# Последняя секунда Вселенной

Алиса Веспер

Мы оказываемся в Архипелаге, объединении множества миров, разделённых порогами, пройти через которые способны лишь немногие. В этом пространстве путешествует Шелл, потерявшая память и пытающаяся найти хотя бы крупицы своих воспоминаний. В то же время университетский город-на-рельсах Аньесхеде уезжает от надвигающегося океана. Четверка друзей, живущих в нём, готовится к экспедиции. Они планируют достигнуть озера, где, по преданию, живет древнее чудовище. Но, оказавшись в шаге от цели, героям предстоит столкнуться вовсе не со страшным монстром, а с настоящими загадками этой вселенной, разобраться с которыми, как кажется на первый взгляд, практически невозможно… Но для любой сложной задачи прежде всего нужно время. Только как его получить?
Для широкого круга читателей.

© Веспер А., текст, 2023

© Lighthouse, иллюстрации, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

## Часть первая


### Глава 1


ПРОКЛЯТЬЕ

Она лежала под эбеновым деревом – из тех, что запоминают разговоры о любви и складывают из них стихи. Лежала и слушала шелест белой листвы. Дерево говорило слабым голосом, будто бы шептало – значит, это случилось давно. Может, тысячи лет назад. А может, всего сотни.

Свети, звезда моя, в холодных небесах, – слышала Шелл, пока слова не унес ветер.

Знакомый язык в этом сумрачном краю, покрытом, словно кривыми зубами, горными хребтами и перевалами, напоминал о чем-то родном, но давно забытом.

Затем дерево заговорило другими голосами, на других языках, которые Шелл уже не понимала.

Она не ожидала найти эбеновое дерево здесь, так далеко от дома, от городов и остальных поселений. Значит, когда-то тут жили люди. Или, может, стоял храм какой-нибудь местечковой богини любви.

Но она была рада. Хоть какое-то напоминание о существовании других людей.

– Чего улыбаешься? – с прищуром спросила Зела.

Шелл пожала плечами.

Троллиха повторила ее жест и вернулась к свежеванию кроличьей туши. Шелл смотрела, как ловко та управляется с ножом и тушей животного, как проворны ее толстые пальцы, как странно грациозно каждое движение, что совсем не ассоциировалось с массивной фигурой.

Шелл поняла, что пялится, и заставила себя перевести взгляд на костер, который тоже соорудила Зела. Желто-белое пламя завораживало. Шелл подумала о своей прошлой жизни. Она думала о том, каким был ее дом. Горел ли там камин? Жил ли в том доме кто-то еще? А может, она жила и не в доме вовсе, а в простой квартире. Или в комнатке где-нибудь на чердаке. Она уже не помнила лиц. Воспоминания потихоньку уходили, как уходят сны. Медленно, помаленьку, неумолимо.

– Полночь, – сказала Зела.

Для тролля она была слишком уж разговорчивой. Или нет? Откуда вообще Шелл что-то знала про троллей?

Наступил четверг. День, когда всемогущая богиня существует и может выслушать молитвы. Троллиха знала об этом. Шелл сама ей рассказывала.

Она покосилась на Зелу и кое-что вспомнила. Не из своей жизни, нет, но почти. Почти.

Она вспомнила, как читала – или писала? – о тролльских богах. О том, что об этих богах никто ничего не знал. Антропологи, конечно, были убеждены, что каждому народу присущи религиозные верования. Но, наверное, тролли просто не хотели, чтобы кто-то узнал об их вере. Как трусишки фейри, боялись, что их богов похитят и заберут себе.

Что ж, фейри боялись не зря. Пришли расхитители древностей, пришлицивилизованныеи забрали их слабеньких божеств себе в музеи и в частные коллекции. Она сама видела одну такую богиньку, пойманную старым антикваром.

Божество, которое раньше управляло целым островным мирком, к концу своей недолгой жизни оказалось в железной куполообразной клетке и тряслось от страха, когда к нему подходили. На руках и лице у нее были шрамы – видимо, пыталась сбежать. Пока не признала свою судьбу. Тем не менее та богинька сбежала. Не без помощи Шелл, конечно.

Воспоминание было таким ярким, но тут же померкло. Будто кто-то выключил свет.

Она горько улыбнулась сама себе.

– Опять улыбаешься, – прокомментировала Зела.

Тролли понимают, когда мы улыбаемся, но не понимают, когда улыбаемся неестественно, подумала Шелл. И все же она ощущала нечто по отношению к этому грузному созданию. Признательность? Симпатию? Благодарность?

Сложно испытывать подобные чувства к троллям, потому что те не похожи на людей. Но Зела ей нравилась.

Третий день они были вместе, шли каждая по своим делам и знали, что скоро придет пора расставаться. Шелл искала одного, Зела чего-то другого.

Они ели кролика, Шелл пыталась жевать и глотать быстрее, чтобы не чувствовать вкус. Нет, эту еду она не понимала. Не любила мясо. Не из-за богини – хотя из-за нее тоже, – а скорее из-за того, что разница между разумными и неразумными существами очень размыта. Кто-то учил ее этому. Еще в детстве – возможно, мать. Возможно, кто-то другой.

Кажется, она изучала что-то подобное в университете. Что это был за университет? Что она изучала? Не экологию, точно не экологию. Нет, кажется, она любила писать. Книги? Научные статьи? Публицистику?

Память будто выдирало клочьями. Оставались лишь тонкие ниточки, за которые нельзя дергать или тянуть – только бережно, осторожно касаться, иначе воспоминание оборвется. А лучше просто смотреть. Иногда она что-то вспоминала, аккуратно вытягивая ниточки памяти, но чаще – гораздо чаще – забывала еще больше.

– Однажды, – сказала Зела, выплюнув тонкую малюсенькую косточку, – я проснулась зимним утром и обнаружила, что дети мои – подделка.

Шелл насторожилась. Неужели троллиха наконец-то решила поделиться своей историей? И что это значит? Будет ли Шелл что-то должна после этого? Будет ли Зела должна ей? Какие последствия у этой истории? Или их не будет?

Она слышала о том, что тролли ничего не рассказывают чужакам, но не знала, где именно. Может быть, получится узнать о Зеле чуть больше. Может быть, нет. Все зависело от самой троллихи.

– Я думала, как их могли подменить. Когда только успели? Они могли сделать это, пока я спала. Весь следующий день я смотрела на них, слушала их голоса, вдыхала их запахи и думала: а может, они всегда были такими? Я начала забывать, какие дети правильные. Но почему-то я знала – мои дети подделка. Только не знала, когда именно их подменили.

– Кто такиеони?

– Их легко узнать. Однажды я найду их и…

Вместо ответа Зела одним махом откусила кроличью голову, и мощная челюсть – клац! – раздробила череп животного.

Пытаясь скрыть беспокойство, Шелл осторожно кивнула троллихе. Зела поворошила палкой затухающие угли и сплюнула кости.

– Спроси у своей богини, какие у меня были дети, – пробормотала она и отвела глубоко посаженные глаза. – Или у любой другой.

– Я не имею права молиться другой. Имя богини на моей шее, чтобы все знали, что она моя.

Зела приподняла тяжелую бровь без малейшего присутствия волос.

Откуда-то из памяти всплыл факт, что морские тролли не имеют волосяного покрова вообще. Они живут не в море, но рядом с морем. Говорят, что однажды солнце сожгло их волосы и сделало кожу крепче. Шелл захотела потрогать троллью кожу, но, конечно, не сделала этого.

