Мария Блинкина-Мельник
Те, кому никто не верил

Фея непарных носков

Мой лыжник

Меня зовут Даня. Мне семь лет и четыре месяца. Я учусь во втором классе. Мама меня будит в школу в семь часов, а встаю я примерно в семь четырнадцать – семь пятнадцать, потому что утром у меня фаза быстрого сна – нам учительница про нее рассказывала, – это означает, что ты должен быстро досмотреть сон, а потом уже встать.

После этого наступает фаза медленного одевания – это я уже сам додумал, – фаза быстрого умывания, и снова фаза медленного одевания, потому что во время фазы быстрого умывания зубная паста обычно попадает на майку.

В семь двадцать девять я сел завтракать. Папа как раз уходил на работу. «Даня, мне очень нравятся твои носки, – заметил он, – особенно левый». «Вот зачем ты ему это сказал? – возмутилась мама. – Он уже дважды сегодня одевался. Кто там будет разглядывать его носки?» «Я, что, не имею права поговорить с собственным ребенком без твоего разрешения?» – обиделся папа. Пока родители беседовали о том, кто из них виноват в том, что я каждый день опаздываю на первый урок, я включил телевизор и глядел в него, не отрываясь. Там кувыркались лыжники, совсем как у нас на физкультуре. Только у нас обычно кувырки осенью, а лыжи – зимой, а у них это происходило одновременно. Больше всего мне понравился лыжник номер 34. Все остальные быстро выходили на лыжню и начинали там подпрыгивать, размахивая палками, а 34-й долго шнуровал ботинки, задумчиво ковырял палкой в снегу и никуда не торопился.

Пока я доедал йогурт и переодевал майку, остальные лыжники уже успели несколько раз выйти на лыжню и сделать кувырок, а он все еще шнуровал ботинки. Я очень за него переживал, боялся, что другие лыжники разберут все призовые места, а моему ничего не достанется. Однако помочь ему я уже ничем не мог: родители закончили разговаривать, и пора было опаздывать в школу. Мне нравится учиться: в школе происходит много всего интересного. Жаль только, что все интересное перемежается уроками. И все же в такой день как сегодня, мне не терпелось вырваться домой. Я постоянно думал о том, что пока я здесь весело провожу время с друзьями, мой лыжник там совсем один. Мне казалось, что он меня тоже ждет. Мне всегда хотелось, чтобы дома меня ждал кто-то, кроме родителей. Младшую сестру мне обещают еще с первого класса и все не спешат. Наверное, надеются, что, я в итоге соглашусь на морскую свинку, как Никита, но со мной этот номер не пройдет. Конечно, раньше третьего класса она уже теперь не родится, но сдаваться я не намерен. Я готов ждать много лет, даже если сестра в итоге появится так поздно, что придет ко мне на выпускной вечер в подгузнике и с двумя зубами.

А потом я стал мечтать о том, что 34-й номер – мой младший брат, только взрослый. Бывает же такое, иногда, в порядке исключения. Мой взрослый младший брат ждет меня на вершине холма, мерзнет, а я здесь зачем-то к диктанту готовлюсь. Я думал о нем весь день. Придя из школы, я сразу бросился включать телевизор. «Даня, сними лыжные ботинки и вымой руки», – возмутилась мама, но я ее не слышал, потому что опять увидел на экране его, своего лыжника. Соревнования уже закончились. Подходило к концу награждение. Победители отвечали на вопросы журналистов. Мой лыжник задумчиво вертелся по сторонам и грыз завязки от шапки, сидя на верхней ступеньке в расшнурованных ботинках. На шее у него висела золотая медаль.

Пора завязывать

В пятницу я ушел с работы пораньше – мы с друзьями собирались на выходных рыбачить. У Тима есть коттедж в четырех часах езды от города, на берегу озера, и Пол должен был заехать за мной в начале пятого, чтобы добраться туда до темноты. Сам я уже год живу без машины – с тех пор как переехал в этот таунхауз – и очень доволен.

Теперь мне до работы 15 минут пешком. Подходя в дому, я заметил в окнах свет. Надо же, я всегда проверяю перед уходом все выключатели, сам себя не узнаю. Я открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с семейством домовых. Папа-домовой сидел в кресле перед телевизором. Мама с малышами сооружала на ковре замысловатый коллаж из листьев. Я даже испугаться не успел, лишь в ступоре уставился на них, не понимая, как реагировать на это странное вторжение.

– Да, некрасиво получилось, – сокрушенно произнес отец семейства. – Не собирались мы вторгаться в ваше личное пространство, простите великодушно. Вы ведь обычно с работы как штык, в пять пятнадцать, так мы в пять и уходим каждый день, а тут такой поворот. Просим нас извинить.

– Вы бываете у меня каждый день?

– Да, мы живем у вас в будни днем. На ночь мы перебираемся к медсестре Эмили из пятого таунхауза – она предпочитает ночные смены, а на выходных квартируем у вашего левого соседа – он актер, утром преподает в театральной школе, а по вечерам играет.

– Вы живете в чужих домах?

– Мы ведь не из жадности, милостивый государь. Мы за экологию, понимаете. Впрочем, кто сейчас не за экологию, – продолжал он, подбрасывая полено в камин. – Мы стараемся экономить ресурсы. Семья у нас большая. Ежели мы свой дом соберемся строить – одних кирпичей сколько придется вырубить, а тут мы никому не мешаем, лишнего места не занимаем…

Мне следовало бы рассердиться и выставить незваных гостей за дверь, но любопытство оказалось сильнее.

– А где же вы храните вещи? – спросил я.

