Мария Воронова
Прибавление семейства

© М.В. Виноградова, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Ленинград растворялся в чайном мраке ноября, а Ирина готовилась к декрету. Оставалось доработать две недели, и дальновидный председатель суда перевел ее на мелкую рутину, назидательно заметив, что руководитель обязан знать все аспекты судейской работы. Ирина не возражала, понимая, что погружаться в громкий и сложный процесс в ее положении глупо и безответственно. Мысленно она уже была дома, планировала дела, которые хорошо бы успеть сделать до родов, и на основе сугубо научных фактов пыталась угадать, кто появится на свет в этот раз, девочка или снова мальчик. Данные получались противоречивые: вроде бы красоту малыш у нее не забирал, но живот был скорее грушей, чем огурцом, так что поди узнай… Пока гарантировать можно только одно – какого пола ни окажется ребенок, он родится с густыми волосиками, потому что ее страшно мучает изжога.

Ирина встала и выпила чуть-чуть минералки. Совсем немного, чтобы не нарушать предписание врача. Отеков у нее не было, но доктор посоветовал ограничить жидкость, после чего Ирину немедленно начала мучить жажда. Так всегда, стоит что-то запретить, как сразу этого захочется, и не важно, что ты давно уже взрослый и рациональный человек.

Убрав бутылку подальше за штору, чтобы не маячила перед глазами и не соблазняла, Ирина с ненавистью взглянула на книжный шкаф. Надо вникать в тонкости гражданского законодательства, а мозгов на это уже нет. Беременность делает свое дело, в черепной коробке плещется кисель, который еще очень нескоро вернется в состояние мыслительного аппарата. А может, и вовсе не вернется. Пока роды, пока кормление…

Вернувшись в кресло, она сбросила туфли и потянулась, с удовольствием взглянув на свои по-прежнему изящные лодыжки и ступни без всяких признаков отека. Страшно об этом думать, чтобы не сглазить, но вдруг судьба в этот раз позволит ей доносить и родить без проблем? С Володей у нее была эклампсия, потом Кирилл после ликвидации Чернобыльской аварии перенес тяжелую пневмонию, так что их семья выполнила план по болезням на эту пятилетку. Только у судьбы не плановое хозяйство, а рыночная экономика, стихийная. Кому-то все, кому-то ничего…

Ирина энергично тряхнула головой, выкидывая дурные мысли. Черт возьми, она судья и мать большого семейства, у нее столько забот, что нельзя тратить силы, беспокоясь о том, что только еще может произойти. А может и не произойти.

Все, две недели на постижение рутины и человеческих склок, а потом декрет и отпуск по уходу за ребенком. Целый год, наполненный только уютными домашними хлопотами и материнскими заботами, и никаких тебе сложных и ответственных решений, господи, какая красота! Ну а если почувствует ледяное дыхание подступающей деградации, то напишет Кириллу диплом, который ему давно пора защитить, да все как-то руки не доходят.

Ирина вздохнула. Муж и раньше не ставил высшее образование первым в списке своих приоритетов, а с началом перестройки вовсе забросил учебу, посвящая все силы кооперативу, который создал на пару с мастером цеха.

Цвет юности облетел, а вместе с ним и поэтические мечты и тяга к творчеству. «Зачем я, когда есть Витя Цой» – однажды горько заметил Кирилл, и с тех пор ходил в рок-клуб только тусоваться со старыми друзьями.

Летом, когда Кирилл был еще слаб после болезни и врачи настоятельно рекомендовали ему оставить горячий цех, мелькнул хороший шанс усадить его за парту, но теперь муж поправился, окреп, к тому же очень удачно вышел закон об индивидуальной трудовой деятельности, будь он неладен, и Кирилл мгновенно забыл обо всех своих духовных исканиях.

«Знаешь, Ирочка, я столько лет вопил о необходимости перемен, что теперь, когда они наступают, остаться в стороне будет просто непорядочно», – со смехом заявил он и с головой погрузился в предпринимательскую деятельность.

Ирина пока не понимала, как к этому относиться, радоваться или тревожиться. С одной стороны, вроде хорошо, когда человек не протирает штаны в каком-нибудь бессмысленном НИИ, а делает то, что приносит пользу людям и доставляет радость ему самому. Например, ремонтирует квартиры или шьет модную одежду. В самом деле, что плохого в том, что Кирилл со своим мастером в свободное от основной работы время создают высокохудожественные заборы и могильные оградки? Люди хотят украсить свой быт, достойно чтить память близких, а мастера – получать хорошие деньги за хорошую работу. Вполне благостная картинка, если не думать о том, что все это делается на территории завода и на оборудовании завода, и хочется, конечно, верить, что не из заводского сырья, но… Нет, блюстительнице закона не стоит развивать эту тему даже мысленно. У нас, конечно, общественная собственность на средства производства, но вряд ли даже сам Маркс трактовал это в том смысле, что заходи, дорогой товарищ, на любое предприятие, и твори там, что твоей душеньке угодно.

Хотя реальность сейчас так стремительно меняется… Еще пару лет назад даже в самом жутком похмельном кошмаре не мог бы привидеться нынешний журнал «Огонек», а теперь – пожалуйста. Брала оторопь от первых номеров, но человек ко всему привыкает, в том числе и к сенсационным разоблачениям. Ирина поежилась. Ширма из красных знамен и гипсовых бюстов пошатнулась, и по всему видно, что скоро упадет. Какая пропасть откроется за нею и чем заполнится, неизвестно, ясно только одно – дети ее будут жить не в том мире, к которому она привыкла, и играть им придется по другим правилам. Сможет ли она помочь, дать хороший совет? Вопрос риторический…

Вздохнув, Ирина переложила листы бумаги копиркой, стукнула по столу, подравнивая, и заправила в пишущую машинку, бодро занесла руки над клавиатурой… И уставилась в белую пустоту страницы, начисто забыв, что собиралась печатать.