– А теперь давай спать, – проворчала Зела. – Пока ты совсем не задумалась.

Они лежали каждая в своем спальном мешке и думали каждая о своем.

Зела, наверное, думала о своих детях. Шелл думала о богине. Богиня не отвечает на вопросы. Только слушает. Возможно.

Шелл вдруг вспомнила, что постепенно перестала верить в богов и богинь. Но ее семья по материнской линии верила в богиню четверга. Когда ей было шесть, на ее шее сзади сделали татуировку с именем богини четверга. Спустя годы Шелл даже не стала перебивать ее чем-то другим. Наверное, это было уважение. Или любовь. Или что-то другое. Этого она уже не помнила.

* * *

Когда утром они собирались, Шелл слышала, как под эбеновым деревом мужчина признается в любви женщине. Он обещал, что найдет ее в этом мире или в каком-то другом. Он клялся, что никого никогда не полюбит так, как ее.

Шелл уходила, неся в сердце надежду.

Шелл надеялась, он нашел ее.

И если я тебя когда-нибудь не встречу, свети, звезда моя, пусть вечным будет свет.

Они шли дальше. Шли долго, шли весь день. Одни деревья сменялись другими. Шелл говорила с богиней, ведь только сегодня та могла услышать. Только сегодня богиня существовала в мире. Поскольку богиня существует лишь в один день из семи, ей нужно много слушать. А Шелл – много говорить, чтобы ее услышали.

Шелл чувствовала себя лицемеркой – она не верила в богиню четверга. Кажется. Этого она тоже уже не помнила.

Зела спросила, что случается с богиней в другие дни. Шелл сказала, что в другие дни ее не существует. Это она знала точно. Зела спросила, существует ли богиня в других мирах, и Шелл задумалась. В других мирах другие календари. Так что где-то еще мог быть другой четверг. Сотни четвергов, тысячи четвергов, миллионы четвергов. И одна богиня. Теперь понятно, почему она не отвечает. Слишком много людей, слишком много молитв.

Существуешь ли ты в других мирах, спрашивала Шелл, слышишь ли ты людей в других мирах, что это за миры, что это за люди?

Кто-то говорил, что у нее одиннадцать тысяч с половиной ушей – ровно столько нужно, чтобы услышать всех нуждающихся.

Сейчас богиня была нужна как никогда. Но она, как обычно, слушала те одиннадцать с половиной тысяч человек, которые нуждались еще больше, чем Шелл. Пусть даже у Шелл и была татуировка с именем богини. А возможно, дело в том, что она забыла, верит она или нет.

В конце дня они вышли к морю.

Они стояли над обрывом и смотрели на серо-синее море, на красное солнце, тающее в его глубинах, на фиолетовые облака.

Еще одна часть пути была пройдена.

Здесь их дороги с Зелой расходились. Троллиха шла на восток, искать своих настоящих детей. Шелл шла на запад, за тающим солнцем, вдоль обрыва, шла, чтобы найти того, кто поможет.

Они прощались. Зела кивнула и уже собралась уходить, как Шелл спросила:

– Что случилось с твоими поддельными детьми?

– А что происходит с твоей памятью?

Ответа на этот вопрос Шелл не знала. Зела развернулась и размашисто зашагала прочь.

Шелл осталась одна. Во всем мире не было никого, кроме нее. Только звезды, море, она и ее проклятье.

Она несла его с собой, словно самый драгоценный дар.

Возможно, ее ждет смерть. Возможно, полное забвение. Никто не знал, что именно ее ждет.

Шелл шла по давно протоптанной тропинке – слева зеленели поля, которым скоро уже желтеть и умирать, а справа обрыв, на стенах которого чайки и топорки[1] вили свои гнезда. На маленьких выщерблинах они рождались, кормили своих птенцов и умирали от старости или от когтей других птиц.

Справа было море, море, насколько хватало глаз.

Она шла, шла, шла. Пока море не поднялось к обрыву, пока Шелл не спустилась на берег. И вот она уже шла по гальке, по песку, мимо белых круглых валунов, а рядом в воде плескались странные существа.

Кто ты, спрашивали одни. Зачем ты пришла сюда, спрашивали другие. Мы разорвем тебя на части, говорили третьи и обнажали длинные острые зубы, сверкающие серебром в свете звезд.

А звезды шептали – не смотри на них, не смотри. И она не смотрела. Она шла вперед, туда, где растаяло солнце.

Внутри, в самом центре груди, что-то было, что-то звало вдаль, безошибочно определяя, куда идти. И она шла, повинуясь этому зову безотчетно. Повинуясь проклятью, которое ей выпало нести.

ПАРАДОКС

Они заметили друг друга с первого взгляда. Почему? Может быть, потому что были разными? Родились в разных мирах, жили в разных мирах. Разный вид, разный пол, разный фенотип и разрез глаз. Два существа, так непохожих друг на друга – почему нет?

Особенно сейчас. Особенно в это время года.

Весной миры особо чувствительны к флуктуациям. Миры существовали бок о бок, пронизывали друг друга, вливались из одного в другой реками, теплыми течениями, врывались гремящими водопадами или раскатами грома. Даже ее мир, находившийся на краю известной Вселенной, подвергался этим флуктуациям.

В ее мире магии почти не было. Лишь редкие женщины и еще более редкие мужчины обладалидаром. Иногда к ним забредали существа из других миров, и Эйрик Кенельм всегда готов был предоставить кров, еду и одежду. А за красивые истории, за аутентичные предметы культуры и искусства предлагал остаться в его резиденции бесплатно и почти навечно.

Эйрик построил свое жилище из камней, пропитанных древней магиейпорога. Немного помощи извне, и в доме укрепилась связь с другими мирами.

Он не обладал магическим даром, однако в его крови понамешалось слишком много всего, чтобы он остался простым человеком.

Раз в месяц в его доме собирались разные влиятельные люди своего времени. Правильнее будет сказать – своих времен. Ведь в каждом мире время шло по-своему. За один месяц на званом обеде с перерывом в неделю появился граф фейри и его выросший за это время отпрыск. Или они так шутили, и это мог быть его брат. Или прапраправнук. По фейри никогда не понятно, шутят они нет. Дело тут не в фейри и их странном чувстве юмора, а в том, что разумные существа просто не способны понимать друг друга. Даже существа внутри одного вида не способны понимать друг друга. Кто бы что ни говорил.

Но уже-не-леди Аннабель из рода Эндэ, куда путь был ей заказан, и писатель из другого мира Айвин Рён не испытали подобных затруднений. Они встретились, когда выглянуло солнце, и хрупкий мир ледяных наростов на домах, окнах, шпилях башен наполнился моросящим дождем и запахом молодой весны.

Когда они увидели друг друга, зал шумел, звенел бокалами, шуршал длинными полами платьев. Когда они увидели друг друга, мир затих, смолк, разговоры и смех оборвались. Когда они увидели друг друга, мир будто что-то почувствовал. Казалось, Вселенная задышала чаще.

Какое-то время они с Айвином ловили взгляды друг друга и улыбались, но не приближались друг к другу, а говорили с другими людьми (и не только людьми).

– Это не лучшая идея, – сказал Эйрик.

