# Дело о бурных водах

Игорь Евдокимов

Ноябрь 1824 год. Владимир Корсаков еще не родился, но его род уже два столетия охраняет империю от темных сил. Меж тем Петербург стоит на пороге самого страшного стихийного бедствия в своей истории – только еще не знает об этом. Ненастным ноябрьским утром юная вдова с Васильевского острова получает письмо от мужа. Супруг обещает явиться к обеду – несмотря на то, что умер две недели назад. На помощь девушке приходит герой войны с Наполеоном и опытный сыщик Василий Александрович Корсаков.

Лотки под мокрой пеленой,

Обломки хижин, бревны, кровли,

Товар запасливой торговли,

Пожитки бледной нищеты,

Грозой снесенные мосты,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по улицам!

Народ

Зрит божий гнев и казни ждет.

А. С. Пушкин «Медный всадник»


Те, кому довелось пережить этот день, никогда не забудут 7 ноября 1824 года. День гнева Божьего, когда бурные воды Невы поднялись, грозя стереть Северную Пальмиру с лица земли и погрузить столицу в темные пучины.

Поначалу ничто не предвещало бедствия. Да, днем ранее налетел юго-западный ветер, вздымавший ужасными порывами воду в реках и каналах Петербурга до самых берегов. Да, летом скала у Каменного острова, по уверениям старожилов предсказывающая беду, полностью ушла под воду. Да, столичный чудак Антон Роспини, физик и механик, чуть не сошел с ума, наблюдая чудовищное падение давления в барометрах за несколько дней до ненастья. Но Петербург не испытывал наводнений уже более 40 лет. С чего бы потопу случиться, скажем, завтра? А что до шквалистого ветра – так любой житель столицы к нему привычен и воспринимает, как досадную, но банальную неурядицу. Поэтому день 6 ноября был дождливым и мерзостно-промозглым, однако вполне обыденным.

Василий Александрович Корсаков остановился у мрачноватого желтого особняка на Васильевском острове, ежась от ледяных порывов балтийского борея. Жозеф, его верный и молчаливый на людях слуга, худой черной тенью застыл за спиной у патрона. Корсаков потянул за цепочку, висящую справа от солидной входной двери. Внутри раздался мелодичный звон колокольчика. Впустил их лакей, невозмутимо принявший вымокшие плащи и кликнувший молоденькую служанку, чтобы та провела гостей к барыне.

Их ждали в малой гостиной, где принято встречать визитеров. Комната не отличалась богатством убранства – несколько стульев и кресел, и диван (где расположилась хозяйка). Печка в углу. Справа от входа – часовой шкаф. Посреди гостиной горел камин, столь необходимый с учетом холода и тоски поздней петербуржской осени. Свет давали люстра под потолком и лампы с теплыми абажурами на столиках и полках. Стены оживляли несколько акварелей – беглым взглядом Корсаков определил их, как ученические, но вполне талантливые. Картины дышали легкостью и явно были написаны женской рукой.

Девушка-служанка неуклюже поклонилась и быстро исчезла, оставив гостей и хозяев изучать друг друга. Василий Александрович имел внешность довольно прозаическую – среднего роста, среднего сложения, с пышными волосами, тронутыми ранней сединой. Взрослого внука он, увы, не застанет, но видевшие обоих старожилы утверждали, что при определенном освещении Владимир Корсаков выглядел натуральной копией своего знаменитого деда. Отличались глаза. Хотя Василий Александрович обладал приятными манерами, тонким чувством юмора и очаровательной улыбкой, окружающим непременно становилось не по себе от его тяжелого колючего взгляда. Особенно, когда Корсаков был чем-то – а чаще кем-то – сильно недоволен.

Встретили его двое. Хозяйка дома сидела на диване – миловидная молодая дама, которой на вид едва минуло двадцать лет. Она носила черное траурное платье, придававшее ей болезненный вид. Напротив нее в кресле довольно вальяжно устроился столь же молодой господин в форме гвардейского подпоручика. «Блондин, голубые глаза – стало быть, семеновец[1]», определил Корсаков. Подпоручик и заговорил первым:

– Значит, вы и есть знаменитый Корсаков, о котором мы столько наслышаны?

– В мое время было принято представляться прежде, чем начинать разговор, – ровным монотонным голосом ответил Василий Александрович. Смотрел он только на хозяйку, не удостаивая подпоручика взглядом.

– Да вы хоть знаете, кто… – вспылил гвардеец.

– В том числе и затем, чтобы избегать подобных вопросов, – адресовал ему едкий комментарий Корсаков. – И по вашим манерам знаю я достаточно, чтобы предположить, что вы не ровня тем офицерам Семеновского полка, с кем я имел честь служить в двенадцатом году. А посему – умерьте пыл и позвольте говорить хозяйке дома.

Подпоручик распахнул было рот, но девушка оборвала его:

– Никита, Василий Александрович прав. Простите его, господин Корсаков, он, как и я, очень подавлен произошедшими событиями. Меня зовут Надежда Михайловна Радке. Это мой друг и доверенное лицо, подпоручик Никита Георгиевич Панютин. Я очень благодарна, что вы откликнулись на мое письмо в столь краткий срок. Прошу, садитесь.

Жозеф молча взял один из стульев и поставил его так, чтобы Корсаков мог видеть обоих собеседников. Когда Василий Александрович занял свое место, слуга истуканом встал у него за спиной.