Кофе бы попить, взбодриться, но из-за беременности нельзя. По утрам она с подачи Гортензии Андреевны пьет некую бурду, которую муж называет «тень кофе», состоящую из цикория и ячменя, и чай тоже ей заказан, спасибо папе Вити Зейды, который специально для нее привез трехлитровую банку меда и по мешку шиповника и грецких орехов, сопроводив свои дары страстной речью про витамины и домашний продукт.

Речь сия проняла Кирилла до самых пяток, только почему-то сам он преспокойно пьет что хочет, благо в арсенале Витиного папы оказались и другие целебные жидкости, типа самогона, а Ирине с детьми приходится напитываться силой природы. Володе шиповник нравится, а Егор его терпеть не может, но не капризничает, видя, как мать геройски давится витаминами.

В животе медленно и сонно потянулся ребенок, и Ирина закрыла глаза, позволяя себе пережить момент абсолютного счастья. Все хорошо, и будет хорошо, а если нет, то у нее достанет сил справиться.

Всю жизнь она тревожилась о том, что не сумеет, не достигнет, не оправдает надежд. Ее представление о себе и о мире точнее всего можно было охарактеризовать поговоркой «слон в посудной лавке». Неловкая и неуклюжая Ира в тесной, хрупкой и громоздкой реальности, готовой разлететься вдребезги от любого ее неосторожного движения.

А как забеременела в этот раз, будто занозу из сердца вынули. Постоянная тревога исчезла куда-то, и самое забавное, что именно тогда, когда для нее появились весомые поводы. Пневмония Кирилла, ее беременность, в стране перемены, которые черт знает куда приведут… Прежняя Ирина уже на пену бы изошла, а нынешняя в ус не дует.

Так все-таки что она хотела печатать?

Ирина потянулась к блокноту, но тут дверь кабинета открылась.

– Не помешаю? – Павел Михайлович стоял на пороге, загадочно улыбаясь.

Она по-ученически поднялась.

– Сидите, сидите, Ирина Андреевна!

Войдя, председатель плотно затворил дверь и, несколько поправ приличия, бочком сел на край стола, будто на дамский манер вскочил на лошадь. Подумав так, Ирина невольно улыбнулась.

– Что, рады меня видеть, дорогая Ирина Андреевна? А я вам дело приготовил, ясное, как майский денек.

Ирина усмехнулась. С этой фразы в ее жизни никогда не начиналось ничего хорошего, а только одна сплошная нервотрепка.

– За это вы меня точно не упрекнете, – продолжал Павел Михайлович, правильно истолковав ее молчание, – совсем наоборот, благодаря этому процессу вы, Ирочка, поймете, что труд наш скорбный состоит не только в том, чтоб наказывать да склоки разбирать. Порой судья сподобится просто облегчить человеческое горе.

– Да?

– Да, Ирочка. Дело самое простое, я вам железно гарантирую, что голову над ним ломать не придется, но сугубо деликатное. Такое деликатное, что справитесь только вы, с вашим женским тактом.

– Боюсь подумать, какого свойства дело это может быть.

– Всего лишь надо признать умершим без вести отсутствующего. Сроки там давно выбраны, доказательства собраны… На полчаса работы.

Ирина зябко повела плечами:

– Там что, ребенок?

– Ну что вы, Ирочка! Я, конечно, человек скверный, но не до такой степени, чтобы поручать подобные дела женщине в интересном положении.

– А деликатность тогда зачем? Если сроки вышли, то горе родственников потеряло остроту, наверняка они человека уже десять раз мысленно похоронили. Кто там у них пропал, алкоголик или дементная бабушка?

– Не угадали. Вполне себе положительная женщина, супруга секретаря партийной организации нашего университета Чернова. Вы же у нас девушка молодая, наверняка застали его, будучи студенткой? И про исчезновение жены, думаю, не могли не знать.

Ирина еле нашла в себе силы произнести: «В общих чертах».

Павел Михайлович говорил, какой хороший человек Чернов, как много помогал другим хорошим людям, как мужественно переносит свалившееся на него несчастье, поэтому надо поберечь его психику на суде, а тем временем мир вокруг Ирины стремительно тускнел и терял краски.

Закрыв за председателем суда дверь, она подошла к окну, глотнула еще минералки и прижалась лбом к холодному стеклу. Господи, ну почему, как только ты почувствуешь себя счастливой и хорошей женщиной, жизнь немедленно дает тебе пощечину?

* * *

Олеся давно не хотела просыпаться по утрам, но сегодня ночью умереть во сне была особенно не против. Все что угодно, лишь бы не идти в суд.

Она и на работу ходила как на каторгу, но там унижение стало уже привычным, как в песенке «если вы утонете и ко дну прилипнете, то немножко полежите, а потом привыкнете».

А теперь ее решили выдернуть из ила, чтобы ударить о новое дно…

Самое грустное или самое смешное, как посмотреть, в том, что еще полгода назад достаточно было сказать: «Ой, нет, это для меня слишком сложно» – и никто бы ее ни в какой суд не потащил. Еще бы и прощения попросили, что потревожили, а теперь… Теперь те же люди, что прежде заискивали перед ней, отдают суровые приказы, и попробуй не подчинись.

Она пыталась отнекиваться, просила отправить в суд кого-нибудь другого, но завуч была непреклонна. «Это ваш гражданский долг, Олеся Михайловна», – отчеканила, будто с трибуны. Не надеясь уже на успех, Олеся промямлила, что ее некем заменить и дети останутся без уроков ритмики, на что завуч разразилась своим фирменным смехом, звучавшим так, будто сотню консервных банок бросили в мусорный бак. «За это не беспокойтесь, – веско произнесла она, – ритмика предмет не обязательный. Настолько не обязательный, что я без проблем уберу ее из учебного плана и сокращу вашу ставку. Надеюсь, вы меня поняли, Олеся Михайловна!»