Аннабель закатила глаза и отпила шампанского из тонкого бокала. Эйрик, как обычно, пытался строить из себя старшего брата. Хотя у них было всего-то несколько месяцев разницы. К тому же они были четвероюродными кузеном и кузиной.

– Почему? – спросила Аннабель.

– Потому что Айвин Рён – довольно странный постоялец.

– Симпатичный. Он живет в твоей резиденции?

Эйрик дернул бровью.

– Живет, – неохотно согласился он. – Пишет книгу.

– Что за книга? – не удержалась Аннабель.

– Он не говорит. Секретный проект. Он даже мне ничего не рассказал. Пфф.

– Так почему это не лучшая идея? – поинтересовалась Аннабель.

– Он для тебя староват. Я серьезно. Ему уже тысяча лет, если не больше. А еще он не человек.

Аннабель допила шампанское и поставила бокал на стол.

– Думаю, я сама разберусь.

– Конечно, – проворчал Эйрик. – В этом я не сомневаюсь.

Улыбнувшись, она вышла на балкон и села в кресло. Через пару минут в соседнее плюхнулась Саншель.

И без того смуглая, она загорела еще сильнее, а темные волосы слегка выгорели. Неплохая командировка, видимо, вышла.

– Как все прошло? – спросила Аннабель.

– Отвратительно, – Саншель сползла в кресле. – Нет, я привыкла, ко всему привыкла, но в Кер-Исе[2] было просто ужасно. Ни одной женщины в основном штате, только секретари и уборщицы. И ко мне они относились так…

– Снисходительно? – подсказала Аннабель.

– Именно. Будто я пустое место.

Ничего удивительного. Во-первых, та была молода. Во-вторых, как и многие полукровки, бессовестно красива. Себя Аннабель относила к умеренно красивым полукровкам. Ну и, в-третьих, Саншель работала и не собиралась выходить замуж. В мире было слишком много интересного, чтобы себя ограничивать.

– Да и коллайдер у них так себе. На восемнадцать километров короче, чем у нас, – продолжила она, придвинувшись ближе. – Кстати, не хочешь после банкета пойти ко мне? Я привезла отличную текилу и… А куда это ты смотришь?

– Никуда, – невинно ответила Аннабель.

Но Саншель уже проследила за ее взглядом и криво ухмыльнулась.

Айвин Рён стоял в окружении заинтересованных поклонников и поклонниц и периодически бросал короткие взгляды на Аннабель.

– Что ты знаешь про Айвина Рёна? – спросила она у Саншель.

– Ты читала мою статью про него?

Аннабель кивнула. Читала несколько месяцев назад, но не заинтересовалась и потому ничего не запомнила.

– Так что ты думаешь о нем?

– Ну… – Саншель задумчиво нахмурила брови. – Он писатель. Довольно интересный. И остановился здесь, потому что заинтересовался нашим Аньесхеде. Говорит, что никогда не видел движущихся городов. Хочет посмотреть, как он поползет к горам. А еще говорит, что люди ему интересны.

Интересны. Это слово можно трактовать по-разному. Он мог интересоваться как этнограф, психолог или антрополог. А мог интересоваться ими, как энтомолог новым видом муравьев.

Айвин Рён снова посмотрел на Аннабель и, поймав ее взгляд, с улыбкой опустил свои зеленоватые глаза.

– Ты хочешь с ним познакомиться? – спросила Саншель.

– Пока не знаю. Возможно.

Саншель криво улыбнулась, проследив глазами за взглядом Аннабель.

– Решайся, в общем, а я пойду с кем-нибудь потанцую. Может, даже с Эйриком. Если ему повезет.

Она похлопала Аннабель по колену и упорхнула в зал.

И тут Айвин двинулся к ней сквозь толпу.

Аннабель встала с кресла и подошла к белым каменным перилам, мысленно пожелав при этом, чтобы редкие гости направились с балкона вглубь дома. И они ушли, оставив их вдвоем под звездным куполом.

Айвин Рён не был похож ни на кого другого. Ни на кого в этом городе. Ни на кого в этом мире. И чем ближе он подходил, тем больше это было заметно. Издали он казался просто обычным – хоть и весьма привлекательным – человеком.

Но вблизи это было нечто иное. Двигался он грациозно, слишком грациозно для человека. Скорее так двигаются большие хищные кошки. Она не поняла, какого цвета у него волосы – русые, рыжеватые, белокурые? Освещение не давало разглядеть точнее.

Когда Айвин остановился рядом, Аннабель с удивлением обнаружила, что вместо бабочки-галстука на вороте его льняной рубашки сидела живая бабочка, белая с черными полосами и красными пятнами на нижних крыльях[3].

– Заклинатель бабочек, – прошептала она.

Айвин поднес руку к вороту, и Аннабель заметила на его шее татуировку, скрытую рубашкой. Почему-то ей показалось, что татуировки покрывают весь его торс. Спрашивать об этом она, конечно, не стала. Время еще не пришло.

Бабочка перелетела с воротника на его ладонь. Аннабель с интересом разглядывала длинные трепетавшие крылышки, считала пятна на крыльях. На верхних по четыре, а на нижних по пять.

От Айвина пахло вереском, горьким медом, костром и солнцем. Запах, рождающий воспоминания о лете, беззаботной юности, ночах под звездами, когда казалось, что утро никогда не наступит. Щемящий запах. Горький.

Айвин отпустил бабочку на волю, и она затерялась в темноте. Аннабель видела таких в саду Эйрика. Наверное. Она найдет семью. Если у бабочек вообще есть семьи.

Они еще долго молчали, прежде чем заговорить. Было слишком хорошо, чтобы разрушать волшебство разговорами.

Жизнь делится на множество моментов «до» и «после».Доони не понимали, что все сводилось именно к этому мигу. Посленачалась новая точка отсчета.

ПРОРОЧЕСТВО

Айвин не любил жару. Ему казалось, он плавится, как какой-нибудь злой волшебник. Но в тот день жара ему не мешала. В тот день ему было все равно.

Где-то за холмами, за вершинами деревьев, за десятками квадратных километров травы и лесов жили люди. Но здесь были только они вдвоем.

Зачарованные развалины Кавалона могли найти только те, кто обладал магией.

Например, Айвин и Аннабель.

Стоячие полуразрушенные камни образовали круг. В центре лежала черная плита – монолит, уходящий вглубь, вгрызающийся в само основание этого мира. Один из древних механизмов неизвестного назначения. Если приложить ухо и прислушаться, то до сих слышался стук колесиков и шестеренок. Никто не знал, когда механизм был построен. Возраст машины не поддавался ни научному, ни магическому анализу. Айвин в своей книге описал этот механизм, его работу и предназначение, но на самом деле он ничего не знал. Только придумывал, как все могло быть когда-то.

Несмотря на жару, плита была холодной, и Айвин с удовольствием сел на нее.

– Рядом есть озеро. Если хочешь искупаться, – сказала Аннабель.

– Чуть позже. Я здесь никогда не был. Только читал про это место. Ну, и писал немного. Такие штуки есть во многих мирах. Ты чувствуешь?

Она кивнула.

– Мои способности лучше работают, когда тепло. Хотя я не слишком хорошо умею ими пользоваться.

– Почему? – заинтересованно спросил Айвин. Он не знал, какэтоработает у людей.

– Критический возраст прошел. После можно научиться, но будет уже не так.

