Галина Мурашова
Аппалинария и крылья

«ДЕТСКИЕ ШАЛОСТИ»

Аполлинария Викторовна Туманова – девушка молодая и интересная во всех смыслах. Она работала в институтской библиотеке, общалась с вечно юной студенческой аудиторией и, не сильно отличаясь от нее по возрасту, всегда была весела и общительна. Знакомые и друзья звали ее Полиной и безоговорочно сходились на том, что она энергичная, озорная неисправимая оптимистка с легким характером. А она не спешила ни в чем их разубеждать и посвящать в тайны и проблемы своей жизни.

Было утро выходного дня. На дворе уже стояла глубокая осень. Светало медленно и нехотя. Студеный воздух тоненькой струйкой проникал в комнату сквозь неплотно закрытое окно, нежно поколыхивая ажурные занавески.

Проснувшись, Полина еще несколько минут полежала неподвижно, потом потянулась, сильно, гибко и, весело рассмеявшись, открыла глаза.

– Доброе утро! – крикнула она в тишину квартиры.

Откуда-то из кухни донеслось раскатистое "р-р-р-мяу", и через мгновение Эсми уже шла по одеялу, осторожно перешагивая ноги хозяйки.

– Молниеносная кошечка… – ласково проводя ладонью по трехцветной шерстке, сказала Полина.

– Ничего особенного, – мурлыкнула в ответ Эсми. – Телепортация. Спроси у Аппалинарии.

– Где Аппа и где я?! – хохотнула в ответ Полина.

Она спрыгнула с постели и босиком побежала в ванную, но вдруг замерла, остановившись посреди комнаты. Стены квартиры растворились в оголенных зарослях осеннего парка. Впереди, сквозь частые стволы и яркие пятна желтых запоздалых листьев, еще цепляющихся за темные ветви, мерцала чуть колеблющаяся гладь лесного озера.

Вскинутые взмахом руки медленно поплыли по воздуху, отводя от лица колючие ветки прозрачного кустарника. Широко распахнутые глаза, устремленные на зеркальную заводь, сияли счастьем и красотой.

По спокойной воде вдруг побежала сильная рябь, почему-то испугавшая Полину. Она ахнула и, очнувшись, некоторое время еще стояла, медленно опустив руки и склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то и продолжая рассматривать растревоженный осенний пейзаж. Потом задумчиво обратилась к кошке:

– Мои видения… Эсми, ты это тоже увидела? Волшебная тишина, осенняя дремота, пусть глубокая осень, но умиротворяющая, навевающая сон и спокойствие. И вдруг – тревога, опасностью повеяло… Но чисел никаких не было. И почему-то очень захотелось загород, на природу, к озеру.

– Спроси у Аппы… – меланхолично повторила кошка.

– Ну, ты заладила… – нетерпеливо перебила ее Полина и побежала в ванную.

– Эсмеральда, а ты со мной загород поедешь? – донеслось из-за плохо закрытой двери.

– Нет, конечно. Вам и без меня там будет, чем заняться, – ответила Эсми, уютно устраиваясь на еще неубранной постели.

Выглянувшее с утра солнце во второй половине дня спряталось за тяжелыми холодными облаками, и народу в парке было немного. Посетители в основном толпились возле небольшого павильона с горячим кофе и свежей выпечкой, да несколько смельчаков, не страшащихся пронзительных порывов холодного ветра, весело галдели на двух-трех аттракционах, еще не закрытых после летнего ажиотажа. В центре, и особенно в укромных уголках парка было пусто.

Две женщины неторопливо шли навстречу друг другу по широкой песчаной дорожке.

Одна – молодая, стройная, лучащаяся обаянием и красотой. Легкое, почти незаметное постороннему взгляду серебристое облако переливалось за ее правым плечом. На его мерцающем фоне походка девушки казалась необычной, плавной, летящей.

Другая женщина была очень пожилая, невысокая, щупленькая, с абсолютно седой головой и большими детскими глазами. Она ласково улыбалась – то ли своим мыслям, то ли всему мирозданию.

Поравнявшись, обе женщины на мгновение замерли, глядя в глаза друг другу, и Полина, неожиданно для самой себя, вдруг спросила:

– А вы собак любите?

Старушка удивленно вскинула брови, но, продолжая улыбатьcя, быстро ответила:

– Я кошечек люблю. Их у меня две. Бусинка и Муся.

Полина, смутившись от своего внезапного вопроса, виновато улыбнулась и, пожелав старушке доброго дня, торопливо пошла дальше.

« Аппалинария, вечно ты ставишь меня в неловкое положение со своими инициативами. Напугала, по твоей милости, пожилую даму. К чему был этот вопрос про собак?» – мысленно выговаривала Полина незримой спутнице.

Легкий ветерок, налетев на большой куст у дороги и запутавшись в его ветвях, нежно выдохнул шелестом немногочисленных багряных листьев.

– Не торопись. Все еще будет.

Облако за правым плечом Полины слегка качнулось, отстранилось и стало чуть заметнее.

Дорожка неожиданно разделилась надвое, и Полина, задумавшись на секунду в какую сторону пойти, вдруг услышала тоненький перепуганный крик старушки:

– Что вы делаете, изуверы, она же утонет!

– Это то самое? – тревожно спросила Полина и, резко повернувшись, побежала обратно к тому месту, где разминулась с пожилой незнакомкой.

Анжела Львовна шла, никуда не торопясь, прогуливалась по знакомым с далекого детства местам и предавалась своим многочисленным воспоминаниям, которые уже и ей самой казались больше вымыслом, чем случившейся когда-то реальностью.

Повстречавшись с незнакомой красивой девушкой, задавшей ей этот странный вопрос, Анжела Львовна сначала немного растерялась, но потом успокоилась и, вернувшись в привычное благодушное состояние, продолжила свою прогулку.

« И собачек я тоже люблю», – размышляла Анжела Львовна. – «Но дома меня ждут Бусинка и Муся, а они с собачками не очень дружат».

Пройдя еще немного по песчаной дорожке, она свернула на хорошо умятую лесную тропинку и по ней вышла к небольшому озерцу, заросшему по берегу пожухлыми камышами и осокой. Редкие солнечные блики искрились и переливались на чуть колеблющейся водной глади.

Неожиданно раздался странный ноющий звук, затем всплеск, и по спокойной воде вдруг побежала сильная рябь.

Аккуратным движением, отведя от лица раскидистую ветку густого кустарника, Анжела Львовна посмотрела вдоль берега. Недалеко от нее трое подростков с хохотом кидали что-то в тихую стоячую воду. Детская забава развеселила и раззадорила Анжелу Львовну.

«А я когда-то лучше всех умела «блинчики» пускать», – подумала она и не торопясь пошла в сторону шумных ребят. Сначала ей пришло в голову продемонстрировать им свое мастерство, но, подойдя ближе, она решила просто понаблюдать за ними.

Мальчишки бегали и, толкаясь, орали у самой кромки воды. Наконец один из них, извернувшись, отскочил в сторону и с криком: « Моя. Я швыряю!» – бросил в воду большой черный камень, который, мелькнув в воздухе, со странным визгом упал в озерную гладь, но почему-то не утонул, а снова показался на поверхности и с тем же жалобным подвыванием развернулся и поплыл обратно.

Усиленно щурясь, Анжела Львовна вглядывалась в странный предмет, хотя уже поняла, что это маленькая черная собачонка, которая из последних сил плывет к берегу, отчаянно фыркая и захлебываясь.

Подростки прыгали, гоготали и, улюлюкая, нетерпеливо отталкивали друг друга, чтобы выхватить бедолагу из воды. Намерения их были очевидны, и было понятно, что еще одного «заплыва» собачка не выдержит.

Анжела Львовна замахала руками и закричала тоненьким перепуганным голосом:

– Что вы делаете, изуверы?! Она же утонет!

– Так мы и хотим ее утопить!– радостно взвизгнул один из подростков. – Мы поспорили, кто утопит, тому…

– Ты что, Став, придурок? Перед каждой старухой отчитываться будешь? – перебил его другой парень. Он был старше и крупнее остальных ребят.

От его резких слов веяло неподдельной злобой и властностью. Став, на которого он прикрикнул, как-то весь сжался и забормотал:

– Да ладно, чего ты…

В это время третий мальчишка, зайдя в воду чуть ли не по колено, выхватил полуживую собачонку и восторженно заорал:

– Все, деньги мои! Я кидаю!..

– Стойте, не надо, не кидайте, – чуть не плача, запричитала Анжела Львовна. – Я заплачу, у меня тут есть, вот…

Трясущимися руками она начала шарить по карманам, собирая в ладонь мелочь.

– Засунь себе это, знаешь куда, старая ведьма! – в ярости заорал на нее крупный парень, раздосадованный, что отвлекся и не вытащил собаку из воды первым.

– Ну как же, сыночки, это же живое существо, тварь божья. За что же вы ее утопить хотите?– беспомощно умоляла Анжела Львовна. Слезы катились по ее морщинистым щекам.

– Вот именно, что тварь! – радостно крикнул счастливчик, вцепившись мокрыми покрасневшими пальцами в холку обессиленного животного.

– Кидай уже, Мих! – рявкнул на него Крупный.

Мих послушно размахнулся и со всей силы швырнул несчастную собачонку подальше от берега. Черный мохнатый комочек чуть слышно пискнул и обреченно мелькнул над холодной темной водой. Но вдруг собачка перекувырнулась в воздухе и, резко поменяв направление, полетела в сторону Анжелы Львовны. Старушка, как завороженная, протянула руки вперед, и полуживая мокрая страдалица упала в ее теплые ладони, вышибая из них в траву звонкую мелочь.

Ошеломленные подростки замерли, отслеживая полет своей жертвы. Глаза их, как стеклянные пуговицы, блестели от удивления и страха.

Первым пришел в себя Крупный.

– А какого хрена ты нашу собаку… – начал было он, но Анжела Львовна перебила его вкрадчивым голосом:

– А где это сказано, что она ваша? У вас, может быть, паспорт на нее имеется? А если ваша, то чья именно? Я хочу обратиться в полицию с заявлением – на предмет жестокого обращения с животным.

По щекам Анжелы Львовны еще катились две крупные слезы, но голос ее стал сильным, грудным. Слова она произносила не спеша, уверенно, с расстановкой. Лицо и осанка ее менялись на глазах: из плачущей старушки она превращалась в уверенную статную, хоть и пожилую, даму, без тени истерики и беспомощности.

Мальчишки боязливо попятились. Первым, опять опомнился Крупный.

– Отдай … те нашу собаку, она не ваша. Она вон его, – он кивнул в сторону Става.

– Чего это моя? – испуганно попытался возразить тот, но быстро замолчал.

– Да, – продолжал самоутверждаться Крупный. – Она наша, что хотим, то с ней и делаем.

– Заблуждаетесь, юноша!– возразила Анжела Львовна Аппиным голосом. – Вы с ней что хотите, то и делаете по другой простой причине. Полная безнаказанность! Заступиться некому. Сдачи не прилетит.

– Да не-е-е, – подал голос Мих. – Она меня укусила. Зараза! Она для общества опасна. Мы – эти, как они… Санитары… Этого… как его …

– Так ты ей сигаретой в морду тыкал. Горящей… – хихикнул у него за спиной Став.

– А вот если он, – Анжела Львовна кивнула в сторону Крупного, – тебе лицо сигаретой прижжет, ты укусишь его? Или сразу утопишь за это?

Почти совсем уже пришедший в себя Крупный, хотел было, что-то сказать Анжеле Львовне и сделал шаг в ее сторону, но вдруг остановился и начал хлопать себя по карманам. Наконец, нашел в нагрудном пачку сигарет и, закурив, как будто задумался. Минуту он курил и стоял неподвижно, но потом, обернувшись, пристально посмотрел на Миха.

– Ты чего, чего? Мэн! Ладно, ты того … мало ли, что эта ведьма сказала! – пятясь, испуганно забормотал Мих.

Крупный Мэн дважды глубоко затянулся и, зажав сигарету в пальцах, уверенно словно, наконец, решил для себя сложный, давно мучивший его вопрос, направился к Миху. Тот беззащитно замахал руками, шагнул назад и, поскользнувшись, упал. Мэн неторопливо подошел к нему, наклонился и погасил горящую сигарету о его пухлую щеку, совсем рядом с левым глазом. Мих истошно завизжал от боли и, вдруг вывернувшись из-под нависшего над ним Крупного, с сумасшедшей яростью вцепился зубами в его руку.

– Осторожно, Мих! – тоненько и весело закричала Анжела Львовна. – Собачка тебя чуть-чуть цапнула, а ему ты руку сейчас откусишь!

– Он мне глаз чуть не выжег,– мстительно зашипел Мих, отплевываясь от чужой крови.

– А ты утопи его! – язвительно посоветовала Анжела Львовна.

– Ты мне, сука, руку прокусил! – прохрипел Крупный Мэн.

– Ну, или ты его утопи! – не унималась старушка.

И вдруг вышедший из оцепенения Став запричитал испуганным, почти девчачьим голосом:

– Поцы, поцы, вы чего? Она загипнотизировала вас! Она убить нас хочет!

– Не хочу я никого убивать! Я подискутировать с вами желаю! Обсудить проблему добра и зла, выслушать ваши доводы и аргументы. Вы же имели какие-то веские предпосылки, которые обусловили ваши жестокие действия в отношении этого беззащитного животного? Или так, походя решили – утопим и ладно!

Голос Анжелы Львовны теперь звучал звонко, почти по-детски. Она на месте энергично перешагивала с ноги на ногу и ласково поглаживала задремавшую у нее на руках собачку. Казалось, еще немного, и пожилая дама кинется в пляс, как озорная Снегурочка на Новогоднем празднике – соберет хоровод и весело запоет: «Встаньте, дети, встаньте в круг…»

– Ах ты п… старая! – грязно выругавшись, Крупный Мэн повернулся к Анжеле Львовне и, забыв о прокушенной руке, двинулся в ее сторону.

– Вопросики задаешь, бл…? Любопытство замучило? – орал он.

– О-о-о! – весело подпрыгнула на месте неугомонная старушка. – Оппонент! Дискуссия завязалась!

Крупный Мен яростно замахнулся на нее, и она, ласково глядя ему в глаза, с интересом спросила:

– Бить будите?

Но тут же, перехватив правой рукой сонную собачку, выставила вперед левую и низким грудным голосом, как заклинание, произнесла:

– Отодвинься, твой черед еще не настал.

Крупный Мен сразу поник, размяк и, уронив руки вдоль тела, сделал несколько шагов в сторону и застыл.

Анжела Львовна осторожно обошла его и, повернувшись к Ставу, начала пристально всматриваться в лицо мальчика. Тот зябко ежился, отводил глаза и явно хотел убежать, но не мог.

– Ну и что ты стоишь, смотришь? Вот она – тварь, – Анжела Львовна, не глядя, ткнула пальцем в сторону Миха. – Укусил, чуть не отгрыз руку твоему приятелю. Действуй! Утопи его! Швырни его в воду!

– Он тяжелый, – плаксивым голосом возразил Став.

– Нет! Он маленький и легкий. Он беззащитный и бесполезный. Он никому не нужен. За него сейчас некому заступиться.

И пока она говорила, Мих в самом деле стал уменьшаться в размерах, сжиматься, съеживаться, пока не превратился в крошечного Миха, размером с чайную ложечку.

– Ну это уж через чур! – опомнилась Анжела Львовна. – Совсем изничтожился. Давай уж немножко побольше.

Мих тут же слегка подрос.

– Ну вот, видишь, он легкий, трепыхается, его утопить – раз плюнуть. Сколько там за собачку причиталось?

– Сто, – боязливо ответил Став.

– Всего-то. Я тебе тысячу дам. Топи его, действуй!

Став, тяжело дыша и всхлипывая, наклонился к крошечному Миху и поднял его за шиворот. Мих повис в воздухе, беспомощно болтая ногами, а ручками пытался ухватить приятеля за пальцы, вдруг ставшие такими большими, взрослыми и сильными. Он дрыгался из стороны в сторону, дергался, стараясь высвободиться и ускользнуть. Став, как завороженный смотрел на него: маленький, жалкий червячок, болтается, сучит ножками, что-то пищит, о чем-то просит. Став хихикнул.

– Сто тысяч, – густотой дыхнул ему в ухо голос Аппалинарии.

Глаза Става округлились. Он ошарашено глянул на Анжелу Львовну.

– Хорошо! Миллион! – с энтузиазмом произнесла старушка.

– Топи, придурок! Чего ты ждешь? Кидай! Дай я!

Став обернулся.

Крупный Мэн, на плохо гнущихся ногах, двигался к нему. Он всем корпусом подавался вперед, тянул руки с растопыренными пальцами, спотыкался и, выругавшись, все-таки упал, не дойдя несколько шагов.

– Не кидай, подожди, дай я! Я сильнее кину, дальше, он не выплывет.

Крупный Мэн почти рыдал от ярости, не в силах подняться.

Став смотрел на него, непроизвольно отведя руку, в которой дергался Мих, подальше в сторону.

– Ты чего, Мэн? Это же Мих…

– К черту! Чего он тебе? Их таких по жизни еще немерено будет. А здесь – миллион! Кидай! Дай, я кину, деньги поделим.

Крупный Мэн, совладав с непослушными ногами, встал на четвереньки и пополз к отступающему Ставу. Он рычал, матерился и не спускал глаз с дрожащего Миха.

– Есть же люди до чужого добра жадные… – весело суетясь вокруг, подначивала Анжела Львовна. – Не прозевай, Став. Тебе за Миха миллион обещан, – и тут же, заглянув ему в глаза, Аппиным голосом добавила: – И неважно, что он все-таки человек…

Крупный Мэн рывком кинул свое тело вперед и ухватил Става за ногу.

– Дай, дай я! Дай мне… – хрипел он, трясясь от азарта и злости.

Он с силой ударил Става кулаком по колену, и мальчик, присев от боли и взмахнув руками, нечаянно отшвырнул пищащего Миха в сторону. Описав в воздухе дугу, тот упал в воду недалеко от берега. Там было рыхлое, илистое дно, и Мих, попытавшись встать на свои крошечные ножки, вдруг провалился в гнилую жижу по пояс. Густая грязь начала засасывать его, как трясина. Мих жалобно пищал.

Став рванулся в его сторону:

– Мих, держись!

– Он же тонет, тонет! – перепугано закричал он Крупному Мэну, крепко вцепившемуся в его щиколотку. – Пусти, он захлебывается!

– Пусть тонет, так и надо! Не лезь! – орал Крупный. – Она миллион обещала…

Став попытался ползти к воде, где бултыхаясь, задыхался Мих, но Крупный Мэн не отпускал его. И тогда Став, развернувшись, со всей силы ударил его в лицо ногой, обутой в фирменный кожаный ботинок со стальной подковкой и металлическими заклепками. Крупный взвыл и отпустил его ногу.

Миха уже не было видно на поверхности, и Став, перекатившись по мокрой жиже, широкой пригоршней зачерпнул холодную грязь в том месте, где только что изо всех сил барахтался Мих. Затхлая вода ушла сквозь пальцы, и мокрое дергающееся тельце осталось лежать в ладонях Става.

– Спасите его, он умирает! – зарыдал Став, обернувшись в сторону Анжелы Львовны.

Перепуганная старушка уже бежала к нему. Как-то незаметно для обоих, Мих, выскользнув из пальцев приятеля и упав в траву, вернулся к своему прежнему виду, и Анжела Львовна вместе со Ставом, подхватив мальчика подмышки, тяжело вытащили его из зарослей осоки на берег. Вода холодными струйками стекала с обессиленного Миха, и, хрипло кашляя, он судорожно отплевывался, хватая посиневшими губами потоки свежего ледяного ветра.