Когда-то в прежней жизни прежняя Олеся смеялась над подобными угрозами. Один звонок, и завуч раз и навсегда уяснила бы себе ключевое место ритмики в среднем образовании. Или наоборот, Олеся принесла бы в учительскую тортик и пару бутылок шампанского, нежно простилась с любимым коллективом и наслаждалась бы всеми привилегиями человека, уволенного по сокращению.

Все изменилось в один день, как в сказке. В очень грустной и злой сказке.

За эти полгода Олеся привыкла к боли и к одиночеству. Научилась не обращать внимания на шепоток за спиной и убеждать себя, что случайно подслушанные слова «вот и наша барыня дерьма поест» сказаны не про нее и не с тонким расчетом, чтобы обязательно достичь ее ушей.

Перенесла сочувствие подруг, в котором была только радость, что это происходит не с ними, и то, что ни одна из них не сдержала пламенную клятву быть рядом и поддерживать, тоже приняла.

Даже предательство детей простила. Олеся так надеялась, что сын с дочкой объявят отцу бойкот, и угроза потерять детей заставит его остаться в семье, но не случилось.

Дети заняли не по годам мудрую позицию «мы любим и папу и маму независимо от того, вместе они или нет». Зачем только она их воспитала в такой широте взглядов…

Что ж, они оба взрослые, живут отдельно, могут себе позволить думать о своем душевном комфорте, а не о горькой доле матери.

Казалось ей, что за последние полгода все сорта дерьма она уже испробовала, но нет, жизнь, кажется, на этот счет неистощима. Припасла для нее новое блюдо.

За двадцать пять лет ей впервые придется, знакомясь с людьми, представляться не женой офицера, а разведенной учительницей. Господи, какой позор…

Жена офицера – это солидная, уважаемая роль, даже если тебе восемнадцать, а муж твой младший лейтенант. Мужчины тебе симпатизируют, что выбрала судьбу боевой подруги, женщины завидуют. Пусть у тебя за спиной только балетное училище и никаких перспектив из-за плохих природных данных, но раз ты замужем, то точно уже не пустое место. А когда муж стремительно растет в звании и должности, то ты разделяешь с ним уважение и почет, ибо, кто знает, добился бы он таких успехов без поддержки супруги.

К жене генерала прислушиваются, а к разведенке совсем другое отношение. И в суде ведь не получится обойти этот момент, нельзя будет на вопрос о семейном положении обтекаемо вздохнуть «ах, его больше нет» в надежде, что ее примут за вдову. Вдовой быть не стыдно, и вообще легче, ведь когда человек умирает, он оставляет тебе ваше общее прошлое, а когда уходит, забирает его с собой.

Только в суде на слово не верят, там придется показать паспорт с позорным штампом, и вообще карьера бывшего мужа, и так блестящая, с перестройкой рванула в небеса, как ракета, он часто мелькает по телевизору, недавно дал интервью «Огоньку». Для покойников такая прыть – большая редкость.

Ничего не поделаешь, придется сказать правду и получить в лицо ушат презрения. Кто это к нам тут явился с помойки жизни, ухмыльнутся про себя новые знакомые. Всем известно, что военные никогда не разводятся, и раз уж генерал Носов решился на такой отчаянный шаг, значит, жена у него запредельная дура, неряха и истеричка, с которой невозможно жить. Отсюда последует логичный вывод, что она недостойна заседать в суде и выносить приговоры, раз не сумела сохранить семью, в итоге ее прогонят, и вернется ритмичка Олеся Михайловна в школу с очередным клеймом неполноценной женщины и человека.

Что ж, если нельзя быть, надо хотя бы выглядеть. Олеся открыла шкаф, осторожно придерживая левую створку. Муж все обещал прикрутить расшатавшееся крепление, но вместо этого ушел к другой.

Свободной рукой перебирая плечики с одеждой, Олеся вдруг сообразила, что теперь в гардеробе стало слишком много свободного места. Решительно сдвинув вешалки на одну сторону, она закрыла проблемную створку на маленькие задвижки вверху и внизу. Очень хорошо. Половины пространства ей хватит, зато можно не бояться получить дверью по голове.

Дурацкая привычка готовить одежду с вечера, но за двадцать пять лет крепко въелась, не искоренишь. Когда хочешь, чтобы муж и дети безупречно выглядели, нельзя собирать их в утренней спешке. Ведь форма, что военная, что школьная, требует тщательного отпаривания, чтобы о стрелки брюк порезаться можно, и дочкино платье должно быть без единой складочки. Проверить, что в наличии свежие сорочки со всеми пуговицами, чистые носки без дырок, колготки без спущенных петель, капроновые ленты намочены и намотаны на бутылку из-под вина, чтобы за ночь разгладились… Воротничок и манжеты на дочкином форменном платье при необходимости свежие подшить, ну и запас чистого белья проверить на всякий случай. Минут сорок приходилось этому каждый вечер посвящать, зато было чем заняться. Другие мамаши глаза закатывали, мол, балуешь дочку, что из нее вырастет, белоручка, неумеха, мы-то своих приучили к домашней работе, наши дочки в первом классе уже сами себе трусы стирают, а твоя что?

Наверное, они были правы, но Олесе казалось чудовищно несправедливым, что она всем будет стирать, а дочке не будет. Это не мамина помощница получится, а семейный изгой какой-то. Главное, чтобы она привыкла быть чистой, ухоженной и аккуратной, чтобы это стало внутренней потребностью, каковую человек всегда находит способ удовлетворить. А дети, которых заставляют с пеленок стирать себе трусы, приучаются только к одному – ходить в застиранных трусах и вообще в затрапезном виде, потому что в семь лет ребенок еще не способен сам себя обслужить.