– Почему ты не училась магии раньше? – спросил он и тут же спохватился. – Если, конечно, это уместный вопрос.

– В моей семье это считалось… унизительным.

Айвин с любопытством склонил голову, глядя на Аннабель.

Она села рядом с ним, почти касаясь открытым плечом его плеча. Ему всегда был интересен этот ярко выраженный людской половой диморфизм. Интересен и немного противен. В его мире все было не так.

В этом мире даром чаще всего обладали женщины. Мужчины, конечно, этому завидовали, и постепенно женщин перестали учить использовать свою магию. То, что раньше считали даром, постепенно в умах большинства превратилось в форму увечности. Лишь в некоторых малых народах люди все еще учили своих детей магии. Но кем они были дляцивилизованногообщества?

Аннабель вздохнула и заправила растрепавшиеся темные волосы за уши.

Айвин сам хотел сделать это, дотронуться до ее щеки, до ее волос, но… нет, пока еще нет. Его охватило странное волнение – приятное, очень приятное. Он чувствовал нечто подобное множество раз с другими, но сейчас… Сейчас было по-другому.

– В квантовой механике есть эксперимент с двумя щелями[4]. Ты о таком слышал? – спросила вдруг Аннабель.

Айвин пожал плечами. Он много читал, даже когда-то наблюдал и удивлялся интерференции, но не углублялся в тему.

– Предположим, у нас есть поверхность с одной щелью, а за ней экран. Если мы пустим фотон через щель, то увидим на экране точку света. Если на поверхности будет две щели, то мы увидим не две точки света, а интерференцию. Фотоны будут взаимодействовать друг с другом.

– Да-да, частицы ведут себя как волны, – осторожно сказал Айвин, не понимая, куда именно она ведет.

Аннабель закрыла глаза. Некоторое время она молчала, а затем снова заговорила.

– Чтобы исключить возможность интерференции, можно выпускать по одной частице. Казалось бы, теперь все в порядке, но через некоторое время частицы все равно начинают интерферировать. Как? Сами с собой? Видимо, частица проходит сразу сквозь две щели.

Айвин нахмурился. Он понимал все меньше и меньше.

– Но если мы попытаемся понять,пронаблюдатьи измерить, сквозь какую щель прошел фотон, он начнет вести себя как частица. Интерференции не будет.

– Я не совсем понимаю, куда ты клонишь.

– Измерение влияет на фотон или электрон, и они теряют квантовые свойства, – она вздохнула. – Недавно я читала про параллели между физикой и психологией и задумалась о том, что, когда мы смотрим на что-то, мы выхватываем лишь определенные детали, создаем в собственном мозгу модель, упрощаем. Человеческое восприятие превращает нечто сложное во что-то простое. Мои далекие предки, от которых я унаследовала этот разрез глаз, когда-то воевали с коренными обитателями этого континента. Но я тут ни при чем. И все же некоторые люди считают виноватой именно меня. На самом деле картина гораздо шире и сложнее, но эта попытка пронаблюдать, измерить делает все простым. Бинарным. Вне чужого взгляда все совсем по-другому.

Айвин знал эту историю. В этом мире всего два века назад все четыре континента были обитаемы. Заселены людьми и местной флорой и фауной. Затем было изобретено и использовано биологическое оружие. В итоге три континента превратились в пустыни, и с тех пор там никто не жил.

Он так до конца и понял сути конфликта. И хорошо, что не понял, наверное.

– А еще я думала о других мирах. Есть теория, что во время двухщелевого опыта электроны взаимодействуют одновременно с разными параллельными вселенными[5], но если их начать измерять, начать наблюдать за ними, то сам наблюдатель расщепляется на несколько версий, и каждый из них видит разный результат. В одном мире электрон прошел через правую щель, а в другом – через левую. Это удивительно, – Аннабель рассмеялась.

Он завороженно смотрел на нее, на бледное лицо, не знающее загара, на почти острые скулы, на обветренные губы, на подрагивающие ресницы и вдруг отчетливо понял, что средоточие науки и магии – это не древние механизмы, не теории, не кипы научных работ, а человек. Человек, который сейчас перед ним.

Аннабель открыла глаза и тут же прищурилась от яркого света. Айвин сел так, чтобы солнце не светило ей в лицо.

– Я хотел сказать… – начал он громко, но закончил почему-то шепотом.

– Да?

Это был тот самый момент. Тот самый.

– Я не человек.

– Я знаю. И я вижу, как ты пытаешься не улыбаться, чтобы я не увидела твои зубы. Мне все равно. Правда.

– Так почему частица взаимодействует сама с собой? – спросил он, чтобы скрыть неловкость.

– Неизвестно. Но однажды мы лучше изучим свойства света.

Свойства света.

Аннабель притянула Айвина к себе и прошептала ему на ухо:

– Я хочу увидеть твои татуировки.

– Так смотри…

Они целовались. И снова, и снова, и снова.

Он понимал и не понимал. Люди отличались. Но сейчас не время для того, чтобы искать различия. Это время для того, чтобы искать общее.

В машине под ними что-то щелкнуло. Внутри проснулось нечто древнее. Древнее, как наскальные рисунки и первые погребальные украшения, древнее, как выдолбленные из дерева лодки, на которых предки его и ее народов пересекали широкие проливы, древнее, как первые иглы из обточенных бивней мамонтов. Древне́е самой цивилизации.

### Глава 1,5


Когда Рия подошла к обрыву, отец подобрал с земли камушек и бросил в звездную бездну. Река-между-мирами тут же подхватила его и понесла куда-то в другие миры.

Интересно, куда упадет этот камень? И упадет ли или вечность будет кружиться с артефактами древних космических столкновений?

На этот вопрос у Рии не было ответа. Зато у отца был. Она много о чем хотела узнать, но не хотела спрашивать его. Она хотела узнать сама.

– Отец, Кавалонский механизм запустился, – сказала она.

– Уже? Что ж, прекрасно. Значит, скоро твой брат будет здесь.

Твой брат.Эван. Эви, как называл его отец. Сам он давно называл себя Айвином. Как будто была большая разница.

Брат. Хотя даже это была неправда. Никакой он ей не брат.

Рия подозревала, что у нее никогда не было матери, и отец создал ее один. Как все эти архаические боги. Одна капля крови, один комочек глины, одно шевеление пальца.

– Не завидуй. Ты же знаешь, что именно ты моя любимая дочь. – Отец подался вперед, практически свисая над обрывом. Она еле сдержалась, чтобы не схватить его и попытаться оттащить. Или сбросить. Но он снова сел ровно и продолжил: – Сколько лет прошло, только подумать. Ты читала его последнюю книгу?

Она кивнула. Не хотелось этого признавать, но Эван стал писать лучше. Еще бы – после стольких лет практики. Сколько раз, сколько жизней уже прошло с тех пор, как он начал писать?

Отец засмеялся чему-то, глядя в бездну.

Рия знала, что отец видит мир по-другому, и для него это был не просто край, обрывающийся в Реку-между-мирами, а нечто иное. Он говорил, что однажды она тоже увидит. Но Рия знала, что не увидит. А если и увидит, то случится нечто непоправимое. Отец специально создал ее такой. Урезанной. Ограниченной.

– Скоро все закончится, Рия.

Отец уже чувствовал осень. У мира оставалось все меньше и меньше времени.

