу, а начала! Теперь, как и прежде. к  с 

Древней ирландской литературе в равной степени присущи строгость и слава. Она крайне патетична и чиста. Ирландцы тогда ещё не научились высмеивать то, что было свято для них.

Древняя ирландская литература сложна, замысловата, но бесхитростна. Возвышенна, но проста. Она – блистает, как клинок, но в то же время не язвит, не ранит. Она, как охотничий рог, пробуждает дух и зовёт за собой. Похищает. В лучших традициях… Всё её богатство – в простоте. В простоте, когда душа не прячется за правила и рамки. Когда душа говорит. Обильно, сильно, и ей не нужно ни проложенного русла, ни стимула, ни повода, чтобы петь. Роскошно и скромно.

Раньше мы были куда щедрее, не стесняясь красот своего языка и души, разбрасывая неогранённые бриллианты слов и книг. Сверкать среди глины, травы и пыли дорожной. Такой литературе нечего было стесняться. Ни при королевском дворе, ни в монастыре, ни в лачуге бедняка, ни на дороге. Соприродная мирозданью, она становилась кирпичиками, на которых другие строили свои дома, школы и храмы, возводили дворцы и университеты. Сила и слава в слове – переходили от одного кирпичика в основании на всё здание.

Постоянная и переменчивая. Верная себе, но всегда разная. В богатстве слов, образов и ничем не стеснённых чувств – её своеобразие и роскошь. И поразительная стройность слога и мысли. Обильность – её кровное качество. Обильность, полнота, которые теперь смешат обнищавших наследников, промотавших доставшееся им наследство в пустых песенках и стишках.

Что-то было в древней ирландской литературе из того, что тщетно пытаются возродить сегодня. Простота? Обильность? Стройность? Поэтичность? Я полагаю – смех. Радость. Потому что древним авторам был явно открыт её неиссякаемый источник. Радость приходит к человеку счастьем, а счастливый человек всегда улыбается. Светло и тихо. По-вредному назло и с вызовом. Убийственно и сокрушительно. Боже, где теперь эта наша коронная улыбка, а не жалкая гримаса ученика, пойманного за чем-то непристойным и пытающегося выдавить из себя оправдание?! Не улыбка нашкодившего ребёнка. Не улыбка проходимца, обокравшего соседа. Не улыбка мерзавца, сбившего чью-то душу с пути истинного. Где наша коронная улыбка?! От полноты сердца.

И пишем, как оправдываемся. И пишем, как жалуемся. И пишем, как хнычем. Хоть бы был Плач плачей! Так ведь нет. Одно «хны-хны» вместо кровного «увы!». Vae! ¹⁰

Писать, как петь. Умели слишком давно. И древние книги имели подлинную созидательную силу. Они строили этот мир. Они выстроили его науку и Церковь. Разве этого мало? При чём здесь автор: когда слово свободно, оно – в силе. Автор освобождается словом, а не наоборот.

Странно, что кто-то мог подумать, что свобода – это понятие преходящее. И что её можно похитить. Что можно похитить из сердца? И не там ли она должна почивать вместе со словом?

Бог – судья тем, кто сегодня и завтра будет писать и говорить об ирландской литературе. Той, что принято называть древней, и той, что была до неё. Судить их не нам. И не истории. Только Богу подсудно его же творение. Но если говорить о взлелеянном прошлом, мне бы хотелось, чтобы вернулись однажды те времена, когда сердцу для того, чтобы петь, не нужно было бы правил, а душе, чтобы улыбаться, не нужно было бы повода.

5.07.**

Оправдание юности

Мы обвиняем юность в максимализме. Ей нужно всё и сразу. Она не умеет ждать. Но, ради Бога, у неё действительно нет времени! Юность помнит завет Бога и закон истории: сейчас или никогда. Не забывайте: юность не боится опоздать – она боится не успеть. Мы не находим разума в поступках молодых, мы обвиняем юность в безрассудстве. Но не всё ли её безрассудство в том, что она оказывается смелее нас, следуя зову своего сердца, не слушая и не слыша никого более?

Мы не верим юности. Мы ставим себя выше, оправдываясь опытом и мудростью прожитых лет. Но никакая мудрость и опыт не будут нам оправданием на Суде, если перед Оком Всевышнего рядом с нами встанет юное сердце, полное любви. Мы не любим юность из-за своей трусости. Из-за своих слабостей. Мы не готовы признать, что и в 20 лет можно добиться того же, что и к 50 годам, что и в 30 лет можно быть мудрее и опытнее 90-летнего. Ведь главное – сердце. А у нас, как всегда, вечно забывают об этом. За мечтой кто идёт – им всё прощено. Так на небе, куда мы всё реже смотрим, решено. Было и будет. Только юности дано знать все законы и служить им верно. Ошибаться, и падать, и снова вставать. Любить и безумствовать. И воевать…