– Давай положим его, миленький, на травку, вот сюда – здесь пригорочек, посуше. Сейчас ему легче станет. Вот, он уже не задыхается, дышит уже!– взволнованно приговаривала старушка.

Трясущийся от холода Мих потихоньку приходил в себя. Он испуганно переводил взгляд с Анжелы Львовны на приятеля и обратно, словно пытался понять, что с ним случилось.

– Я шел… Там скользко… – бормотал он, то ли оправдываясь, то ли стараясь вспомнить недавние события.

Анжела Львовна усердно хлопотала около него. Роясь в своей полотняной сумочке и вынимая из нее то салфетки, то бутылочку с водой, она быстро выговаривала перепуганным мальчишкам:

– Я же кричала, чтоб вы в эту грязь не лезли. Тут такая трясина! Нашли, где играть! Куда ваши родители смотрят?

Достав из сумки тонюсенький плед, аккуратно скатанный в небольшой разноцветный рулончик, она начала стаскивать с Миха набухшую от воды куртку и при этом негромко говорила, то ли требуя послушания, то ли уговаривая его.

– Вот закутайся в плед, прямо с головой накройся, так скорее согреешься. Он тоненький, но теплый. С собой взяла. В электричках такие сквозняки иногда бывают. Куртка твоя насквозь мокрая, аж течет с нее. Стасик, помогай, держи пакет, мы ее туда положим.

– Я не Стасик, я Никита. Это у меня фамилия Ставинский, – словно извиняясь, проговорил мальчик.

– Надо же какая красивая фамилия. Почти Стравинский! – искренне восхитилась Анжела Львовна. Все трое со стороны производили вполне мирное впечатление: бабушка с двумя внуками хлопотливо собиралась домой после неудачного пикника.

По требованию энергичной старушки, Мих, укутанный в цветастый плед, поднялся с земли. Неуверенно переминаясь на месте, он старался согреться и размять задеревеневшие ноги.

– Ладно, Миша, пойдем потихоньку, надо домой тебя отвести. Ты-то хоть Миша? – заботливо поправляя загнутый край пледа, спросила Анжела Львовна.

– Миша, – чуть слышно ответил промокший мальчик.

– Вот и хорошо, – улыбнулась она и наклонилась, чтобы поднять с земли свою сумку и мешок с промокшей курткой, но Никита опередил ее.

– Я возьму, я понесу, – и, немного замявшись, спросил: – А Стравинский – это кто?

– Это композитор. Я потом расскажу. Ой, придерживай Мишу, он шатается!– и оба кинулись к неуверенно стоявшему, ослабевшему мальчику. Очень осторожно сделав первые робкие шаги, Мих, опираясь на заботливые руки, постепенно начал двигаться чуть смелее и увереннее. Так потихоньку старушка и ребята удалялись от страшного места, словно не помня ничего из того, что случилось с ними некоторое время тому назад.

Они прошли совсем близко от распростертого на траве Крупного Мэна, увидев всего лишь охапку грязных осенних листьев, сметенных сюда сильными порывами северного ветра. Ни боль, ни тревога не коснулись их.

– Постойте, мальчики. Мы ничего не забыли? – спросила Анжела Львовна.

Они одновременно обернулись, некоторое время растерянно оглядывая пустой берег с пожелтелой травой и вытоптанными камышами.

– У нас с собой, вроде, ничего и не было, – неуверенно сказал Никита. – А вашу сумку и мешок с курткой я захватил. Как будто – все.

– Да, да, все. Пойдем, а то Миша едва на ногах стоит, – спохватилась Анжела Львовна, и они пошли дальше.

Никита поддерживал приятеля под руку, с другой стороны щупленькая Анжела Львовна подставляла свое хрупкое плечико, чтобы подстраховать от падения пострадавшего ребенка. Они шли не спеша, аккуратно глядя себе под ноги, изредка о чем-то переговариваясь. И, уходя все дальше в густоту деревьев от холода темной воды, больше ни разу не оглянулись.

Полина, сделав пару шагов, вышла из-за шероховатого ствола большой старой березы. Она неотрывно смотрела вслед уходящей нескладной компании.

– Ну, предположим, – задумчиво произнесла она. – И что теперь? Что с ними будет дальше?

– Не знаю. Родители, наверное, отругают. Анжеле Львовне, скорей всего, будут признательны. Может быть, завяжется знакомство. Она дама позитивная, интеллигентная, интересная в общении, – ответил Полине тихий рассудительный голос.

– Я не об этом. Они сегодня едва не убили живое существо. Убивали… резвясь, лихо, с азартом… боролись за премиальный фонд. Что будет завтра? Жестокость в их сердцах… Она осталась?

Полина с трудом подбирала слова, и губы ее подрагивали, кривясь в мучительной ухмылке.

– Они не будут помнить весь сегодняшний день, но и бесследно он для них не пройдет. Они уже никогда не станут прежними. В любом случае, этот жесткий эпизод закончен, и его участники больше не обозначатся в твоей жизни, – витиевато отозвалась Аппа.

Полина провела по лицу озябшими ладонями, словно умываясь, и торопливо согласилась, успокаивая себя.

– Ну да, подростки, они такие жестокие бывают. Этот сложный возраст, когда сам себе не хозяин. Гормоны, половое созревание… Пубертатный период, одним словом, – рассуждала она вслух.

И вдруг резко повернулась в сторону Крупного Мэна.

– А что с ним делать? – спросила она.

Парень лежал на мокрой траве, вытянувшись во весь рост, и не шевелился.

Полина подошла ближе и наклонилась к нему. Глаза его были открыты, по лицу катились слезы.

– Вставай, вставай! Что с тобой? – она потянула парня за руку, стараясь помочь ему подняться.

– А ведь не было никакого миллиона. Развод, полная лажа. Как я, дурак, повелся? Что это со мной было?!

Крупный Мэн сильным движением рванулся и быстро встал на ноги.

–Ты еще кто такая? – зло спросил он. – Чего лапаешь?

Полина, не удержавшись, съязвила:

– Посулили мешок денег? А потом мимо прошли и не вспомнили, даже не заметили. Обидно. Но ты переживешь.

Она отодвинулась подальше от сердитого парня и посмотрела в ту сторону, куда ушли Анжела Львовна и ребята. Мэн проследил ее взгляд.

– Что? Твоя бабка была? Клоуном тут прыгала, верещала, кошельком размахивала. Видать бабло водится! Миллиончик не давит? Поделиться не хочешь, сука?

Полина передернула плечами, словно стряхивая прилипшую грязь. Она не успела ничего ответить, как Крупный Мэн оказался рядом. Он стоял, тяжело дыша ей в лицо и, сделав еще один шаг, наступил на ногу.

– Нарисовались, бл.., веселуху испортили … Компенсировать не желаешь?

Полина с силой оттолкнула его.

– Убийство ты называешь веселухой?! – губы ее дрогнули в брезгливой усмешке. – А за мифический миллион так и приятеля утопить не жалко? Где же находится этот замечательный террариум, в котором столь умело выращивают такие великолепные экземпляры гаденышей и мерзавцев? Это ж какой опыт иметь надо, какие навыки и старание. Личный пример, я полагаю, не последнюю роль играет. Кто ж у нас папа-мама? – произнесла она ехидно и тут же пожалела о сказанном.

Лицо парня побелело, исказилось от ярости, пальцы сжались в кулаки. Остервенело матерясь, он ринулся к ней, замахнулся, но, вдруг передумав, схватился за сумочку, висевшую на длинном, перекинутым через плечо ремешке, и со всей силы дернул ее.

«И все-таки деньги», – подумала Полина. – «Боже, как примитивно».

Крупный Мэн смотрел на нее ненавидящим взглядом, и она, попытавшись отодвинуться от него, потянула сумку к себе. Он со всей силы ударил ее по руке. Вскрикнув от боли, Полина разжала пальцы; сумка оказалась в руках Мэна. И вдруг, с артистической ловкостью, он отстегнул ремешок и набросил его на шею растерявшейся Полине. Не отрывая пристального взгляда от ее лица, Мэн начал медленно затягивать его. Это было так неожиданно и так нелепо, что в первое мгновение она больше удивилась, чем испугалась. Но когда ремешок впился в шею сильнее, Полина запаниковала и начала отбиваться, суматошно размахивая руками, словно на нее напал рой диких пчел. В памяти замелькали обрывки фраз: «сильно надавите пальцами на глаза нападающему», «коленом в пах», «локтем в челюсть». Но тело не слушалось ее, и руки беспорядочно мелькали в воздухе, как крылья ветряной мельницы. Ремешок немного ослаб, потом и вовсе соскользнул на землю ненужной вещицей, и Полина, слегка переведя дыхание, вдруг почувствовала прикосновение чужого холода и гнева: цепкие недетские пальцы яростно и сильно сдавили ее горло. И тут ужас накрыл ее с головой.

«Аппалинария, ты чего ждешь?! Пока он меня задушит?!» – заорал внутренний голос Полины.

– Я думала, ты сама с подростком справишься, – невозмутимо ответила Аппа.

Старая береза, стоявшая позади, вдруг ожила. Немногочисленные листья мелко задрожали. Могучая вершина склонилась чуть ли не до земли, и длинная сухая ветка мощным ударом отшвырнула озверевшего парня далеко в сторону с такой силой, что он дважды перекувырнулся через голову и, ударившись спиной о торчащий из земли ветхий пенек, остался лежать не двигаясь.

Полина прислонилась к шероховатому стволу и начала растирать кожу, горящую от грубого прикосновения чужих рук. Дыхание ее сбилось, воздух с трудом проникал в легкие. Она мучительно кашляла, наклоняясь вперед, и паника, охватившая ее, заставляла содрогаться все тело. Она посматривала на лежавшего невдалеке Мэна и не чувствовала ничего, кроме страха и отвращения.

Легкий ветерок, смахнув с ветки пожелтевший листик и покачав в своих студеных ладонях, мягким движением послал его в сторону Полины. Листок слегка коснулся живительной влагой ее горячего лба, приводя в чувство. Она глубоко вздохнула, выпрямилась и сделала шаг в сторону, стараясь больше не смотреть туда, где лежал Мэн. Страшная усталость охватила ее. Безумно захотелось домой, в тепло и уют тихой квартиры.

«Найти сумку, там ключи, и на сегодня – достаточно», – подумала Полина и начала осматриваться вокруг.

Наконец, увидев сумочку, она подняла ее, прижала к себе и, сделав над собой усилие, все-таки обернулась. Парня нигде не было, и Полина, опасливо оглядываясь, почти физически ощутила угрозу, будто кто-то провел по спине сильной когтистой лапой.

– Ой все, я нагулялась! – содрогнувшись, сказала она себе и торопливо направилась в ту сторону, куда ушли Анжела Львовна и мальчики.

Стремительно вечерело. Проглядывающее сквозь тяжелые тучи солнце еще висело над горизонтом, едва касаясь его, а вокруг было уже сумрачно и безлюдно.

Полина рассчитывала, что дорожка выведет ее к главным воротам парка, но она, неожиданно вильнув, уперлась в высокий сплошной забор, отгораживающий чью-то обжитую территорию. Вдоль забора росла высокая трава, и дорожка, извиваясь, то ныряла в нее, почти теряясь, то уходила в сторону, становясь широкой и безопасной. Полина торопливо шла по ней, старательно глядя под ноги и обходя часто попадающиеся темные лужи. Она уже достаточно пришла в себя, отдышалась, осмелела и негодовала на свое безволие и мягкотелость.

«Как можно быть такой некчемной слюнтяйкой и допустить подобную выходку со стороны подростка?» – мысленно отчитывала она себя.

Где-то за забором были слышны людские возгласы и смех, негромко играла музыка, и Полина, окончательно успокоившись, шла уже не торопясь, поглядывая по сторонам, стараясь понять, где сейчас находится и как выйти к центральным воротам. Неожиданно забор закончился, дорожка резко вильнула и теперь, став узкой и неровной, тянулась вдоль самодельного частокола, очевидно уводя далеко от центра.

Полина прошла вперед еще немного и остановилась. Больше не было слышно ни голосов, ни музыки. Она повернулась и вскрикнула от неожиданности: в нескольких шагах от нее стоял Крупный Мэн; в руках он держал огромных размеров нож. Почему-то именно величина опасного предмета раззадорила Полину.

– Что, задушить не получилось, так ты за тесаком сбегал?– проклиная себя за неуместный оптимизм, засмеялась она. – И размерчик, прямо скажем, не мелкий. Будто на слона идешь.

Парень смотрел на нее исподлобья. На скулах его яростно перекатывались желваки. Его бесила неуязвимость этой дамочки, ее нежелание сдаться, заплакать, умолять о пощаде. Все то, что сделало бы его сильным и значительным в собственных глазах. Из памяти, каким то образом исчезли нюансы и события, с помощью которых ей удавалось уворачиваться от его безумного желания уничтожить ее. Он даже не понимал, откуда в нем эта ненависть; он просто хотел, чтобы этой особы обязательно не стало. Пересыпая слова беспрестанной руганью, Мэн заговорил зло, быстро, с азартом:

– Все хихикаешь-потешаешься, смешно тебе? Всерьез меня не воспринимаешь?! Так я заставлю!!! Кого ты там облюбовала, кого спасла, чьими руками? Шавку бездомную, чувачков-малолеток? С помощью старой клоунессы, фиглярки маразматичной? Всех тварей найду, выпотрошу и к тебе на порог свалю. Похихикаешь тогда! Но, может быть, с тебя начну. Еще не решил.

Словно и не было поздней осени с мелким моросящим холодным дождем. Небо в один миг заволокло клубящимися грозовыми тучами, засверкали бесшумные молнии. На мгновение все зловеще замерло, точно приготовилось к прыжку в бездну. И, наконец, ветер, будто очнувшись, выдохнул воздушной поток такой силы, что все вокруг завыло и загрохотало.

Как только Крупный Мэн начал говорить, Полина медленно пошла в его сторону. И теперь она стояла напротив, молча в него вглядываясь Аппиными глазами. Над его головой слабо прорисовываясь, мерцало число одиннадцать.

– Что, не нравлюсь? – яростно спросил парень.

– Очень.

Взгляд Полины помрачнел и ожесточился. Волосы потемнели, выпрямились и тяжелыми вороньими крыльями легли ей на плечи. Ее красивое лицо словно окаменело, превратившись в маску гнева и брезгливости.

– Бл…! Вас тут две, что ли? – в голосе Крупного Мэна появились нотки страха и растерянности. Пытаясь унять охватившую его панику, он медленно пятился, отступая, пока не уперся спиной в забор из прогнивших прутьев. Мэн едва сдерживался, чтобы не закричать и не позвать на помощь. Нож давно выпал из его вспотевших ладоней.

Аппалинария надвигалась и нависала над ним неотвратимым стихийным бедствием. Порыв ветра подхватил ее и, оторвав от земли, плавно покачивал в воздухе. Полы незастегнутого плаща, шуршали и хлопали, развиваясь в разные стороны. Голос ее, казалось, доносился из каждого миллиметра грохочущего пространства. Он гудел и гремел, как гроза. Шелестел, как вихрь в метущейся листве. Под силой его разлетались тучи, высвобождая синеву неба. Гнулись со стоном громады деревьев.

– Настал твой черед! Ты – сорняк. Ты – злобное недоразумение. Ты – плесень, угрожающая чужим жизням. Ты – гниль подзаборная. Зловонная и растекшаяся. Так и будь ею!!!

Мэн не выдержал, дико закричал и, в ужасе озираясь по сторонам, попытался бежать. Но рванувшись, вдруг почувствовал, как тело плавно уходит вниз, в жижу, в грязь, опускаясь в нее, растворяясь в ней и становясь ею.

–Нет, нет, не хочу, не надо, пусти…– успел прохрипеть он, прежде чем растекся и смешался с зеленой вязкостью затхлого месива.

Гроза разом утихла. Полина с досадой и брезгливо посмотрела на нескончаемую слякоть, пузырящуюся у нее под ногами.

– Вот полежи тут и подумай о своем поведении. И не торопись. У тебя впереди целая вечность! – сказала она нравоучительным голосом.

Потом, машинально поднеся руку ко лбу и прикрыв глаза, прошептала:

– Сумасшествие какое-то. Этого просто не может быть!

Она посмотрела по сторонам, выискивая возможность обойти растекшуюся перед ней грязь и, не найдя ни единого сухого места, пошла по высокой мокрой траве.

–Так, все, не хочу ничего вспоминать! Ничего помнить не желаю! Это был сон, ночной кошмар! Забыли! – звенело в голове и сердце Полины. Ее вдруг начала бить такая сильная дрожь, что казалось, будто она разносится на многие километры, отдаваясь слабым эхом в густом воздухе вечерней глуши.

– Аппалинария, что мы натворили? Что ты учудила? Это была иллюзия, надеюсь? Метафора? Он сейчас идет домой и очень раскаивается? Он тоже не будет прежним?

– Вряд ли. Не всегда все можно сделать хорошо и сразу, – тихо отозвался голос Аппы, заглушаемый шелестом крыльев большой, низко пролетевшей ночной птицы.

Полина постаралась вникнуть в суть прозвучавших слов, но, поймав себя на мысли, что думает о другом, произнесла:

– И откуда ты взяла эти кошмарные выражения про гниль и плесень?

– Не знаю, – ответил размеренный голос. – В воздухе витало.

Перед мысленным взором Полины, возник опасный силуэт агрессивного парня с ножом, и ей подумалось: « Нет, все верно, он должен измениться и не быть прежним».

ЧЕРЁМУШКА

Двигаясь по уже знакомой извилистой дорожке вдоль забора и дойдя до его конца, Полина свернула на прежнюю тропинку и вдруг ясно поняла, куда надо идти, чтобы выйти на центральную аллею.

Пройдя мимо большой старой березы, минуя раскидистый колючий кустарник, Полина пошла по песчаной дороге и неожиданно услышала позади слабый шелест, словно кто-то робко позвал ее.

– Что? Опять?! – она гневно обернулась.

В высокой траве, у самой кромки, сидела та самая собачонка, черный мохнатый комочек, за жизнь которой, в результате, так яростно сражалась Полина.

Собачка осторожно вышла на дорогу и села посередине. Хвостик ее то неуверенно двигался из стороны в сторону, то замирал в напряженном ожидании. Глаза сияли надеждой и благодарностью. И в осеннем воздухе над ее настороженными ушками плавно покачивалось число десять.

«Две миссии за один вечер?» – удивленно подумала Полина.

На сердце у нее вдруг стало так светло и нежно, как будто и не было всего этого кошмара с нападениями и превращениями. Словно именно за этим – найти одинокую преданную душу – она и приехала в заросший осенний парк с его холодной темнотой и тревогой.

Она присела на корточки и протянула вперед открытую ладонь, подзывая ласковую животинку.

– Ничему тебя жизнь не учит. По кустам от людей шарахаться надо после твоих приключений, а ты ластишься. Ты, может, потеряшка? – сказала Полина, погладив осторожно подошедшую к ней собачонку. – Я думала, ты все-таки с ними ушла. Старушка тебя подобрала.

– Ты же помнишь, у Анжелы Львовны две кошки. Бусинка и Муся. Те еще штучки. Они не примут, – напомнила ей затихающая Аппалинария.

– Ах да! Бусинка и Муся. А у меня – Эсмеральда! Тоже с характером. Согласится ли? – засмеялась Полина.

– Ну тебя же терпит. Она филантроп, – вяло откликнулась Аппа.

– Ладно, пойдем со мной, – согласилась Полина, – не бросать же тебя здесь. Опять на какого-нибудь «мэна» наткнешься.