Конечно, после того как все закончится и начнется вновь, времени будет вдоволь, но сейчас… Она ненавидела все это. Ненавидела, потому что помнила. Просто не могла забыть. Каждый раз, когда отец создавал все заново, она вспоминала свои прошлые жизни. И каждый раз она хотела не помнить, не существовать, не видеть. Не жить. И каждый, каждый раз она ничего с этим не делала. Она была создана, чтобы всегда рождаться и никогда не умирать.

Она боялась смерти, и этот страх становился только сильнее. Она знала, что отец встроил этот всепоглощающий страх в ее ДНК, чтобы она не оставила его, как все остальные. Чего она не знала, так это сколько это все еще продлится.

### Глава 2


ПРОКЛЯТЬЕ

Длинная коса полуострова вела на запад. Шелл шла босиком, ноги утопали во влажном песке, ветер трепал выбившиеся из косы волосы, проникал под одежду, охлаждал разгоряченное за день ходьбы тело.

Чем ближе она подходила к месту назначения, тем быстрее ноги несли ее. Шелл не знала, что ждет еетам. Не знала, что будет делать, когда придет. Забыла, что именно позвало ее в этот путь.

Чье это было проклятье? Ее собственное? Ее родителей? Далеких предков? Если бы только она могла вспомнить. Если вообще когда-нибудь знала. Чем дальше она шла, тем больше сомневалась.

Откуда она знала, что должна прийти именно сюда? Именно к этому озеру этого мира?

Кто я? Что я? Существую ли я? – спрашивала она. Может, ее давно уже нет. Вокруг никого не было, чтобы убедить ее в обратном.

Впереди маячили скалы, похожие на нижнюю челюсть какого-то древнего хищника. Все внутри начало вопить. От ужаса, от предвкушения, от нетерпения.

Скалы приближались с каждым шагом. Песок под ногами начал теплеть. Будто бы под землею было что-то… живое.

Через некоторое время Шелл услышала, почувствовала под землей стук. Ощутила биение ступнями, сердцем, шумом крови в ушах. Кожа покрылась мурашками, в волосах заиграло электричество.

Теперь она знала, что не одна здесь. Теперь она казалась себе лишь частью какого-то огромного живого существа, которое было там. Внизу.

Вскоре песок сменился горячим камнем. Но ногам не было жарко. Шелл будто стала единой с этим камнем.

Снизу скалы были еще больше похожи на зубы. Их было много, несколько рядов, как у морских хищных рыб. Они простирались вверх, вверх, вверх. Бесконечно. Они заслоняли солнце, небо и облака.

Весь мир скрылся в этой исполинской челюсти.

Возможно, когда-то это был дракон, и это останки его зубов. Возможно, какое-то другое древнее чудовище, уже позабытое, но все еще живущее в глубинах коллективной или генетической памяти хтоническим ужасом.

Она прошла дальше в скалы. Жар не усиливался. Где-то должен быть вход. Где-то обязательно должен быть вход в пещеру.

Почему-то она была уверена, что это пещера.

Камень под ногами пылал, и этот жар шел внутрь, от пальцев ног, по щиколоткам, икрам, коленям, бедрам, разливался в теле, в самом сердце, плавно перетекал в руки, до самых ладоней, до кончиков пальцев, и в голову, в мозг, во вместилище разума.

Ноги ее подкосились, и она осторожно села. Коснулась рукой камня. Теплого камня.

И вдруг поняла.

То, что издалека казалось зубами, на самом деле было гребнем. Лишь маленьким кусочком костяного гребня. Именно здесь голова выходила на поверхность моря.

Она нашла дракона.

ПАРАДОКС

– Needust saab murda, loobudes millestki väärsest, – медленно проговорил Айвин.

Аннабель кивнула. Она уже начала понимать его язык. Понемногу.

Он говорил о проклятьи.

По стеклам стучали капли дождя, и она никак не могла сосредоточиться.

Они сидели в библиотеке Эйрика у панорамного окна окруженные книгами, старыми и новыми: монографиями, художественной литературой, журналами, фолиантами, поэзией и биографиями. Особую страсть Эйрик питал к биографиям, а Аннабель – к черновикам. Айвин писал много черновиков, и ей нравилось в них разбираться, хотя порой это было и непросто.

Айвин сидел в кресле напротив, лицо скрыто книгой, только глаза видно. Периодически он ловил на себе взгляды Аннабель и улыбался.

–Kalli? – позвал он.

– А? – рассеянно ответила Аннабель и тут же смутилась.

Он называл ее этим словом. Тем словом, которое у его народа означает «любимый» или «любимая».

– Хочешь пойти поесть? – спросил Айвин.

– Давай подождем, пока дождь закончится? Осталось минут двадцать.

Он кивнул.

– Можно спросить?

– Конечно, – Аннабель кивнула.

– В резиденции Эйрика живет так много людей – художники, писатели, скульпторы, – задумчиво проговорил Айвин. – Это очень… странно. Они постоянно говорят. Спорят. Обсуждают. Сплетничают.

– Это наш эволюционный механизм, – ответила она. Айвин прищурился, склонив голову. – Когда-то мы жили небольшими группами и нам нужно было понимать, кому можно доверять, а кому нет. Кто обманывает, а кто ведет себя честно. Кто кому изменяет, а кто верен. Сейчас мы живем в больших городах, но внутри них мы собираемся в те же племена. Как десятки или сотни тысяч лет назад. И поэтому мы обсуждаем друг друга[6]. Аньесхеде – не такой большой, здесь все друг друга знают. Или почти все.

– Да, я бывал в городах-миллионниках, – кивнул Айвин. – Но даже сто тысяч – это – как бы сказать? –головокружительномного. Впрочем, то, что ты говоришь, звучит логично. Мы не живем большими группами. У нас нет городов. Мы душим друг друга своим присутствием и магией.

– Это тоже логично. Вы можете проходить между мирами. Мы – нет. Вам не нужно бежать от хищника, потому что вы можете просто перейти. Другой эволюционный путь.

– Да. Но в детстве мне было очень одиноко из-за этого. Я ведь говорил, что жил в полуразвалившемся замке? В окнах не было стекол, поэтому в мою комнату залезал плющ. На камне что внутри, что снаружи был мох. Зеленый, коричневый, красный. И везде пробивались цветы.

Аннабель подвинулась ближе к Айвину, и он тоже подвинулся к ней.

– Nüüd pole sa üksi, – прошептала она на его языке.

«Теперь ты не один».

– Я не один.

Они поцеловались, а Аннабель почувствовала на себе несколько косых взглядов.

Айвин, видимо, ощутил нечто подобное, потому что сам отстранился.

– Это библиотека. Тут не принято громко разговаривать, – прошептала она и хихикнула. – Целоваться тоже.

Он кивнул и сказал:

– Есть целый мир-Библиотека. Там в принципе можно все.

– Стой. Целый мир, в котором только книги?

Айвин улыбнулся и добавил:

– Библиотека – это не только книги. Это и фильмы, и наскальная живопись, и первые свитки о том, сколько налогов нужно платить царю. Это истории, которые стали воспоминаниями.

– Ты был там?

– Несколько раз. Искал материалы для книги.

– И как выглядит этот мир?