Быстрота юности, пламенность речей, невыдержанность, пылкость, безрассудство. Не их недостатки, а наши грехи. Если мы растратили эти качества к опытной зрелости и мудрой старости. И, ей-богу, нет мудрости в том, чтобы дожить до благородных седин и с назиданием поучать молодых, готовых изменить будущее сегодня, не дожидаясь на то ни разрешения, ни обстоятельств. Только безумствующее во имя любви сердце заслужит оправдание. …Если не успеет постареть…

8—9.07.**

Песня Славы

Я думаю, они смотрят на меня, когда я наливаю сливки в чашку с чаем и начинаю размешивать. Все-все. Потому что не может быть иначе в мире, где из-за подобных мелочей вершится история всего человечества. Из-за свежих сливок к чаю или лишнего кусочка сахара. все

О, бесконечная, неизреченная и вечная любовь моя! Ни в какой Песне, будь она даже Песней Песен, не сказать о моей любви к тебе! Сила твоей сладости сводит с ума, порабощая души, готовые от одного твоего хмельного аромата бросаться в омут, услышав зов истории. Всё из-за учебников истории. Всё из-за них. Но ты, Чай-Со-Сливками, выверенная дорога ко всем безумствам. Через тебя приходит осознание фактов. Особенно тех, что изменяют сознание, заставляя допивать тебя, не дуя, и выбегать из дома по новым делам, сделавшимся вдруг смертельно неотложными. Щедрый господин, ты одариваешь идеями, как золотом. Твоё тепло греет нас, твоя сладость заставляет улыбаться в самые худые времена, твой аромат вселяет в сердца надежду, а воспоминание о тебе – превращает в патриота любого.

Боже мой, сколько людей сходило с ума от одного глотка у меня на глазах?! Ни мёд, ни нектары, ни амброзия, ни вина и хмель, ни молоко, упаси Боже, ни от коровы, ни от козы – ничто не сравнится с тобой. Напиток Богов. Смертных и бессмертных. Вечных и не очень. Чай-Со-Сливками. Чай с сахаром. Когда каждый кусочек мы приносим тебе, как великий дар. Великую жертву (если учесть сегодняшние цены на сахар!). Не исповеданная страсть моя. Вечное желание. Вечный кумир. Изо дня в день преследующий меня. Из века в век манящий меня. Запахом сливок. О, жирные сливки, душа моя!..

Есть некоторая категория людей, по моим наблюдениям, которым исключительно запрещено пить Чай-Со-Сливками. Чай с сахаром. Люди с горящим сердцем. Люди с Любовью на его дне. Сливочный дым заволакивает им глаза, и они слепнут к голосу разума и страха, неизречённая сладость сахара порабощает их, и они укрепляются в своих надеждах и мечтах, будь они трижды и трижды безумны, а мирный вкус чая нет чтобы усмирять их – распаляет своим теплом угли в их сердцах. Напиток мира. Ты был для меня символом домашнего очага и уюта. Но – времена меняются. И… Что я вижу сегодня? Выпил чаю – пошёл воевать.

Редкий счастливец соберёт сегодня все три божественные твои стихии вместе. Редкий счастливец сегодня накопит на сахар и сливки (покупая свои, не переплачиваешь ли ты, мой друг, в три раза?). Ах, и почему же так странно действует Чай-Со-Сливками на наши грешные души? Когда делаешь глоток и перед глазами встаёт что первее вспоминаешь ты: повязку на глазах или желанный цвет? Когда сладость сахара оседает на твоём языке, и ты блаженно закрываешь глаза от этого мира, кто, скажи на милость, на далёких берегах в поте лица своего, не жалея сил, добывает для тебя этот сахар? (Который у кого-то ещё хватает наглости продавать с наценкой!) Импортный товар, добытый твоими братьями и сыновьями. Когда неосторожный глоток обжигает твои язык и горло и ты вздыхаешь дымом, о чём вспоминаешь ты, когда заноет всё горло и язык жжёт так, как будто ты сказал наконец-то родные слова? На родном языке. Когда ты, трепеща от счастья, подносишь, наконец, к губам заветный сосуд, в котором плещется сей напиток, кого ты славишь в своём сердце? И почему такая невыразимая боль пронзает его, когда ты понимаешь, что не пить тебе больше чая, если ты сейчас высунешься по пояс из окна, чтобы проорать на всю улицу всевечную славу Всевышнему за подобную щедрость? белая пелена,