– Ну, какие вещи… – отвечал он. – Одеждой мы пользуемся готовой (тут только я заметил, что на нем мои беговые шорты и майка, которые я утром после пробежки швырнул в корзину для стирки), еды современные домохозяйства закупают на 60 % больше, чем могут съесть (я с опаской покосился на холодильник)… вы ведь тоже за экологию, да? – зачем-то переспросил он. – А вот рыболовные снасти у нас свои. Не обижайтесь голубчик, но ваши нам не по душе. Там в угловом таунхаузе живет семья с детьми, так мы у них снасти храним, в подвале. Впрочем, можно было бы и прямо в гостиной, вряд ли они бы заметили…

Тем временем из ванной наверху выскользнула русалка с мокрыми волосами.

– Это Сирена, моя дочь от первого брака, – представил ее отец. – Сушись побыстрее, дорогая, хозяин вернулся.

– Не спешите, я через полчаса уезжаю, – успокоил их я. – Вернусь в воскресенье вечером.

* * *

Тим с Полом мне, конечно, не поверили.

– Свистни, когда у тебя будет ночевать зубная фея, – попросил Пол. – Она мне в третьем классе задолжала четыре доллара. С процентами уже все шесть набежало.

– У моей сестры третью неделю гостит свекровь, – сказал Тим. – Сестра на стенку лезет. Спроси у своих домовых, не надоело ли им каждый день по одному адресу. Может, поменяться захотят?

В субботу с утра был отличный клев, и к этому разговору мы уже не возвращались. В ночь на воскресенье зарядил дождь, поднялся промозглый ветер. Рыбачить в такую погоду было бессмысленно: пришлось досрочно возвращаться в город. Пятничный эпизод успел уже позабыться. Пол высадил меня у крыльца. В окнах опять горел свет. Когда я вошел, сверху, на ходу зачехляя инструменты, принялись спускаться домовые. Я пытался, было, их считать, но быстро сбился.

– В эти выходные ведь джазовый фестиваль, – оправдывался папа-домовой (он сидел перед телевизором в халате левого соседа). – Вот мы и решили потесниться, сдать лишние комнаты музыкантам, тоже из наших.

Я вышел на веранду. Медсестра Эмили из пятого таунхауза уходила на дежурство. Едва она закрыла входную дверь, в окно ее спальни влетела стайка привидений с походными компьютерами.

– Наверное, конгресс риелторов, – подумал я. – Пора бы нам с этим завязывать.

Я наполнил лейку и полил клумбу со шнурками. Тим отрезал мне от своих любимых, рассказал, как за ними ухаживать. Если все пойдет по плану, к весне на этой клумбе завяжутся отличные беговые кроссовки.

Она написала Шкафею

Детей у них было много, семь или даже девять. Переезжая на новую квартиру, они пересчитали младших, а старшую забыли, потому что она была очень маленькая и незаметная. Старшая два дня сидела на подоконнике и ждала, но никто за ней не приехал. У новых жильцов было много книг. Девочка поселилась на полке в книжном шкафу и стала его феей. С тех пор все называли её Шкафея.

Аня придумала эту историю в третьем классе, еще до того, как мы всей компанией перешли в литературную гимназию, и мы годами играли в Шкафею. Ее шкафом у нас служила беседка в парке. Наша районная школа считалась слабой, учиться там было неинтересно, одноклассники преобладали скучные, и мы с девчонками, сойдясь буквально с первого дня, варились в собственном соку. Фантазерка Аня сочиняла игры, мы с хохотушкой Мариной подхватывали, а Света – самая взрослая и серьезная из нас – пыталась наши стихийные игры организовать. Игра в Шкафею подходила нам всем. Быстро справившись с нехитрыми домашними заданиями, мы бежали в парк.

В восьмом классе мы все вместе поступили в литературную гимназию. Добираться туда нужно было на двух автобусах, с пересадкой, и дорога сблизила нас еще больше. Мы были рады, что выбрались из старой школы, этого спящего царства, но отношения с учебой на новом месте складывались у нас по-разному. Я тогда уже поняла, что вовсе не писать хочу, а рисовать. Красавицу Маринку в ту пору больше всего интересовали мальчики, и хотя в гимназии их было немного, почти все были влюблены в нее. Зато Света с Аней, попав в новую благодатную среду, принялись заниматься много и увлеченно и стали двумя главными отличницами, самыми сильными ученицами в классе. По всем предметам они шли вровень, Светка даже немного обгоняла, и только учительница, которая вела у нас литературный семинар, явно выделяла Аню, книжным Светиным стихам предпочитая ее смешные истории. Соперничество друг с другом стало для обеих важной составляющей школьной жизни, но нашей общей дружбе оно не мешало.

В конце десятого классе Анин папа нашел работу в физической лаборатории в Америке. Тогда, в начале девяностых, в самое голодное время, для научного сотрудника это был редкий шанс. Летом они уехали. Аня совершенно не хотела оставлять свой город, любимую школу, близких подруг, но ее, конечно, никто не спрашивал. Весь тот год она писала нам пронзительные письма. Мы тоже очень скучали. Света поначалу обрадовалась, что теперь никто не оспаривает ее первое место, но быстро скисла, поняв, что соревноваться больше не с кем. Поступили мы все удачно. Я – на иллюстраторское, Маринка, по совету родителей, на экономический факультет. Света – в Литинститут на отделение критики: на поэзию ее не взяли. Аня в тот год никуда не поступала, потому что в Америке ведь школу заканчивают позже. Судя по всему, она втянулась и нашла себе новых друзей. Во всяком случае, нам она писала все реже. А мы втроем, учась в разных местах, поначалу поддерживали тесную связь.

