Елена Пани-Панкова
Сочи

Все персонажи и события в рассказах являются вымышленными. Всякое совпадение или сходство с реальностью возможно лишь случайно.

Нелюбимая Рыжая

Красотка с огненными волосами переступила порог кабинета в частной клинике.

"Вы одна? А я думал, с сыном…" – Краска досады залила и без того розовое, почти детское лицо молодого, но уже наработавшего клиентуру психиатра Ильи Юрьевича.

Нет, это была не досада. Смущение? Опять не то. Страх! "Он боится! И не меня даже! Моего мужа!" – осенило Эмму.

А она-то, дура, почти два месяца депрессовала, переживала из-за его игнора. Илюша, который вмиг стал неинтересен и показался похожим на поросёнка, не соизволил ответить ни на одно из её пылких виртуальных признаний в любви.

Впрочем, никакой любовью там и не пахло. Эмилия сублимировала обиду на мужа. Не так давно благоверный в пылу ссоры вдруг признался, что никогда не любил её.

Эмма оторопела. "Не любил, не женился бы!" – заорала она, убитая этим его заявлением.

"Я. Тебя. Не. Любил, – тупо повторил спутник жизни. – Но я тебя уважал".

Эмма тогда разрыдалась. Была б её воля, убила бы мудака на месте. Она, симпатяшка и умница, потратила годы на обманщика!

"Ну, вот и тебе моя правда! Я тебя тоже не люблю! Если б не сын, давно бы бросила!"

Да, только сынишка, десятилетний Ванечка, держал в последнее время Эмилию возле мужа. Полгода назад его сильно избили на улице юнцы-подонки, отобрали айфон, и с тех пор Ваня заикался. Нет, дополнительный стресс в виде развода ребёнку ни к чему.

Лечение было долгим, и к Поросёнку мальчика сопровождали то Эмма, то Головастик. Да, именно так за глаза с недавних пор звала она некогда обожаемого мужа. Была у неё привычка: когда чувство проходило, наделяла бывших партнёров прозвищами.

У её пока ещё второй половины Николая голова была непропорционально большой. Оттого и Головастик.

Итак, Эмма втрескалась в Илью Юрьевича. Наверное, по контрасту. Этот интеллигентик Илюша был во всём противоположен Головастику. Подспудно тридцатилетняя Эмилия ждала от него если не любви, то хотя бы утешения. Жалости.

И вот сейчас морок спал. Она освободилась от румяного Илюши и не понимала, что до сих пор делает в его кабинете.

Хотя нет! Она всё знает! Отныне бегать будут за ней!

– Ну, вы же сами, Илья Юрьевич, меня и пригласили сюда, не так ли? – игриво произнесла и потянулась, как кошка.

– Да, Эмилия Аркадьевна… – Он стал багровым.

– Просто Эмма.

– Да… Эмма… Э-э-э… Ваши письма… Надо, так сказать, внести ясность.

– Не утруждайтесь, Илья Юрьевич. Я вас больше не люблю, – холодно проронила посетительница и, виляя бёдрами, устремилась к выходу.

К чему тебе собака?

Макар разбудил Розу в пять утра, навалился на жену всем своим грузным телом.

"Опять насмотрелся порнухи", – недовольно подумала Роза, но сопротивляться не стала. Лучше потерпеть пять минут, а потом получить от муженька компенсацию в виде отличного массажа, нежели оттолкнуть его и после весь день выслушивать оскорбления…

Макар не любил Розу, но физически ни разу ей не изменил. Когда-то она имела неосторожность признаться в любви этому нарциссу, и он снизошёл до барышни, которая не была в его вкусе.

"Да какая ты роза! Бледная поганка…" – Далеко не самая унизительная фраза в его мерзком лексиконе.

Да, имя Роза ей не шло. Она не была броской и пышной, но и дурнушкой не являлась. Просто у мужлана Макара не было вкуса, вот и всё…

Честное слово, лучше бы он ходил налево. Втихаря. А ей бы дал жить своей жизнью: ездить в одинокие путешествия, ходить на работу в офис, а не трудиться дистанционно, есть вдоволь сладостей. Всё это сейчас было под запретом.

Зато у Розы имелся обожаемый сын Ростислав. Да, Макар её не хотел, но заботился ведь о ней. И не изменял…

Почему он приклеился к нелюбимой "поганке"? Роза, за годы брака поневоле ставшая психологом, поняла одно: только такая, как она, и нужна психопату Макару. Брутальный внешне, он был страшно не уверен в себе. А ну как пошлёт его, такого ранимого, понравившаяся девица? Травма на всю жизнь.