Олеся покосилась на фотографию на стене. Сын с дочкой маленькие, сидят обнявшись. Сын улыбается, дочка, как всегда, смотрит серьезно. Это бабушка с дедушкой водили внуков в фотоателье на Невском. В тот отпуск Олеся тоже хотела сходить, запечатлеться вместе с мужем, но как-то не собрались. И за четверть века совместной жизни осталось у нее только несколько любительских снимков да фотографии на документы, где люди сами на себя не похожи.

Нет, не сердится она на детей. Отец-генерал гораздо больше может сделать для их будущего, чем мамаша – жалкая учительница ритмики. Дети продолжают династию, сын поступил в военное училище, дочка, вся в мать, вышла замуж за курсанта и уехала с ним служить на Север, как только он выпустился. В их положении ссориться с отцом-генералом просто самоубийство. А в ее положении вообще нечего дергаться: обидится на детей – останется совсем одна. Совершенно, химически чисто одна, как на необитаемом острове.

Олеся задумчиво перебрала плечики, некстати вспомнив, что муж называл их странным кровожадным словом «распялки», а сын из училища притащил веселое название «тремпель», и они спорили, как правильно. Спорили азартно, радостно и дружно, так ей казалось, а что на самом деле, поди знай. При разводе выяснилось, что она вечно в облаках витала, за широкой спиной мужа забот не знала, жизни не нюхала. У свекрови оказался поистине неистощимый запас идиом на эту тему, а муж выражался конкретнее: «Мне надоела твоя граничащая с психопатией наивность».

– И дальше бы я этой жизни не нюхала, ибо запашок у нее так себе, – проворчала Олеся, достав серое платье с воротником-стоечкой, сдержанно-нарядное из серии «и в пир и в мир и в добрые люди». В суде вряд ли она встретит много добрых людей, но платье как раз подойдет для официальной обстановки. Из украшений она наденет только тонкие золотые серьги и часы. Никаких бус и колец, строгий деловой стиль.

Сапоги, правда, разрушают образ преуспевающей женщины. Фирменные, финские, но за три сезона стоптались. Олеся собиралась купить новые прошедшей весной, но случился развод, и на дефицитной обуви пришлось поставить крест.

С другой стороны, женщина в платье и сапогах всегда выглядит как колхозница, особенно если сверху еще пиджак напялит. Так что надо взять с собой сменную обувь, вот и все. Есть прекрасные итальянские лодочки, почти новые, она в них только в театр ходила.

Если исхитриться и собрать отросшие пряди в гладкий пучок, выйдет вполне элегантный образ, никто и не догадается, что жизнь разрушена. Может, как-то и вопрос о семейном положении получится обойти.

Выложив на диван платье и туфли, Олеся открыла ящик с бельем и оказалась лицом к лицу с ужасной правдой. У нее не было ни одной пары целых колготок. Все они, с зашитыми дырками, в пятнах лака для ногтей, которым она пыталась остановить поехавшие петли, годились только под брюки. Несколько пар на первый взгляд казались приличными, со штопкой в основном выше колена, но от старости и частых стирок истлели и готовы были лопнуть от самого незначительного движения.

На всякий случай Олеся еще раз тщательно перебрала свои запасы, но не нашла ничего, что можно было бы надеть без риска опозориться.

В соседнем доме хорошая галантерея, до закрытия которой остается еще целый час, но что толку? Даже если там вдруг есть приличные колготки, у нее в кошельке два рубля, а до получки неделя.

Последний раз полюбовавшись на изящную линию туфелек, Олеся спрятала их в коробку и вместе с платьем убрала в шкаф. Почти не глядя выхватила повседневные черные брюки и трикотажный джемпер цвета старого кирпича.

Она больше не генеральша, надо с этим смириться. Нечего пускать пыль в глаза людям, только на посмешище себя выставлять. Гораздо достойнее оставаться тихой и незаметной, чтобы людям вообще не интересно было, кто она такая.

* * *

Ирина очень надеялась, что к вечеру тоска пройдет, заглохнет и потеряется в житейских заботах, как происходит с неприятными воспоминаниями почти всегда, но сегодня внезапно разбуженная совесть никак не хотела успокаиваться.

Дети угомонились на редкость быстро, будто почувствовали настроение матери. Володя заснул на половине своего любимого «усатого-полосатого», а Егор совершенно потерялся в книге «Всадник без головы». Кирилл задерживался по каким-то загадочным индивидуально-трудовым делам, и у Ирины неожиданно выдался спокойный одинокий вечер. В другой день она обрадовалась бы, тоже схватилась за книжку, а сегодня легла в кровать, погасила свет и зарылась лицом в подушку.

Совесть ныла, как больной зуб.

Интересный парадокс, при полном отсутствии формальных поводов для самоотвода дело Чернова задело ее гораздо сильнее, чем если бы ее связывали личные отношения с кем-то из фигурантов.

В студенческие годы Ирина не утруждала себя общественной работой и о будущей карьере заботилась тоже не слишком сильно. По правде сказать, учебе она вообще отводила весьма скромное место, бросив все силы на достижение высшей цели – создание семьи. Хорошие оценки на экзаменах еще надо получать, чтобы стипендию платили да дома не ругали, но на этом все. Какие-то там кадровые перестановки, соотношение сил, влиятельные преподы, к которым надо подольститься, чтобы оставили на кафедре или хорошо распределили, господи, товарищи, о чем вы говорите! Кто будет этим заморачиваться, когда надо искать подходящего жениха?

Так бы она и доучилась в счастливом неведении о высшем руководстве универа, но на выпускном курсе комсомольские активисты поймали ее на территории и отправили украшать актовый зал к очередному юбилею революции. К тому времени она уже знала, что отказ от подобного мероприятия может быть истолкован очень широко, поэтому отвертеться даже не пыталась. Лучше пару часов позаниматься ерундой, чем потом на комсомольском собрании бить себя пяткой в грудь, доказывая, что студентка Полякова – банальная лентяйка, а не злостная антисоветчица.