Чай-Со-Сливками. Чай с сахаром. Блажен тот, у кого в доме есть чай. Блажен тот, у кого в доме есть сливки. И сахар. Хоть немного. Так что же, друзья мои, давайте петь! Давайте петь вечную славу напитку, пробуждающему наши сердца! Сливки – его основа (а основа – есть наши корни). Сахар – его благословение. Не его ли мы жаждем в своих делах? Горечь чая – его суть. Взлелеянная горечь. Горечь не пьянящая. Горечь обнадёживающая. Друзья мои, хватит дуть на чай! Разбавьте его сливками! Размешивая их по кругу, не своей ли рукой мы замыкаем ход истории? Не возвращаем ли на круги своя пошатнувшиеся основы мироздания? И, собираясь отпить священного напитка, не собираем ли мы в круг всех тех, кто пил его до нас, кто вспылил от его заветной горечи, и сегодня предстоит перед Богом и составляет бессмертное братство отдавших жизнь во имя любви из-за Чая-Со-Сливками? Не одиноко сердце, когда в руках Чай-Со-Сливками. Чай с сахаром. Его сладость успокоит горечь поражения. Его горечь усмирит любую радость и гордыню. Соблюдёт в святой строгости. Нежность его сливок поддержит в минуты отчаянья. Ты не один, пока в руках твоих Чай-Со-Сливками. И вас – сотни. Вас – тысячи. И имя вам… Друзья мои!

Мне больно? Чай-Со-Сливками! Мне грустно? Чай-Со-Сливками! Мне одиноко? Чай-Со-Сливками! Когда мне страшно и сиро, когда вечность падает на плечи грузом непосильных воспоминаний, или новый день ужасает своим диким ликом. Мой тихий, но верный протест. Моё мирное беспощадное сопротивление. Всем бедам, наветам и несчастьям назло. Подтверждение моей верности. Подтверждение моего постоянства. Подтверждение моего выбора (сделанного мной). Подтверждение моей любви. Подтверждение моей сопричастности. Моё «НЕТ!» и мой вызов. И сегодня я поднимаю не пенный кубок. Нет. Моё тайное оружие, друзья мои, воспетое мной. Давайте же возденем в едином порыве вместе к небу свои стаканы, кружки и чашки. Где будет наш ответ этому миру. Чай-Со-Сливками! Чай с сахаром.

11.07.**

Прощай, Ирландия! Увы!

Сегодня – или – никогда! Тео Мэтью – слава! Или ещё день – и не устоит на ногах великая страна. И свалится в канаву, где только грязь, испражнения и… Боже мой, какая мерзость… ¹¹

Запрет? Кто сказал запрет? Ещё Патрик, как помню, говорил: Чёрт возьми, да из-за виски нормально из винтовки стрелять невозможно! Это-то хоть повод задуматься?! Из-за виски мы плодим больное поколение, если у кого-то, конечно, это ещё получается! Тьфу ты! варить можно, пить нельзя!

Можно подумать, нам перед миром и похвалиться больше нечем! Ой, ребята… Не хочу нудить, но… Кажется, у нас есть что-то поинтересней, чем эта шотландская отрава. (Я в споре «кто первый» не участвую. Ирландский виски – всё равно лучший.) И это ж надо, как себя нужно ненавидеть… Чтобы так и сразу сдаться такому врагу… И режьте меня, и ешьте меня, и бейте меня… Я ирландец – вечно пьян! И это-то с вековой культурой за плечами! С наследием, которое держит этот мир, с Церковью, взрастившей современную Европу, которой мы теперь пытаемся доказать, что лучшее из того, что у нас есть, – это эта мутная дрянь с восхитительным мягким вкусом?! Это ж как себя нужно не уважать… Каким изменником родины и чести нужно быть… Чтобы позволить себе говорить такое и кому-то посметь думать так! Да за такое дело… Под трибунал за измену родине! К стене! Без суда! Чёрт возьми, как можно поганить самое великое и ценное из того, что у нас есть, свою культуру?!

Виски страшнее англичан. Они только убивают и запрещают нашу культуру. Виски же развращает душу и крадёт нашу культуру. Виски обкрадывает нас, подменяя священные высокие идеалы героизма и королевской святой строгости пошлыми образами пьяных весельчаков.

Это что за бред (от незнания своей фольклорной, Боже мой, традиции), который мы запихиваем в уши всем несчастным вместе с «Айриш виски – из зе бест оф Айрленд!»?! Если мы и так с кровью и мясом отвоёвываем право быть ирландцами, говорить на ирландском, нести свою культуру в мир, то что же тогда мы творим сейчас?! Сами душим себя! Сами губим себя! Сами унижаем себя! Прощай, Свобода, в дыму спиртного угара! Увы тебе, чай со сливками!.. Прощай, Величайшая культура! Прощай, Великая Ирландия! Прощайте, светлые мечты и безумные надежды! Простите вы, безумцы, положившие жизнь за то, что за бесценок продают ваши дети. Увы тебе, мой милый народ! Увы! Спасенья нет. Пока «Айриш виски – из зе бест оф Айрленд!» ФОЛЬКЛОРНОЙ

17.07.**

МЫСЛИ ВСЛУХ

Предисловие от И. Кóложвари

Бесконечное множество разобранных мной статей К. наводит меня на мысль, что многие из них не только адресованы своему читателю, но и выступают в качестве «мыслей вслух», размышлений автора о волнующих её темах.