А Роза… Это забитое существо, эта рохля так удобна. Можно возбуждать себя порнофильмами, а потом, лёжа в постели с женой, просто представлять вместо неё секс-бомбу.

Отчего Роза терпела опротивевшего мужика? На этот вопрос она ответила себе давным-давно: из-за сына.

Разве была она счастлива до замужества с деспотом?

Нет, не была. Потому что не имела Ростика. Сейчас ему девятнадцать, ей – тридцать восемь.

Если бы мальчик после окончания школы покинул отчий дом, она наверное, смогла бы бросить опостылевшего Макара.

Увы… Сын поступил в колледж в родном городе.

Ему тоже, конечно, доставалось от абьюзера. Но меньше, гораздо меньше, чем Розе. Умный Ростик  давно понял: с психопатом надо обходиться, как с собакой. Она, собака, может быть родной и даже ласковой, но разве с ней поспоришь?

Фотография Гагарина

Девушка и парень самозабвенно целовались на автобусной остановке. Когда подкатила маршрутка, молодые люди, влекомые одним желанием – поскорее сплестись телами, рванули в салон. Потерявшая бдительность, парочка не заметила, что на лавке остался пакет.

Едва микроавтобус завернул за угол, к кульку в два прыжка подскочил незаметно наблюдавший за юнцами бомж Михеич.

Его ждало жестокое разочарование: внутри лежала старая чёрно-белая фотография. И всё.

– Тьфу, пропасть! – ругнулся бич. В сердцах изодрал снимок, не подозревая, что только что, подобно древнему варвару, внёс вклад в уничтожение памяти. Да не о ком-то, а о первом  покорителе космоса. Да-да, о Юрии Гагарине, ибо именно он, пусть и совсем юный, плохо узнаваемый, был запечатлён на карточке.

Молодые люди – начинающая журналистка Ксюша и чуть более опытный в своём ремесле фотограф Даня – должны были вернуть раритет тёзке Гагарина, учившемуся вместе с ним в техникуме Юрию Ивановичу, который поделился своими воспоминаниями о великом человеке.

Снимок отсканировали, сохранили в памяти редакционного компьютера и вернули Ксюше. Влюблённая девушка машинально сунула карточку в пакет и тут же о ней забыла.

Вскоре в городской газете вышла статья об однокашнике Гагарина, и Ксюша засобиралась в гости, чтобы вернуть фотографию и вручить экземпляр свежего номера.

Снимка нигде не было. Ксюша разрыдалась, побежала в съёмную квартиру, располагавшуюся неподалёку, и перевернула там всё вверх дном. Тщетно. Позвонила Дане, который, как назло, отбыл в командировку.

"Забей. – Утешил сожитель. – Он тебе ещё руки целовать будет".

Как ни странно, Данила оказался прав. Старик, узнав о потере ценного снимка, расстроился, но как-то вяло. Зато долго благодарил за публикацию.

После того как корреспондентка покинула дом, Иваныч налил себе водочки, а потом начал названивать по проводному телефону своим немногочисленным знакомым. Хвастался. Это была его минута славы.

…Юрке Гагарину он отчаянно завидовал, ибо тёзка, несомненно, был везунчиком. Большим везунчиком. Наивной журналисточке, конечно, наплёл, что якобы уже тогда, в техникуме, понял: однокурсник многого добьётся. Мол, всегда тот был лидером. Однако ничего подобного на самом деле не думал. Такими, как Гагарин, романтиками и энтузиастами тогда были почти все они.

Когда тёзка погиб, зависть к нему не прошла. И только в последние годы Иваныч, жизнь которого сложилась не так уж и плохо, понял, каким он раньше был глупым. Жена, двое благополучных сыновей, внук, внучка, правнук, интересная работа, путешествия… А теперь вот и слава, пусть даже скромная.

В последние годы Гагарина вдруг стали чернить. Мол, его полёт в космос был инсценировкой или, как сейчас говорят, фейком. Всякое могло быть…

Америкосы ведь тоже вроде бы набрехали про высадку на Луну. И ничего, все скушали. Людям всегда  нужна вера в чудо, и за эту веру его тёзка заплатил жизнью.

"За тебя, Юра!" – поднял стакан пенсионер и заплакал.

…Слёзы капали в недопитую водку и растворялись в ней. Горькое к горькому.