Я до сих пор не знаю, сомневалась ли Света, прежде чем сделать Шкафею свой книжкой. Считала ли, что она принадлежит всем нам или что уехавшей Ане она все равно не нужна? Или же ей действительно казалось, что Шкафею придумала не Аня, а она? В то время мы уже общались меньше. Света после института устроилась редактором в издательство. Она безуспешно пыталась опубликовать книжку стихов, а потом вдруг принесла Шкафею, и издательство немедленно заинтересовалось. Я узнала об этом от самой Светы. Она предложила мне иллюстрировать книжку. Нам было 23 года. Я работала тогда в дизайнерской компании, но иллюстраторских амбиций не оставляла, и предложение было, конечно, весьма заманчивым. Но могла ли я предать Аню? Я поехала советоваться к Маринке. Она вышла замуж за успешного предпринимателя и ждала первого ребенка. Маринка рассмеялась и сказала, что Аня уже давным-давно забыла Шкафею, а может, и русский язык тоже. Я очень мучилась.

С одной стороны, мне хотелось прямо сказать Свете, что она предает подругу. С другой, я понимала, что эта книга – мой шанс. В итоге я выбрала половинчатое решение – просто отказалась иллюстрировать, сославшись на занятость по основному месту работы. Никакого конфликта или объяснения между нами не было, но после выхода Шкафеи нашей девичьей шайки больше не существовало.

Светка вкусила плоды ранней славы, но так и осталась автором одной книги. Маринка разводилась, вновь выходила замуж, с каждым была счастлива, рожала новых детей и пробовала себя в очередном бизнес-проекте. На мою долю выпала заурядная жизнь дизайнера и матери семейства.

А про Аню мы знаем только, что она пошла по стопам родителей и занимается наукой. Кажется, у нее тоже дети. Мы зафрендились в социальных сетях и раз в год поздравляем друг друга с Днем рождения. Почему-то именно я ощущаю вину перед подругой детства. Надеюсь, она и вправду давно забыла Шкафею, которая с тех пор дважды переиздавалась, и ни на кого не в обиде.

* * *

Аня не забыла Шкафею. Светина Шкафея застыла, а Анина продолжала жить и была с ней всегда – помогала обрести себя на новом месте, поддерживала в пору взросления, первой любви, рождения ребенка… Шкафея оказывалась рядом в самый важный момент. Настоящий шкаф уехал вместе с Аней, тем самым летом, перед последним классом, а на старом месте осталась лишь жалкая копия. Шкафея давно уже не ребенок, но остальные об этом даже не догадываются. Аня ни на кого не в обиде. Вспоминая ту историю, она улыбается.

Между тем Шкафея, изящная старушка со свежим лицом, сладко потянулась на полке, спрыгнула на ковер и, шлепая босыми ногами по полу, отправилась на кухню варить кофе.

Фея непарных носков

Вечером по городу с помпой пролетает зубная фея. Она забирает у детей из-под подушки молочные зубы, взамен оставляя монетку. Следом за ней летит фея непарных носков. Она работает со взрослыми и подростками, и никто ее не ждет. Эта фея собирает непарные носки, а взамен подкидывает идеи. Взрослые просыпаются, с удовольствием хватаются за эти идеи, но связи между фактами не прослеживают, считают, что до всего додумались сами.

Вернувшись домой, зубная фея сортирует зубы по размеру, форме и оттенку. Она создает из них художественные инсталляции и по весне устраивает персональные выставки.

А фея непарных носков со своими носками ничего особенного не делает: она их просто любит и о каждом индивидуально заботится.

Фея поздней любви

После работы заехала навестить любимую подругу студенческой поры, единственную, с кем не утратила связь. Выпустились мы больше тридцати лет назад, и практически все с тех пор переквалифицировались, что не мудрено: наша отрасль за эти годы так изменилась. По сути, только мы вдвоем и работаем по специальности. Остальные, наверное, уже самых азов не помнят: сплошь маркетологи и натуропаты. Риэлторов тоже много.

Мы сидим с подругой у нее на кухне, все такой же девичьей и изящной, увешанной замысловатыми финтифлюшками. Только мебель теперь вся пластиковая – потом объясню почему, – но подруга ее органично подобрала, в пастельных тонах, так что выглядит все, как прежде. Подруга и сама почти не изменилась – та же плавность в движениях, та же легкость в мыслях. Беседуем, как всегда, о работе: я стараюсь избегать разговоров о личном с подругами, у которых нет семьи. Она хотела, кстати, специализироваться на детях, стать зубной феей – на них тогда был огромный спрос, – но мать ее отговорила: «Придется работать по ночам, много летать. Когда ты своих детей будешь растить?»

Подруга стала в итоге древесной феей – у них все смены дневные – и полюбила, как назло, рок-музыканта, который ночью играл по клубам, поэтому режим у них не совпадал, да и образ жизни тоже. Детей он категорически не хотел, причем объяснял свое нежелание весьма оригинальным образом: он считал, что все женщины развратны, только и думают, как бы наставить рога, а ребенок – что-то вроде сублимации измены, законный третий в любовном треугольнике. У него вообще были исключительно странные суждения. Просто не понимаю, как подруга его терпела. С другой стороны, они ведь редко оказывались дома одновременно, у нее была возможность собраться с мыслями между его монологами: он любил говорить сам, никого не слушал. Они практически ни с кем не общались: музыкант был нелюдим, людей не терпел. Подруга днем отводила душу на работе – с белками и дятлами: у нее в штате были дятел и две белки, не считая приходящих, и много всякой мелкой живности.