Данный сборник получил название по первой приведённой в нём статье, и тем самым мне бы хотелось предложить взглянуть на К. как на такого же, как и мы, человека (именно и всё-таки – человека ), склонного размышлять о жизни вслух и вспоминать о самом важном. Но и в этом сборнике, конечно, это «самое важное» остаётся для К. неизменным… ¹²

Мысли вслух

Иногда кажется, что самое разумное – отойти в сторону. Постоять и помолчать немного. Потому что слаб и груб наш голос перед Вселенской Красотою. Перед Вселенской Правильностью. Что всё в мире происходит правильно и верно – я не сомневаюсь. Что, может быть, не понимаю – то да, конечно, но веру мою не отнять у меня. Другим легче откреститься от неё. Откреститься от дел своих, от грязных дел своих или преступного попустительства. Или для того, чтобы «быть недовольным», теперь уже достаточно ворчать на кухне и «мучительно терзаться»? Или на смерть, или смотри глубже. Если веришь, что можно что-то изменить, – измени. Не спрашивая как, не спрашивая «что потом» или «что за это». Измени. Любой ценою. Или обесценишь своё недовольное слово. Стучись в закрытые двери. Взрывай устои. Рушь вековые сваи традиций. Или будь мудрее своей юности, юности души. Найди среди того, что видишь, то, что видит, должно быть, сам Господь, позволяя нашему миру ещё существовать. И пусть твоё прозрение не станет твоим оправданием, отказом от действия. Но ты обретёшь покой. Если ты не видишь дороги в темноте, то это вовсе не значит, что её нет вовсе и она не лежит у тебя под ногами. Мир всё-таки прекрасен. И он остаётся таким для тех, кто делает его таким, не считаясь с поставленной ценою, и для тех, кто видит его таким, как бы ни старался наш век, и все, и каждый вокруг убедить его в обратном. Тот, кто пронесёт с собой улыбку и мир в своём сердце через жизнь, сквозь горе и несчастья нашего века и своей жизни, не тот ли будет подобен Ангелам, не ведающим печали, потому что не знают её? Потому что не видят её, а видя, не признают, потому что знают радость и имя её. Каждый должен знать свою радость. То, что не перейдёт, пусть даже мир сокрушится. Кто скажет – она в Боге, кто скажет – под ногой, кто скажет – в переплёте, кто скажет – в глазах напротив. Разве врут они? И в сердце нашем, как в Небе, и под ногой нашей, как и в книге, как и в глазах напротив, – одна и та же Радость. Совершенно точно – одна и та же. Которая, во что её ни облеки, как ни ругай, – останется Радостью, потому что ею рождена и названа. Неужели вы верите, что то, что названо Красотой, может стать уродством, и то, что было ещё до рождения человека, вдруг исчезнет, покинет наш мир, сделав его пустым и выеденным, как яйцо? Тонко-тонко, почти незримо пребывают Красота и Радость в нашем мире. И если их так трудно порой отыскать в мире внешнем, то стоит их поискать в самом надёжном месте, где они прописаны по закону. Который, кстати, ещё никто не отменял в сердце человеческом. Своём, чужом и каждом. Смиришься ли ты с унижением её, зная, что рано или поздно будет открыта истина и, довольный своим знанием, решишься ждать. Дольше века, может быть, дольше отведённых дней. Не замечая ничего, что могло бы отвлечь тебя от служения тому, чего ты ждёшь. Или ты бросишь всё, забудешь обо всём ради того, чтобы рассказать всем о Красоте и Радости мира здесь и сейчас. Чего бы это ни стоило. Объявить их торжество, отдав за это то, чего не побоишься отдать. И то и другое приемлет мир. Потому что ему равно нужны и мудрецы, и безумцы. Всё равно у них одна мудрость и одно безумство. И глуп тот, кто не считает Любовь безумством, а безумство Любви – мудростью. Единственной и законной. Выше всех иных, какие мы только можем (а мы можем) себе вообразить.