Серж

Посвящаю Александру Козлову и Глебу Самойлову

Он полюбил меня, а я – его любовь ко мне, Глебу Самойлову и хиту "Вольно!".

Стоял апрель 2008-го, и я, 20-летняя студентка журфака и сотрудница газеты, благодаря удостоверению корреспондента просочилась на концерт гастролировавшей у нас "Агаты Кристи".

На первом ряду, выделенном для журналюг, ко мне подсел невзрачный русоволосый парень.

– Не боишься тут оглохнуть? – внезапно обратился он. – Сядем выше ?

Я кивнула. Мы стали в проходе где-то в задних рядах.

– Я Серж.

– Лена.

– Можно я буду называть тебя Лялей? – спросил новый знакомый, когда мы после концерта направились к выходу.

– Можно. Но я замужем.

– Это не мешает мне тебя проводить…

До моего дома было два квартала.

– А скажи, не похожи они на наркош…– ляпнула я, чтобы прервать дурацкое молчание.

– Исходишь из личного опыта? – как-то недобро хмыкнул он.

– Нет, просто… – начала я объяснять смущённо, решив рассказать о своём небольшом опыте общения с наркоманами. Писала о них, было дело.

– Всё-то у вас, баб, просто!

От возмущения я остановилась. А Серж вдруг припал к моим губам своими…

На следующий день он завалился на мою работу.  С шикарным букетом.

– Спасибо. Но как адрес редакции узнал? – зашипела я и плотно прикрыла дверь в кабинет.

– Ты голодна? – Серж ушёл от ответа.

– Вообще-то да… Час дня…

– Пойдём.

И вновь, как вчера на концерте, я поплелась за ним покорно.

– Ты ж не журналист, да?

– Да.

Опять никаких подробностей!

Мы уселись в летнем кафе.

– Чур, я плачу за себя!

– Как скажешь, – проронил он, к моему разочарованию.

– Великие они ребята, "Агата Кристи", да? – вернулась я к вчерашней теме.

– Согласен. Без них я бы там сдох.

– Где это "там"?

– Неважно, мой ангел…

– Ты по пути сюда сказал, что воцерковлён. Но "Агата Кристи"… Её же и наркоманы слушают, и даже сатанисты. Видел их жесты в честь Анубиса?

– "Воцерковлён" – слово какое выискала. – Серж скривился.

И вновь сумасшедший поцелуй. Он что, этими лобзаниями рот мне затыкал?

Я вернулась на работу и начала маяться. Мне хотелось одного – быть рядом с Сержем.

"Дура, забудь этого проходимца! Он ведь наверняка сидел. А у тебя есть гражданский муж, который тебя обожает".

Да, вот уже год я жила в квартире двадцатисемилетнего математика-очкарика Славы.

На следующий день пришла эсэмэска.

– Я бы целовал край твоего платья, не смея претендовать на большее, – написал Серж.

– Любишь Куприна?

– Люблю…

Его многоточие. Что оно значило?

Серж пропал. Я страдала. Я жаждала продолжения странных отношений.

"Манипулятор! Гадкий манипулятор! Тебе не удастся влюбить меня в себя!" – бесилась я, без конца терзая телефон проверками.

Он объявился спустя две недели. Едва я вышла из здания редакции, Серж бухнулся на колени и начал покрывать поцелуями подол моей юбки.

– С ума сошёл?! – Я сгорала от стыда и чего-то сладостного, разливавшегося в паху.

– Я уезжаю, Ляля, – произнёс он, вставая наконец.

– Куда?!

– Не здесь. Пойдём.

В третий раз этот гипнотизёр уводил меня с собой! Мы сели в облезлую "копейку", долго ехали.

Я молчала. Мне надоело быть инициатором всех наших бесед.

Остановились у пятиэтажки, поднялись на второй этаж.

– Ничего не говори, хорошо? Я сейчас дам тебе таблеточку одну, и ты попадёшь в рай. Не бойся, к этому нет привыкания. – И Серж подхватил меня на руки, положил на диван. На табуретке стояли два стакана с водой, в них он растворил по маленькой бесцветной таблетке.

Я, как водку, одним махом выпила содержимое.

Мы с Сержем то ли плыли, то ли плавно летели в мягких водах блаженства… Когда я открыла глаза, он гладил меня по голове, сидя рядом на корточках.

– Ты! Ты что, не выпил?!

– Не волнуйся, выпил.

Я вдруг бурно зарыдала.