Заняться в зале оказалось особенно нечем, народу согнали больше, чем нужно, но среди них не нашлось ни одного приятеля Ирины, чтобы скоротать время за болтовней.

Побродив по залу, она вдруг заметила, что выпуклые пенопластовые буквы на лозунге «Слава КПСС» покрыты густым слоем пыли. Лозунг висел в глубине сцены, за бюстом Ленина, никто в него не всматривался ни в поисках пыли, ни тем более скрытых смыслов. Славить КПСС Ирина не собиралась, но мама давным-давно отучила ее спокойно смотреть на беспорядок в любом его проявлении.

На сцене как раз стояла стремянка, и, вооружившись тряпкой, Ирина залезла на нее и принялась осторожно, чтобы не втереть пыль в шершавую пенопластовую поверхность, обрабатывать буквы.

Она так увлеклась, что не заметила, как к ней подошли.

– Осторожнее, – вдруг сказали внизу, – шатается.

– Ничего, ничего, – машинально ответила она, и, обернувшись, увидела мужчину средних лет. Почему-то он показался ей похожим на Мефистофеля, хотя Ирина не очень хорошо представляла себе, как выглядит Мефистофель.

– Я подстрахую.

– Ну что вы, – промямлила она, – наоборот, лучше отойдите, чтобы пыль на вас не летела. Испортите костюм.

– Логично, – кивнул он, – тогда, с вашего разрешения…

Быстрым жестом сняв пиджак, он бросил его на стол для заседаний, и взялся за стремянку, которая, действительно, сразу обрела устойчивость и надежность.

Отчищая серединку предпоследней С, Ирина пригляделась к своему неожиданному помощнику внимательнее. Первое впечатление не обмануло, он мог послужить живой иллюстрацией к поговорке «мужчина должен быть чуть красивее черта».

Густые брови вразлет, длинный крючковатый нос, тонкие, прихотливого рисунка губы, все атрибуты дьявольской силы были на месте, только глаза немного подвели, не горели темным адским огнем, а были серые, как у обычного человека.

Под рубашкой угадывалось сильное худощавое тело, и Ирина вдруг почувствовала странное волнение. Даже голова закружилась, поэтому, когда она, дочистив последнюю букву, стала спускаться, то пошатнулась, но незнакомец сразу подхватил ее за талию.

– Осторожнее, дорогой товарищ, – сказал он, ставя Ирину на пол.

Сердце забилось сильнее, и Ирине сделалось немножко жутко и в то же время радостно, как бывает на американских горках.

Убедившись, что она на земле и в безопасности, мужчина накинул пиджак и пробежался по залу, легко перебирая длинными и стройными ногами. Вероятно, ему понравилось увиденное, потому что он зычным и хорошо поставленным голосом поблагодарил студентов за работу и отпустил по домам.

Любопытство снедало ее, но Ирина побоялась выдать свой интерес к незнакомцу и не спросила, кто он такой.

Долго мучиться, впрочем, не пришлось, тайна разрешилась на следующее же утро, когда хмурые студенты собрались на набережной, чтобы стройной колонной прошествовать по Дворцовой площади, выражая таким образом свой восторг и солидарность.

Стояло промозглое осеннее утро, под ветром и дождем Нева зябко подергивалась мелкой рябью, безнадежно серые тучи лежали так низко и так густо, что восходящее солнце с трудом угадывалось в них.

Ребята шли по трое под одним зонтом, прижимаясь друг к другу, как пингвины, кому не хватало места, поднимали воротники, сутулились, дышали на озябшие пальцы и прятали их в рукавах. Хуже всего было то, что Дворцовая площадь не могла сразу вместить все народные массы, кои в добровольно-принудительном порядке выгнали на демонстрацию, перед нею скопился довольно серьезный затор, и приходилось двигаться медленно или вовсе стоять на месте, отчего холод и сырость пробирали до самых костей.

«Неужели надо обязательно всем трудящимся простудиться, чтобы коммунизм наконец победил, – желчно думала Ирина, с трудом шевеля онемевшими пальцами ног, – или хоть делали бы революцию летом, когда погода хорошая. Нет, надо было обязательно в ноябре…»

Тут ее мрачные размышления были прерваны появлением вчерашнего незнакомца. Он, в темной куртке с капюшоном еще больше похожий на черта, лавировал среди студентов, выкрикивая: «Ребята, не толпимся, не напираем, держим строй!»

Оказалось, что это Илья Максимович Чернов, новый секретарь парторганизации университета. Ирина изумилась, так не похож он был на типичного партийного функционера, толстомясого, величавого, с тусклым взглядом. «Сбой системы» – усмехнулась она, а Чернов, как истинный коммунист, наскучив смотреть на сизые от холода носы и унылые лица, решил поднять народный дух песней.

«Давайте, ребятки, запевай, – крикнул он и начал: – «Угрюмый лес вокруг стоит стеной…»

Голос у него оказался низкий и сильный, и студенты подхватили сначала нехотя, поневоле, но быстро воодушевились, и песня зазвучала неожиданно стройно и хорошо.

Через несколько мгновений Ирина с удивлением поняла, что вместе со всеми выводит «вперед друзья, вперед, вперед, вперед!», хотя мало что в жизни нравилось ей меньше, чем хоровое пение.

Люди из других колонн весело оглядывались на них, махали, подмигивали, какой-то дядечка, с лицом обветренным и морщинистым, как печеное яблоко, от избытка чувств протянул Ирининой подружке флажок, и она стала энергично им размахивать, отбивая такт.

Холод вдруг отступил, и вообще у Ирины возникло странное ощущение, что она сейчас делает что-то важное и полезное для людей, и от этого на сердце стало легко и спокойно. Умом Ирина понимала, что это не более чем стадный инстинкт, но чувство единства оказалось очень приятным… Так день, от которого Ирина не ждала ничего хорошего, подарил ей одно из самых светлых воспоминаний.