Жизнь и смерть так туго сплетены в клубок, и так скоротечна жизнь человеческая перед лицом смерти и на страницах учебников, так убого она смотрится на могильных плитах, представленная сочетанием бездушных дат, соединённых тире. Но глупо нам плакать, веруя в то, что на последней дате всё закончится. Потому что для нас, живущих в иллюзиях, живущих иллюзиями, смерть – не бóльшая из них. Хоть и достойна уважения не меньше наших «свобод» и «идеалов». Чтобы не бояться смерти, необязательно спорить с ней, достаточно постичь её предназначение. Простое и прекрасное. Потому что всё начатое однажды должно быть закончено. Как хорошая книга. Как вкусное вино. Иначе книга надоест нам или мы упьёмся, и нас будет тошнить даже от самого прекрасного вина. Только то, что было всегда и никогда не начиналось, никогда не закончится. Так почему бы нам не признать, что частичка бессмертного есть и в нас? Бог, Любовь, Красота и Радость, почему бы не послужить им в любом из приемлемых для души и глаза образах, пренебрегая смертью, но не бегая от неё, как трусы. Смелый не ищет смерти, но он не побежит от неё, если пришло его время. Мудрый знает своё время, а смиренный – примет всегда. Что лучше? Не знаю. Но не может быть смерть чем-то большим, чем последний сон для тела. Но не для души. Потому что она и есть то, что было до тела, и есть то, что останется после. И никуда не деться её радостям, если они были с ней при жизни. Никуда не уйдёт Любовь, если была любовью, и не иссякнет Радость, если был верен её источник. Тело – лишь инструмент, совершенный и необходимый. Использовать его для себя – можно, но всё-таки, я думаю, он предназначен для другого. Именно в теле душа имеет возможность совершить . Имеет силу что-то изменить. Сделать что-то, что преумножит Красоту и Любовь. И я не верю, что среди нас найдётся кто-то, не способный на это. Человек был так задуман и создан для этого. Всё остальное отговорки! …Да. Кто-то (кажется, я) говорил, что как только теряешь нить повествования или оно начинает обременять тебя, остановись. Может, это кому-то покажется неприличным или непрофессиональным, зато это честно. А честность – верный служитель Красоты. поступок

16.04.**

О пути на радугу

«Я дам им то, что они хотят», – говорят мои современники. А я говорю: дайте людям то, что им нужно. То, в чём они нуждаются. А людям, так уж они устроены, иногда свойственно нуждаться в том, о чём они и сами не подозревают. Наши книги, не мной сказано, – сокровищницы наши. Волшебные ларцы, пусть даже ни разу не открыв которые, мы ценим их сокровища, знаем их содержимое. Это знание формирует нас. Делает нас богачами. Всех, открывавших эти ларцы или только заглядывавших в них, державших их содержимое в руках или только слышавших о нём. Но сегодня я вижу, как в позолоченные раки кладётся мусор.

То, от чего рано или поздно избавится наш век, чем он переболеет, как ребёнок, мы тщательно спешим сохранить. Будто бы всё зло, невежество и скверна не найдут, где сохраниться и на чьём горбу, в чьём сердце въехать в новый день! Мы берём, потому что нам дают. Мы едим, потому что голодны, но мы не выбираем пищу! Мы отравляем себя. И, кажется, не столь вредна для нас трава, смешанная с землёй, сколь губительны могут оказаться некоторые книги. Я не буду называть имён. Имена – это слишком громко. И больно. Я не буду иметь в виду, потому что думать одно, подозревать другое, а говорить третье – пошло. Я хочу только сказать, что всем нам нужно чудо. Мы нуждаемся в нём. Как никогда. Нам нужно чудо, которое отменит нашу боль. Нам нужно чудо, которое изгонит нашу печаль и грусть, чудо, которое объявит торжество радости. Чудо, которое скажет, что нам больше не за что винить себя, ибо мы прощены. Нам нужно слово, которое не станет поучать, нам нужно слово, которое не станет бередить раны прошлого, нам нужно мудрое и верное слово, сильное настолько, чтобы сделать свободными наши души. Свободными от тоски, вины и ненависти, свободными от мук неразделённой любви.

Искусство не может быть подражанием жизни и не должно быть слепым её копированием. Оно должно сообщать людям о чуде, звать их к мечте, говорить о том, куда им можно идти, к чему стремиться. Предлагать пути и выходы, предлагать решения. Предлагать, но не навязывать. Реальность в искусстве должна присутствовать ровно в той мере, сколько её доставало бы, чтобы человек понимал связь между произведением искусства и своей жизнью. Искусство не хроника, оно не обязано запечатлевать всю человеческую трагедию падения, всю нашу злобу и негодование. Всё найдёт, где сохраниться. Всему свои певцы. Искусство это и есть мечта, есть надежда, есть тот свет, который обязан сиять даже тогда, когда более ни один источник света не способен рассеять мглу или согреть нас. О чём бы ни была книга, картина, музыка, танец, песня, постановка, она должна быть о любви. В конце концов, мы должны помнить источник всех наших благ и силы. О любви, а не о всём том, что так прекрасно спутали с ней немного раньше нас. В искусстве должно быть ровно столько реальности, столько этого груза, чтобы оно по-прежнему могло летать и парить. Иначе оно станет неподъёмным, и превратится в учебник истории, хронику, и утратит свою истинную суть – творить и сохранять, а не копировать и воспевать копируемое.