– Серёжа, не уезжай, пожалуйста! Пожа-а-алуйста, Серёженька!!!

Он молчал.

– Я брошу Славу! Только останься! Он такой скучный, такой нудный! Он "Агату Кристи" не любит, вообще музыку не слушает! Никакую! Останься-а-а-а!!!

Я сползла на облезлый палас, начала по нему кататься, продолжая выть.

Пощёчина.

– Ляля, как ты думаешь, сколько мне лет?

– Года двадцать три…

– Мне тридцать, и десять из них я провёл на зоне. Из-за наркоты. Когда меня опустили… так вот, когда меня там опустили, я сначала жутко обозлился, конечно. Хотел отомстить этим гадам. Но потом… Ты знаешь, в один из дней я вдруг как-то резко стал их всех жалеть… Всех-всех!

– И меня, значит, ты просто пожалел…

Я  взяла свою сумочку, обулась и потерянно побрела к выходу. Он меня не остановил.

Утром следующего дня я набивала пожитками чемодан, пока Славик что-то жарил в кухне.

– Ты куда это собралась?!

– Слава, прости. Я тебе изменила и ухожу.

– Лена, я люблю тебя. – Он присел на корточки, как давеча Серж.

– Но… – Из моих глаз вновь полились слёзы.

– Ну а измена твоя… Я ведь тоже не святой.

Стигма Гали

"Некрасивая у меня внучка".

Бабушкин упрёк был так глубок, а Галино расстройство из-за него так велико, что слёзы закапали в тарелку.

Ну как ей не огорчать бабушку? Она не знала.

Десятилетняя Галя и её бабка Аня  будничным утром сидели в кухне за завтраком.

Мама и пятилетний сводный брат Гали Санька уходили в детсад раньше, и девочка, к своему сожалению, вынуждена была терпеть строптивую старуху.

И у Гали, и у Саньки отцы наличествовали лишь в метриках, а всех бывших и нынешних мужчин Галиной мамы Лили её мать Анна Фёдоровна ненавидела, обзывала "кобелями".

Когда Гале исполнилось двенадцать, она вдруг, к своему удивлению, поняла, что нравится мальчишкам. Один из них, одноклассник Борька, стал часто наведываться в гости. Бабка его гнала, бухтела: "Ещё одна шалава растёт"…

– Ба, но если Боря ко мне ходит, значит, я красивая всё-таки? – как-то осмелела Галя.

– Чаво-о?! Ос-споди, вот дура-то! Да им, кобелям энтим, без разницы, красивая, некрасивая…

Галя надулась. Ей стало обидно и за себя, и за Борьку.

Вечером, когда баба Аня отправилась к соседке, девочка пристала к маме:

– Ма, я красивая?

– Хорошенькая…– Лиля, занятая штопкой Санькиной рубашки, рассеянно улыбнулась.

– А почему тогда бабушка говорит, что я некрасивая?

– Не обращай внимания. Бабушка и мне такое говорит.

– Тебе-е-е?!

– Да. Мне.

Галя так изумилась, что на время потеряла дар речи. Нет, бабка, наверное, ненормальная! Маму, её шикарную маму –  стройняшку с огромными голубыми глазами и светлыми кудряшками – так унижать! За что?!

– Ну а кого же тогда она считает красивой?

– Себя, наверное…

Закончить интереснейший разговор, увы, не удалось: бабка вернулась.

Галя попыталась продолжить  его позже, но мама под разными предлогами от обсуждения злободневной темы уходила.

Галина выросла, окончила политехнический институт, стала работать инженером.

Коллектив был преимущественно мужской, но личная жизнь не складывалась.

Бабка словно наложила на Галю невидимую стигму, и девушка, несмотря на приятную внешность, подсознательно считала себя дурнушкой. А ещё где-то в глубине её души занозой засело высказывание о том, что самцам всё равно, с какой дамой ложиться в койку. Поэтому парней Галя панически боялась.

В двадцать пять она влюбилась в Семёна – интеллигентного и умного коллегу.

Неожиданно для себя призналась ему в своём чувстве. "И я тебя люблю", – ответил Семён.

Он поухаживал за Галиной с недельку, а потом едва ли не силой затащил к себе домой и завалил на диван. Но потерпел фиаско.

"Слушай, Галка, я не понял, там у тебя бронежилет, что ли?" – недоумевал молодой человек после неудачной попытки лишить подругу девственности.