Музыкант оставил ее в самый тяжелый момент. Подруге было слегка за сорок, когда внезапно проявилась аллергия на древесную смолу, и нужно было срочно искать новое место работы. А времена тогда уже настали такие, что непонятно было что искать, так все поменялось. Раньше многое в нашей профессии было по наитию. Конечно, тоже был кодекс, были правила, гласные и негласные, но работник многое решал по своему усмотрению. А теперь все строго регламентировано, каждый день появляются новые инструкции и поправки, как будто мы чиновники на государственной службе. Кроме того, прежде мы были универсальны, несмотря на специализацию: та же зубная фея могла при случае превратить людоеда в мышь и обратно, а сегодня все строго в рамках.

Подруга помыкалась и стала в итоге феей поздней любви, но это не совсем то, что было когда-то. Раньше такие феи вели клиентов от начала до конца, а теперь у них ограниченные полномочия, что-то вроде конвейера. Феи первой категории помогают будущим возлюбленным познакомиться и заговорить, феи второй категории заботятся о том, чтобы они взглянули друг на друга по-особенному, а подруга служит феей высшей категории: у нее самая деликатная функция. Она появляется в тот момент, когда возлюбленные впервые оказываются наедине, одним взмахом палочки гонит прочь волнение и стыдливость, чтобы они без стеснения друг перед другом разделись, и немедленно исчезает. Суточная норма у нее семнадцать пар. Летом иной раз удается управиться за пару часов, а зимой рабочий день затягивается, что неудивительно в нашем климате: столько предметов возлюбленным приходится скидывать, что одним взмахом палочки не обойдешься.

Вы спросите, не может ли подруга как-то помочь самой себе? Во-первых, там все по возрастам: нам же всего пятьдесят четыре года, а работает она с группой шестьдесят три – семьдесят два. Во-вторых, тело у нее безупречное, как у молодой девушки, ей бы понадобились феи первых двух категорий, но после ухода музыканта она избегает новых отношений, ушла в работу. Мне кажется, это даже к лучшему. Во всяком случае, выглядит она если не счастливой, то довольной. Все-таки наша работа особенная, ее надо чувствовать. Постороннему человеку – да и близкому тоже – не объяснишь. У меня четырехлетний внук спрашивает: «Бабушка, чем ты занимаешься на работе? Как ты помещаешься в светофор? А машины знают, что ты там сидишь? Они тебя видят?» Люди не понимают, что суть нашего дела не во взмахе как таковом, а в том, что мы в это движение вкладываем.

Даже муж уже не вполне понимает, а ведь когда-то мы вместе учились. По диплому он домовой, но работает дизайнером интерьеров. Я рада, что он переквалифицировался: в нашей профессии традиционно дискриминируют мужчин, относятся к ним с иронией, а то и с презрением. Я считаю, что это несправедливо: должен быть здоровый баланс полов, как у врачей и учителей. Впрочем, сегодня уже и девушки не стремятся стать феями, считают, что это тяжелый, монотонный труд. А я совершенно не жалею, что выбрала когда-то эту специальность, хотя занимаюсь не совсем тем, чем предполагала. Я мечтала быть феей приливов и отливов, но новые моря на Земле возникают редко, так что подходящей позиции не нашлось, пришлось пойти на компромисс. Тогда я много слез пролила по этому поводу, но со временем привыкла.

Я работаю по смежной специальности – феей светофоров, – каждый день курирую приливы и отливы машин, движение городских потоков. Работаю я на оживленной улице, уже тридцать два года наблюдаю течение жизни. Командировок не бывает, так что дочь росла у меня на глазах, а теперь вот помогаю ей с внуком. Моря, конечно, не хватает, но скоро мою улицу преобразуют в хайвэй, мой светофор демонтируют, а сама я буду наслаждаться ранней пенсией: я и в отпуске-то сто лет не была. Первым делом, конечно, отправлюсь на море, скину сандалии и пойду босиком по песку. А потом появится любимая подруга студенческой поры, незаметно взмахнет палочкой, я без стеснения сброшу одежду, и море примет меня в свои объятия.

Однажды нам станет легче

Поэту нельзя без терзаний

Прости, что так долго не звонила, – говорит Настя, – а теперь беспокою просьбой. Я по поводу брата. Ты же знаешь, Леня – поэт… Талантливейший поэт… Ты наверняка читала его стихи.

Те же самые слова она уже произносила семь лет назад, когда ее брат с женой Ниной и детьми перебрался в Торонто: «Леня – поэт. Талантливейший поэт. Он будет здесь преподавать в университете». Мы тогда позвали их в гости. Он порывался читать за столом. Стихи были на любителя, и жена, судя по всему, таковым не являлась. Она старалась не подавать виду, но видно было, что ей мучительно неловко. Нина была грустная, немногословная. В Москве она работала бухгалтером. Про себя говорила неохотно. Они казались настолько разными, что я удивлялась, где они могли познакомиться, но спросить не решилась. Помню, у них тогда еще не было машины. Мы ездили с ними за мебелью, пару раз гуляли вместе, а потом потеряли их из виду. В последний год я встречала Нину в футбольном клубе, где занимается наш сын. Поговорить толком не удавалось. Я знала только, что они купили дом неподалеку от нас, и что она одна после работы развозит детей по кружкам, потому что Леня не водит. Настя, сестра Лени, ближайшая подруга студенческих лет, звонила и писала редко, и я всегда радовалась ее мейлам и звонкам.

– Ты знаешь, он преподает здесь в университете… – продолжала Настя. – А жена у него бухгалтер. Это непросто, ты понимаешь, когда у поэта жена бухгалтер. Все на нем – быт, дети. Старший ребенок, кстати, ему не родной – это ее сын от первого брака, но Леня его растит как своего, уже четырнадцать лет. А маленький очень способный, в Леню. И они всегда при отце, потому что мать занята чем-то своим.