С песней «Маленький трубач» колонна подошла к Дворцовой, но тут их голоса были заглушены фальшивыми криками ура и лозунгами из репродуктора.

Нет, Ирина не влюбилась в Чернова в полном смысле этого слова, но иногда позволяла себе помечтать. Даже не совсем мечтать, а как будто сочинять роман с собой и с Черновым в главных ролях. Всякие там были сцены, и романтического признания, и первой ночи… Чего только девушка не вообразит себе, когда знает, что никто не заглянет в ее мысли! И надо ли уточнять, кого Ирина представляла в роли мистера Рочестера, в сотый раз перечитывая «Джейн Эйр»?

Невинные романтические мечты оставались мечтами, она не искала встреч, но сплетни и слухи о секретаре парторганизации впитывала как губка, благо недостатка в них не было. Чернов сразу сделался в универе фигурой заметной и даже слегка одиозной, о нем судачили больше, чем обо всем руководстве, вместе взятом. До назначения в университет он был первым секретарем крайкома где-то на Севере, и знающие люди утверждали, что столь существенное понижение в должности бедняга схлопотал за нелады с коммунистической моралью. Вроде бы имел роман на стороне, что является отличным поводом убрать человека, если его хотят убрать.

Другие возражали, что ничего подобного, роман, конечно, может быть, и был, кто без греха, в конце концов, но Чернов оказался в универе не поэтому. Надоело человеку задницу морозить, потянуло в цивилизацию на склоне лет, вот и согласился на нижестоящую должность.

Третьи говорили, что любовные похождения ни при чем, просто терпеть кипучий идиотизм Чернова оказалось не под силу даже чукчам.

Действительно, вступив в должность, Илья Максимович тут же принялся совать свой крючковатый нос во все сферы университетской деятельности, в том числе и те, где до сих пор прекрасно обходились без него.

Интеллигентные профессора вздрагивали при одном только упоминании Чернова, который строго следил за идеологией учебного процесса, кидаясь на любое проявление вольнодумства, как бык на красную тряпку. В университете обязаны воспитывать в первую очередь коммунистов, а специалистов далеко потом, – вот каким было кредо Ильи Максимовича. За это ему дали кличку Комиссар, и, в общем, неясным оставалось только одно – действительно он такой истовый дурак или просто притворяется лучше других. Особенно ярко Чернов проявил себя в конфликте с профессором Зиновьевым, прекрасным ученым и блестящим преподавателем. На его лекции собирались, как на спектакль, студенты со всех факультетов, сидели на подоконниках и на полу. Зиновьев умел увлекательно подать самый скучный материал и сам был человеком очень обаятельным и интересным, с богатым прошлым. Отсидел несколько лет в лагере по ложному доносу (говорить об этом вслух в те годы было не принято, но все знали), воевал, много путешествовал с археологическими экспедициями, бывая в самых отдаленных и опасных уголках мира. В общем, биография, достойная приключенческого романа. Много выпало на его долю опасностей и лишений, но на склоне лет судьба наконец дала ему то, чего он был давно достоин, – высокую должность, международное признание, известность, искреннее уважение коллег и студентов. Казалось бы, самое время наслаждаться жизнью, но не тут-то было. Профессор разработал свою теорию развития общества, которая, если Ирина правильно поняла, заключалась в том, что смена общественно-экономических формаций происходит не от производительных сил и производственных отношений, а в результате взросления человечества и его духовного развития. В рамках партийной бдительности Чернов присмотрелся к теории Зиновьева и обнаружил, что данная концепция слегка отличается от марксистско-ленинской, а значит, в корне неверна. Илья Максимович категорически потребовал, чтобы идиотский схоластический бред профессора не выходил за пределы его письменного стола. Дома, наедине с собой, ради бога, пусть изобретает любую чушь, а на службе следует придерживаться общепринятых концепций, учебного плана и пятилетнего плана работы кафедры. Нельзя в старейшем университете страны пудрить всякой ересью неокрепшие студенческие мозги, не говоря уже о соискателях и аспирантах, которые должны заниматься научной, а не антинаучной работой. Что будет, если неопытные ребята попадут под тлетворное влияние Зиновьева, и, вооружившись ложными идеологическими предпосылками, напишут диссертации, от которых поседеет ученый совет? Получится, что люди зря потеряют три года жизни, оттого, что начальство потворствовало некомпетентному специалисту?

Зиновьев за долгую и бурную жизнь видал врагов и пострашнее Ильи Максимовича, поэтому продолжал гнуть свою линию. А Чернов – свою. Взывал к завкафедрой, к парторгу, а когда это не помогло, созвал экстренное партсобрание, прошедшее так остро, что потомки долго еще будут слагать о нем саги.

Когда Илья Максимович с трибуны горячо призвал Зиновьева оставаться в рамках марксизма, тот ответил, что настоящий ученый тратит свои силы как раз на то, чтобы выходить за рамки, а не придерживаться их. Наука служит для познания мира, а не для оправдания умозрительных концепций, о чем, кстати, Маркс и Энгельс многократно упоминали в своих работах. Вот именно, парировал Чернов, сначала познайте, а потом уж выдвигайте, потому что чем меньше фактов, тем стройнее теория. С этим последним утверждением Зиновьев согласился, но заметил, что науку двигают вперед не только исследования, но и дерзкие гипотезы и честные дискуссии. Илья Максимович обидно засмеялся и сказал, что в данном случае оппоненты должны представлять свои аргументы в таблетированном виде. На это хамство можно было отреагировать только в духе «сам дурак», что и было сделано.

В общем, это собрание выгодно отличалось от обычной нудной говорильни.