Галя сидела, опустив голову,  несчастная, убитая горем, сгорающая от стыда. Вновь, как когда-то в детстве, она чувствовала себя виноватой. Вот только, в чём её вина, она опять не поняла.

Любить жену, как… всех

«Типичная женская логика. Как считаете?»

«Хамло и зануда», – сделала вывод Аля и решила не связываться. Отвернулась.

А вот её юная и горячая сестра Вика вступила в спор с противным пассажиром маршрутки, в которой они плелись по зимнему городу.

Виктория высказалась, выслушала от мужика, до этого отчитавшего за что-то маму малыша, гневную тираду и расстроилась.

– Рановато мне ещё в люди, – огорчилась, в свою очередь, Аля.

Три месяца назад она развелась с мужем, с которым прожила четыре года, и с тех пор в первый раз выбралась на улицу, да и то лишь после долгих уговоров Викуси.

Да разве же она жила?! Мучилась… Но Алина иррационально цеплялась за Игоря, и, если бы у них хотя бы был ребёнок, наверное, не решилась бы на разрыв.

Однако супруг, мало того, что терроризировал её, оказался бесплодным.

В последнее время у Алины развилось что-то вроде аллергии на Гарика: одно его прикосновение вызывало приступ тошноты. Это было нервное расстройство, не иначе…

Словом, она правильно поступила, когда его бросила. Но почему же никак не может избавиться от вины и жалости к бывшему?

Аля вспоминала потерянный вид Игоря, его больные собачьи глаза при расставании.

…До неё Гарика за неуживчивый характер бросили все, даже мать. Игорь не мог понять, почему они уходят от него, такого отзывчивого.

Он и в самом деле был добрым человеком, настоящим эмпатом. Мог прямо посреди улицы остановить Алю и заботливо поправлять на ней шарф – на зависть проходящим мимо дамочкам. Однако Алина знала, что точно так же он согревал бы и абсолютно чужую тётку, доведись ей попасть в переплёт, ибо сочувствовал всем, даже… выброшенному куску хлеба.

Разумеется, нормальным Гарик не был. Аля читала, что такое вот сострадание без берегов – это один из признаков шизофрении. Да и его скверный язык, отсутствие такта, мерзкие приступы гнева…

Она стопроцентно права, а время лечит. Вот только что теперь делать с личной жизнью?

Неостарушка Валя-баба

Она была ходячей типичностью, хоть в произведение классика помещай. Типичная техничка, типичная мещанка, типичная шестидесятипятилетняя баба. Не бабка. Имя Валя очень ей шло. Глядя на уборщицу, я вспоминала скетч «Уральских пельменей»: «Ты помнишь бабу? Ты помнишь Валю? Ты помнишь бабу Валю?!». Когда я пришла на работу в отдел кадров, Валентина уже полгода трудилась в конторе. К несчастью, мы оказались с ней в соседних кабинетах, и поломойка повадилась приходить ко мне на чай. Репутация у Вали была безупречная, и вскоре я поняла почему. У женщины наличествовало ОКР (или деменция?): она помешалась на чистоте и разнообразных средствах, позволяющих её поддерживать, которые любовно  называла  «хозкой». Тереть полы и говорить о тряпках-швабрах-порошках Валентина могла бесконечно, но никого её навязчивость не раздражала. Напротив, была на руку, ибо качественно мыть полы и унитазы нынче мало кто хочет. Молодайки держат влажную уборку за синекуру и не слишком ею заморачиваются… На втором месте у дамы была семья, на третьем – магазины и цены. Моя собеседница не жаловала книги, зато телик смотрела активно, смартфон освоила, полюбила «Ютуб». Речь пожилой визави являла собою «компот» из почерпнутых в инете выражений типа «Ничего  – от слова «совсем», кагайских  «ихний» и «фотогигиеничный», а также осевших в памяти после школьных уроков литературы оборотов: «жадный, как Плюшкин», «лето красное пропела»… Ещё наша Валя была зациклена на внешности и ненакрашенные губы считала неухоженностью. При этом пенсионерка тщательно следила за трендами. Так, она татуировала брови, а маникюр делала молодёжный. Правда, стилист из тетушки вышел бы аховый, ведь волосы она чернила,  и это добавляло ей лет. Мне любопытно было наблюдать за ней, хотя я страшно уставала от навязанных техничкой пустых разговоров. Ибо Валя-баба, как я её за глаза в шутку называла, являлась представительницей очень интересного поколения – достигшего зрелости в СССР, но ещё достаточно молодого для того, чтобы успешно впитывать цифровизацию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.