– Я на футболе встречаю Нину…

– Это единственное, что ей приходится делать, потому что Леня не водит. Он поэт-экологист. Водить он принципиально не будет. Поселиться им пришлось за городом, потому что там природа – в городе ему не пишется, – а с общественным транспортом за городом плохо, поэтому возить детей на футбол приходится ей, а все остальное на нем.

– Футбол три раза в неделю, и еще турниры в выходные.

– Дослушай, прошу тебя, и сама решишь, стоит ли ее защищать.

С Настиных слов выходило, что брат постоянно находился при детях, а невестка проводила время по своему усмотрению, и вот теперь он случайно узнал, что у жены кто-то есть, и не может больше оставаться с ней под одной крышей. Нельзя ли ему до конца месяца пожить у нас в подвале, пока он не подыщет себе что-то более подходящее?

Известие о том, что в нашем доме появится малознакомый жилец, у моих домашних восторга не вызвало. «Бесплатно? До конца месяца? – удивился сын. – Сегодня четвертое число!» «Он будет постоянно там торчать?» – возмутилась дочь, имевшая, очевидно, свои виды на подвал. «Я не понимаю, – негодовал муж, – кто такая эта Настя, и почему ты не могла ей просто отказать? Почему ты позволяешь посторонним людям собой манипулировать?» Ну как он не понимает, что Настя была моей подругой и конфиденткой на протяжении пяти лет. Именно ей я однажды утром рассказала, что сошла с ума: познакомилась накануне в метро с молодым человеком и прямо там, в вагоне, дала ему свой телефон. А Настя на это возразила, что великая любовь поджидает нас порой в самых неожиданных местах. И она ведь оказалась права – полгода спустя мы с молодым человеком из метро поженились, и теперь у нас шестнадцатилетняя дочь и двенадцатилетний сын. Если бы не ее слова, я бы, возможно, не стала отвечать на его звонок и вся моя жизнь сложилась бы иначе. Один этот миг сделал ее вершительницей моей судьбы. Разумеется, Насте я теперь ни в чем не могу отказать.

В тот же вечер поэт с рюкзаком за плечами возник на пороге нашего дома. Держался он просто и с достоинством и вел себя не как жилец, а как родственник, приехавший погостить на каникулы: без приглашения присоединялся к семейным ужинам и разговорам и даже сам пытался готовить, разводя при этом на кухне невообразимую грязь. В первое же утро я предложила подбросить его до работы, но он ответил, что сегодня у него занятий нет. Впоследствии поэт сообщил, что в этом семестре он не преподает, а занимается исследовательскими изысканиями. Пока мы с мужем были на работе, а дети – в школе, наш жилец курил в саду, развалившись в любимом кресле мужа. Потом он деликатно спускался в подвал, чтобы вновь появиться к ужину. С нашими детьми он был ласков, предлагал сыну пива, отговаривал дочь от поступления в университет, призывая искать свой путь. Мой муж прозвал его ондатром. Два раза в неделю поэт отправлялся на встречу со своими детьми, и в эти вечера все мы вздыхали спокойно. По ночам он писал. Я погуглила его (странно, что это не пришло мне в голову раньше) и обнаружила, что он выпустил один-единственный сборник, пятнадцать лет тому назад.

Прошло три недели. Никаких попыток подыскать новое место наш жилец не предпринимал. Настя больше не звонила, на мои мейлы отвечала неопределенно. Раздражение домашних возрастало с каждым днем. «Ты должна с ним говорить!» – кипел муж. «Вот сам с ним и поговори», – предлагала я. «Можно подумать, что это я его сюда поселил! Тебе он не мешает.

А о нас ты подумала?» Муж был не прав. Свалившийся на голову жилец, в первую очередь, мешал именно мне. Он вечно путался под ногами, декламировал свои стихи, хватал котлеты со сковородки, стирал в общей машине свои походные ботинки, грузил детей своей экологией. Просьбы не хватать котлеты и не стирать ботинки воспринимал без обиды, но продолжал поступать по-своему. Мысль о том, что он зависнет у нас навеки, приводила меня в отчаяние. Все мы теперь стремились как можно меньше бывать дома. И вот в футбольном клубе ко мне с извиняющимся лицом подошла Нина.

– Я давно хотела с тобой поговорить, – тихо сказала она. – Сколько мы должны за этот месяц? Не волнуйся, он скоро вернется в семью. Обычно он отселяется на месяц-полтора, не дольше.

– Обычно?

– Да, такое уже бывало трижды, и никто из друзей его больше принимать не хочет, а денег у него нет.

В ее голосе звучала усталость, покорность судьбе и вместе с тем – спокойное достоинство.

– Он уволился из университета?

– Уволился? Он никогда там не работал. Вел одно время семинары, на добровольных началах, но к нему никто не записывался… Он и до отъезда не зарабатывал. Всех нас содержала я. Мы потому и уехали – там мне трудно было в одиночку тянуть четверых…

– Нина, ты поэтому ушла от него?

– Ушла от него? – непонимающе переспросила она.

Я смутилась.

– Ты поэтому…

Она вдруг повеселела:

– Это он тебе рассказал? Неужели ты считаешь, что при моем образе жизни у человека остаются время и силы на любовные приключения? Леня постоянно следит за мной. Приезжает в город, выслеживает меня в обеденный перерыв. Он знает в лицо всех моих сослуживцев. При малейших подозрениях – закатывает сцены. В тот день я вышла на кофе с мужем приятельницы. Он обещал мне помочь пристроить Леню учителем в воскресную русскую школу. Дело не из простых, Леню ведь еще фиг уговоришь, нужно было продумать как все это подать… И вот сидим мы с мужем приятельницы – славный такой дядька в возрасте, веселый, отзывчивый – а из-за колонны выскакивает Леня. Я-то привыкла за эти годы, а перед мужем приятельницы было так неудобно.