– Люди живут там всю жизнь среди стеллажей и залов с экспонатами. Уйти можно, только если ты умеешь пользоваться порогами. Там пахнет старыми книгами, а до новых я и ни разу не дошел. Библиотека – это лабиринт. Никогда не знаешь, куда выведут тебя указатели – они постоянно меняются. Но даже если ты не найдешь то, что ты ищешь, ты всегда найдешь то, что тебе нужно.

– Идеальный мир, – прошептала Аннабель.

Айвин улыбнулся.

– А как он называется на твоем языке?

– Maailmaraamatukogu, – отозвался он.

Какое странное слово. Длинное, певучее. Тягучее.

Дождь закончился через двадцать минут. Как она и говорила.

* * *

Ратушная площадь пропитана магией. Древней кровавой магией, которой пользовались предки тысячи лет назад, когда миры стояли друг к другу ближе, чем можно представить. Когда люди еще не понимали, где один мир, а где другой, когда любой порог действительно былпорогом. Именно сюда и пришли первые поселенцы двенадцать тысяч лет назад. Именно здесь начали строить свое поселение, но разрастаться оно начало всего триста лет назад, когда королева Лаэта дала приказ построить в Аньесхеде университет. Первые четыре факультета – медицинский, математический, алхимический и астрономический, на котором училась Аннабель – были построены при ней, а уже ее сын, Карл V, приказал построить мост. Говорят, он нанял для этого алхимиков. В это было легко поверить. По крайней мере, маг или два точно провели несколько кровавых ритуалов. Аннабель чувствовала это. Чувствовала кровь. Чувствовала боль. Смерть.

Мост давно уже разобрали и сделали из него площадь, по которой ежедневно ходили сотни людей. Большинство было студентами и академическим персоналом, еще немного туристов, которые приехали посмотреть на город на рельсах. Некоторые обладали надпороговым восприятием магии. Их тянуло сюда, а они даже не понимали почему. Но в плохом или подавленным настроении они шли сюда, на Ратушную площадь.

Айвин говорил, что ему нравилось среди людей. Нравилось жить в большом городе.

Говорил, что семья не хотела его отпускать. Его удерживали, убеждали, запугивали. Говорили, что в городе он задохнется.

Не задохнулся.

Аннабель и Айвин долго смотрели на белое здание ратуши из крупного кирпича, на красные и коричневые черепичные крыши домов, на бесконечные переплетения рельсов под ногами. Скоро Аньесхеде начнет меняться, убегать от зимнего океана выше, выше, в горы.

– Я люблю города, – сказал Айвин. – Но иногда меня так тянет домой. Иногда кажется, что это физически больно. Наверное, это все магия моей старшей сестры.

– Ты не хочешь их навестить? – спросила Аннабель.

– Я не могу вернуться.

Она кивнула и взяла его за руку.

Нужно было что-то сказать. Но что?

– Ты знаешь легенду, что под Аньесхеде спит дракон? – спросила Аннабель, сжав его руку.

Айвин рассеянно кивнул.

– Как ты думаешь, это правда?

– Я не знаю.

– А ты… не чувствуешь? – тихо спросила она.

Про его народ рассказывали разные небылицы. И про поедание случайно – или не случайно – попавших в их владения людей, и про похищения детей, и про вечную тягу к океану или лесу, и про танцы на освещенных луной полянах. И, конечно, про необычайную связь с драконами, которые считались такими же древними, как и народ Айвина.

– Драконы – не мой профиль, но нет, – он прищурился, затем мотнул головой. – Здесь нет драконов. В вашем мире их ближайшие родственники вымерли миллионы лет назад. Есть кости, но…

Аннабель нарочито тяжко вздохнула. Ей нравились легенды. Возможно, поэтому ей нравился и Айвин. Она не знала точно.

Почему она ему нравилась, она тоже не понимала.

Иногда ей казалось, что она видит его глазами. Или, вернее, видит так же, как он.

Этот мир был ему чужим, но и его родной мир – тоже. Он, как и она, пока не нашел своего места.

Возможно, когда-нибудь у них получится это сделать. Но Аннабель сомневалась, что ей есть место в этом мире.

У нее был дар. Неоформившийся и неуклюжий. Дар, которому не суждено стать чем-то настоящим. Слишком долго ей не позволяли его использовать. И теперь она, как и многие другие, оказалась в каком-то междумирье, где магия вроде и существует, но ее нельзя использовать в полную силу. Иногда казалось, что это сродни тому, чтобы не научиться ходить или говорить. Не научишься делать это вовремя – не научишься вообще. Такой порядок вещей существовал веками, и лишь несколько лет назад обладающие даром начали выходить из тени.

Она читала про совсем маленьких потерявшихся детей, случайно зашедших запороги пойманных другими существами. Она читала про похищенных детей, которых забирали другие виды. Чаще всего детей возвращали, но случалось это слишком поздно, чтобы те социализировались в обществе.

Саншель писала статью о двоих таких похищенных. Им обоим было уже за сто лет, они так и не научились нормально говорить и даже передвигаться, выглядели дряхлыми, но были живы и даже бодры. Магия наделила их долголетием. Они напевали песни – без слов, только ритм. Песни далеких миров.

Сейчас, с появлением электричества, такое случалось все реже и реже. Слишком много света стало в мире, а свет залезает во все углы и уменьшает магиюпорога.

– Эй ты! – услышала Аннабель. – Узкоглазая!

Конечно, слово было обращено к ней. К кому еще? Вряд ли здесь была какая-то другая женщина с эпикантусом[7].

Тощий парень, который обозвал ее, попытался затеряться в толпе. Не успел.

Айвин заставил его стоять на месте. Люди отхлынули, словно испуганная стая рыб.

Аннабель потянула его за руку.

– Не надо, – прошептала она Айвину на ухо. – Пойдем.

Парень подошел к ним сам. Ну, как сам… С небольшой помощью Айвина.

– Я просто ненавижу таких, как вы, – прошипел он через силу. – Вы должны сидеть в резервациях, а не ходить среди людей!

Он продолжал говорить. Аннабель отпустила руку Айвина и завороженно смотрела на обливающуюся потом человеческую особь, захлебывающуюся словами, которые не хотела говорить.

Люди проходили мимо, отводя глаза. Лишь некоторые пялились, частично попадая под действие разума Айвина.

– Ты должен извиниться, – со всей присущей ему вежливостью сказал он.

– Я не буду! – выкрикнул парнишка. – Не перед этой!

Аннабель вздохнула. Она предпочитала не спорить. Она считала, таких не переубедить. Особенно силой.

Саншель бы, наверное, высказалась бы по поводу его роста или телосложения.

– Извинись. Будет проще. Тогда тебе не придется идти к родителям и говорить, что тебя выгнали из университета за неуспеваемость. А так поживешь спокойно еще полгода.

Тот побагровел.

Айвин улыбнулся.

– Ты не лучше меня, – сказала Аннабель парню. – Твои слова говорят больше о тебе, чем обо мне. – Она тоже улыбнулась, обнажив свои зубы, и парень попятился. – Пошли, Айвин.

Когда он убежал, толпа из тонкого ручейка вновь превратилась в мощный поток. Через пару секунд это место уже забыло, что произошло.

– Ты… зачем? – тихо спросила Аннабель.

Айвин не ответил.

– Я сама могу за себя постоять. А ты ведешь себя, как все эти… – Она неопределенно взмахнула рукой.

– Как все эти мужчины, которые были до меня? Да? – спросил он. – Ты это имеешь в виду?