Ирине было немного стыдно, что она почти влюбилась в зашоренного коммунистического долдона, но сердцу не прикажешь. Все равно оно вздрагивало, когда она встречала в универе Илью Максимовича, несущегося подавлять инакомыслие с нехарактерной для партийного функционера скоростью.

Надо было его презирать, а она млела. Больше того, в голову начинали закрадываться предательские мысли, что Чернов, естественно, не прав, но не на все сто процентов. Так ли уж необходимо морочить студентам головы теорией, которая не признана никем, кроме тебя самого и нескольких сотрудников кафедры, склонившихся не перед убедительностью научных аргументов, а перед обаянием твоей личности? Университет все-таки государственный, и твое имя пока не носит… С другой стороны, мир меняется, значит, меняется и представление о нем, строгие рамки марксизма становятся тесны. В любом случае прав тот, кто за развитие, а не тот, кто за бессмысленные запреты.

Неизвестно, чем бы кончилось противостояние упертого коммуниста и не менее упертого сторонника свободы мысли, но в День Победы Чернов пришел в медалях, и выяснилось, что в сорок третьем году он, прибавив себе два года, сбежал на фронт и прошел до самого Берлина, причем воевал примерно там же, где Зиновьев, и даже награды у них одинаковые. Мужчины обнялись, выпили, и помирились. Илья Максимович прекратил гонения, а Зиновьев вроде бы перестал продвигать свою концепцию. Хорошо это было или плохо для науки, Ирина не знала. На лекциях профессора она с увлечением слушала рассказы об исторических личностях, а теоретические выкладки пропускала мимо ушей, считая, что мир слишком сложная штука, чтобы его можно было объяснить чем-то одним.

Иногда, мечтая о Чернове, Ирина представляла, какой должна быть жена у такого интересного мужчины. В воображении рисовалась то фантастическая красавица, то, наоборот, отвратительно бесформенная субстанция, от которой пойдешь гулять даже ценой карьеры.

Оказалось, ни то ни другое. Однажды в универе распределяли билеты в театр, где, кажется, при отсутствии нормальных пьес взялись инсценировать протоколы производственных совещаний. Зрелище обещало стать невыносимым, но не пойти было нельзя, силами студентов и школьников требовалось продемонстрировать граду и миру, что подобное искусство пользуется спросом у советских граждан.

Для лучшего понимания великой пьесы прихватили с собой несколько бутылок рислинга, чтобы распить в антракте, но, увидев в фойе Чернова с женой, отказались от этого плана. Илья Максимович начал искоренять пьянство в студенческой и преподавательской среде еще задолго до генеральной линии партии, что, конечно, не добавляло ему народной любви.

Ребята сокрушались, что еще полтора часа придется смотреть этот бред на сухую, а Ирина исподтишка глазела на жену Чернова и удивлялась, насколько она не соответствует образу коммунистической супруги.

Это оказалась совершенно обычная, даже невзрачная женщина средних лет, одна из многих, на которых не остановится глаз.

Высокая, крупная, нос картошкой, жена Ильи Максимовича, наверное, в молодости не была даже хорошенькой, и с годами не приобрела того специфического лоска, по которому сразу видно номенклатурную супругу. Похоже, Чернова просто нацепила на себя первое, что под руку попало, расчесалась и пошла, даже не накрасившись. Наверное, простые черные брюки сшили лучшие портные города, а пушистый ангорский джемпер был куплен в закрытом распределителе, но на нескладной фигуре Черновой все это выглядело не лучше продукции фабрики «Большевичка». В общем, Чернова показалась Ирине живым воплощением сакраментального и риторического вопроса «и что он в ней нашел?».

Пряча за спинами сумки с вином, студенты изо всех сил старались стать невидимыми, но Черновы им кивнули, пришлось подойти и поздороваться.

– Мужайтесь, дети мои, – сказала Чернова, улыбнувшись.

Улыбка очень ей шла, но тогда Ирина предпочла этого не заметить, чтобы не разрушать в своем сознании образ недалекой и безвкусной бабы, совершенно неподходящей для роли супруги крупного руководителя.

Решив поиграть в демократию, Илья Максимович поздоровался с парнями за руку, а девушкам учтиво кивнул, и во взгляде его Ирина прочла восхищение и призыв, и по телу прокатилась теплая волна радости, что она нравится такому мужчине.

Ирина невольно поежилась от стыда, вспоминая свои тогдашние мысли.

В тот вечер она, глядя с третьего яруса не на сцену, а на седеющую макушку Черновой в партере (даже волосы не красит, какой позор), упивалась своей юностью, уверенная, что навечно останется красивой и молодой, и чувствовала себя победительницей. Пусть Илья Максимович живет с женой, но мечтает он об Ирине.

Тогда она еще не знала, как быстро летит время, неумолимо забирая и красоту, и молодость, оставляя тебе только горечь несбывшейся мечты.

Вскоре Ирина отправилась писать дипломную работу, и потихоньку забыла об Илье Максимовиче и о своих чувствах к нему. Когда он в торжественной обстановке вручал ей диплом, сердце привычно замерло, но лишь на секунду. То была прощальная улыбка беззаботной юности на пороге взрослой жизни.

Она вышла замуж, родила Егора, и, погрузившись в семейный быт, чувствовала себя счастливой. Точнее, уговаривала себя, что счастлива, раз ее мечта сбылась.

Пусть самые откровенные ласки мужа не способны были вызвать в ней и тени того трепета, что она испытала от мимолетного прикосновения Чернова, это было не важно. Ведь романтические восторги и страсти бывают только в книгах, да и то не самых лучших.

У тебя полная семья, муж и сын, значит, ты счастлива, а если нет, то сама виновата, – эта парадигма была разлита в воздухе, и оспорить ее казалось не просто невозможным, а кощунственным.