– И ты терпишь? Столько лет терпишь? Его дурацкие выходки? И то, что он сидит у тебя на шее?

– Все познается в сравнении, – невозмутимо ответила она. – Первый муж бросил меня с грудным младенцем. Родители кричали, что я сама кругом виновата. Подругам было не до меня. Леня единственный приехал меня навестить, мы вместе пошли гулять с младенцем. Один этот миг навеки сделал его родным человеком. Жить ему было негде. Он переехал ко мне. Сидел с ребенком, когда я вышла на работу. Сам он до отъезда немного работал – символически, семинары вел. Ему было важно чувствовать себя частью литературного процесса. Я поддерживала эту иллюзию, как могла. Пока моей бухгалтерской зарплаты хватало, он мог себя воображать великим поэтом. Здесь ему, конечно, пришлось сложнее. Начались все эти фантазии о соперниках, переезды к друзьям. Поэту нельзя без терзаний. Потерпите его еще, если можете, не выставляйте. Пусть он вернется сам.

Тренировка между тем закончилась. Мальчики высыпали из раздевалки.

– Нина? – спросила я вдруг. – А где вы с Леней познакомились?

– Так мы ведь знакомы с семнадцати лет, вместе учились в Литинституте…

– Ты пишешь? – изумилась я.

– Да куда мне! Времени нет, – отмахнулась она.

Мы обменялись мейлами и телефонами и дружески попрощались.

Когда мы с сыном вернулись домой, поэта в подвале не было. Он как будто почувствовал, что мы его раскусили. Я погуглила Нину и только тут поняла, что слышала ее фамилию еще до отъезда. У нее вышло шесть книг. Последняя из них – буквально полгода назад.

Ухожу

Я вернулась с работы пораньше, засунула в рюкзак лэптоп, одежду на пару дней и вышла из дома. Столько лет об этом думала, а все получилось так буднично. Аня два дня как на своей стажировке, прислала мне пару коротких сообщений, – сомневаюсь, что хоть раз за этот месяц позвонит отцу – а там уже и университет.

Стоило ли так долго ждать ради Ани? В восемнадцать лет людей мало интересуют страсти родителей. Я всего-то прошла один квартал, а уже свободный человек – и пусть Кирилл сам ищет свою расческу, пижаму, кофеварку и все прочее, похищенное интервентами за 20 лет нашей совместной жизни, все то, что я «куда-то дела». Пусть повисают в воздухе бесконечные «из-за тебя я опоздал на рабочую встречу», как будто в общении с будильником ему нужен посредник и переводчик. Принудительные семейные просмотры многолетних, как репейник, сериалов про кельтов и прочих викингов с обсуждением гениальных режиссерских находок навсегда останутся в прошлом, уступив место всему, что я за эти годы не успела прочесть и увидеть. Эти кретины с топориками постепенно вытеснили все человеческое – в последнее время уже не только Салли с Гарри, но и Билл с невестой у нас считались «соплями про любовь». Эстетические пристрастия Кирилла с годами сузились, как лабораторная воронка. Пусть остается при своих кельтах, а я ухожу.

Снимать пока ничего не буду, отдышусь несколько дней, поживу у Риты или у Алены. Обе давным-давно предлагали мне переехать к ним, если станет невмоготу. Дети у всех выросли, места много, я никого не стесню. Я уже позвонила сегодня с утра Рите, сказала, что ухожу от Кирилла. Она заметно воодушевилась, воскликнула: «Ты все-таки решилась!» и сразу предложила мне переночевать у нее. Мы сто лет с ней знакомы. Аня училась с ее дочкой с первого класса – они дружили, потом поссорились, потом опять сошлись, но на наши отношения с Ритой это не влияло. Рита своя в доску. Все эти годы я знала, что в пяти минутах ходьбы у меня есть подруга, на которую можно положиться. Рита никогда не работала. Дом у нее образцовый, как выставка, но душевный.

В саду – беседка, водопад и растения четырнадцати сортов.

Я почти дошла. Рита обо мне позаботится.

И вдруг мне становится смешно, что я ушла так недалеко. Решиться на эпохальный шаг, чтобы в результате оказаться буквально на соседней улице? Ездить на работу тем же автобусом? Проходить по утрам через тот же парк? И о чем я собираюсь круглосуточно разговаривать с Ритой? Что нас объединяло, кроме возраста детей? Что я, в сущности, знаю о Рите? Все эти годы мы обсуждали только дочек и мужей – ее Гоша тоже не подарок – ничего отвлеченного. Беседы по душам всегда были с Аленой. С ней мы знакомы со студенческих лет, однажды даже в горы вместе ходили и заблудились. Когда у Алены был роман с троюродным братом, никто об этом не знал, только я. Жаль, что теперь мы редко видимся. Всего-то другой конец города. Интересно, Алена уже дома? Надо ей позвонить. Узнав, что я ушла от Кирилла, Алена вздыхает. Неужели она за меня не рада? Впрочем, Алена осуждать и переубеждать не станет. Я хорошо ее знаю. «Можно мне приехать?» «Конечно», – грустно отвечает она.