Она подхватила собачку под брюшко и нежно прижала к себе. Мохнатая мордочка животного лучилась от восторга, еще не веря своему счастью.

– Эсми! Эсми, иди сюда, знакомиться будем,– весело позвала Полина, ставя собачку на пол и переобуваясь.

В квартире висела напряженная тишина.

– Эсмеральда! – еще раз позвала Полина, проходя на кухню. Собачонка семенила за ней, робко озираясь.

– Да Эсмеральда же! Где ты, в самом деле?– нетерпеливо крикнула Полина.

– Не ори, – лениво возразила кошка, вдруг материализовавшись на подоконнике. – Вижу я, не можешь без сюрпризов. Вот зачем мне это? – она шевельнула хвостом в сторону собачки. – Мне и твоей компании вполне хватает.

Эсми плавно потянулась и улеглась, поглядывая на непрошеную гостью.

– А ничего, что это моя квартира? – улыбнулась Полина и, присев, погладила встревоженную псинку.

– Ой, не начинай! – Эсмеральда скроила недовольную мину и отвернулась, демонстративно разглядывая что-то за окном.

– Не переживай, – шепнула Полина на ухо собачке. – Мы ее уломаем. Она, в общем-то, сговорчивая.

Собачка неуверенно шевельнула хвостиком и с надеждой посмотрела на гордую Эсмеральду.

– Ну ладно, а зовут-то тебя как? – спросила Эсми, искоса взглянув на нее.

– Тяв! – радостно отозвалась собачка, с готовностью вскочив и яростно завиляв хвостиком.

– Что значит «не знаю»? – округлила глаза Эсми. – Полина Викторовна, как ее зовут? Как к ней обращаться-то? – и добавила опять флегматичным тоном: – Если понадобиться…

– Да я как-то не думала. Собачка и собачка, – призналась Полина. – Ошейника на ней не было… – и, обернувшись к повеселевшей гостье, спросила: – Ну, сама-то скажи, вспомни. Было же у тебя имя?

Собачка зашлась громким лаем, стремглав пробежалась по комнате и опять уселась у двери, с преданной готовностью глядя на новую хозяйку.

– Нет, нет, пожалуйста, без этих восторгов. Мы не глухие, – заволновалась Эсмеральда.

– Она говорить не будет? – удивилась Полина.

– Конечно, нет, – раздраженно ответила кошка. – Она же обычная. Собака и все!

– Ну, в общем-то, и правильно, – облегченно улыбнулась Полина. – Не каждый же день на улице разговорчивых животных подбирать.

Она подошла к холодильнику, открыла его и, обернувшись, подумала вслух:

– Что бы тебе дать? Ты же голодная, правда?

Собачонка застыла на месте, завороженно глядя на Полину.

– Так, ладно, я думаю, что куриное мясо для начала подойдет. А потом поразмыслим над твоим рационом.

И она, положив угощение в мисочку, поставила ее перед гостьей. Собачка, повизгивая, набросилась на еду.

– Черненькая, маленькая, мохнатенькая, – глядя на нее, перечисляла Полина.

– И шуму от нее немерено, – недовольным голосом добавила Эсми.

– Не придирайся. Мы все не идеальны. Я вот думаю, как ее назвать. Черненькая. Мохнатая, как шмель. Шумная, тебя раздражает. Не шмель, а муха. Мушка, может быть? – спросила Полина, взглянув на кошку.

– Таракашка, – огрызнулась Эсми ревниво.

– А что? Черная Мушка, – подытожила Полина, сделав вид, что не слышала ворчливую Эсмеральду. – О! Черёмушка!– И, наклонившись к собачке, провела пальцами по взлохмаченной спинке.

– Будешь Черёмушкой?

Собачка тревожно заворчала, переживая за еще недоеденное мясо, но потом на мгновение подняла мордочку и посмотрела преданными собачьими глазами Полине прямо в душу.

– Все! – обрадовалась та, – Черёмушка!

Не отрываясь от миски, Черёмушка весело завиляла хвостом.

– Черемуха же белая, – нехотя возразила Эсми.

– А у нас – черная, – засмеялась Полина.

– И потом, не черемуха, а Черная Мушка. Никто не догадается, а мы в курсе. И ей нравится. Надо же, как я угадала!

– Это ты с курицей угадала, – проворчала Эсми и начала неторопливо умываться.

На следующее утро Полина проснулась с тяжелым чувством, что не может вспомнить что-то очень важное. И на другой день это ощущение не отпускало ее. Полина ходила, как потерянная, в поисках чего-то забытого, утраченного, несделанного. Она пыталась расспросить Аппу, но та почему-то молчала, не отзываясь на вопросы.

На работе тоже не клеилось. Все валилось из рук, терялось и исчезало. Полина работала в институтской библиотеке не так давно, но будучи немного старше своих коллег, недавних школьников, она чувствовала себя ответственной за результаты, и единственная из всего коллектива пожилая дама, называя ее по имени-отчеству и призывая к степенности и солидности, веско добавляла: «Статус, Полина Викторовна, статус и авторитет!» Полина знала ее уже достаточно хорошо – во всяком случае, настолько, чтобы привыкнуть к манерным высказываниям и воспринимать их как особенности сложившихся взаимоотношений, а не как повод к недоумению и ерничеству.

«Я о чем-то забыла, что-то не сделала. Может быть картотекой надо заняться? Может Людмиле Витальевне что-то обещала?» – думала Полина, ненароком поглядывая на пожилую коллегу, сосредоточенно работавшую с документацией.

– Не припомню, дорогая, – ответила та на осторожно заданный вопрос. И, поправляя очки, добавила вкрадчивым голосом: – Но если вас не затруднит помочь мне с этими бесконечными отчетами, буду вам очень признательна, девушка.

Полина охотно включилась в нудную бумажную работу, надеясь хоть немного отвлечься. Она аккуратно заполняла бланки, находила и выписывала нужные цифры, подбивала итоги, но это не помогало. В мозгу по-прежнему бился навязчивый вопрос «что я забыла?», вызывая ноющую головную боль и отражаясь на лице непомерной сосредоточенностью и печалью.

Сидевшая напротив Людмила Витальевна, несколько раз взглянула на нее с тревогой и, в конце концов, не выдержав, сняла очки и разразилась озабоченной тирадой.

– На вас, Полина Викторовна, смотреть больно! Вы второй день, как в воду опущенная. Вы молоды, хороши собой. Откуда столько тоски и беспокойства? Что-то не так в молодой семье? Может быть, Полиночка, вы нуждаетесь в нескольких свободных днях для решения личных проблем? Не стесняйтесь, скажите. Я предоставлю вам необходимые отгулы. У вас их предостаточно.

Полина с готовностью улыбнулась, поблагодарила, сказала, что в ее жизни все хорошо и, посмотрев в окно, подумала, что какие-то слова Людмилы Витальевны цепляют и подталкивают к нужным действиям, но, так и не поняв, какие именно, опять вернулась к бумажной рутине отчетности.

Вечером, придя домой, Полина все еще пыталась понять, что так задело ее в словах коллеги.

– Взять несколько дней отгулов? Хорошая мысль, но… Еще что-то было сказано…

Неприкаянно походив по квартире, Полина, наконец, отвлеклась от навязчивых мыслей и занялась любимыми домочадцами. Покормила их, приласкала мурлычущую Эсми, на время ставшую обычной домашней кошкой, потрепала по холке восторженную Черёмушку и, ненадолго выйдя с ней прогуляться по дождливой вечерней улице, вернулась домой продрогшая и уставшая.

– Утро вечера… – сказала она то ли себе, то ли задремавшей на кухне кошке и пошла в спальню. Сняв с постели стеганное светлое покрывало и ощутив на теле холодок шелка ночной рубашки, она, подумав, завернулась еще в теплый мягкий халат и нырнула под одеяло.

– Пусть мне приснится мой любимый… – прошептала Полина, засыпая.

Наполняя собою город, ночь за окном растеклась шумом пронзительного ветра, скрипом качающихся оголенных ветвей и негромким гулом редких запоздалых автомобилей.

Неслышно спрыгнув с подоконника, Эсмеральда не торопясь прошла в спальню. Плавно обходя малозаметные в темноте мебельные силуэты, она подошла к занавешенному окну и, зацепив пышным хвостом мягкую ткань, аккуратно потянула ее за собой, отодвигая штору в сторону и впуская в комнату свет полнолуния.

Тонкий лучик острой иголочкой прошелся по светлым обоям, неспешно скользнул по уютному широкому креслу и, наконец, добрался до постели Полины. Эсмеральда легко вспрыгнула на одеяло и, словно ведя за собой холодный лунный отблеск, осторожно ступая, пошла к изголовью и улеглась пышным клубочком рядом с головой спящей хозяйки. Робкий луч слегка коснулся Полиной руки и словно, наконец, решившись, метнулся вверх и лег серебристой лентой ей на лицо.

С глубоким вздохом Полина села в кровати.

– Ну конечно! «Как в воду опущенная». Я все поняла, все вспомнила. Мальчишка в парке! Это была не метафора! Как мы могли оставить его там?! Он же человек, подросток, еще почти ребенок. Плохой ребенок, невоспитанный, злой, агрессивный. Хулиган даже! Но это не дает нам права смешивать его с грязью. И потом, цифры над его головой… Я должна была спасти его, а вместо этого… Мы же его утопили?!

– Ты не забыла? Он едва не задушил тебя, – возразил шелестящий голос.

– Но так же тоже нельзя. Это самосуд, – растерялась Полина.

– Это наказание! – все так же тихо ответила Аппа.

– Наказание? Не слишком ли жестоко? Он намеривался, но все же не сделал, – неуверенно проговорила Полины.

– Потому, что рядом с тобой была я, – отчеканил голос.

И тут, колыхнувшись неясной тенью, Аппалинария вышла из угла и остановилась посреди комнаты. Лицо ее не было закрыто капюшоном, но Полина, глядя на нее, не испытывала ни радости, ни удивления. Они смотрели друг на друга словно, были знакомы всю жизнь. За спиной Аппы мерцало окно, окрашенное ночным небом, и огромная луна светилась у нее над головой.

– И что? Надо, чтобы сделал? Какие поступки он должен совершить, сколько загубить жизней, чтобы наказание стало заслуженным? А как быть потом с этими жизнями? Положить их на алтарь познания его неразгаданной натуры? А если он повинится, раскается? Тогда и вовсе о них забыть?

Голос звучал тихо, неторопливо, но чрезвычайно четко. Каждое слово прорисовывалось в воздухе яркими буквами, зависало на мгновение и постепенно угасало, переливаясь серебристыми бликами.

Полина неподвижно сидела в постели, растерянно поглядывая на тревожное мерцание, и не знала, чем возразить.

– Это наказание, – машинально повторила она еще раз. Потом, резко выпрямившись и подняв голову, настойчиво произнесла: – Он его заслужил. Он его получил. И он его отработал. Сейчас же едем туда, и ты вернешь его к человеческой жизни.

– Ты ему вечностью пригрозила, – напомнила Аппалинария.

– Вот это точно была метафора. Едем немедленно, – решительным голосом ответила Полина.

– Хорошо, – легко согласилась Аппа.

Полина уже собиралась откинуть одеяло, чтобы встать с кровати, но Эсмеральда, прыгнув ей на колени, грациозно потянулась во всю силу своей кошачьей гибкости и спросила:

– А на часы смотреть будем? Сейчас два часа ночи…

Полина охнула и застыла. Кошка встала на задние лапки и, положив передние ей на плечи, мягко толкнула обратно на подушку. Погрузившись в уют теплой постели, Полина неторопливо повернулась на бок и тут же закрыла глаза. Сон будто и не покидал ее.

Луна аккуратно спряталась за крышу высотного соседнего дома, и в просвете раздвинутых штор тихо замерцало звездное небо.

– И зачем вообще куда-то ехать? – чуть слышно произнесла Аппалинария, растворяясь в полумраке уснувшей квартиры.

Загулявший пьяненький мужичонка, идущий неуверенной походкой вдоль шаткого частокола, остановившись, чертыхнулся. Мотающийся на ветру фонарь неярко освещал узкую неровную дорожку, всю залитую непроходимым грязным месивом.

– Тут по самый хрен затянет. Откуда натекло? – сердито забормотал он.

Зеленая вязкая жижа, растекшаяся по дальним кустам и травянистым зарослям, вдруг колыхнулась и начала стягиваться к ногам перепуганного мужика. Он отпрыгнул назад и ошалело наблюдал, как из глубокой колеблющейся вязкости, медленно поднимаясь, методично формируется человеческая фигура, постепенно приобретая очертания взрослого подростка. Густая слякоть, стекавшая с его лица, рук, одежды, на удивление, не оставляла никаких следов. Парень стоял, не шевелясь, словно ничего не чувствовал и не понимал, что с ним происходит. На его сумрачном красивом лице ярко горели большие серо-зеленоватые глаза. Брови, разделенные жесткой глубокой складкой, тяжело сошлись над переносицей.

Ветер несильно шевельнул светлые пряди на лбу, и парень, точно проснувшись, пришел в себя. Он сделал несколько неуверенных шагов, потом, как будто вспомнив о чем-то, рванулся вперед, почти бегом, и быстро скрылся из вида, растворившись в кромешной темноте осеннего утра.

Оцепеневший от страха мужичок долго смотрел на пустынную, теперь уже абсолютно чистую и ровную дорогу, не решаясь двинуться с места. Потом все-таки засеменил вперед, мелко крестясь и опасливо оглядываясь по сторонам.

– Спаси и сохрани, – бормотал он. – Ни капельки больше, ни глоточка… Упаси Боже.

Было еще очень рано, но небольшой пригородный поселок уже потихоньку просыпался. То здесь, то там в окнах вспыхивал свет. В красивом, аккуратном домике, похожем на пряничный, с нарядной голубой крышей, тоже засветились окна. Через несколько минут на большую открытую веранду вышел заспанный мужчина в теплой куртке, накинутой поверх домашнего халата. Прикрывая ладонью огонек зажигалки, он прикурил и повернулся в сторону огромного, пылающего светом многочисленных окон, дома по соседству. Оттуда доносился гневный мужской голос, периодически срывающийся на крик. Дверь пряничного домика опять приоткрылась, и из-за нее выглянуло милое женское лицо.

– Не замерз? – женщина вышла на веранду и, поежившись, прижалась к мужу. – Федор опять сына воспитывает,– сказала она грустно, проследив мужнин взгляд.

– Да там такой громила вырос… Скоро Федюня сам от него по шкафам прятаться будет, – ответил мужчина. – Ладно, пойдем в дом, а то простудишься, – добавил он, бережно обнимая жену.

– Где ты шлялся?! Мерзавец, тебя трое суток дома не было! Артемий, я с тобой разговариваю! Я два отделения на уши поставил. Тебя, негодяя, ищут. Все твои выходки мне боком лезут. Ты понимаешь, как это отражается на моей карьере? Ты понимаешь, что у меня конкурентов как тараканов в банке – каждый норовит сожрать каждого. А тут ты со своими выкрутасами, подлец! Вытаскиваю тебя, оправдываю, гарантирую! Это же все фиксируется, все же в минус, ты понимаешь это, негодяй? Опять ввязался в какое-нибудь дерьмо? Я не буду больше отмазывать тебя. Все, надоел, отправлю к твоей мамаше, в ее Мухосранск, пусть носится с тобой. Поживешь в этом вонючем захолустье, среди бомжей и алкоголиков, может, тогда научишься ценить отца, подлец!

Артемий стоял, низко опустив голову. Лица его не было видно. Отец в ярости встряхнул его за плечо.

– Что ты молчишь, мерзавец? Где ты был?

– Извини, папа. Я понимаю, что доставляю тебе много хлопот. Ты переживаешь за меня. Прости, больше этого не повторится, – тихо произнес парень, взглянув на него.

Отец опешил. Он ожидал какого угодно ответа, но не этого лепета. И вдруг его осенило.

– Ты что под кайфом, мразь?!

Не найдя больше слов, он в бешенстве замахнулся на сына, но Артемий, небыстрым движением, без особых усилий перехватил его кулак и, сильно сжав его в своих пальцах, резко повернул. Что-то неприятно хрустнуло, и отец, охнув, присел от боли. Сын, немного помедлив, отпустил его руку.

– Не расстраивайся, папа. Яблочко от яблоньки… – Артемий развернулся и не торопясь пошел к двери. Но прежде чем выйти, он остановился и тихо добавил: – А знаешь, я, пожалуй, приложу усилия и постараюсь упасть от тебя подальше… – и он вышел во двор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Небо на горизонте наконец-то слегка прояснилось. Подкрасив ярким светом тяжелые облака, наступило утро.

П

О Л И Н А

У Полины всегда было много друзей и хороших знакомых. Она была человеком общительным и доброжелательным, но и за словом в карман не лезла. Легко знакомилась и весело общалась с многочисленными приятелями и приятельницами.

Родители Полины сошлись поздно, будучи уже людьми зрелыми и состоявшимися. Четыре года они жили вместе, ничего не планируя. И вдруг неожиданно выяснилось, что скоро у них будет малыш. Они срочно поженились и с трепетом и недоумением стали ждать эпохального события.

Мама родила Полину в сорок пять. Статистически это был достаточно редкий случай, и в медицинской карте по беременности у нее жирными буквами было написано «старородящая». Полина всегда считала, что подобная формулировка безусловно являлась веским поводом подать в суд: хоть бы на медиков, а хоть бы и на само государство.

– Ставить клеймо на человека не позволено никому! – гневно заявляла она, слушая мамин рассказ.

Мама смеялась:

– Ну, правда, сижу я около кабинета врача, эту надпись в карточке ладошкой прикрываю, а вокруг меня сплошные дети, девочки, лет по двадцать.

Отец был на шестнадцать лет старше мамы и ушел из жизни, когда Полине исполнилось двенадцать. Родители не то чтобы сильно любили друг друга, они просто были единое целое, один – продолжение другого. И Полина очень боялась, что мама долго без папы не протянет.

После его кончины у мамы сдало сердце, но она не без основания считала себя женщиной сильной, стойкой и ответственной; принимая таблетки или отсчитывая в рюмочку капли и ловя на себе тревожный взгляд дочери, она сурово шутила:

– Пока на ноги тебя не поставлю, об этом не может быть и речи.

Но Полина навсегда запомнила, как однажды, впорхнув мотыльком в комнату, застала маму над старым семейным альбомом. Она гладила усталой ладонью фотографию отца, и по щекам ее катились слезы.

– Как мне тебя не хватает… – шептала она.

Полина, едва дыша, на цыпочках, вышла за дверь и, уйдя к себе в комнату, проревела там хороших полчаса. Было страшно жаль маму, но и ей самой не хватала любимого папочки.

Видя пример большой любви и ежедневное свидетельство нежных всепоглощающих отношений родителей, Полина иногда ощущала себя с ними третьей лишней. Редко, но это чувство возникало и после смерти отца, когда она тайком смотрела на задумавшуюся и грустную маму. Но она быстро выбрасывала из головы постыдные сомнения, вытесняя их яркими картинками веселых походов в лес за грибами и черникой, с палаткой, гитарой, в компании двух-трех папиных сослуживцев с семьями. С удовольствием вспоминала широкие папины плечи, где, будучи малышкой, восседала, крепко вцепившись в густоту седой шевелюры. Почти физически ощущала не единожды оцарапанные в кровь коленки, слышала свой истошный рев и видела круглые папины щеки, когда он, сидя рядом с ней на корточках, изо всех сил дул на ранки, пока мама обрабатывала их зеленкой и приговаривала «у кошки боли, у собачки боли, а у лапулечки моей – заживи». Припоминались и бесчисленные эскимо, съеденные тайком от мамы, потому что «есть на ходу вредно и абсолютно неинтеллигентно», но в компании папы это удовольствие можно было совмещать с катанием на колесе обозрения или просто с веселыми прогулками «за ручку».