Конечно, если имена и названия заедают тебя, как могильные черви (признаюсь, с этим ничего не поделаешь, это проклятье нашей земли), а история растворена в твоей крови так же сладко, как сливки в чае, преступление – идти против своей природы. Но ещё большее преступление – идти против сущности искусства, оскорбляя его той скверной, которую мы смешиваем с ним, заставляем нести в себе. Искусство не терпит подражательства жизни и не терпит лжи. А вся наша низость, все наши грехи и невежество наше – есть ложь. Любимая ложь. Ибо она прощает нас, и мы успокаиваемся тем, что человек слаб и немощен, потому что все такие и были такими всегда. Но нет… Искусство должно напоминать человеку, что не он должен прощать себе, должно напоминать о том, что есть только одна война, стоящая жертв, – война со своими слабостями и грехами. Должно давать силы для этой борьбы, подогревать ненависть к пороку, учить видеть, где проходит разлом между прекрасным и лживым, между уродством и нищетой духа.

Кто-то говорит: искусство должно развлекать. Уносить в мир фантазии, прочь от жёсткой реальности. Но это жестоко! Слишком жестоко. Каково тогда будет возвращение в неё, в наши дни?! Искусство должно учить видеть то, в чём мы нуждаемся даже сегодня. Учить видеть прекрасное во всех формах там, где, казалось бы, его не может быть, учить видеть его, а не обманываться иллюзиями. Искусство должно учить человека верить прекрасному, чувствовать его, слышать его. Только тогда человек без поучения и советов найдёт верный путь и пройдёт его без ошибок. Прекрасное ведь так близко и так просто. Оно вокруг нас: под нашими ногами, над нашей головой, в глазах напротив, в каждом бьющемся сердце, в наших книгах и песнях, в наших улыбках. Оно прочно, как мир. Оно древнее и сильнее нас, потому что порождено Любовью, Словом, сотворившим всё сущее. Искусство должно учить принимать это. Видеть и прощать ошибки века, осуждать, но не судить. Искусство должно учить истинной мудрости, мудрости терпения и прощения, сострадания и понимания, а не кричать голосом молодых «в бой!» или «виновен!», «не согласен!» или «это не так!». Искусство во многом должно учить смирению. Только мы сегодня не знаем, зачем оно нам нужно, путая смирение с безволием, наивно полагая, что, смирившись, мы ограничиваем свою свободу, обезличиваем себя перед всесильной рукой судьбы. Боже мой, где ты ещё найдёшь такую глупость?! Но там, где слышен твой голос, всё меньше и меньше готовых слушать. И слышащих – ещё меньше. Ни кровью, смертью и криком, ни оружием и силой меняется мир. Так не родится свет, так не приходит покой. Так ломается, коверкается прекрасное, рушится наш мир. Всё светлое строится тихо. Долго. Терпением и любовью. Через искусство. Или через любовь. И когда тебя не слышат и когда не верят тебе, горько сознавать, что только твоя смерть, громкая, страшная и болезненная, сможет заставить обратить их взоры на твои слова, попытаться расслышать твой голос, вникнуть в суть слов. Но нет. Даже свою историю мы читаем по смертям, по тире между датами, но никак не по тому, о чём были их мечты. Даже не дела. Дела – очевидны. Они совершены и закончены. Мечты – остаются. Мечты – бессмертны. К сожалению, в отличие от тех, кто умеет мечтать.

В конце концов, мечтать – это не бездействовать. Как и смиряться – не значит покоряться. Мечтать – и то больший бунт, бунт запрещённый и самый сложный, нежели бунт с оружием в руках или громкими криками с площадей и улиц. Поэтому искусство должно учить мечтать. А для этого искусство должно говорить правду. Но правда – зачастую это не то, что мы видим… Правда, она в том, каков мир на самом деле, каким он должен или мог бы быть. Не без нашего участия. Но мы только виним его, что он суров и жалок. Не замечая своей вины в том, что мы позволили ему стать таким. Мы виним обстоятельства, неодолимые, как всегда, мол, это они мешают нам, калечат наши судьбы, предрешают наш выбор. Обстоятельства. Я знаю об их силе. Я видела, как вынуждают они иных принимать решения, за которые расплата горькими слезами будет ждать целые поколения. Я знаю о силе обстоятельств, сковывающих по рукам и ногам нас, как пленников. И мы томимся в их плену. Не ведая о силе, способной разрушить их и осветить путь к освобождению. Искусство когда-то было этой силой. Оно сильнее обстоятельств. И мы – сильнее. Только мы не помним об этом. Как и вообще мы привыкли забывать всё то, что заставляло нас строже и внимательнее относиться к себе. Брать ответственность на себя не только за себя самого, но за мир, данный нам к жизни. Мир – это ведь не только клочок родной земли или твоя улица, но вся Вселенная в бесконечном многообразии своих галактик и систем. Увы… Правда для нас – отражение реальности. А реальность это только то, что мы привыкли видеть. И значит таков наш удел сегодня. шифровать правду – говорить правду,