Пятьдесят минут спустя я стою на Аленином крыльце и звоню. Никто не открывает. Я толкаю дверь и едва успеваю увернуться – мимо пролетает ваза для фруктов, за ней – кухонная утварь непонятного назначения: Аленин муж прекрасно готовит. Я недоуменно оглядываюсь по сторонам: на стене – дыра, под ногами – осколки. В прихожей появляется заплаканная Алена. «Не обращай внимания, – виновато говорит она. – Боря, когда напьется, всегда так. Проходи, я постелю тебе в гостевой. Он сейчас переночует в бане, протрезвеет». «Часто у вас так?» «Нет, пару раз в месяц. Это у него вроде разрядки – покричит, что я сломала ему жизнь, и успокоится. Кузена моего вспоминает…» «Вы с ним опять?» «Что ты, – устало вздыхает Алена, – я его не видела двадцать два года». «А почему же Боря?» «Ну, ему нужен какой-то повод. Он покричит, выпустит пар, посуду побьет. Потом поедет покупать новую. Это его займет на какое-то время. Ты же знаешь, он у нас по кулинарной части. У человека должен быть интерес в жизни… Да что мы все про него. Ты-то как? Такое решение, неожиданное…» «Почему неожиданное? Я же столько лет собиралась!» «Так мы все собираемся. Боря, как напьется, каждый раз собирается. Идет в баню, там за ночь трезвеет. Утром едет за новой посудой… Ты голодная?» Алена начинает горько плакать. Я усаживаю ее в кресло. Собираю осколки. Привожу дом в порядок. Возвращается с работы Аленин сын. Алена оживает, начинает хлопотать. Мне становится неловко. Я обнимаю подругу и ухожу.

Пятьдесят минут спустя я стою на Ритином крыльце и звоню. Открывает растерянный Гоша, говорит: «Рита ушла». «Можно, я ее здесь подожду?» Гоша молча кивает и оставляет меня одну. Я сижу на диване в гостиной, читаю почту. Гоша собирает пса на прогулку. «А скоро она будет?» «Кто? – переспрашивает он. «Как кто? Твоя жена!» «Она от меня ушла. Сегодня утром. Кто-то ей позвонил, не знаю. Она обрадовалась. Собрала вещи и ушла. Без объяснений».

Я вхожу в дом, в котором жила последние двенадцать лет. Мне кажется, будто я вернулась из дальнего путешествия. Поперек двери, как обычно, валяется портфель Кирилла.

В телевизоре машут мечами готы. Лягу спать прямо сейчас, чтобы успеть с утра побегать перед работой. Риту буду искать завтра. Вряд ли она ушла далеко.

Шапочка

– Зачем нужно было тратить двадцать шесть долларов? – ворчал он. – Мы, что, миллионеры? Моя мама прислала ей из Минска отличную шапочку, вязаную. В ней еще сестренка ходила. Ты все делаешь мне назло, специально не надеваешь ей мамину!

Да, в ту пору лишних денег у них не было, но капор, присланный свекровью, был ужасен: коричнево-серый, ворсистый, топорное изделие голодных восьмидесятых. К тому же, он явно натирал Сонечке шею – малышка вертелась, норовила от него избавиться. А шапочка «Джимбори» – легкая, воздушная, нежно-сиреневая – будто сама просилась на милую детскую головку. Сонечка прекрасно спала в ней на балконе, давая молодой маме готовиться к экзаменам. Поскорее бы уже все сдать, зарабатывать самой, не считать каждый цент!

Никита был прижимистым. Пока они жили вдвоем, Юля этого не замечала. Аскетичный эмигрантский быт ее не тяготил, и сама она без красивых вещей легко обходилась, но с появлением дочки в ней проснулся интерес ко всем этим аппетитным детским одежкам, которые они, по мнению Никиты, не могли себе позволить. Впрочем, Никита зарабатывал не меньше других, но экономил на всем, хотел поскорее скопить на дом, а кроме того – посылал маме с сестренкой.

Почему им нужно было помогать, Юля не понимала. Никитиной маме было пятьдесят три года, она работала начальником паспортного стола. «Сестренка» была отнюдь не ребенком, а взрослой дамой с тяжелым характером, которую после института пристроили по знакомству на таможню. Обе они явно не бедствовали, жили в большой квартире в центре города, на каникулы ездили заграницу, а Юля с Никитой за три года эмиграции не отдыхали ни разу. Юля не придавала этому особого значения, трепетное отношение мужа к родственникам воспринимала как данность, но эпизод с шапочкой врезался в память. В тот день она впервые дала Никите отпор, а как только нашла работу, принялась баловать свою девочку вещицами. Никита бурчал, но сцен больше не устраивал.

Они купили первый дом, стали отдыхать на теплом море. Сонечка прекрасно училась, занималась бальными танцами. В семье царил мир, не считая тех мучительных недель, когда прилетали в гости Никитины мама и сестра. Свекровь Канаду не жаловала, но, очевидно, ни в Минске, ни в других подходящих местах достойного жениха для Полины не нашлось, поэтому бедным женщинам ничего не оставалось, как навещать далеких родственников. Никита перезнакомил сестру со всеми русскими программистами из своего банка и из двух соседних, потом – с риэлторами и физиотерапевтами из своего рыболовного клуба, а под конец туфельку примеряли уже и дальнобойщикам, но увы, безрезультатно.

В каждый такой визит свекровь поучала Сонечку, ругалась вечерами с уставшей после работы Юлей, отводила Никиту в сторону и горячим шепотом нахваливала свой родной город, будто надеясь, что он одумается и вернется к сестре с матерью. Полина же и вовсе делала вид, что Юли с Сонечкой на свете не существует, что они с мамой приехали в гости к брату, а у него в доме какие-то посторонние люди. И вдруг случилось чудо: Полина вышла замуж за коллегу-таможенника. Очередное лето выпало на ее беременность, поэтому обошлось без ежегодного визита, и к сентябрю Юля впервые чувствовала себя по-настоящему отдохнувшей.