Полина боготворила своих родителей, хотела походить на них во всем и, встретив в семнадцать лет Вадима, влюбилась в него без памяти. А когда узнала, что он на шестнадцать лет старше, поняла, что это судьба.

Он был нежным, заботливым, предугадывал все ее желания, носил на руках в прямом и переносном смысле, но иногда он неожиданно и надолго исчезал, потом внезапно вновь появлялся, говоря с улыбкой:

– Ничего личного, только бизнес.

Мама Полининого восторга не разделяла. Вадим ей почему-то не нравился, но она не пыталась на нее давить, а только просила не терять головы и благополучно окончить школу.

Сдав на отлично все экзамены и получив аттестат, Полина, еще до конца не определившись с выбором, начала методично ходить по учебным заведениям, посещая дни открытых дверей. Наконец, предпочтя архитектурное направление, подала документы в институт. Но в тот день, радостная, прибежав домой, она узнала от соседки, что маму на скорой увезли в больницу. Ошеломленная страшным известием, Полина опустилась на стул, и почти сразу же зазвонил телефон. Она сняла трубку; строгий голос сообщил ей, что мамы больше нет. А через несколько дней Полина поняла, что беременна.

Все покатилось автоматически, само собой, и ей казалось, что она наблюдает свою жизнь со стороны. Вадим был все время рядом. Полина вскользь сказала про беременность, и он засмеялся обрадованно, но тут же, спохватившись, согнал с лица улыбку.

– Господи, ну что ж все так сразу… И горе, и радость.

Он полностью взял на себя организацию похорон, оградив Полину от участия в этом. И только на кладбище не мешал ей, но все время поддерживал под руку и не отходил от нее.

Прошло некоторое время. Сжившись со своим горем и приняв его, Полина потихоньку возвращалась к обычной жизни. Вадим настоял, что в квартире необходимо сделать ремонт и нанял бригаду. Выкрашенные в яркие тона стены, переклеенные обои, обновленная и переставленная мебель поменяли облик жилья, и Полина согласилась, что так легче. Прошлое становилось воспоминаниями, а жизнь продолжала двигаться вперед.

Еще одной неожиданностью стали результаты УЗИ: Полине сказали, что у нее будет двойня, мальчик и девочка. Она тут же позвонила Вадиму, и он радостно закричал в трубку:

– Ого! Потрясающе! Это надо отметить, бегу к тебе!

Он примчался за считанные минуты, принес огромную связку разноцветных воздушных шаров и бутылку свежевыжатого сока.

Время шло. Вадим стал в разы предусмотрительнее прежнего, заботлив, внимателен и оберегал Полину от любых волнений и неурядиц. Она тихо подчинилась его ласковому диктату и, поглядывая на себя в большое зеркало, ждала, когда же он сделает ей предложение. Но Вадим молчал. И тогда Полина решила взять ситуацию в свои руки.

– Вадюша, а тебе не кажется, что у детей должен быть папа? – наигранно безразличным тоном, спросила она однажды.

Вадим посмотрел на нее долгим серьезным взглядом и промолчал.

– Я не поняла, Вадик, мы что, жениться не будем?

– Полинка, об этом – лучше не сейчас… Это длинный и сложный разговор. Я, собственно, давно хотел предложить тебе одну вещь: давай-ка мы с тобой в Германию поедем. Срок у тебя уже приличный. Пока паспорт тебе оформляю, то да се… Короче, и рожать там будешь.

– И там поженимся! – восторженно закричала Полина.

Вадим ничего не ответил, но она не обратила на это внимания. Он спешно начал заниматься оформлением документов, паспортом и подготовкой к отъезду.

К концу беременности у Полины начались сильнейшие приступы позднего токсикоза, и это так ее измучило, что переезд в другую страну прошел для нее почти незаметно. Что-то собирали, куда-то ехали, потом летели, опять ехали. И наконец, Вадим почти внес ее на руках в милый, аккуратный и просторный дом, находящийся в каком-то небольшом и чистеньком немецком городке.

То ли переезд, то ли токсикоз, то ли все вместе, но к родам Полина оказалась совершенно без сил. К тому же при очередном обследовании, обнаружилось тазовое предлежание одного из плодов, и врачи предложили ей сделать кесарево. Полина посоветовалась с Вадимом и согласилась.

Все прошло удачно и, заснув в операционной после внутривенной инъекции, она проснулась, уже мамочкой двух забавных крох. Тем не менее, детей Полине принесли на вторые сутки, а через некоторое время к ней пустили и Вадима. Он смотрел на малышей, нежно целовал Полинины руки, и глаза его поблескивали мягкой влагой благодарности. Полина потихоньку приходила в себя и была на седьмом небе от счастья. Вскоре она с детьми вернулась в уже родной и уютный дом на тихой улочке с высокими деревьями. Вадим взял на работу няню, которая занималась детьми и помогала по дому.

Полине нравилось возиться с малышами. Она с нежностью смотрела на двух очаровательных крох, по очереди качала их на руках и, с восторгом прислушиваясь к их нежному агуканью, следила за умильными гримасами на крошечных личиках. Но уложив малышей в кроватки и выйдя из детской, она с отчаянием чувствовала, что дети не занимают полностью ее мысли и сердце: она постоянно скучала по Вадиму. Ей хотелось всегда быть вместе с ним, держать его за руку, тереться лбом о его плечо, рассказывая о своих сомнениях или радостях, слушать его голос, смех и постоянно чувствовать на себе его внимательный взгляд, наполненный заботой и любовью. Полина понимала, что он не может все время быть рядом с ней, но ничего не могла с собой поделать. Без него время тянулось вязкой тишиной и тревожностью.

Опять, в который раз она бесцельно бродила по дому, переходя из комнаты в комнату, рассматривала картины на стенах, забавные безделушки на полках, фотографии в рамочках. Фотографий было немного. Строгие пожилые мужчины в дорогих костюмах, обменивающиеся рукопожатиями. Пара лебедей, касающихся друг друга красиво изогнутыми шеями, и чья-то рука с золотым колечком на безымянном пальце, протягивающая им кусок белого хлеба. Две смеющиеся девушки, играющие в бадминтон на лужайке перед домом и рядом фото одной из них, крупным планом, на фоне обветшалой стены какого-то древнего замка.

« Миленькая», – подумала Полина, разглядывая улыбчивое лицо девушки. От ласковых, с легким прищуром глаз и нежных, чуть приоткрытых губ, почему-то веяло нескончаемой тоской. Полина передернула плечами, поежилась и произнесла:

– Очень миленькая, но абсолютно несчастная.

Она не спеша пошла дальше, поглядывая в окна, в надежде увидеть вдали машину Вадима, а перед глазами почему-то все время стояла фотография с грациозными птицами, изогнувшими свои шеи в форме сердца, и рукой с кольцом на пальце. Наконец, Полина призналась себе:

– Да, хочу замуж, хочу колечко. Вадюша приедет – надо будет поклянчить…– улыбнулась она и еще раз взглянула в окно. – О, машина! Приехал! Наконец-то!

Вечером, когда они остались вдвоем, Полина, усевшись к Вадиму на колени, начала рассказывать, как ей одиноко и как она скучает без него.

– Ну, правда, родная… Бизнес обязывает, – отвечал он на Полинины упреки.

– Ты занят, а мне грустно. Я по тебе скучаю, – жалобно сетовала Полина. – Возьми меня к себе секретаршей.

Вадим расхохотался:

– Тогда моему бизнесу сразу хана. Я ни о чем думать не смогу, кроме красивой девочки в соседней комнате.

– Правда? Чтобы тогда еще такое придумать? А давай поженимся! Ты мне колечко на пальчик наденешь, первую брачную ночь замутим, в медовый месяц куда-нибудь махнем… – засмеялась Полина.

Она ждала, что Вадим, тоже посмеется, что-нибудь пообещает, но он почему-то буркнул в ответ:

– Посмотрим, – ссадил ее с коленей и как-то очень быстро вышел из комнаты.

Полина опешила. Но он почти сразу же вернулся, взял ее за руку и повел за собой.

– Действительно, поедем, купим тебе что-нибудь симпатичное… – сказал он улыбнувшись.

– Колечко! И ты сделаешь мне предложение! – весело согласилась Полина.

– Пока, только колечко… – серьезно ответил Вадим.

СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

Чередой шли недели и месяцы, казалось бы, счастливой семейной жизни. Но Полину не оставляло чувство, что приближается день чего-то большого и страшного. И он настал.

Вадим был дома, никуда не торопился, не собирался уезжать, но все время молчал. Это было редкостью для него. Находясь рядом с Полиной, он был разговорчив, весел, внимателен, шутил и искренне любовался ею. Сегодня же он хмурился и даже был мрачен. Полина тоже молчала. Ей не хотелось перехватывать инициативу.

– Полинка, нам надо поговорить, – наконец произнес Вадим. – Это надо было сделать давно … – он опять замолчал, не находя слов. – Разговор очень тяжелый…

– Ой, Вадюша, не руби хвостик по сантиметру! Что уже, говори, – не выдержала Полина.

– Да, да. Но я хочу, чтобы ты услышала меня, поняла и все время помнила: я действительно безгранично тебя люблю. Я даже не предполагал, что способен на такое глубокое чувство, но это так… – он опять замолчал, и Полина по-детски прошипела сквозь зубы, зловеще сощурив глаза:

– Я тебя сейчас укушу!

Вадим мучительно улыбнулся.

– Полинка, я женат, но …

Полина застыла, с изумлением глядя на него. Вадим пытался объяснить сложившуюся ситуацию, говорил что-то о юридической стороне проблемы, но она не слушала его и, особо не вникая в слова, вдруг отчетливо ощутила, что вот сейчас все встало на свои места, логично разъяснилось, обрело финальную законченность. И мамина неприязнь к Вадиму, про которую, как-то сразу вспомнилось, тоже стала ясна и понятна: женский опыт, чутье, материнская интуиция.

– Ну, в общем-то, все ясно!.. Только за каким чертом ты приволок меня сюда?! – грубо спросила Полина.

– Полинка, нет… Ты моя единственная и настоящая любовь. Да, это эгоистично, но я не хочу тебя потерять. Особенно теперь, когда у нас есть дети. Мы семья… Но жена… Я не могу просто так бросить ее. На самом деле, мы с ней хорошие друзья. Давние. Мы женаты уже двенадцать лет, нас многое связывает, мы через многое прошли… – Вадим говорил быстро, неотрывно глядя на Полину, удерживал ее, загораживая собой дорогу, когда она пыталась уйти, чтобы не слушать его.

– Ой, я сейчас зарыдаю! Расскажи мне подробненько обо всех ваших бедах! Ты вообще понимаешь, что сейчас говоришь? У тебя счастливый брак с чудесной женщиной-товарищем, подругой, но тебе еще молоденькую любовницу завести прикипело! На двух стульчиках посидеть захотелось?! Вадим, ты сломал мне жизнь! Мне только девятнадцать, а я уже мать-одиночка с двойняшками, – Полина и злилась, и язвила, и была безумно напугана, ощущая себя брошенной и преданной.

– Почему одиночка? Я же с тобой…

– Со мной?! Ты – чужой муж!.. Ты меня спросил, согласна я тебя с какой-то теткой делить?!

И вдруг сорвалась, заплакала, схватила Вадима за руки и закричала:

– Вадюша, миленький, я тебе верной женой буду! Я тебя больше жизни люблю! Разведись с ней, мы с тобой созданы друг для друга… Я стану хорошей мамой и нашим, и тем твоим детям…

Вадим прижал ее к себе.

– Ты моя любимая, ты – единственная. Нет у меня других детей, кроме наших…

Полина на мгновение застыла, потом вырвалась из объятий Вадима и, отпрыгнув в сторону, как дикая кошка, в ярости заорала на него:

– То есть ты сделал из меня суррогатную мамашу?! Твоя старая дура родить не может, так ты малолетку-простушку обрюхатил! Думаешь, все получилось, все класс?! А вот нет, я детей тебе не отдам!

Потом, словно опомнившись, опять повисла у него на шее, рыдая.

– Вадечка, любименький, родной, никто мне не нужен, только ты, слышишь, только ты! Брось ее, будь только со мной, я без тебя не смогу…

Все потемнело вокруг, утонуло в сизой пелене, потом стало черным, с багровыми проблесками и, наконец, исчезло вовсе.

Болела Полина долго и тяжело. Месяц она пролежала в больнице, потом ее перевезли домой, но постельный режим не отменили. Да она и сама не хотела вставать, почти ничего не ела. Мир вокруг нее провалился в какую-то черную бездну, и только бесконечное одиночество охватывало ее со всех сторон, накрывая своей тяжестью, как старое ватное одеяло. Иногда было просто нечем дышать. Сердце бешено колотилось где-то в горле, судорога пронзала все тело, и рыдания, складывая ее пополам, вырывались из груди с диким воплем и подвыванием. Сиделка, постоянно находившаяся рядом, подбегала к ней, затем появлялась медсестра. Полине делали укол, и она, постепенно успокаиваясь, засыпала с непреходящим чувством отчаяния. Время шло, год неуклонно катился к Рождеству.

– «У кошки боли, у собачки боли, а у лапулечки моей – заживи», – сказала мама, приоткрывая дверь в комнату, где лежала Полина.

Мама была рядом, но при этом сидела где-то высоко на облаке и смотрела сверху вниз.

– Мамочка, я совсем одна. Я потерялась. Мне страшно. Здесь темно и холодно. Можно мне к тебе? Я на облаке никогда еще не каталась, – сказала Полина жалобно, почувствовав себя маленькой девочкой.

– Об этом не может быть и речи. У тебя – дети, ты разве забыла? – строго сказала мама.

– Да они уже выросли, они большие. Я им не нужна. Я к тебе хочу, – продолжала хныкать маленькая Полина.

– Глупости. Ты тоже большая, а без меня вот не можешь. У них есть, конечно, папа и мама, но ты им тоже нужна. Ты всем нужна. Без тебя многим плохо будет, – уговаривал тихий неземной голос.

– Хочу на облако…– поднывала капризная кроха.

– Нет, на облако нельзя. Вы вдвоем здесь не поместитесь. А свободных двухместных облаков сейчас пока нет,– задумчиво сказала мама.

Полина перестала плакать и моментально повзрослела.

Мама продолжала.

– Тебя я, конечно, могу куда-нибудь пристроить, но он без тебя пропадет. Он без тебя не сможет.

– Не сможет? – тихо удивилась Полина. – Мамочка, он женат, он меня не любит…

– Нет, лапулечка, он тебя очень любит. Вы с ним единое целое, продолжение друг друга, – ответила мама. – Как мы с папой.

И тут Полина увидела, что из-за маминого плеча ей улыбается папа. Веселый, счастливый, он энергично машет рукой и шлет воздушные поцелуи.

– Мамочка, так на вас хватило двухместного облака?! Вы счастливы? – спросила Полина.

– Да, мы заслужили быть вместе в вечности, – улыбнулась мама, поглядывая на папу. – Нам тоже было нелегко, но мы преодолели.

– Вы с папой любили друг друга всю жизнь. Почему нелегко? – удивилась Полина.

– Всю твою жизнь, лапулечка. Но до твоего рождения… Ты многого не знаешь, детка, – возразила мама.

Она немного помолчала, потом добавила:

– Ваша любовь… Она не такая, как наша; она абсолютно иная. Ты просто люби его и помни, что он любит тебя. Очень любит!

– Но если он любит, почему мне так тяжело? – горестно вздохнула Полина, опять превращаясь в маленькую девочку.

– Давай я тебя по головке поглажу, и тебе станет легче, – сказала мама, потянувшись к ней, и Полина почувствовала, как ее теплые ласковые пальцы касаются лба и скользят по заплетенным в косички волосам. Лицо мамы было совсем рядом, и Полина протянула ручку, чтобы дотронуться. Но оно, почему-то неожиданно расплывшись, превратилось в светлое, почти прозрачное пятно, и она, устало вздохнув, отвела взгляд в сторону.

За окном было светло, и сквозь плотные шторы пробивались яркие лучи солнца. Полина вдруг поняла, что кто-то действительно гладит ее по голове. Она быстро повернулась и с надеждой взглянула на сидевшую рядом с ней женщину. Невысокая, чуть полноватая, со светлыми вьющимися волосами и ласковыми, с близоруким прищуром глазами. У нее было добродушное улыбчивое лицо, почему-то казавшееся очень знакомым.

– Вы кто? – спросила Полина тихо. – Моя новая сиделка?

Женщина, продолжая водить ладонью по волосам, кивнула. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом женщина встала, отошла к столику у окна и вернулась к Полине, держа в руках красивый ярко-зеленый в нарядных, разноцветных цветочках, поильник.

– Паула, давай ты выпьешь немного бульона, – сказала она ласково.

– Вы говорите по-русски?– почему-то обрадовалась Полина. – И почти без акцента. Вы русская?

– Нет, но я училась в России. Недолго.

– А как вас зовут? – не понимая, зачем ей это надо знать, спросила Полина.

– Маргарет. Но близкие зовут меня Грета. Ты тоже можешь так меня называть. Если хочешь.

Разговаривая с Полиной, Грета умелыми сильными движениями посадила ее в постели, подложив под спину подушки, опять взяла в руки поильник и мягко, но настойчиво поднесла к ее губам.

– Ты должна отпить пару глоточков, детка.

Полине не хотелось есть, но ослушаться новую сиделку она почему-то не могла. Сон про маму стал для нее каким-то странным аллегорическим мостиком к этой женщине. Она заставила себя сделать несколько глотков и вдруг почувствовала вкус ароматной жидкости, приятным теплом согревшей ее горло.

– Грета, спасибо, очень вкусно. Я, пожалуй, еще выпью, – сказала она негромко и, неожиданно для самой себя, улыбнулась.

Сон ли про маму, знакомство ли с Гретой или лечение наконец дало результаты, но Полина с этого дня постепенно пошла на поправку. Она очень боялась встречи с Вадимом, но когда он осторожно вошел в комнату, на нее нахлынул такой восторг, что она спрыгнула с кровати, чтобы побежать к нему. Но силы почти сразу оставили ее и, сделав несколько шагов, она поняла что вот-вот упадет. Вадим подхватил ее и отнес обратно в постель. Полина задержала его руку в своих ладонях.

– Вадюша, я так скучала… – шептала она, целуя его пальцы. – Ты так долго не шел…

Он перехватил губами ее губы. Потом тихо ответил:

– Я боялся, что ты никогда не простишь и никогда не захочешь видеть меня. Родная, я виноват, я повел себя, как последний дурак … Сначала надо было решить проблему…

Полина, почти не слушая его, жадно всматривалась в любимые черты. Вадим очень изменился, похудел, осунулся, и она, проводя пальцами по его лицу, думала:

«Все будет хорошо. Мы тоже все преодолеем и заслужим вечность».

Он приходил теперь часто, подолгу сидел около нее, рассказывал всякие смешные истории про детей, показывал фотографии и малюсенькие видео. Дети на них почти всегда были вместе с Гретой.

– Ты ее няней нанял? – озабочено спросила Полина. – Тяжело ей, наверное. У меня часто бывает, с детьми занимается. Она уже в возрасте. Сколько ей лет?

– Сорок с небольшим, – рассеяно ответил Вадим.

– Правда? А выглядит значительно старше. Она хорошая. Я рада, что она няня у детей.