Но искусство… Насколько выше оно всех наших суетных проблем! Всех наших бесконечных негодований, всей нашей пошлости и алчности, выше нашего невежества, под которым оно оказывается похоронено в наш век. Но будет время, и наш век закончится. Закончатся войны, недовольство, и печаль иссякнет, когда для ненависти не останется причины. Всё закончится рано или поздно. И тогда – мы погибнем. Потому что вся наша жизнь была войной, пустой и нелепой. А то, что мы сохраняли как святыни, оказалось гнилью или стало ею с течением лет. То, что мы называли искусством, оказалось фальшивкой, на которую мы молились, надеясь, что сохранимся в нём… Когда я смотрю из окна и вижу то, что творится вокруг, я не могу не грустить. Потому что остро сознаю всю противоречивость, незаконность, непозволительность того, что происходит, чему мы сами потворствуем. Но всё-таки после дождей бывают ещё радуги на небе, а небеса ещё бывают безмятежно чисты и голубы… Цветы цветут, а юноши и девушки улыбаются друг другу. Моя религия – Слово. Искусство служит ему во всех своих формах. И я надеюсь, что могу хотя бы в своих книгах дать кому-то надежду, рассказать о мечте, чтобы ни я одна встречалась на радуге с мечтателями нашего мира. Чтобы мы все встретились на ней когда-нибудь… Для этого и есть искусство – для того, чтобы мы все однажды встретились на радуге. Разве нет?

7.04.**

О сумерках и времени

Ненавижу рассветные сумерки! Я люблю – закатные. Есть у меня такое право. И ничего личного – к рассвету. Просто закатные сумерки – ближе к свету. Истинному свету. А рассветные дальше. Может быть, потому что столь очевидно идут перед ним? А свет нельзя так просто принимать. Его нужно уметь находить. Его нужно уметь видеть и различать. В закатные сумерки.

Так и о человеке. Как о сумерках. Каков он, спрашивает он себя (сколько ни наблюдаю – постоянно): добрый он или злой по сути. Тень или свет? Не те вопросы. И мне снова грустно. Он – человек. И этим всё сказано. Зло и добро, тень и свет – так же нераздельны в нём, как тень и свет в сумерках. И я не устану повторять, что именно на них и ни на что больше не похожа душа человеческая – на сумерки. Очевидные, если идут перед рассветом, и мудрые, если учат ждать. Впрочем, странно, должно быть, полагать, что и самые тёмные ночи не полны света. Но мне лучше успеть поставить точку, пока «мой свет в ночи» и тысячи и тысячи «сумеречных» историй не встали у меня между пером и листом и вконец не завладели мной. Ведь я никогда не посмею мешать им…

Так остро вдруг начинаешь чувствовать течение лет с годами. Не так, как 10, не так, как 100 или 1000 лет назад. Время перестаёт скакать, перестаёт шутить над тобой, потому что однажды, как тебе кажется, ты перерастаешь его. (Но это, конечно же, всего лишь иллюзии.) С возрастом ты начинаешь больше обращать на него внимания. Винить его в утратах. Потом понимаешь, что всего лишь не умеешь обращаться с ним. И, приглядевшись, начинаешь вдруг замечать (не совсем без удивления), что оно совершенно живое. И может петь и, что самое милое, танцевать. Выделывать такие коленца, что не выкинет влюблённый танцор ни на одном фестивале! И ты понимаешь, что что-то есть в этом танце… Шивы…

Оно, оказывается, ещё более разумно, чем ты можешь вообразить, а стало быть – разумнее тебя, потому что ты можешь придумать себе сколько угодно образов – а его не узнать ни в одном!

И что самое скверное – с ним не поспоришь, потому что оно, как угорь, выходит из-под удара! Проходит сквозь тебя! И моргнуть не успеешь. А век уже другой. И ты сегодняшний не чета себе вчерашнему. А лучше или хуже – время рассудит.

Единственный час, когда глупа всякая вражда и непозволительна между вами (так я и завершу своё рассуждение), – это сумерки. Особенно, как мне кажется, вечерние. Волшебная пора. И порой мне кажется, я разгадала, в чём её волшебство! Это пора, когда время садится рядом с тобой на корточки, и вы, тихо и вредно переглядываясь, встречаете ночь на равных. На равных. Если это, конечно, возможно…

18.05.**

Пусть книга будет

Мир полнится злом, и, чувствуя это, пытается сердце найти утешенье. И силу найти, и веры источник, чтобы припасть к нему и силы набраться. Но отравлены все источники, иные – далече. Что сердцу ты скажешь, обречённому в битве? Без крепкой руки и с ослабшей верой? Без корней сердце погибнет, потому что не найдёт силы и некому будет дать ему силы для жизни. Без веры погибнет, без любви и надежды. И без мечты усохнет прежде цветка любого!