Развод стал для Ирины сокрушительным ударом. Каждый вечер, уложив Егора спать, она запиралась в ванной, и, включив воду в полную силу и прижав к лицу полотенце, не плакала, а натуральным образом выла от боли и унижения, без конца повторяя «за что? за что?». И не находила ответа.

Иногда в густом киселе отчаяния и гнева, из которого состоял тогда ее мозг, проблескивали искорки понимания, что после ухода мужа жить сделалось проще и легче. Не надо наглаживать сорочки до идеального состояния, наводить стрелки на брюках, готовить, приноравливаясь к чужим привычкам и капризам, да и грязи в доме стало на порядок меньше. После развода она сама распоряжается бюджетом, всегда точно знает, сколько у нее денег, и сама решает, куда их потратить. Может откладывать, не опасаясь в один прекрасный день найти пустой конверт, потому что, видите ли, «Санек толкал клевую джинсу, я как раз такую хотел».

У нее появилось свободное время, чтобы развиваться профессионально, но разве это компенсирует такую трагедию, как развод? Наоборот, делает только хуже, ибо настоящая женщина должна упахиваться вусмерть на ниве домашнего хозяйства, и позор ей, если она отлынивает от этой своей великой миссии.

Нельзя жить лучше и счастливее после развода, такие мысли от лени, можно сказать, дьявольское искушение. Нормальная женщина не будет радоваться, что у нее меньше хлопот по хозяйству, нет, она просто возьмет тряпку и лишний раз помоет пол!

После развода отпала необходимость готовить по будним дням. Егор обедал в садике, она в столовке, и вечером им обоим за глаза хватало яичницы или макарон с сыром. Оба были сыты и довольны, но когда об этом узнала мама, устроила Ирине такую головомойку, что страшно вспомнить. Дочь и так безответственная неряха, а теперь вообще опускается, кормит ребенка непонятно чем, и от этого он или вырастет идиотом или не вырастет вообще. С тех пор Ирина исправно варила суп, который никто не ел, кроме унитаза. Бессмысленный перевод продуктов, но альтернатива-то какая?

Клеймо разведенки жгло так, что заглушало остальные чувства и не давало мыслить здраво. Спасти от этой боли мог только новый штамп в паспорте.

В погоне за счастьем она завела роман с женатым начальником, надеясь увести его из семьи.

Надежда сменялась отчаянием, отчаяние надеждой, но вот странность, чем яснее Ирина понимала, что Валерий не женится, тем труднее было порвать эти отношения, слишком много было вложено в них душевных сил. «А вдруг я сдамся за секунду до победы? – спрашивала себя Ирина. – Вдруг остался последний рывок? Вдруг именно завтра он решится? Нет, нельзя опускать руки».

Именно в то время она узнала от однокурсников, оставшихся работать в университете, что Чернова уличили в предосудительной связи с Мариной Хмельницкой, бывшей студенткой филфака.

Пока разлучница училась в универе, жена то ли не знала, то ли терпела, надеясь, что девушка бросит престарелого любовника сразу, как получит диплом и хорошее распределение. Но просчиталась. Чернов действительно трудоустроил свою пассию по-царски, мало того что переводчицей в «Лениздат», что уже счастье, так еще специально для нее на Ленинградском телевидении сделали еженедельную обучающую программу по английскому языку, только это не помогло. Получив желаемое, роковая женщина почему-то не устремилась в сияющие дали, бросив обглоданные косточки любовника всепрощающей жене, а осталась с Черновым. Роман продолжался, и с этим надо было что-то делать. На помощь пришла нестареющая классика. Зачем изобретать велосипед, подумала жена, и накатала в партийную организацию жалобу на аморальное поведение мужа.

Беспартийная профессура ликовала, зато коммунисты оказались в сложном положении, все же им предстояло наставить на путь истинный не какого-нибудь заблудшего богемного профессора, а собственного руководителя, который в лоно семьи, конечно, вернется, но злобу на своих увещевателей явно затаит.

На всякий случай жалобу заволокитили, надеясь, что Чернов одумается сам, но не случилось. Почуяв слабину в руководящей и направляющей руке партии, Илья Максимович принялся резвиться с утроенной силой, и жена обратилась уже в горком, откуда немедленно настучали по головам и первому секретарю и всем его слабохарактерным клевретам.

…Казалось бы, университет вместе с мимолетными детскими влюбленностями давно позади, жизненные перипетии аморального секретаря парторганизации никоим образом не касаются Ирины, но, услышав эти сплетни, она едва не задохнулась от злобы, ненависти и тоски.

Однажды даже встала в субботу в семь, когда передавали повтор английского урока, чтобы посмотреть на любовницу Чернова. Имя, Марина Хмельницкая, ничего Ирине не говорило, но в лицо она узнала эту яркую девушку, обладательницу южной красоты, темной и сладкой, как кофе по-турецки.

Ослепительно улыбаясь, Марина объясняла детям тонкости применения артиклей, а Ирина по другую сторону экрана тряслась от зависти. По идее, Марину на работе тоже должны были хорошенько пропесочить за моральное разложение, может, даже и уволить, по крайней мере от эфиров отстранить, потому что программа детская, и проституткам в ней не место. Но нет, вот она, стоит, светится от радости, как ни в чем не бывало.

«Почему с ней, а не со мной? Почему он выбрал ее? Разве я хуже, – Ирина схватилась за голову, будто зуб заболел, и стала раскачиваться из стороны в сторону, – почему я решила, что мечты не сбываются? Еще как сбываются, только не у меня. И Чернов уйдет к ней и женится, а Валерий на мне – нет, как тогда жить? Почему судьба одним дает, что они только пожелают, а у меня отнимает даже то малое счастье, что я сама себе выцарапала? Сама придумала, сама себя уговорила, что люблю этого придурка-мужа, что он не хуже других, заставляла себя так думать, обслуживала его и восхищалась на полную катушку, так и то он ушел!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.