Полине захотелось спросить Вадима о его жене, но она вдруг почувствовала неожиданную усталость. Он тоже заметил, наклонился, поцеловал ее.

– Отдыхай, родная. Я загляну позже.

Полина слегка улыбнулась и закрыла глаза.

Из болезни она выходила медленно и трудно. Ее мысли все время скатывались к пугающей теме. Тяжелые размышления теснились в голове, постепенно оседая ревностью и подозрительностью в сердце. Она не хотела ни в чем винить Вадима, но неясность и недосказанность ситуации продолжали изводить ее. У нее не было ощущения, что Вадим разрывается на две семьи, но непонимание, почему он не хочет или не может завершить давно закончившиеся отношения, приводило ее в отчаяние.

Но как-то утром, сидя в постели и подставляя лицо пронзительным лучам заглянувшего в окно солнца, Полина неожиданно почувствовала почти осязаемую ясность в своем сердце. И в этот же миг в озаренном солнечным светом воздухе возникли разноцветные веселые блики. Они сияли, искрились, мягко покачиваясь и передвигаясь в пространстве, и вдруг проявились буквами, выстроившимися в одну длинную линию, почти полностью охватив периметр комнаты. И Полина прочитала сокровенные слова: « Он очень любит тебя. Вы – единое целое, продолжение друг друга…»

Словно гигантская глыба упала с ее души и растворилась без следа. Полина засмеялась, вытирая нечаянно хлынувшие слезы и прошептала:

– Люблю тебя.

Легкость и счастье не оставляли ее, продолжая заполнять сердце и мир вокруг. Силы очень медленно возвращались к ней. Полине уже хотелось беззаботно бегать по дому, возиться с детьми, но она была еще слаба, и тело не слушалось ее. Она старательно пила лекарства, выполняла рекомендованные комплексы упражнений и процедур, терпела болезненные уколы и, наконец, врач разрешил ей вставать с постели. Почти всегда рядом была Грета. Она неустанно следила за Полиной, оказываясь около нее по первому вздоху, и Полина с улыбкой говорила, что ее ни разу не пришлось звать вслух, достаточно было просто мысленно произнести имя. Грета улыбалась в ответ и ласково гладила ее по голове. Полина с удовольствием принимала искреннюю заботу и не переставала удивляться сложившемуся четкому ощущению, что она давно и хорошо знает Грету.

« Она совсем не похожа на маму и значительно старше меня. Вряд ли у нас когда-то были общие знакомые… Где я могла с ней встречаться?» – думала Полина, не один раз внимательно вглядываясь в лицо сиделки.

Зима, наконец, развернулась к своему финалу, и солнце постепенно входило в силу, пригревая все теплее. Полина уже вполне самостоятельно ходила по комнате, подолгу стояла у окна, наслаждаясь мягким весенним теплом и, в конце концов, ей позволено было выйти на улицу. Солнечный простор ошеломил ее: пронзительная синева высокого неба, птичье звонкое щебетание, несильный свежий ветер – все было удивительно и волшебно, словно Полина увидела это впервые. На протяжении недолгих прогулок Грета всегда была рядом, заботливо поддерживала под руку, помогала обходить нечаянные препятствия, сидела с Полиной на садовой уютной скамейке, рассказывая о забавных и смышленых малышах, предвкушая скорую Полинину встречу с ними. Но Полина стала замечать, что, чем лучше и увереннее она себя чувствует, тем реже около нее появляется Грета, и визиты эти становятся все мимолетнее и короче. Полине очень недоставало ее тихой спокойной компании, но она старательно уговаривала себя:

– Грета – няня у детей, а я уже большая девочка и в постоянном присмотре не нуждаюсь.

Она не могла понять, почему ее так не отпускает мистическая ассоциация образа этой женщины с привидевшейся во сне мамой, но она четко ощущала, что ей крайне не хватает общения с Гретой. А появление у детей другой няни окончательно встревожило ее.

– Вадюша, а почему Грета перестала ко мне приходить? – расстроенно спросила она у Вадима.

Он слегка замялся, внимательно посмотрев на нее, потом с улыбкой ответил:

– Это хороший знак. Она работает сиделкой у тяжелобольных, а врачи говорят, что ты потихоньку выздоравливаешь.

– Ладно, со мной понятно, но разве она не няня у наших детей? – удивилась Полина. – Я видела, что с ними теперь гуляет другая женщина.

– Грете необходимо было уехать… – уклончиво ответил Вадим.

– Верни ее! – категорично потребовала Полина. – Мне кажется, что лучшей няни мы не найдем. Не знаю почему, но у меня такое доверие к ней…

Вадим пристально посмотрел на Полину, словно хотел что-то сказать, но, передумав, произнес:

– Хорошо, я попробую…

Через несколько дней Грета опять появилась в доме и на предложение Полины пожить у них, хотя бы временно, подумав, неуверенно согласилась.

Ко дню рождения детей Полина поправилась окончательно. Ей хотелось устроить роскошный праздник с гостями и фейерверками, но с соседями она еще близко не сошлась и языка толком не знала, только общие фразы, которыми с ней перекидывались Вадим и Грета.

– Год – это, конечно, юбилей, но он больше значим для родителей, чем для малышей, – успокаивала она себя.

И все-таки в знаменательную дату Вадим посадил всех в машину и отвез в Мюнхен, в уютное домашнее кафе, где было шумно, весело и вкусно. На обратном пути Полина с детьми спала на заднем сиденье, и Вадим, поглядывая на них в зеркало, улыбался и думал: « Праздник удался, все дети довольны, наигрались и спят».

Время шло. Когда Вадим был дома, оно пролетало для Полины незаметно, ярко, радостно. Но оставаясь наедине с собой, она начинала почти физически страдать от одиночества. После того жуткого дня они с Вадимом больше не касались темы его брака. И Полина, в конце концов, решив для себя, что пусть все будет, как будет, все-таки жила надеждой, что однажды он объяснит, расскажет и разрубит этот «гордиев узел» неопределенности.

Но постепенно все менялось. Полина стала больше заниматься детьми. Они росли, становились неугомонными, и она шумно и радостно носилась с ними по всему дому, играла в футбол на лужайке, строила палатки из покрывал и накидок, пряталась и негромким «ку-ку» подсказывала, где себя искать. Дети озабоченно заглядывали в разные потайные места, а потом, отыскав, с криком и визгом гонялись за ней, стараясь поймать и обнять. Полина учила их говорить по-русски и вместе с ними учила немецкий. Она очень любила рисовать и, вычерчивая в альбомах контуры домов, деревьев, животных, потом вместе с зачарованными ее умением детьми раскрашивала все это яркими красками. Дети завороженно следили за карандашом в ее руке и с недоумением старались понять, как на только что пустом чистом листе вдруг появлялся слон и хоботом дотягивался до ветки бананов, растущих на высокой пальме. И потом вместе с Полиной макали пальчики в нужную краску и аккуратными точечками делали пальму зеленой, бананы желтыми, а слона – празднично разноцветным. Наскоро вытирая испачканные ручки, они с восторгом бежали показывать свои нарядные рисунки Грете и приехавшему домой Вадиму. Он сажал их к себе на колени, целовал в макушки и уверенным голосом говорил, что никогда ничего более красивого не видел.

Но иногда, Полина ловила себя на мысли, что дети с удовольствием играют с ней, озорничают, но если падают, то с синяками и ссадинами, рыдая, они бегут к взрослой и надежной Грете.

« Удивительно, что у меня даже нет ревности к ней. Она умеет, знает, как нужно правильно о них заботиться. Что для них хорошо, а что нельзя. Из нас двоих, пожалуй, она больше мама. А я что-то среднее между старшей сестрой и Мэри Поппинс», – размышляла она. – «Везет мне на терпеливых и надежных женщин».

Полина вспоминала маму и свои шумные подростковые выкрутасы, когда в пятнадцать лет вдруг заявила, что станет готом, бросит школу и уйдет из дома. Перед глазами всплывало побелевшее мамино лицо и виделись сдержанные долгие беседы, которые, в конечном счете, сводились к тому, что можно придерживаться какой-либо субкультуры, но необязательно при этом ломать себе жизнь.

Нечасто, в свободные дни, Вадим забирал Полину с детьми, и они уезжали на машине путешествовать по дальним окрестностями, и иногда, не успевая вернуться засветло, останавливались переночевать в небольших отелях. В одной из таких поездок Полина впервые попробовала сесть за руль. Вадим, похвалив ее за старание и азарт, настоял, чтобы она пошла на курсы вождения и получила права. На следующий день после окончания обучения перед домом ее ждал новенький автомобиль. Расцеловав Вадима, она с восторгом уселась за руль и, поездив некоторое время самостоятельно, без сопровождения и пассажиров, окончательно почувствовала вкус к вождению и уверенность в собственных силах. Вскоре она уже выезжала с детьми навстречу Вадиму, когда он возвращался домой или мчалась в аэропорт, чтобы забрать его из очередной деловой поездки. Дети восторженно встречали любимого папочку, повисая у него на руках, а Полина, целуя, шептала ему на ухо: – Люблю тебя.

Грета, иногда, сетовала, что Полина слишком балует детей и потакает им. Сама она всегда была спокойна, рассудительна и крайне терпелива к детским шалостям. Если дети баловались чрезмерно, она, улыбаясь, тихим голосом добивалась от них послушания и достойного поведения. Дети любили ее, слушались, и порой шумным играм с Полиной они предпочитали домашние спокойные посиделки с Гретой на мягком диване, за чтением волшебных сказок.

И однажды, именно в один из таких моментов Полина, взглянув на Грету, сидящую на фоне большого настенного календаря с изображением старинного замка, вдруг отчетливо поняла, почему ее лицо все время казалось таким знакомым. Она тихонько вышла за дверь и поднялась наверх, в комнату, где когда-то видела на стене фотографии в рамках. Стена давно уже была пуста, но Полина отчетливо помнила миловидное лицо девушки со слегка прищуренными глазами и нескончаемой тоской во взгляде.

– Грета… – обреченно подумала она.

За окном послышался шорох шин подъезжающей машины, открылась дверь, и Полина услышала, как дети и Грета встречают Вадима.

– А где Полинка? – спросил он и тут же громко позвал ее.

– Я наверху, сейчас спущусь, – отозвалась она.

Ее била мелкая дрожь, и она не знала, как себя вести. Внизу Грета, словно почувствовав неладное, забрала детей и повела их спать. Полина услышала шаги Вадима, он быстро поднимался к ней.

–« Что делать? Что делать?» – в панике думала она. – «Говорить ему? Нет, не буду. Пусть все будет, как есть…»

Вадим почти вбежал в комнату и застыл на пороге, глядя на Полину. Она постаралась улыбнуться, но улыбка получилась натянутая, жалкая, с непрошенными слезами в широко распахнутых глазах.

– Что с тобой, родная? Тебе плохо? – он кинулся к ней, подхватил на руки. – Врача?

–Нет, нет, Вадюша, подожди. Отпусти, мне надо поговорить… Я узнать хочу…

Полина выскользнула из его рук и, глядя ему в глаза, спросила:

– Твоя жена, она кто? Она где сейчас? – и видя, как побледнело его лицо, и он машинально посмотрел на стену, где раньше висели фотографии, она тихо произнесла:

– Грета – твоя жена.

Вадим молчал. Полина отпустила его руку и сделала несколько шагов к двери. На нее опять навалилась страшная слабость и, побоявшись упасть, она опустилась в глубокое кресло у стены.

– Кто тебе сказал? – хрипло спросил Вадим.

– Я видела фотографию. Давно, когда еще не знала… Когда ты еще не сказал…– она запнулась, подбирая слова. – Я про нее забыла совсем, а сегодня посмотрела на Грету и… Как-то все само сложилось. Глаза, улыбка…

Вадим медленно подошел к ней, опустился на колени и, зажав ее пальцы в своих, негромко произнес:

– Я боялся говорить с тобой об этом… Меня мучила двусмысленность сложившейся ситуации, но… Ты так страшно заболела тогда, я думал, что потеряю тебя. Видя мое отчаяние, Грета… Она, как опытная сиделка, предложила свои услуги, а когда ты выздоровела, хотела уйти, настаивала, но тебе очень нравилось, что она занимается детьми… Помнишь? И я попросил ее остаться, уговорил…

Полина машинально повторила:

– Занимается детьми… – и вдруг, словно очнувшись, схватила его за плечи и перепугано зашептала:

– Вадечка, она здесь живет только из-за детей? Она всегда рядом с нами, рядом с тобой… Ты все еще выбираешь между нами? Ты ее любишь?

Вадим прижал ладонь к ее губам.

– Только ты, только тебя! Когда мы с тобой познакомились, начали видеться… Я сразу все рассказал ей про нас. Про то, что ты еще почти ребенок, и я сошел с ума, влюбившись в тебя. Она все знала. Наши с ней отношения давно перешли в дружеские, но вычеркнуть их полностью у меня не получалось … Мне казалось, что она не выдержит, не вынесет одиночества. Я не мог тогда ее бросить.

– А сейчас? Почему ты сейчас не можешь закончить эту историю? Бывают случайные встречи, неудачные союзы… Почему ты так держишься за прошлое?

Полина немного пришла в себя. Дрожь утихла, сердце билось ровнее. Она страшно жалела, что не смогла вовремя успокоиться и создала эту ситуацию, тяжелую для них обоих.

– Прошлое? Да, прошлое давит на меня, не отпускает, нависает своей необратимостью. Хорошо, я расскажу тебе о своем прошлом, о себе.

– Ты точно этого хочешь? Ты уверен, что мне нужно все знать … – Полина встала с кресла и опустилась на пол, рядом с Вадимом. Он обнял ее и поцеловал в макушку, как обычно целовал детей.

– Наверное, я буду потом жалеть об этом. Может быть, ты будешь смотреть на меня иначе, но я устал постоянно думать, бояться проговориться, бояться, что ты откуда-то все узнаешь сама, догадаешься. Я не хочу потерять тебя, но эта бесконечная ложь ведет меня именно к этому кошмарному финалу. Короче, когда я был молодым…

– Ой, Вадечка, не пугай меня… – Полина слегка улыбнулась.

– Ладно – юным, я, что называется, попал в плохую компанию… Ну, в общем, не вдаваясь в подробности, я начал колоться.

– Ты был наркоманом?! – Полина была искренне потрясена.

– Да. Может быть не совсем конченым, но если бы не Грета, мы бы вряд ли сейчас с тобой разговаривали. Она наткнулась на меня в тридцатиградусный мороз на улице. Я спал на скамейке, и она с трудом растолкала меня, дотащила до своей парадной… Она спасла мне жизнь.

Полина не удержалась от саркастической ухмылки.

– Ага, я поняла. Она стала для тебя путеводной звездой, увлекла личным примером, и ты из благодарности, женился на ней.

Вадим поморщился и, не глядя на Полину, провел рукой в воздухе, словно отодвигая что-то.

– Полинка, мне и так противно это вспоминать. Все не так однозначно. Скорее даже наоборот. Пытаясь вытащить меня, она незаметно попалась и сама.

– То есть…?!

– Чтобы понять, как спасти меня, она попробовала проблему на себе и втянулась, – быстро проговорил Вадим.

– Боже мой. И как вы из этого кошмара вылезли? – с ужасом, чуть слышно прошептала Полина.

Вадим замолчал, глядя в одну точку перед собой. Костяшки сжатых пальцев побелели, по лицу забегали желваки.

– Через беду. Через огромную беду.

Он разжал кулаки, руки предательски дрожали.

– Вадюша, не надо, раз так тяжело, не вспоминай. Я тебя всякого люблю и любить буду,– Полина старательно пыталась поймать его взгляд.

– Нет, подожди. Я хочу, чтоб ты обо мне все знала. И про Грету тоже. Она училась в институте, несколько раз брала академку, потом совсем бросила. Ей было тридцать, когда она забеременила. Родилась девочка. Дочка. Абсолютно больная. И через две недели умерла. Больше детей Грета иметь не могла. Все. Вот такая история, – он, наконец, поднял на нее глаза. – Как я тебе? Красавчик!

– Вадюша… Ты не виноват… Это был ее выбор, – по щекам Полины катились слезы.

– Я знаю, но ее выбором был я … Мы переехали сюда. Поженились. Вылечились. Я нашел работу, сделал карьеру, раскрутил бизнес. Грета занялась благотворительностью. Но этот, убитый нами… Да нет, убитый мною ребенок, моя дочка… Она делала всю мою жизнь некчемной, ненужной, не имеющей смысла… А Грета… О любви уже речь не шла, было довольно того, что она не возненавидела меня. Мы жили рядом по привычке, по инерции, связанные одной бедой, одной историей. Брак наш давно иссяк, но Грета не просила развода, а я уже не мог бросить ее, после того, что сделал с ее жизнью. Но когда появилась ты… В тот день, когда мы повстречались, помнишь?.. – Вадим улыбнулся.

– Да, я каталась на велосипеде, отвлеклась и налетела на тебя, – радостно закивала Полина.

– Я как раз проходил мимо того места, где Грета нашла меня. И я думал о том, что нашей девочке сейчас было бы тринадцать лет. И она была бы умница, веселая, счастливая и могла бы гулять здесь и кататься на велосипеде…

– И тут я! На велосипеде! Налетаю… и чуть не задавила тебя, – засмеялась Полина и тут же перепугано воскликнула: – Только не говори, что увидел во мне свою дочь!!!

– Я увидел в тебе Ангела! Я загубил одного Ангела, а мне прислали другого. На замену или во спасение, я не знаю. Но я точно понял тогда, что ты моя и что без тебя я жить не смогу.

Полина прижалась к Вадиму, крепко обняла его и прошептала:

– Как хорошо, что я тогда на тебя наехала. И хорошо, что не задавила!

У Х О Д Я – У Х О Д И

Через неделю после этого сложного объяснения Вадим между делом сказал, что разговаривал с Гретой, и она не возражает против оформления развода. Полина вдруг подумала: «А что чувствовала Грета все это время? Жить под одной крышей с мужем и его новой семьей? Я бы не смогла!»

Она поежилась, передернула плечами, сказала Вадиму, что «не горит» и быстро сменила тему, но когда он уехал, Полина почему-то пошла не к детям, а поднялась в ту комнату, где когда-то видела фотографию молоденькой Греты, и где Вадим рассказал ей свою историю.

Полина сама не понимала, зачем пришла сюда. Она стояла, озираясь по сторонам, и вдруг услышала мамин голос: «У твоих детей есть, конечно, папа и мама». Это прозвучало так явственно, что Полина обернулась, ожидая увидеть маму где-то рядом, но в комнате никого не было.

– Мама, это ты послала мне Грету? Моим детям? – тихо спросила она.

Неожиданно из приоткрытого окна дыхнул сильный порыв ветра, и тоненькая брошюра-каталог с перечнем путешествий по Европе упала на пол. Полина подошла и наклонилась, чтобы поднять ее. На загнувшейся странице крупными буквами читалось "Da". Полина распрямила страницу. На ней было написано "Danemark" и дальше шли снимки красивейших мест, с приглашением посетить страну.

– А зачем? – спросила Полина. – Я скоро умру?

Ветер улегся, стало тихо, но вдруг где-то вдалеке зазвучала нежная мелодия «Долго и радостно, в счастье и с любовью». Затем опять все стихло, и Полина нерешительно, с опаской спросила:

– Тогда зачем нужна Грета?

Пронзительный солнечный блик мелькнул через всю комнату и уперся своим сиянием в стеллаж с книгами, ярко выделив корешок толстой монографии «О воспитании». Полина сняла книгу с полки, и она сама раскрылась в ее руках на странице с большой статьей о психотипах женщин и роли материнства в их жизни. Короткий абзац на странице был выделен красным маркером: «… женщины, относящиеся к этой группе, являют собой образец идеальной матери. Их жизнь пуста и бессмысленна, если она не наполнена заботой о детях».