– Думаешь, правильно применять силу? В его голове все равно ничего не поменяется.

Айвин встал рядом с ней. Осторожно поднял глаза и встретился с ней глазами.

– Я не все понимаю в вашем обществе, – проговорил он.

– Тебе не нужно все понимать. Тебе нужно не вмешиваться, – отрезала Аннабель. – Я же просила.

– Я ничего не мог сделать. Я это не контролирую.

Она хотела отпустить какой-нибудь неприятный комментарий про контроль, но вдруг разглядела кое-что новое. Дар Айвина был не неуклюжим или неоформившимся. Он был просто искалеченным.

– Почему? – она нахмурилась. – Что с тобой случилось?

– Когда-то давно у меня была способность. Очень опасная способность. Именно поэтому ее попытались вырезать из меня. Уничтожить. У них не получилось.

Кажется, стало даже хуже, и она приняла не слишком приятную форму.

– Поэтому ты сбежал?

Айвин не ответил.

Но отвечать было и не нужно.

* * *

Аньесхеде перемещался. Медленно, всего на шестьдесят сантиметров в час, по сантиметру в минуту. Но ландшафт неуловимо менялся. Здания передвигались по маршруту, который знали лишь городские архитекторы и рабочие. И, конечно, Эйрик.

Аннабель читала, изредка поднимая глаза на черепичные крыши, готические шпили, конические башенки. Она сидела на лоджии в квартире Эйрика, пока он и Саншель орали друг на друга в гостиной. Стоило бы вмешаться, наверное, но Аннабель не знала, что сказать.

Конечно, она выступала против жестокого обращения с существами из других миров. Она знала, что где-то там обсуждаются эти законы. Но это происходило слишком медленно, а иномирные существа умирали здесь и сейчас.

Особенно остро этот вопрос стоял касательно существ, разумность которых все еще была под вопросом.

Последний случай, из-за которого как раз и ругались Эйрик и Саншель, – пойманная где-то в глуши пикси. И не просто пикси, а обладательница особых мутаций, которые делали ее чуть ли не богиней ее народа. Поймавшие пикси охотники продали ее в музей естественной истории, и какое-то время журналисты, юристы, экоактивисты и обыватели обсуждали, что делать с пленницей. А потом ее выкупил один из самых богатых и влиятельных людей Аньесхеде – Аннабель слышала о нем краем уха и даже не знала его имени. Саншель, конечно, не могла остаться равнодушной. И на одном из званых приемов выпустила пленницу.

Эйрик и Саншель ругались в гостиной уже больше часа. Аннабель пришла ровно в три, как они и договаривались, но он попросил подождать и не вмешиваться. Так что она ждала. Сначала они спорили о том, что Саншель сделала. Потом перешли на более личные темы.

Обрывки фраз доносились до Аннабель сквозь приоткрытую дверь.

– Это почти невозможно замять, ты понимаешь?! – орал Эйрик.

– Так и не заминай! – вторила ему Саншель. – Никто не просит тебя вмешиваться в мою жизнь.

– И какой была бы твоя жизнь без меня?

– Явно лучше, чем сейчас. Мне от тебя ничего не нужно!

– Так уж и не нужно, – хмыкнул Эйрик.

– Уж точно не твои деньги. Я могу сама о себе позаботиться, так что отвали.

Аннабель чувствовала себя лишней и думала, что пора бы уйти, но постепенно стало слишком поздно, поэтому она сидела и пыталась отвлечься. Пыталась думать о работе – начинался новый семестр, и ей дали вести два курса: космологию и теорию света.

Не помогло.

Она снова посмотрела на город, который уже успел немного измениться.

С севера наползали тучи. Приближалась гроза. Хотя настоящая гроза уже пришла.

Входная дверь хлопнула.

Эйрик вышел на балкон. Выглядел он усталым.

– Ну как? – спросила Аннабель.

Он злобно зыркнул на нее, а потом опустился рядом в кресло.

– Она меня бесит, – сказал Эйрик.

– Нет, не бесит.

– Иногда.

– Иногда, – согласилась Аннабель. – Так зачем ты меня позвал?

– Она вообще не думала о последствиях. Я вел переговоры, я мог выкупить эту дурацкую пикси для нее.

Аннабель почувствовала, как внутри что-то закипает.

– Ты сейчас говоришь про живое потенциально разумное существо.

Эйрик промолчал, стиснув зубы, но Аннабель кожей ощущала его негодование.

– Если бы какие-нибудь альвы похитили тебя, как бы ты к этому отнесся?

– Я понимаю, к чему ты клонишь. Но Саншель могли посадить, и надолго. Я пытался помочь.

– Я знаю. – Аннабель положила руку ему не колено.

– Раньше я бы поступил так же. Но сейчас у меня появилась ответственность. Репутация. Я не могу делать то, что вздумается. Может, я и хотел бы. Но я просто…

Его глаза покраснели.

– Думаешь, я не скучаю по тем временам? – тихо проговорил он. – Но я просто не могу. Я столько лет мечтал сделать что-то. Остановить таяние льдов или спасать вымирающие виды. А теперь я двигаю этот город на север.

Впервые за долгое время он говорил об этом. По первому образованию Эйрик был экологом. И уже после этого стал инженером.

– Ты действуешь глобально, а Саншель локально, – мягко сказала Аннабель. – Это просто разные способы помочь. Вы оба по-своему правы.

– Да уж, – мрачно произнес Эйрик. – Кстати, тебе не кажется, что в последнее время их все больше? Я имею в виду существ из других миров.

– Я об этом и не думала, но, наверное, ты прав. В универе стали чаще об этом говорить.

– Хорошо. Как там у вас с Айвином?

– Охрененно ты меняешь тему, – Аннабель приподняла бровь.

– Не только же тебе обсуждать мои отношения.

– Мне кажется, это не твое дело, – ответила Аннабель.

– Я твой старший брат.

– Четвероюродный старший брат. Значит, у нас около полутора процентов общих генов. Считай, не родственники.

– 1,5625 %, – уточнил Эйрик. – И все же я предупреждал, что это не самая хорошая идея. Но ты решила пойти на поводу у страсти. Видимо, тебе показалось, что это неизбежно.

– На поводу у страсти? Неизбежно? Ты начитался любовных романов, что ли? Откуда эти стремные клише?

– В моей резиденции есть разные люди. Да, некоторые пишут что-то такое. Но чаще это не любовные романы, а попытки деконструировать жанр.

– Это что-то вроде «когда барышня в беде на деле оказывается принцем и спасает дракона»?

– Что-то вроде того. Так что у вас с Айвином? Вы помирились? Ваш медовый месяц кончился? Что-то рановато. Обычно первые пару лет у людей все отлично.

У людей.

– Мы и не ссорились. Тем более Айвин живет у тебя дома на пару этажей ниже. Спроси его сам.

Эйрик приблизился к Аннабель.

– Он стал нелюдимым.

Нелюдимым. А был ли он когда-то людимым? И что вообще это значит?

– Он меня пугает. Его дар, чем бы он ни был… Это нечто, с чем он сам не может совладать, – сказала Аннабель.

Эйрик помолчал, нахмурившись. Спросил тихо:

– И что ты думаешь?

– Не знаю!

Она вдруг поняла, что боится не Айвина и его изувеченного дара. Она боится его семьи. Тех, кто лишил Айвина его истинного голоса.