Чем горечи горше – тем песни громче! Чем зло сильнее – строки чище! Чем страсти ниже – надежды выше! И сердце помнит, забыть не в силе, где спрятан её источник. Где кроется любовь.

Открывая книгу – открывай источник. Но проверяй его – не отравлен ли он. Отравлен, быть может, неуваженьем, неверием, иль нет в нём надежды, мечта не сбылась, иль автор писал для славы и денег. Иль жизнь он пытался, как птицу, словить в словесные сети, забывая, что книга исправляет жизнь, и язвы времени своего врачует. Есть в слове сила. Сильно будет слово у того, кто помнит об этом. И мир жестокий в слове своём и словом своим исправить стремиться, показать мир чистым, надежду вернуть в него, любовью наполнить.

Я верю не правде, но истине в слове. Правд много на свете, а истина только одна. Что в книге тебе, коль книга – искусное отраженье быта и нравов, историй и судеб, времён и пороков? Что автор исстрадался и выплакал в книгу все свои боли? Что автор не понят, унижен иль автору скучно? Что автор несчастен, что автор без денег, и мир опротивел ему современный? Из века в век – вы это найдёте. И автор умнее, и автор играет с умом вашим или с душою. Но разве ли книга не станет газетой на двести страниц, если так автор пишет? Пусть даже Шекспир удавился бы со стилем своим, прочитав, – не в этом вся истина скрыта, не в этом! Не приключение, не развлечение, не проповедь и не отповедь – печально, если одно назначенье у книги. Помощником, другом, оружием и инструментом, источником веры, надежды и силы, советчиком тихим, соратником верным, учителем мудрым, стеною могучей, крыльями птицы, очами провидца, свободою ветра, солнца лучами иль мглою ночною от глаз посторонних, или рассветом, пророчащим радость, должна быть книга! Песнью священной и боевою. Должна быть твоей и вечно с тобою. Чтобы не страшно было входить и выходить, наполнившись. Напившись и голод свой в веке своём утолив. Рекою шумною, полноводною, песней раздольною, песней свободною – книга написана быть должна, если в сердце чистом на свет рождена. Чем сердце чище – тем чище строки, и за строкой сокровище, что жизнь переживёт. Радугой книга быть должна! Радугой для путников, входящих в неё. И биться сердце автора должно за строчками, тире и точками. Дышать героями, дрожать с тобою, когда читаешь ты. И верить Богу и в свои мечты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Даю, чтобы ты сделал (.). лат

Вернуться

2

Поэтико-религиозная система, обуславливающая функционирование кельтского общества (и предположительно являющаяся основой современных европейских культур, имеющих кельтские корни). Прим. И. Коложвари.

Вернуться

3

«Я мыслю, следовательно, существую» (.). . лат Декарт

Вернуться

4

Сим победиши, досл.: под этим знаменем ты победишь (.). лат

Вернуться

5

«Да здравствуют профессора» (.) – цитата из гимна «Gaudeamus igitur». лат

Вернуться

6

Из «Божественной комедии» Данте.

Вернуться

7

Дословно «танец смерти» (маскарад), популярная в Средние века феерическая забава, когда люди собирались на кладбищах и своими плясками изображали танец мёртвых, танец сил хаоса. Прим. И. Коложвари.

Вернуться

8

Норны – богини судьбы в скандинавской мифологии, соединяющие Прошлое, Настоящее и Будущее и ведающие судьбой человека. Прим. И. Коложвари.

Вернуться

9

«А, кроме того, я утверждаю, что Карфаген должен быть разрушен» (.). Настойчивое напоминание, неустанный призыв к чему-либо. Римский сенатор Марк Порций Катон, о чём бы ему ни приходилось высказывать своё мнение в Сенате, прибавлял: «А, кроме того, я полагаю, что Карфаген не должен существовать». лат Прим. И. Коложвари.

Вернуться

10

Увы! (.) лат

Вернуться

11

Миссионер Теобальд Мэтью в своё время своими яростными проповедями против виски нанёс непоправимый урон имиджу ирландского виски в мире. Прим. И. Коложвари.

Вернуться

12

Многие книги, а также статьи К. наводят на мысль о том, что К., возможно, не является в полном смысле слова «человеком», как это может показаться. Я же, склонная верить словам К., буду придерживаться авторской версии о «своей правде» и «праве выбора», тем самым не ставя под сомнение мысль о том, что К. была человеком. Прим. И. Коложвари.

Вернуться