Полина заметила в середине книги узкую белую полоску плотного картона. Она вытащила закладку, на ней по-русски от руки было написано: «Она – хорошая мама, ей можно доверить своих детей».

Полина захлопнула книгу и машинально поставила ее на место.

– А как же я? Я – плохая мама?

Тишина повисла такая, что ее можно было потрогать рукой.

«Значит, я – плохая мама!» – в отчаянии подумала Полина и заплакала.

Неожиданно она услышала, как дети, выбежав на лужайку перед домом, громко зовут:

– Паула, Паула, Полинка! Ты где? Любимая Полинка, отзовись!

Они, конечно, слышали эти слова от Вадима и сейчас повторяли их, суматошно бегая и разыскивая ее. Полина засмеялась сквозь слезы и, размазывая влагу по лицу, стремглав бросилась вниз, выбежала во двор и, поймав двух любимых крох в объятия, начала целовать их счастливые личики.

– Ты плакала? – высвобождаясь из ее рук, строго спросила дочка.

– Я задела старую ранку и мне стало больно, – ответила Полина.

– Где больно? – спросил сын.

Полина молча приложила ладонь к сердцу. И вдруг дети, прижавшись к ней и, крепко обняв за шею, волшебно зашептали:

– У кошки – боли, у собачки – боли, а у любимой Полинки – заживи!

Детей звали Роземари и Максимилиан.

После шумной и веселой беготни на лужайке, игры в «летающую тарелку» и любимого рисования сказочных животных дети пошли обедать, а потом отправились в детскую, на дневной сон. Грета, улыбнувшись Полине, вышла вместе с ними.

« И почему я не гожусь в мамы? – думала Полина. – Почему Грета должна ею стать? И что тогда делать мне, куда уйти? Жить здесь на вторых ролях, быть второй мамой?»

Она медленно спустилась по ступенькам и расположилась в шезлонге перед домом, подставляя лицо жаркому солнцу. Тяжелые мысли непроизвольно роились в голове, не позволяя ей отпустить опасную тему.

« Я должна оплатить долг Вадюши перед Гретой и отдать ей своих детей? Та самая суррогатная мать! Все к этому и пришло. У детей будут папа и мама, а я опять – третья лишняя!»

И вдруг, словно лютая стужа со льдов севера накатила и накрыла ее.

« Я должна отдать Вадима?!» – она вскочила на ноги и в ужасе обернулась к дому, глядя на окна проклятой комнаты.

– Мама, почему?! – едва не закричав в голос, спросила Полина.

Тихо шелестели, буйно цветущие кусты жасмина, звонко пересвистывались мелкие шустрые птички, где-то, кажется, звенел быстро бегущий невидимый ручеек, но ответа на вопрос Полина не услышала. Бегом она опять поднялась в комнату наверху, спросила уже шепотом, но и там отклика не последовало. Комната обреченно молчала. Полина опустилась в знакомое кресло и снова заплакала.

« Я плохая мама», – вяло думала она. – «Я плачу о потере любимого, а отдать детей уже почти готова. Какая из меня мать?! Я то реву, то бегаю вприпрыжку, то истерю без меры. И все время думаю о нем».

Вечером, когда Вадим вернулся домой, Полина изо всех сил старалась быть веселой, шумной, много смеялась. Но когда дети с Гретой ушли спать, Вадим поймал ее и, развернув к себе, тихо спросил:

– Что случилось? Ты весь вечер места себе не находишь.

И Полина выпалила, не глядя на него:

– Вадюша, я решила уехать домой.

– А разве ты не дома? – изумился он.

И вдруг лицо его изменилось, потемнело, он отпустил ее и отошел в сторону.

– Я понял… Я этого боялся, и это случилось. Из-за того, что я тебе рассказал? – спросил он резко.

– Я родителей очень давно не навещала. Мне мама стала часто сниться, – почти правду сказала Полина.

Он схватил ее за плечи и опять повернул к себе.

– Почему ты хочешь уехать? Ты больше не любишь? Ты бежишь от меня?

– Я не от тебя, я от себя бегу, – в слезах закричала Полина. – Я не могу понять кто я, что я? Я словно чужой жизнью живу…

– Как чужой, почему? Я с тобой. Дети. Хоть завтра можем пожениться…

– Вадечка, не терзай меня, я сама ничего не понимаю. Есть Грета. Она любит детей, хорошо с ними справляется, я могу доверить их ей. Но ты – другое дело, я не хочу делиться с ней тобою… Пусть даже символически,– едва сдерживаясь, проговорила Полина.

– И поэтому ты хочешь уехать, оставив нас здесь вместе, вдвоем… Где логика?

– Нет логики, нет смысла, нет счастья и любви в этой проклятой треугольной ловушке! – Полина, наконец, зарыдала в голос. – Вадюша, родной, ты расплачиваешься своей жизнью. У меня так не получается. Солнышко, я должна уехать.

– Ты бросаешь меня… – чуть слышно сказал Вадим.

– Я не знаю… Я не понимаю… Наверное… Боже мой, что я говорю?! Как можно жить не дыша? Я попробую… Может, я через неделю вернусь, а может, сопьюсь с горя, – всхлипывая, бормотала Полина.

Она прилетела ранним утром, долго не могла получить свою дорожную сумку и уже собиралась уехать из аэропорта без багажа, но вдруг пропажа показалась на ленточном транспортере, одинокая и последняя.

–« Как я», – подумала Полина.

Слезы были близко, и ей пришлось сделать большое усилие, чтобы не заплакать.

Она не стала брать такси, села в автобус, удивляясь на себя – зачем это делает, а потом поняла, что боится приехать в пустую квартиру и просто тянет время. Очень ранним утром пробок на дорогах еще не было, и автобус доехал все-таки быстро. Полина подошла к дому и, не в силах сразу подняться в квартиру, села на скамейку, в скверике напротив. Она сидела долго, периодически вытирая непрошено наворачивающиеся слезы, смотрела на окна пустого нечейного жилища и думала:

« Зачем я приехала? Зачем все это? Какой смысл в моей жизни, если я совсем одна? Если его нет рядом?»

Где-то недалеко раздался визг тормозов, и шумная компания вывалилась из видавшей виды машины. Они громко галдели и были сильно навеселе. Полина еще раз провела ладонями по щекам, вытирая влажные следы, встала и направилась к парадной. Вдруг одна из девушек удивленно окликнула ее:

– Туманова, ты что ли?

Полина оглянулась.

– Ну точно, Полька, ты! Чего смотришь? Не узнаешь? Я Альбина! Мы же вместе в школе учились! – радостно закричала девица. – Мы тут днюху справляем, вот ему.

Альбина покрутилась во все стороны, выискивая виновника торжества, и ткнула пальцем в длинного белобрысого парня.

– Во! Санек, пригласи девушку в гости.

– Приглашаю! – вихляясь из стороны в сторону, проговорил Санек.

– Я только что с самолета, еще дома не была, – усталым голосом ответила Полина.

– Да ладно тебе, потом отоспишься. У нас как раз одной дамы не хватает. Видишь, три мужика, а мы с Настюхой вдвоем, – и она, пьяненько хихикая, выразительно подмигнула, скривив лицо. – Тяжеленько может случиться в известной ситуации…

Потом подтолкнула к Полине невысокого симпатичного парня и велела:

– Иди, Игорек, помоги девушке вещи домой закинуть – и возвращайтесь. Будешь ее кавалером на сегодня, а там как получится, – и опять рассмеялась.

Игорек послушно подошел к Полине, взял из ее рук дорожную сумку и сказал:

– Ну, пошли. Где ты живешь?

Полина, кивнув в сторону своего дома, не торопясь направилась к парадной.

Игорек шел рядом и, поглядывая на нее, слегка улыбался. Он не был пьян.

«Наверное, за рулем…», – предположила Полина. Они подошли к дому, и Игорек открыл дверь, пропуская ее вперед.

«Вежливый», – усмехнулась она про себя. « – А в самом деле… Симпатичный парень, чего бы не попробовать? Клин клином…» – и, обернувшись, улыбнулась ему.

– Четвертый этаж, лифта нет. Не смущает?

– Я трудностей не боюсь … – ответил Игорек, пристально глядя ей в глаза.

В тот день Полина так и не решилась присоединиться к шумной Альбининой компании, но Игорек показался ей милым. Парень был сдержанный, спокойный и когда он, собираясь уходить, спросил разрешения «позванивать», Полина, не раздумывая, продиктовала ему свой номер. Закрывая за ним дверь, она мысленно уговаривала себя: « Может, это и, правда, шанс забыть…».

Но оставшись одна в пустой квартире и бесцельно бродя по ней, Полина опять со всей остротой почувствовала бесконечный ужас своего одиночества. Она ходила из комнаты в комнату, касалась знакомых предметов, машинально передвигала что-то с места на место, подходила к окну, отдергивала шторы и смотрела на яркую зелень во дворе.

«Вот я приехала, я свободна, и что? Где моя жизнь? Что моя жизнь без него? Наверное, надо куда-то пойти, что-то начать делать. Надо научиться жить отдельно от него, не вспоминая о нем. Знать бы как…»

Неожиданно раздался звонок в дверь. Полина вздрогнула и, очнувшись, пошла открывать. На лестничной площадке стояла соседка из квартиры напротив.

«Кажется, Наташа…» – вспомнила Полина и, поздоровавшись, вопросительно посмотрела на нее.

– Полиночка, вы приехали, я смотрю. Вы такая взрослая стали, такая красивая… Ой, извините, я, собственно, ключики отдать. Ваш муж мне их оставил, просил за квартиркой присматривать. Я там убиралась… чтоб чистенько… цветочки поливала, – быстро затараторила соседка.

«А ведь правда, цветы не завяли…» – рассеяно подумала Полина, а вслух спросила:

– Я вам денег должна? Сколько?

– Нет, нет, что вы. Он все оплатил, – замахала руками соседка. – Вот ключики…

Полина взяла у нее ключи, подержала в руках и сказала, возвращая:

– Знаете, Наташа, пусть они у вас останутся. Мало ли что. Вдруг я свои потеряю или опять уеду надолго…

– Да? – обрадовалась соседка. – Конечно. Если соберетесь, вы только скажите… Я с удовольствием … Лишние денежки никогда не помешают.

Распрощавшись со словоохотливой собеседницей, Полина задумалась:

«А ведь правда, надо чем-то заняться, работу найти какую-нибудь или поступить в институт, что ли? Отвлечься. А иначе я точно сойду с ума».

На следующий день позвонил Игорек. Поговорили о погоде, потом Полина спросила, как повеселились вчера.

– Да никак, – ответил он сдержанно. – Все и так уже были веселые. Просто спать пошли. Ты ничего не потеряла.

– Ну хорошо, а то я боялась, что Альбина на меня обидится, – сказала Полина и удивилась: « Зачем я вру? Мне нет дела до Альбининых обид».

Они еще о чем-то недолго поболтали и распрощались.

«Не получается», – без сожаления решила Полина. – «Он больше не позвонит».

Но он позвонил и на следующий день, потом еще. Разговаривали уже подолгу, о всякой всячине. Игорек был хорошим собеседником, рассказывал веселые истории, слушая, Полина смеялась и ловила себя на мысли, что общаться с ним легко и даже приятно. Думать о Вадиме она себе запретила и изо всех сил старалась не прислушиваться к своему с болью бьющемуся сердцу. У нее уже не было иллюзий по поводу присутствия в ее жизни Игорька, но общение с ним не тяготило, и за одно это она была ему признательна. Полина рассчитывала, что телефонная история затянется надолго, но после недели задушевных бесед Игорек предложил увидеться.

– Сходим куда-нибудь. Можем в кино, можем просто погулять, кофе попьем.

Полина, не думая, согласилась. Они встретились, прошлись по парку, заглянули в небольшое кафе, где им сварили не самый плохой кофе и, выйдя на улицу, договорились о следующей встрече. При расставании Игорек аккуратно поцеловал Полину в щеку и сказал, что будет по ней скучать. Она ничего не ответила, только улыбнулась, и он долго смотрел ей в след, может быть в надежде, что она обернется и позовет его к себе, но Полине это было не нужно. Она бегом поднялась на четвертый этаж и, закрыв дверь, с досадой поморщилась:

«И зачем мне эта история? Что бы отвлечься? А мальчик, может, всерьез скучать будет … Надо бы поискать какой-нибудь другой способ, чтобы занять голову. Сердце все равно опустело».

Несколько раз в гости наведывалась Альбина. При всей своей болтливости и дурашливости она была неплохой подругой. В школе они близко сошлись в последнем выпускном классе, и она знала про Вадима. Часто глядя на Полину она с неподдельной завистью говорила:

– Везет тебе. Такой парень красивый… И почему в меня никто не влюбится? Я же тоже ничего, симпатичная. Я бы его так любила, так любила…

Придя в гости к Полине на следующий день после несостоявшегося веселья, Альбина игриво спросила:

– Где твой Вадик? Куда-то ты после школы так категорично исчезла. Ни звоночка, ни весточки… – но увидев, как Полина отвернулась, передернув плечами, и торопливо задвигала пустыми чашками, словно искала что-то, Альбина испугалась и затараторила:

– Прикинь, а я в институт поступила. Учиться так себе, неинтересно, но там столько ребят прикольных. Я с Саньком там познакомилась.

Полина оценила деликатность подруги и согласилась, что, может, и неплохо было бы окунуться в гущу молодежного общения, завести кучу новых друзей и отношений. Но поступать в этом году было уже поздно, поэтому, провожая Альбину, между прочем, вскользь, спросила ее о работе в институте:

– Что-нибудь легонькое. Лаборантом может. С частичной занятостью. Если что будет, позови.

Альбина позвонила уже на следующий день.

– Слушай, у нас в библиотеке висит объявление. На абонемент требуется человек. Короче, если хочешь – пиши телефон.

Полина записала, поблагодарила, потом все-таки спросила:

– А что значит «на абонемент»?

– Ну это – учебники там, книжки всякие.... Студенты приходят, а ты принимаешь у них или выдаешь… Короче, позвони, тебе там все объяснят, – торопливо посоветовала Альбина. – Все, давай, чмоки-чмоки…

Полина посмотрела на записанный номер телефона:

«А что, неплохо. Несколько часов в день повращаться в студенческом социуме – это ли не способ отвлечься и забыть. Ну хотя бы попробовать забыть, на время…»

Она позвонила. Ее пригласили на собеседование. Там она познакомилась с интеллигентной, вкрадчивой Людмилой Витальевной – и явно ей сразу понравилась.

– Вы точно не будите поступать в наш институт, милочка? А то у нас такая текучка! Проваливаются на вступительных экзаменах, приходят к нам работать, на следующий год уже поступают и от нас увольняются. Все девочки, безусловно, милые, старательные, но хотелось бы немножко стабильности внести. Конечно, институтская библиотека не самое престижное место работы, но любое дело требует к себе серьезного отношения. Статус и авторитет важны в любом начинании! Жаль, что у вас нет библиотечного образования, но если вы у нас задержитесь, мы что-нибудь придумаем. Какие-нибудь госкурсы. Много знаний они вам не дадут, но «корочкой» обзаведетесь, а это, поверьте, на многое влияет.

Пройдя все необходимые процедуры оформления, Полина вышла на работу и, придя в первый день в ужас от переизбытка общения, затем привыкла и даже ждала, когда можно будет уйти из дома и погрузиться в водоворот чужих эмоций и переживаний.

Очень часто, выйдя из дверей института, она видела на ближайшей лавочке дожидающегося ее Игорька. Он обнимал, целовал в щеку, и они шли куда-нибудь, болтали, смеялись, а у Полины на сердце скребли кошки.

«Зачем я парню голову морочу? Не дай бог влюбится по-настоящему…»

Снова выручила говорливая Альбина. Очередной раз, забежав «на минуточку» и просидев хороших два часа, она, между прочим, заговорила про Игорька.

– Я тут вас вдвоем видела. Вы как? Плотно общаетесь? Ну там… – спросила она, выразительно тараща глаза. – Или он все еще «мягко стелет»? Он же мелкий… У него этот, как его? Ну, француз такой еще был…

– Комплекс Наполеона, – подсказала Полина.

– Во-во … Он связями добирает, девочек коллекционирует. Обхаживает, в душу залезает, незаменимым таким становится, нежным, ласковым, а потом переспит и бросает, – болтала она.

Но вдруг запнувшись, посмотрела на Полину и быстро пошла на попятную.

– Нет, ну мало ли, если у вас серьезно… Может, он перевоспитался. Может, влюбился, я же не знаю… Ты такая… Красивая, умная.

Полина рассмеялась и предложила выпить «по рюмочке» вишневого ликера с ананасовым соком. Девушки энергично чокнулись, Альбина крикнула «За Игорька!», проглотила ароматную жидкость и, посмотрев на часы, ахнула, вскочила и засобиралась.

Полина закрыла за ней двери и вдруг, вспомнив пристальный, в упор, взгляд Игорька в первый день знакомства, когда он помогал отнести наверх сумку, облегченно улыбнулась.

«Да нет, все правильно. План тогда еще созрел, а теперь скрупулезно реализуется…»

Она не испытывала к нему никаких чувств. Он просто был. Сам звонил, сам звал, назначал свидания или приходил без предупреждения. Но и не лез к ней с лишними ласками и ухаживаниями, хотя и «поцелуи в щечку» давались Полине нелегко. Каждый раз она изо всех сил держала себя в руках, чтобы не оттолкнуть его. И если бы вдруг Игорек перестал звонить и появляться, это был бы наилучший выход из всей этой затянувшейся ситуации. Несколько раз он не слишком настойчиво приглашал ее к себе домой, но Полина отнекивалась, переводя все в шутку. Она надеялась, что ему наскучат наконец бесцельные гуляния по кинотеатрам, кафешкам и паркам. Но теперь, узнав от Альбины о своеобразном хобби парня, Полина с сожалением поняла, что кульминация истории еще впереди.

Время текло муторно и тягуче. Полина старалась не вникать в происходящее и не анализировать череду совершаемых за день дел. Просто ходила на работу в институт, встречалась с Игорьком, заглядывала в гости к Альбине или принимала ее у себя.

Самое тяжелое для нее было – заходить в пугающую своей тишиной квартиру, где не получалось ощущать себя свободной от мыслей и воспоминаний о Вадиме. Проходя по пустым комнатам, словно в поисках чего-то, она почти физически чувствовала, что жизнь остановилась, потеряла смысл, перестала быть реальной. В сердце была кромешная темнота, в сердце было пусто, сердца не было вообще. Ее самой – не было.

Не один раз Полина с тоской смотрела на телефон, словно ждала, что он вот-вот зазвонит. Иногда, беря трубку в руки, она начинала уже набирать заветный номер, но бесконечные сомнения и страхи, возникая, теснились в голове.

«А с чего я решила, что он ждет моего звонка? Почему я думаю, что все еще нужна ему? Мы единое целое? А может быть все проще: «уходя – уходи!»

Полина плакала, понимая, что сама разбила это единение, своим безумным поступком разрушила все то, ради чего, как ей теперь казалось, стоило жить.

ПЯТНАДЦАТЬ

Была суббота. Игорек позвонил утром и предложил сходить в ближайший ТРК.

– Там какая-то движуха сегодня намечается, – смеялся он в трубку. – Музыка, конкурсы, лотерея. Прикинь – машину выиграем! Хочешь машину? Я тебе подарю.

« У меня уже есть машина», – подумала Полина, но быстро сказала: – Подари.