Кроме того, Сонечка была уже умной десятилетней девочкой, и в Юлиной жизни наступила приятная легкость. Пока дочка была младенцем, Никита никогда не поднимался к ней ночью. За все эти годы они ни разу не встал с ней утром в выходной день, не почитал ей книжку, не сводил ее на прогулку. Впрочем, он интересовался дочкиными школьными оценками и танцевальными конкурсами. «Некоторые мужчины боятся детей, – подсказывали Юле подруги, – ты должна вовлекать его в жизнь дочки плавно, потихоньку, чтобы не испугать окончательно». Никита не боялся – он был убежден, что так нужно. Его папа, придя с работы, садился в кресло во главе стола. Жена приносила ему ужин, дети – дневники и табели. С этого кресла папа поднялся лишь однажды, чтобы уйти из семьи. Сам Никита был примерным семьянином, в своем понимании этого слова. Юля привыкла к существующему положению вещей и все же радовалась каждому его шагу навстречу дочке. Соня с Никитой вместе собирают ракушки на пляже… Никита спросил, что за музыку Соня слушает… Положительная динамика была налицо.

Однажды вечером Никита вошел в дом с пакетом «Джимбори». Юля даже не знала умиляться ей или смеяться. Ее муж впервые посетил детский магазин, приглядел подарок дочке! Правда, такая одежда Сонечке уже не вполне по возрасту, но это детали, главное – сам жест. «Вот, купил племяннице на зиму, – гордо сказал Никита, раскрывая пакет. – У них там в Минске шапочки просто ужасные, ничего делать не умеют».

Трудно судить

– Прости, я знаю, что замучила тебя, – бормочет Рози. – Мне просто больше некому позвонить. Мне так плохо, ты не представляешь. Если бы ты могла сейчас приехать… «Что делать – доработаю вечером дома…», – решаю я и еду к Рози. Мне страшно за нее. Каждый ее звонок – крик о помощи, а звонит она теперь по три раза на дню. Я считаю, что у нее депрессия, что ей нужен психолог. Сама Рози убеждена, что психолог ей не поможет, что у нее вовсе не депрессия, а «объективные обстоятельства».

Рози всегда была склонна смотреть на мир мрачно. Мы пять лет проработали бок о бок, каждый день обедали вместе, привыкли делиться друг с другом переживаниями. Рози годами пыталась зачать ребенка. У них с Грэгом долго не получалась, Рози психовала. Когда, наконец, родился Лиам, Рози страшно за него тряслась, из декрета не вернулась, «чтобы растить ребенка самой, а не бросать его на нянь, как эта кукушка Мелани». Мелани из соседнего отдела родила за пару месяцев до Рози. Не знаю, с чего Рози взяла, что Мелани «кукушка». Она действительно вышла на работу, когда ребенку был год, но кроме няни у нее муж фрилансер на свободном графике и две нестарые бабушки. Мне трудно судить, кто из них прав, потому что своих детей у меня нет. Теоретически еще могут быть – мне 38 лет, – но я уже четыре года одна, серьезных отношений у меня давно не было, и я не уверена, что готова рожать без партнера.

Поначалу Рози боготворила Лиама, а теперь недовольна им. «Все развиваются, а мой только вечно орет и чего-то требует. Наша семейная сказала, что в три года у него словарный запас на два с половиной». По мне так Лиам очень славный малыш, умненький, но в отсутствие своих детей мне трудно оценить его развитие. На Грэга Рози тоже теперь жалуется, говорит, что тот мог бы ей больше помогать. С виду Грэг очень симпатичный парень, понимающий, но я плохо разбираюсь в мужьях – сама я замужем никогда не была. Вообще Рози столько лет мечтала о настоящей семье, о ребенке, а если послушать ее сегодня, то выходит, что маленький Лиам виноват во всех ее бедах, а муж только мешает.

Единственное истинно объективное обстоятельство у Рози – проблемы с работой. Когда Лиаму исполнилось два года, Рози отдала его в детский сад, чтобы возобновить профессиональную жизнь. К тому времени ее антигероиней была уже не кукушка Мелани, а клуша Кристин, старая подруга, которая несколько лет сидит с детьми, «забила на себя и даже ноги не бреет». Я видела пару раз эту Кристин, когда мы с Рози еще работали вместе, и мне она показалась ухоженной – ее ноги я, впрочем, не разглядывала. Так или иначе, Рози решила, что ей такой образ жизни не подходит, и стала искать работу. Обратно к нам ее не взяли – ее ставка давно занята. Она довольно быстро нашла другое место, но туда ее наняли на испытательный срок и постоянную позицию потом не предложили. И вот тут началась черная полоса – Рози уже восемь месяцев сидит дома, ничего не подворачивается. Я пыталась помочь, подкинула ей через знакомых три интервью: в одной компании ей не подошел график, в другой – зарплата, в третьем не подошла сама Рози, показалась слишком негативной. Наверное, она на всех производит такое впечатление, и выходит замкнутый круг.

– А ты бы на моем месте была позитивной? – сокрушается Рози. – Ты когда-нибудь чувствовала себя такой ненужной и никчемной? Тебя хоть раз увольняли?

Меня действительно никогда не увольняли, только повышали, поэтому мне трудно судить, как бы я себя чувствовала на месте Рози. Мне остается лишь сочувствовать ей. Я приезжаю, выслушиваю, пытаюсь советовать, по мелочам. «Ты права», – соглашается Рози, но ничего не меняется, к моим рекомендациям она прислушивается только на словах. Самое грустное, что у нее и вправду, похоже, никого кроме меня нет. Для приятельниц с работы она теперь скучная мать семейства, а подруги с детьми все такие довольные, поглощенные материнством, поэтому она не вписывается. Она всюду чужая, у нее нет больше своей идентичности. Рози вдруг стала часто упоминать Сэм, нашего администратора, веселую тусовщицу, которая детей заводить точно не собирается и отлично себя чувствует. «Вот и мне так надо было, – причитает Рози, – я не создана для материнства».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.