Если тебе нравится некто, кто хотя бы с одной стороны не человек, значит, жди беды. Так вроде говорили в сказках.

Аннабель не верила в сказки.

– Мы можем слишком все преувеличивать. Наше восприятие ограничено. Человеческое, я имею в виду.

– Мы с тобой тоже не совсем люди, – напомнил Эйрик.

– Тем более.

Захотелось пойти на кухню, открыть бутылку виски или шампанского и говорить-говорить-говорить обо всем, обо всем до самого утра, как раньше, когда они были молоды. Позвать Саншель и снова и снова смотреть, как эти двое мило грызутся друг с другом, и жить надеждой на то, что мир однажды изменится, и ты будешь частью этих перемен. А сейчас вы с друзьями просто говорите до самого утра, а ночь становится маленькой бесконечностью для вас всех, и это самое лучшее время, которое только можно представить. Маленькая карманная вселенная, которую ты всегда можешь взять с собой. Или оставить. Или забыть. Или выбросить.

– Твоя мачеха звонила, – сообщил Эйрик как бы невзначай.

– И что сказала?

– Что нашла тебе подходящую партию. Сказала, что он даже может тебе понравиться. Почти твоего возраста. Симпатичный. А отец его сильно болеет. Так что если ты одумаешься и бросишь свою глупую учебу, то скоро станешь герцогиней какой-то там области Арморики. Я забыл точно какой.

Аннабель хохотнула. Стать герцогиней тонущего полуострова. Именно то, о чем мечтает каждая девушка.

– Скажи, что мое сердце навсегда принадлежит Саншель, и я ни на кого ее не променяю.

– Это я уже говорил. Но она лишь сказала, что браку это не помешает. Ты вполне можешь… совмещать.

– Эвфемизм отличный. Это она придумала или ты?

– Уже и не помню.

С неба начали падать первые капли.

Осень подступала к городу. Море тоже подступало, хотя его не было видно за бесконечными движущимися крышами.

Аннабель не любила ливни. Но сезон дождей и приливов неумолимо приближался.

Она чувствовала это, как чувствуют люди с больными суставами смену погоды.

– Так зачем ты меня позвал? – спросила она.

– Мне нужен консультант. По магии.

– Тебе? – удивилась она. – Ты же можешь нанять кого угодно. Айвин, например, явно разбирается в магии лучше. Да и многие другие тоже.

Эйрик посмотрел на нее серьезно как никогда.

– Я подумал, что тебе может быть интересно. Есть одно безымянное озеро в Рифейских горах. Там нашли кое-что. Странное.

Аннабель почувствовала, как ее руки покрылись мурашками. Даже слова, обычные слова, несли эхо открытия.

– Кто нашел?

– Один потерявшийся альпинист. Но сейчас там уже собралась куча народу. Руководит всем археологический факультет Карнакского университета.

– И что же именно там нашли такого странного?

– В том-то и дело. Они не знают, поэтому я поеду посмотреть. Возможно, выделить им финансирование. Но мне нужен консультант.

– Значит, ты нанимаешь меня? – Аннабель почувствовала, как уголки ее губ против воли лезут вверх.

Эйрик криво улыбнулся.

– Не обольщайся. Айвин едет с нами.

Она вздохнула. Видимо, избегать его вечно не получится.

ПРОРОЧЕСТВО

Море и холмы звали. Влекли к себе.

Осенью становилось тяжелее всего.

Моря не было видно, не из окна его резиденции, но он чувствовал его, как хищник чувствует кровь.

Вдыхая воздух, облизывая губы, он чувствовал соль. Ему снились бесконечные волны, накатывающие друг на друга, перекрывающие друг друга, и не было берега, не было земли, ничего не было, кроме моря.

И не найти покоя. Нигде и никогда.

Сколько он себя помнил, море всегда влекло его к себе. Но никакое море не могло сравниться с Рекой-между-мирами. Конечно, это не была река в полном понимании этого слова, но ему нравилось это название. Он сам же его придумал, когда еще играл со старшей сестрой там, где встречаются три мира, – море, небо и земля. Это название подходило, потому что там, где остальные виделипороги, он видел ледяную звездную бездну. Каждый переход из мира в мир походил на погружение в воду. Айвин не любил эти переходы – они изматывали его гораздо сильнее, чем других. Когда-то давно все происходило проще. Раньше он был молод.

Он сел за стол и принялся печатать.

Что бы ни случилось, он собирался закончить книгу.

Семья была против. Он чувствовал это сквозь миры. Он даже не знал, что такое возможно.

Айвин решил об этом не думать.

И все же тяжело писать учебник, если ты не филолог. Эйрик снабжал его необходимой литературой и выделял преподавателей литературоведения, языкознания и лингвистики, и Айвин учился, учился, учился. Впитывал знания. Но ему всегда казалось, что нечто важное ускользает от него.

Как можно научить языку, который постоянно меняется, даже на бумаге?

Иногда ему казалось, что язык сможет замереть, если больше разных народов, видов и рас выучат его. Из многих вероятностей его язык превратится в реальность. Зафиксируется в мире. Во всех мирах.

Семья не одобряла нынешнее его место жительства. Что уж говорить об учебнике языка, который он писал. Они не хотели, чтобы кто-то его узнавал. Они чахли над своим языком, как драконы чахнут над своим золотом.

А еще он скучал по Аннабель. Они знали друг друга с конца весны, а не виделись после того разговора на площади лишь пару недель, но он уже скучал. Он вспоминал все те пошлые затертые штампы: ее изящный профиль, тонкие белые запястья, не очень мелодичный, но очень милый смех, темные длинные волосы. А еще разговоры о науке и мире, об абстракциях и Вселенной, о свете и магии. И все вот это самое, что обычно вспоминают влюбленные.

# Примечания

1

Топорóк или топóрик – морская птица рода Тýпики семейства чистиковых.

2

Кер-Ис – (брет. Ker Is «город Ис», фр. Ys) – в бретонских преданиях старинный город, столица Арморики (то есть Бретани), построенный в заливе Дуарнене королем Корнуэльским Градлоном для его дочери Дахут.

3

Аполлон – (лат. Parnassius apollo) – дневная бабочка семейства Парусники. Видовое название дано в честь Аполлона – сына Зевса и Лето, божества красоты и света.

4

Двухщелевой опыт в современной физике является демонстрацией того, что свет и материя в целом могут проявлять характеристики как классических волн, так и частиц; кроме того, он отображает фундаментально вероятностный характер квантово-механических явлений.

5

Многомировая интерпретация Эверетта – интерпретация квантовой механики, которая предполагает существование, в некотором смысле, «параллельных вселенных», в каждой из которых действуют одни и те же законы природы и которым свойственны одни и те же мировые постоянные, но которые находятся в различных состояниях.

6

Психолог Робин Данбар выдвинул идею о том, что сплетни как эволюционный механизм помогали людям распространять ценную информацию в небольших сообществах (в диапазоне от 100 до 230 человек, чаще всего условно принимается равным 150). Конечно, достоверность этого эволюционного механизма под вопросом, но все же есть вероятность, что именно сплетни помогали поддерживать социально функциональные группы.

7

Эпика́нтус, или «монгольская складка» – часть складки верхнего века у внутреннего угла глаза, в большей или меньшей степени прикрывающая слезный бугорок. Один из признаков, характерных для монголоидной расы, редкий у представителей других рас.