Подходя к ТРК в намеченный час, Полина, издали увидев Игорька, помахала ему рукой. Он тоже заметил ее и торопливо пошел навстречу. Полине вдруг пришло в голову, что он, конечно, невысокого роста, но это его не портит.

«Чего комплексует, дурашка? Или ботиночки на очень толстой подошве?»

И, не удержавшись, она рассмеялась своим мыслям. Подошедший в этот момент Игорек, решив, что Полина так сильно рада ему, размашисто обнял ее и попытался поцеловать в губы. Полина, увернулась от ненужных ласк и, обернувшись, чтобы отшутиться, в ужасе замерла.

Мертвый Игорек сидел в кресле, наискосок пристегнутый ремнями. Руки его судорожно стиснули подлокотники, голова безвольно свисала на бок, и с уголка приоткрытого рта на светлый свитер стекала тонкая струйка крови. Из его груди торчал толстенный металлический прут, намертво пригвоздивший его к спинке кресла. И над всем этим в воздухе, плавно покачиваясь, мерцало число пятнадцать.

Полине казалось, что время остановилось, и эта ужасная смерть стоит у нее перед глазами уже годы, если не десятилетия, и она ничего не может сделать, чтобы прервать жуткую демонстрацию чужой участи.

Но тут она увидела раздосадованное лицо живого Игорька, услышала громкую музыку, доносящуюся с недавно сооруженной сцены, и очнулась.

– Пошли уже, чего ты встала, как вкопанная? – тормошил ее расстроенный парень.

– Подожди, я ногу, кажется, подвернула, – сказала Полина, наклоняясь и растирая лодыжку.

Она тянула время, чтоб опомниться, попробовать понять, что это было. Но неожиданно разозлилась на саму себя.

«Дура впечатлительная! Миражи, глюк в программе… Забыла немедленно!!!»

И улыбнувшись Игорьку, выпрямилась.

– Да нет, обошлось.

Потом кокетливо добавила:

– И больше не кидайся на меня так. Я девушка скромная, меня это шокирует.

Игорек проникновенно улыбнулся, и они пошли к немногочисленной толпе, теснившейся около сцены.

Не в силах сразу выбросить из головы мысли о страшном видении, Полина исподволь тревожно поглядывала на Игорька и растеряно озиралась по сторонам в надежде увидеть какой-нибудь знак, который помог бы ей как-то объяснить привидевшееся. Но яркое осеннее солнце, громкая музыка и веселые улыбающиеся лица вокруг постепенно отвлекли ее внимание и отодвинули гнетущее предчувствие чего-то страшного и необъяснимого.

Энергичный парень на сцене бегал от одного ее края к другому, стараясь расшевелить зрителей, задавал какие-то смешные вопросы и с азартом бросался к каждому, кто хоть что-то говорил в ответ.

– Чем заканчиваются день и ночь? Ну же, господа, кто в курсе? У кого какие версии?

– Закатом и рассветом,– послышалось из толпы.

– Красиво! А еще предположения есть? – вопросительно посмотрел ведущий по сторонам.

– Мягким знаком, – крикнула Полина.

– Совершенно верно! – заорал обрадованный парень. – А на следующий вопрос… Пожалуйста, кто ответит? Под каким кустом сидит заяц во время дождя?

Чуть впереди Полины стояла девочка лет десяти. Ветер весело играл с ее темными кудряшками, выбившимися из-под большой красивой заколки. Она периодически убирала с глаз непослушные завитки, заправляя их за уши, и сосредоточено смотрела на ведущего, слегка морща лоб. Полина улыбнулась и, наклонившись к ней, шепнула:

– Под мокрым.

Девочка с удивлением посмотрела на нее, потом заулыбалась и закричала:

– Под мокрым он сидит.

Ведущий пришел в восторг и потребовал у публики аплодисментов для смышленого ребенка.

Полина веселилась, смеялась, подпрыгивала, отвечая на вопросы потешной викторины. Еще несколько раз она подсказала маленькой соседке и та, тоже почувствовав вкус игры, радостно подскакивала и, размахивая руками, выкрикивала правильный ответ.

– Как сорвать ветку, не спугнув птицу, которая на ней сидит? – спросил ведущий, уже глядя прямо на Полину.

Полина толкнула в бок Игорька, тот смутился и забормотал:

– Откуда я знаю. Поймать ее, может быть, сначала…

– Подождать, пока птица улетит, – смеясь, выкрикнула Полина. – Только ветки ломать не стоит. Природу беречь надо! – добавила она.

– Абсолютно с вами согласен! И последний вопрос: вы сидите в самолете, перед вами лошадь, позади вас автомобиль. Где вы находитесь?

– В вытрезвителе или в психушке, – пробасил кто в центре. Зрители засмеялись.

– Ну это, мне кажется, слишком драматично. Еще варианты, пожалуйста, – пригласил ведущий, поглядывая в сторону Полины. Девочка тоже повернулась к ней и спросила:

– Где?

– Ну, подумай хорошенько. Ты – на лошади, я – в автомобиле, а он – в самолете. Вон там, что крутится? – кивнула Полина в сторону аттракционов.

Девочка посмотрела вдаль и неуверенно сказала:

– Карусель крутится.

– Ну?.. – сделала загадочное лицо Полина.

Девочка обрадованно взвизгнула и, подпрыгнув на месте, громко закричала:

– Карусель! Я знаю. Я на карусели катаюсь.

– Браво! Ваши аплодисменты юной эрудитке! Прошу на сцену! – весело пригласил ее ведущий, искоса поглядывая на Полину.

Она тоже радостно хлопала в ладоши и подбадривала засмущавшуюся девчушку:

– Иди, иди. Ты молодец!

Девочка повернулась к ней и потянулась вверх, встав на цыпочки, явно желая сказать что-то по секрету. Полина наклонилась, и малышка шепнула ей на ухо:

– А он – в самолете…

– Что?! – изумленно спросила Полина.

– Спасибо. Спасибо вам большое, – еще раз повторила счастливая девочка и побежала к ведущему, который, дожидаясь ее, уже держал в руках какой-то нарядный сувенир.

Полина повернулась к Игорьку.

– Ты куда-нибудь летишь в ближайшее время? – без обиняков задала она вопрос.

– Ну да, завтра. У меня командировка в Екатеринбург. А как ты узнала? – немного опешив, спросил он.

– Так как-то, про самолеты заговорили… – небрежно ответила Полина.

– Ну ты умная! И на вопросы все… – начал было Игорек, но она перебила его.

– Ой, перестань. Этим вопросам сто лет в обед. А не лететь ты не можешь или перенести? – спросила она серьезно.

– А ты что, боишься очень соскучиться без меня? – хитро улыбнулся Игорек.

Полина поняла, какие фантазии сейчас разыграются в его голове, и быстро поменяла тему разговора.

– Слушай, я так проголодалась! Умственное напряжение столько калорий сжигает. Пойдем, там ресторанный дворик есть, перекусим чем-нибудь, – и она, схватив его за рукав, потащила за собой внутрь большого стеклянного здания.

Массовое скопление народа в галереях комплекса встретило их беспорядочным броуновским движением. Отовсюду гремела музыка. Раздавая рекламные листочки и проспекты, шли навстречу и обгоняли раскрашенные и в костюмах животных промоутеры. Было нескончаемо шумно и суматошно. Игорек вдруг потянул Полину куда-то в сторону, и она, не спрашивая, пошла за ним. Рядом со входом в зоомагазин вокруг яркого рыжеволосого клоуна стояло несколько человек. В одной руке клоун держал прозрачную мисочку с разноцветными бумажками, на другой у него сидел большой красивый попугай.

– «Ой, глянь, какие попугайчики! Ой, не могу, щас закричу…» – заверещала Полина тоненько.

– Ты чего, там же только один… – одернул ее Игорек.

Но тут Полину выручил клоун. Продолжив в той же тональности, он подхватил, чуть переиначив слова известной песни и указывая своему попугаю на Полину, подмигнул ей:

– «А это кто ж в короткой маечке? Я вот такую же хочу!»

Получилось двусмысленно, но мило. Люди, стоявшие рядом, засмеялись, кто-то даже зааплодировал.

Полина тоже засмеялась и протянула к нарядной птице руку, чтобы коснуться оперения. И вдруг попугай, склонив голову на бок, вытянул вперед правую лапку и схватил ее за указательный палец. Полина испуганно ойкнула, но руку не отдернула. Попугай наклонил голову теперь уже в другую сторону и четко сказал:

– Здравствуй, родная.

Все кругом опять засмеялись, а у Полины похолодело сердце. Старательно улыбнувшись, она спросила клоуна:

– А что он еще умеет?

– Он вам только что предсказал скорую встречу с очень близким и родным человеком, – серьезно глядя на нее, сказал клоун.

Потом, весело оглядывая скопившихся вокруг людей, рекламно оповестил:

– Желающим Кокоша за десять рублей может предсказать судьбу, – и призывно встряхнул миской, в которой загадочно зашелестели яркие бумажки с предсказаниями.

Полина полезла в карман за деньгами, но Игорек, снисходительно усмехнувшись и слегка отстранив ее, протянул клоуну две десятирублевки.

– Вот, ей и мне…

Клоун вежливо взял деньги, показал их попугаю и вкрадчиво сказал:

– Кокоша, поступил платеж, пора работать. Кому сначала предскажешь?

Кокоша скосил глаз на Полину и опустил клюв в миску. Он на удивление долго рылся в ней и, наконец, вытащил, чуть ли не с самого дна, переливающуюся из золота в багрянец запечатанную записку. Полина осторожно взяла ее, но открывать не стала. Игорьку птица бумажку вытащила сразу. Он распечатал, прочитал, хмыкнул и убрал в карман.

– Спасибо, птичка! – Полина помахала рукой попугаю, потом улыбнулась клоуну, но тому уже некогда было прощаться: со всех сторон к нему потянулись руки с деньгами.

Полина догнала ушедшего чуть вперед Игорька, и они, пройдясь еще немного по шумным галереям, зашли в почему-то полупустую кондитерскую, взяли кофе и присели за столик у дверей.

– Ну, что тебе вытащил? – спросил Игорек.

– А что у тебя?

Парень пожал плечами и протянул ей бумажку. Витиеватыми буквами там было написано: «Лучше бы тебе поменять».

– Чушь какая-то, – с досадой хмыкнул парень.

– Игорек, нет, не чушь, – горячо заговорила Полина. – Это про твой билет на самолет. Про завтрашний вылет. Тебе завтра лететь нельзя! Тебе надо билет поменять!

– Да ладно, перестань. Я же не кататься еду, это же по работе. У меня и документы на руках. В бухгалтерии все оформили, провели… Знаешь, я тут подумал… Может, пойдем уже ко мне. Посидим в тишине, спокойно, вдвоем… – он ласково коснулся ее рук и нежно заглянул в глаза.

Полина немножко помедлила с ответом, прикидывая, как тактичнее отказаться. Он, видимо, это понял и сказал настойчиво:

– Знаешь, у меня сегодня день рождения. Именинника нельзя расстраивать.– глаза его лучились мечтой и азартом.

– День рождения? Правда? Подарок за мной…

Полина сделала вид, что поверила.

– Я подарок сам выберу! – весело сказал он, вставая.

«Ха-ха! Бином Ньютона! А то я не знаю, что ты выберешь»,– подумала Полина и уже собиралась сказать, что не может пойти, лихорадочно придумывая причину, но тут у нее заиграл телефон. Номер был неизвестный, и обычно Полина такие сбрасывала, но сейчас приняла вызов и под монотонный голос автоответчика, рекламирующий какой-то медицинский центр, тревожно заговорила:

– Подожди, подожди, не торопись. Ну что уж совсем все так плохо? Я? Я – с Игорьком. Мы гуляем… Ну нет, конечно, сейчас подъедем… Что? Только я? Ну не знаю. У Игорька сегодня день рождения… Ладно, все, не плачь, сейчас приеду!

Сбросив надоедливое бормотание, Полина сочувственно посмотрела на расстроенного парня.

– Слушай, там какая-то трагедия. То ли поругались, то ли он ее бросил…– виновато сказала Полина.

– Да понял я уже!.. Ладно, давай, – раздраженно ответил Игорек.

– Пока…– грустно помахала она рукой и подумала: «Надо же, как распереживался».

Полина уже сделала несколько шагов к выходу, но вдруг, вспомнив, обернулась и спросила:

– А во сколько вылет?

– В 14.45. Да необязательно провожать… – вяло ответил Игорек.

– Ладно, я подумаю, может, и не приеду, – она еще раз взмахнула рукой и заторопилась «спасать подругу».

Пока Полина добиралась до дома, она все еще думала об Игорьке, о страшном видении, о необъяснимых цифрах.

« Все целенаправленно, все неслучайно, но почему мне? Да, информация упала снежным комом, потом систематизировалась. Сейчас я понимаю, что он летит на самолете, а лететь нельзя, погибнет. Хотя откуда в салоне может оказаться такой страшный металлический прут? Но ладно, предположим. А число, это что? Номер места? Количество пострадавших или погибших вместе с ним? Тогда что с ними делать, где искать, как спасать? Но главное – почему? Почему я?!»

Незаметно Полина подошла к своему дому и, подняв голову, посмотрела на темные окна квартиры. У нее опять болезненно сжалось сердце, на глаза навернулись слезы.

«Нашли капитана Америку!» – сердито подумала она. – « Меня бы кто спас от меня самой. Что я делаю со своей жизнью? Отдала единственного любимого мужчину чужой женщине и детей в придачу, а сама, как неприкаянная мотаюсь в одиночестве. Кто бы что объяснил…»

– Миссия такая, ее пройти надо… – крикнул кто-то у нее за спиной.

Полина аж подпрыгнула от неожиданности и быстро обернулась. Мимо торопливо шел растрепанный подросток. Уставившись в одну точку перед собой, он громко разговаривал в микрофончик, торчащий из-за воротника, в ушах у него белели наушники.

– Долго объяснять, но там все завязано. Если пройдешь, то автоматом переходишь на следующий уровень, ну и там всякие бонусы: жизни прибавляются, можно оружие выбрать, а если провалишь, то пипец… Все рушится, ничего сохранить не получается…

Мальчишка уже скрылся из вида, а Полина все еще стояла и смотрела ему вслед. Наконец, она медленно повернулась и так же медленно пошла к своей парадной.

«Миссия… А я просила? Это не миссия, это ультиматум какой-то. Шантаж. Все рушится… ничего сохранить не получается…»

Поднимаясь по лестнице, она открыла сумочку в поисках ключей и вместе с ними нашла на дне кроваво-золотую записку, вытащенную для нее мудрым попугаем. Полина взяла послание в руки, и страх сковал ее. Она остановилась, осторожно надорвала мягкий, сложенный пополам листочек и, решившись, наконец, быстро прочитала: «Он без тебя пропадет. Он без тебя не сможет».

В памяти сразу возник Вадим, его отчаяние в тот день, когда она сказала, что хочет уехать. И Полина заплакала, заходя в тишину пустой квартиры. Захлопнув дверь, она прошла в комнату, и воспоминания навалились, нахлынули, закружили ее в своем круговороте.

Перед глазами стоял жаркий майский день. Полина, громко смеясь, выскочила из дверей школы, убегая от надоедливой Альбины, доставшей ее своими секретными разговорами о глубоком чувстве одноклассника Гоши к ним обеим. Она сбежала по бесконечным ступенькам школьного крыльца и помчалась в сторону велосипедной парковки, как вдруг мужской голос окликнул ее:

– Полинка…

Она остановилась, резко повернулась и застыла, с восторгом гладя на красивого молодого человека, быстро идущего в ее сторону. Он, кажется, еще что-то сказал, но Полина ничего не слышала, не понимала, а только видела его глаза и улыбающийся рот. И неожиданно она поймала себя на мысли, что безумно хочет его поцеловать. Он подошел совсем близко, остановился, видимо, в ожидании ответа на свой вопрос. Полина молча шагнула к нему и, встав на цыпочки, припала губами к его губам. Он сразу ответил на поцелуй, заключив ее в сильные нежные объятия, а она, обхватив его за шею, стояла, едва касаясь асфальта носочками туфель.

– В-а-а-а-у!!!

Как сквозь сон, услышала Полина голос подруги и, немного придя в себя, прервала бесконечный поцелуй, выскользнув, из уже ставших родными рук, сделала полшага назад и, не сводя глаз с улыбающегося, слегка удивленного лица, тихо сказала:

– Здравствуйте.

Молодой человек на долю секунды, кажется, растерялся, но, вдруг расхохотался так заразительно, что Полина рассмеялась вместе с ним и, схватив его за руку, потянула за собой. Но он кивнул в другую сторону и сказал:

– У меня там машина.

– А как ты меня нашел? – быстро спросила Полина.

– Велосипед твой увидел, – ответил он, улыбнувшись, и добавил: – Никогда его не забуду…

Они куда-то ехали, болтали, смеялись, вспоминая подробности той первой нечаянной встречи. Останавливаясь на бесконечных светофорах, они опять целовались и, подгоняемые шквалом автомобильных гудков, срывались с места на зеленый свет и снова летели вперед, в бесконечную даль волшебного счастья.

Полина встала с дивана, прошла на кухню, постояла у окна, провела ладонью по чистой поверхности стола, вернулась обратно в комнату. Действия были неосознанными и необязательными. Слезы душили ее. Машинально она взяла с полки какой-то яркий глянцевый журнал, и из него вдруг выпала фотография. Полина наклонилась, подняла ее, повернула и оказалась лицом к лицу с Вадимом. Он улыбался и смотрел ей прямо в глаза, словно ждал ответа на давно поставленный вопрос.

Полина без сил опустилась на пол и зарыдала.

– Ты мой любимый… Ты мой любимый наркотик! У меня зависимость! Я хотела избавиться от нее, но у меня не получается. Я живу, стиснув зубы. Стараюсь не думать, не вспоминать, не хотеть. И все равно… Постоянно помню о тебе, хочу увидеть, коснуться, хочу, чтобы был рядом, и просто – хочу тебя. Вернись ко мне сам, верни меня себе, сделай что-нибудь, чтоб мы снова могли быть вместе, ну хоть иногда, хоть ненадолго! Ты мое благословение, ты мое проклятие, ты моя любовь.

Она прижала фотографию к груди, свернулась клубочком на полу, подтянув колени чуть ли не к самому подбородку, и, всхлипывая, прошептала:

– Я люблю тебя, родной …

Утром Полина проснулась в постели. Как и когда она легла в кровать, она не помнила, да это было и неважно. В изголовье, рядом с подушкой, лежала фотография Вадима. Полина взяла ее и поцеловала любимого в улыбающиеся губы. И забыв всю неуверенность, все свои страхи и сомнения о том, какое место она занимает сейчас в его жизни, срывающимся от отчаяния голосом, она позвала:

– Приезжай ко мне, солнышко!!!

Неожиданно загудел телефон, звонила Альбина.

– Приветики, до тебя не дозвониться.

– Да я на ночь на беззвучку поставила, забыла переключить, – тихо сказала Полина, вытирая бегущую по щеке слезинку.

– Крепко спишь. Или спите? – хихикнула подружка. – Хотела вас к себе пригласить вечером. Надумали с Саньком движужку маленькую замутить. Придете?

Словно яркой масляной краской кто-то вывел на стене надпись «пройти миссию… иначе все рушится… ничего сохранить не получается». Полина похолодела и, взглянув на часы, перепугано закричала в трубку:

– Все, Альбинка! Не придем. У него командировка. Я в аэропорт… Пока.

Плеснув в лицо пригоршню холодной воды, и допив на ходу полчашки вчерашнего чаю, Полина выскочила из дома, поймала такси и через час была уже в аэропорту.

Времени было вполне достаточно, но Полина с тревогой оглядывалась вокруг, стараясь увидеть где-нибудь Игорька. Наконец она сообразила посмотреть на табло, и в это же время по громкой связи прозвучала нужная ей информация. Полина прошептала «спасибо» и пошла в зал регистрации. Там она сразу же увидела Игорька. Он стоял последним в немногочисленной очереди, на нем был тот самый светлый свитер, а через плечо висела небольшая спортивная сумка. Полина не торопясь подошла к нему и аккуратно взяла под руку. Он вздрогнул от неожиданности и повернулся к ней.

– Привет, я все-таки решила проводить тебя, – мягко сказала она.

– Фу, напугала. Так подкралась, я и не заметил.

Он явно был рад. Полина выразительно посмотрела Игорьку в глаза и слегка коснулась его ладони.

– Игорек, а тебе туда лететь сегодня ну вот прямо край, как нужно? Поменяй билетики на завтра, вечером сможем кофе попить.

– Кофе? Только кофе или еще что? – спросил парень, игриво улыбаясь.

– Только кофе, – уверенно сказала Полина.

– Ну тогда – нет, – не скрывая разочарование, ответил Игорек.

Полина сделала над собой усилие и, улыбнувшись, бархатным голосом проговорила:

–Ну, а если… не только кофе?

Игорек встрепенулся, схватил ее за руки и, заглядывая в глаза, быстро заговорил:

– Полечка, я не могу, я бы рад, но там уже ждут. Договоренность… Всего-то пять дней… Я с самолета – прямо к тебе.

Полина отчаянно соображала, как уговорить парня передумать лететь, какие доводы и соблазны могут заставить его нарушить служебные обязательства. И вдруг она увидела уголок паспорта, торчащий из бокового кармана сумки. Она стремительно прижалась к Игорьку и, обхватив правой рукой за шею, смачно поцеловала его в щеку.

– Ну ладно, я подожду! А сейчас тогда пойду, пожалуй. Не люблю долгих проводов. Пока! – весело сказала она, пряча незаметно извлеченный документ.

– Ну ты шебутная… Пока, – с легкой досадой в голосе попрощался Игорек.

Полина помахала ему, повернулась и быстро пошла к выходу. Но уходить она пока не собиралась. Поднявшись на второй этаж, со смотровой площадки она видела Игорька, который суматошно рылся в сумке, хлопал себя по карманам и оглядывался по сторонам в поисках паспорта. Полина смотрела на него и думала: «Я его пытаюсь спасти или себя? Если бы не эти ультиматумы, лезущие изо всех щелей, грозящие и пугающие, стала бы я сейчас тут прыгать вокруг него?»

Она задумалась. Вспомнила улыбающееся лицо Игорька, его неудавшуюся попытку ее поцеловать, его терпеливое сидение на скамейке в ожидании окончания ее рабочего дня, его пристальный взгляд в первый день знакомства. И неожиданно в памяти всплыл текст предсказания.

«Это же и про Игорька тоже! Господи, о чем я думаю? Он же человек. Любая человеческая жизнь ценна! Ему грозит смерть, и у меня есть шанс ее предотвратить, и я это сделаю, не зависимо от того, нравится он мне или нет. А если эта бесконечная мистика просто плод моего воображения и стечение случайных обстоятельств, то и пусть. Парень просто прибудет на один день позже в прекрасный город Екатеринбург. А я сделаю выводы, брошу все и поеду к Вадюше».

На душе у нее стало легко и спокойно.

«Я все делаю правильно», – улыбнулась она, глядя на Игорька, который тем временем, отчаявшись найти документ, шел от стойки регистрации в зал ожидания и эмоционально говорил по мобильному, явно оправдываясь. Через некоторое время объявили об окончании регистрации на его рейс. Полина уже хотела уходить, как вдруг увидела внизу надпись «Справочная». Не торопясь и оглядываясь, чтоб не налететь на Игорька, она спустилась вниз, но перед тем как отдать паспорт улыбающейся в окошке девушке, не удержалась и заглянула в него.

«Ничего себе – мальчик! Он на шесть лет старше меня! А я все переживала за детскую психику …»

– Вот, нашла, кто-то обронил, – сказала она, протягивая документ и отвечая улыбкой на улыбку.

– Спасибо, – кивнула девушка, открыла паспорт и развернула к себе тонкую шейку микрофона.

«Он сейчас, чего доброго, на рейс успеет!», – перепугалась Полина, но справа на стойке замигала маленькая зеленая лампочка, и дежурная, отведя подальше микрофон, сняла трубку телефона. Полина хотела уже пойти к выходу, но почему-то передумала и опять поднялась на второй этаж, откуда хорошо была видна взлетная полоса. На нее медленно выруливал небольшой самолет, и, посмотрев на часы, Полина с облегчением поняла, что Игорек сегодня уже точно не полетит.

Самолет, постояв какое-то время в ожидании, наконец начал движение вперед, с каждой секундой набирая скорость. Полина остановилась, чтобы в который раз посмотреть на волшебство взлета. Ее всегда приводил в восторг этот момент, когда многотонная громада легко, как пушинка, отрывается от земли и под острым опасным углом уносится куда-то вверх, как будто не существует ни земного притяжения, ни силы тяжести, ни встречных воздушных потоков, и растворяется в синеве небосвода, словно надевая на себя шапку-невидимку.

Но в этот раз все пошло не так. Самолет неожиданно сильно подпрыгнул и, не снижая скорости, стал забирать влево. Съехав со взлетной полосы, он на полном ходу понесся прочь от аэропорта в сторону стоящих вдали служебных ангаров. Он снес на ходу металлическую решетку, ограждающую взлетно-посадочную территорию и, заметно снизив скорость, в конце концов, все-таки остановился, не доехав до ближайшего здания всего несколько метров. Все произошло так быстро, что люди, находившиеся внутри самолета, толком ничего не поняли, кроме тех немногих, которые видели, как, разбив вдребезги стекло, литой металлический штырь, накрепко прижав сидящую у иллюминатора даму, под острым углом глубоко и мощно вошел в спинку находящегося рядом с ней пустого кресла. Стюардессы, две насмерть перепуганные девочки, старались высвободить из страшного плена оцепеневшую от ужаса женщину и изо всех сил пытались расшатать стальную толстенную спицу, но она была воткнута намертво. Постепенно пришедшая в себя пассажирка, в конце концов, плавно сползла со своего места на пол и, не разгибаясь, на четвереньках вылезла в проход между креслами, где, вставая, разрыдалась в истерике.

– Тетке конкретно свезло. Ни царапинки! Но вот кто точно счастливчик, так это тот, кто опоздал или передумал лететь этим рейсом… – говорил крупный мужчина срывающимся от волнения голосом.

К самолету с ревом и воем мчались пожарные машины и скорая. Людей эвакуировали. Сильно пострадавших не было. Все обошлось ссадинами, царапинами и сильным паническим стрессом у женщины, освободившейся из-под железного «копья».

Люди, как и Полина, видевшие саму аварию и ее счастливый финал, облегченно выдохнули. Начался галдеж, шум, крики. Многие звонили, задавая, практически один и тот же вопрос:

– Как ты? Жив? Жива? Пострадавшие есть?

Сидя в зале ожидания и лихорадочно думая, что теперь делать и сколько времени уйдет на восстановление паспорта, Игорек ничего этого не видел и об аварии не догадывался. Он заметил лишь усилившееся передвижение людей, но в это время по громкой связи назвали его фамилию и предложили подойти к окну «Справочная». Парень обрадованно ругнулся и, поспешив забрать неожиданно нашедшийся паспорт, сразу же переоформил просроченный билет на следующий рейс, на завтра. Девушка, занимавшаяся перерегистрацией, как-то странно посматривала на него и, отдавая ему новый билет и желая хорошего полета, все-таки не удержалась и сказала:

– Вы прямо в рубашке родились, не иначе.

– Не понял… – удивленно отозвался Игорек.

– Вечером новости посмотрите. Раз без жертв обошлось, сегодня все расскажут, – ответила девушка и еще раз пожелала ему удачи.

Недоумевая по поводу услышанного, Игорек сначала хотел из аэропорта поехать сразу к Полине, но новый рейс у него был на два часа ночи, и он решил не ломать удовольствие одним коротким визитом и отложить все на после командировочное время, когда можно будет встретиться спокойно, обстоятельно и не однажды.

Холодный пот выступил у него на лбу, когда вечером, посмотрев новости, он узнал, что с самолетом, на который он не попал, произошла авария. И на десятисекундном видеофрагменте он увидел пробитое насквозь кресло, а комментатор за кадром объяснил, что это единственное свободное место в салоне, и тот, кто опоздал на этот рейс, необыкновенный везунчик и родился второй раз.

– … твою мать! – громко выругался Игорек. А вспомнив витиеватую фразу в записке, Полинины уговоры и просьбы поменять билет, он окончательно перепугался. Но потом, налив себе коньяка и выпив его залпом, произнес с напускной бравадой, убеждая себя:

– Все фигня! Не может этого быть!

П О С Л Е Д С Т В И Я

Полина, уставшая и эмоционально вымотанная, приехав домой, сварила себе крепчайшего кофе, потом долго сидела на диване, стараясь ни о чем не думать. Она редко смотрела телевизор, но сейчас почти неосознанно включила его, и то, что она услышала и увидела в новостной ленте, окончательно убедило ее и расставило все по своим местам.

– Значит все-таки миссия, значит, все-таки не случайные совпадения и все не просто так. И что теперь делать, как с этим жить? А если такое повторится? Пусть это будет единожды!

Паника и отчаяние сдавили ее сердце кромешной безысходностью, окончательно лишая сил. Неожиданно в прихожей раздался звонок. Полина замерла и со страхом подумала:

– Игорек?!

Она подождала в надежде, что, может быть, он уйдет, но в дверь опять позвонили, настойчиво, несколько раз, и Полина обреченно пошла открывать.

На пороге стоял Вадим. Мрачное лицо, руки в карманах и мерное покачивание с пятки на носок.

– Отвлек? – спросил он сдержано.

– Вадюша… – Полина не знала плакать или смеяться. Радость захлестнула ее, но от Вадима веяло холодом и гневом.

– Позволишь войти или не вовремя?

Его агрессия обескураживала Полину. Таким она его не видела еще ни разу. Отступив в сторону, она спросила:

– Что-то случилось?

– Три месяца – от тебя ни звука. Не скучаешь тут?

« Три месяца и пять дней», – подумала Полина, а вслух сказала:

– А! Ты с ревизией. Контроль и учет! – у нее предательски заныло сердце.

– Чего злой такой? – опять спросила она, стараясь унять нарастающую дрожь.

– Прикидываю, сколько гостей здесь побывало, – гневно прорычал Вадим.

– Ой, и не пытайся даже! Я так со счета сбилась, – старательно съязвила Полина.

– Тогда, может, мне лучше уйти? – жестко спросил он, развернувшись в сторону двери.

Больше не в силах сдерживаться, Полина молча подошла к нему и, уткнувшись лицом в его спину, тихо заплакала. Вадим на мгновение замер, потом резко повернулся, схватил ее в охапку и, неистово целуя, лицо, волосы, шею забормотал:

– Прости, прости, родная. Я скучаю, ревную. Я без тебя как в вакууме живу. Я без тебя не живу, а медленно умираю.

Он подхватил ее на руки и плавно закружил по комнате.

– Ты мое благословение, ты мое проклятие, ты моя любовь…

Вдруг остановился и осторожно спросил:

– Я зануда?

– Немножко, – всхлипывая, ответила Полина и, коснувшись губами его щеки, добавила: – Но для любовной прелюдии – самое оно…

Вадим засмеялся и понес ее в спальню.

Полина выбежала из ванной, оставляя на полу отпечатки мокрых ступней и, с разбегу нырнув под одеяло, прижалась к Вадиму. Он охнул и крепко обнял ее. Она поерзала, уютно устраиваясь около него, и осторожно сказала:

– Знаешь, пожалуй, надо покаяться: я старалась забыть тебя… Но у меня ничего не получилось. Я пыталась увлечься, чтоб не думать о тебе, и даже, кажется, один раз чуть-чуть удалось…

– Я знаю, – тихо сказал он, – я почувствовал.

Полина удивилась.

– Правда?! Но знаешь, когда даже за руку берет кто-то другой, а не ты, мое либидо говорит «нет» и скоропостижно умирает. Пришлось закончить эксперимент.

Вадим засмеялся, потом слегка прищурился и загадочным голосом спросил:

– А как у нас сейчас с либидо?

Полина приподнялась на локте и сурово заглянула ему в глаза.

– На что это вы намекаете, молодой человек? И эта сладострастная улыбочка … У-у-у, чеширский котик!

Вадим хохотал, уворачиваясь от маленьких озорных кулачков. Наконец, перехватив ее руки, завел их вверх над головой и, склонившись над Полиной, радостно заявил:

– Я победил!

Потом, внимательно вглядываясь в ее глаза, тихо спросил:

– Я победил?

– Навсегда! – шепотом ответила Полина.

Утром Вадим уехал.

Перечеркнув все иллюзии, она больше не пыталась строить свои планы на жизнь без него. Она звонила, писала, пространно отвечая на его месседжи. Жутко не любила видео звонки с их плавающим звуком и мельканиями; Вадим знал это, и мерцающие изображения на экране телефона почти всегда заканчивались трезвоном в дверь. Он то приезжал часто, чуть ли не через день, то пропадал на недели, и тогда Полина не находила себе места. Она тоже ездила к нему в Германию. Они останавливались в отеле, а в дом Полина приходила только в гости. Грета всегда очень радовалась ей, и Полина, чувствуя искренность ее радушия, отвечала тем же. Они единодушно, без слов понимая друг друга, даже не пытались обсуждать и конкретизировать сложившуюся ситуацию. Грета в основном рассказывала о детях, об их шалостях и успехах, привычках и достижениях. Дети их обеих называли по именам. Уже привыкшие к нечастым приездам Полины и преодолевая настороженность в первые минуты встречи, они с удовольствием прилипали к ней, ластились, как потерявшиеся котята, а потом, наобнимавшись вволю, тащили ее за собой играть и хвалиться своими богатствами: рисунками, поделками и новыми игрушками. Иногда Вадим сажал их всех в машину, и они уезжали на несколько дней, на ходу придумывая цель своего путешествия. Грета, всякий раз, категорически отказывалась от поездки и оставалась дома, находя веские причины, а Вадим и Полина не настаивали и были бесконечно благодарны ей за эту мягкую деликатность.

Выстроив свой бермудский треугольник отношений, они пропали в нем, невидимые для посторонних глаз и живущие каждый своей жизнью, хотя, в конечном счете, жизни их были неотрывно связанны и переплетены друг с другом.

Узнав, что Полина устроилась на работу, Вадим сначала удивился и сказал, что если надо, он будет давать ей больше денег. Но выслушав ее доводы, согласился, что, пожалуй, в этом есть свой резон.

Первое время Полина жила от приезда до приезда Вадима: дурея от счастья, когда он был рядом, и, погружаясь в бездну пустоты и грусти, когда он уезжал.

«Ну живут же как-то жены дальнобойщиков, моряков, космонавтов, наконец», – уговаривала она себя.

– Вадюша, ты у меня кто? – спрашивала Полина, излагая ему свою версию их взаимоотношений.

Вадим хохотал и хвалил ее фантазии, говоря, что для ролевых игр они бесценны. Полина немножко обижалась.

– Ты не представляешь просто, как тяжело мне без тебя. Но на счет игр надо будет подумать…

Он обнимал ее и обещал, что постарается приезжать чаще. Попробовав один раз уговорить Полину возвратиться в Германию, но увидев ее грустные глаза и медленное качание головой в знак отрицания, он больше эту тему не затрагивал.

Полина и сама одно время уже думала вернуть все обратно или хотя бы переехать и жить по соседству, чтобы чаще видеть любимого, но она не знала, что делать с историей Игорька.

«Миссия. Она закончилась, я отработала какой-то свой кармический грех?» – рассуждала Полина. – «Или это только начало? И что означает число пятнадцать?»

Она хотела все рассказать Вадиму. Но случившиеся события подчас и ей самой казались столь надуманными и мистическими, что она не находила слов и повода, как хотя бы начать говорить об этом.

К тому же Игорек, примчавшись к ней вечером после пятидневного командировочного вояжа, прямехонько угодил на Вадима. Открыв дверь, Вадим некоторое время вопросительно смотрел на него, потом, сделав корпусом легкое движение вперед, мрачно спросил:

– Чего-то хочется?

Игорек в панике отпрыгнул и быстро начал придумывать, что «нечаянно позвонил» и «ошибся этажом», а потом просто повернулся и стремглав кинулся вниз по лестнице.

– Похоже, я твой «эксперимент» напугал… – сказал Вадим, входя в комнату.

– Так ему и надо, – ответила Полина и негромко добавила: – Не будет девочек обижать.

– Тебя тоже обидел? – прищурился Вадим.

– Не, я хитрая,– ответила Полина, обнимая его. – К тому же у меня есть серьезная security.

Ранним утром, когда Полина на кухне варила кофе, позвонила Альбина и затараторила:

– Полька, у тебя, что, новый мужик? Кто? Я его знаю? Игорек – в ярости. Говорит, хотел ему навалять, но тебя пожалел.

Полина рассмеялась, но дискредитировать Игорька не стала.

– Вадим приехал,– коротко объяснила она.

– А вы все еще вместе?! Я думала… Туманова, познакомь! Я помню – потрясный мужчина! Может, отбить получится? – взвизгнула Альбина.

– А как же Санек? – удивилась Полина.

– Ну что Санек? Куда он денется? На безрыбье… Ой, подожди, он, кажется, идет…– зашептала Альбина в трубку и уже громко добавила: – Ну ладно, давай… Мы тут с Сашулечкой… Пока, Поля, потом пообщаемся.

Полина засмеялась:

– Значит, отбивание временно откладывается? Ой, ну мне прямо сейчас полегче стало.

– Ладно, не выпендривайся, – опять зашипела Альбина в трубку, – еще не вечер… А вообще, надо бы сходить всем вместе куда-нибудь. Познакомимся, повеселимся…

Полина вошла в комнату и поставила на столик две большие дымящиеся чашки, источающие волшебный аромат. Вадим сидел на диване и листал альбом с ее детскими фотографиями.

– Ты здесь такая кроха. Максимилиан на тебя здорово похож. А что случилось? – спросил он, посмотрев на веселое Полинино лицо.

– Альбинка пообещала отбить тебя у меня, а Игорек грозится тебе навалять, – радостно сообщила она.

Вадим отложил в сторону альбом и, потянув Полину за руку, усадил ее к себе на колени.

– Ну все, начинаем прощаться. Рискуешь меня потерять. Но особенно пацанчик напугал…

– Вадюша, а давай, правда, сходим куда-нибудь… Ну, я не знаю… Посидим, музыку послушаем, потанцуем… – задумчиво сказала Полина.

– Давай. Но сначала – прощаться! Перспективы-то тревожные…

Солнце, чуть перевалив за полдень, ласково заглянуло в окно. Вадим вскочил и, сдернув одеяло с дремлющей Полины, затормошил ее, разгоняя истому.

– Быстро, родная, стремительно, молниеносно! У нас самолет через два часа. Не край, конечно, но лучше поспешить. Бегом, бегом, девочка. В самолете доспишь.

– Вадюша, какой самолет, куда, почему так срочно? – быстро одеваясь и проверяя в сумочке документы и косметичку, спрашивала Полина, лихорадочно соображая, что еще надо взять с собой.