– Слуга у вас немой? – вновь невпопад спросил Панютин.

– Нет, просто Жозеф знает, когда мужчине пристало молчать, – парировал Корсаков.

– Жозеф? Вы держите при себе француза?

– Двенадцать лет назад он был ранен и брошен умирать своими соотечественниками за попытку остановить резню в деревне недалеко от моей усадьбы, – спокойно объяснил Василий Александрович. – Думаю, это рекомендует его наилучшим образом.

Корсаков не стал уточнять, для чего французы планировали сжечь деревню. И на какие цели собирались пустить кровь и тела принесенных в жертву жителей, пока не подоспел он сам с гусарами и партизанами.

– Конечно, Василий Александрович, – снова заговорила хозяйка.

– Итак, вы написали, что нуждаетесь в моей помощи, но при этом умолчали о подробностях, – обратился к ней Корсаков. – Я бы хотел их услышать, если вас не затруднит.

– Да-да, – закивала Надежда Михайловна, нервно сглотнув. – Вчера я получила письмо, которое наполнило мою душу ужасом.

Радке бросила испуганный взгляд на каминную полку. Повинуясь жесту Корсакова, Жозеф подошел к камину и вернулся к хозяину, держа в руках сложенный пополам лист желтоватой бумаги. Василий Александрович развернул его и прочитал в слух:

– «Дорогая супруга моя, Надежда Михайловна. Ждите меня к обеду 7-го числа сего месяца. Всегда ваш, Г.»

– Генрих, мой муж, – пояснила хозяйка.

– И что в этом необычного? – предпочел спросить Корсаков, хотя уже догадывался об ответе, глядя на траурное платье.

– Он мертв, Василий Александрович, – шелестящим шепотом сказала Надежда Михайловна. – Генрих умер две недели назад и похоронен на Смоленском кладбище.

Она задрожала, как от озноба. Панютин сделал попытку подняться, но в комнату уже влетела миниатюрная пожилая женщина. В руках она держала теплый пуховый платок, которым и укрыла с материнской заботой плечи Надежды Михайловны. Из скорости ее появления Корсаков сделал вывод, что на протяжении всего разговора женщина стояла рядом с дверью.

– Аксинья, моя нянька, заботится обо мне с детства, – пояснила Радке.

– Вы уверены, что это не чей-то розыгрыш в дурном вкусе? – спросил Василий Александрович.

– Нет, – уверенно покачала головой Надежда. – Это почерк Генриха, я его везде узнаю. Он присылал мне подобные записки, возвращаясь из конторы. Предупреждал, чтобы ужин был готов и я… – она едва заметно вздрогнула. – Я ждала его. К тому же к письму была приложена пуговица.

– Пуговица? – переспросил Корсаков.

– Да, от сюртука. В котором его похоронили.

Корсаков и Жозеф молча переглянулись.

– Что ж, это достаточно любопытный случай, чтобы удостоиться моего внимания, – констатировал Василий Александрович. – Но сначала я должен задать вам один вопрос. Он покажется вам бестактным, но от вашего честного ответа будет зависеть, помогу я вам или нет. Вас устроит такое условие?

– Да, – твердо ответила Надежда.

– Хорошо, – задумчиво кивнул Корсаков. – Мне нужно знать – вы имели какое-либо отношение к смерти своего супруга?

Задав этот вопрос, Василий Александрович не моргая уставился своими колючими глазами на Надежду Михайловну.

– Свят-свят-свят! – отшатнулась и запричитала няня.

– Да что вы себе… – взревел Никита Панютин, вскакивая с места.

– Сядьте, подпоручик, вопрос адресован не вам! – отчеканил Корсаков не сводя взгляда с хозяйки дома. Гвардеец сделал шаг ему на встречу, сжимая кулаки, но вновь был остановлен тихим голосом Радке:

– Никита, остановись! – Надежда выдержала взгляд Корсакова и открыто смотрела на него в ответ. – Василий Александрович, я клянусь всем, что свято – я всегда была верна мужу и никак не способствовала его смерти. Генрих был старше меня на сорок с лишним лет. Старым и хворым. Никто не счел его смерть подозрительной.

Корсаков удовлетворенно кивнул и поднялся со стула.

– Это все, что мне требовалось услышать. Благодарю за честность. Я приложу все усилия, чтобы помочь вам. И вот, как мы поступим. Вы разбирали комнаты супруга?

– Нет, – ответила Надежда. – Мне не хватило сил для этого. Там все осталось так, как если бы он был еще жив.

– В таком случае, мне нужно будет осмотреть их. Далее я отправлюсь на Немецкое кладбище. Завтра утром вернусь, чтобы доложить о своих находках, а затем мы вместе подождем обеда и проверим, соблаговолит ли ваш супруг почтить нас своим присутствием.


***

– Святые угодники! – воскликнул кладбищенский сторож и, поскользнувшись, упал на спину, разметав в разные стороны брызги черной липкой грязи.

– Хранитель нам больше не нужен, я правильно понимаю? – иронично осведомился Жозеф.

– Да, пожалуй его можно отпустить, – согласился Корсаков. Сторож, истово крестясь, отполз в сторонку, поднялся, опершись на могильную ограду, и бросился прочь.

Они стояли посреди лютеранской части Смоленского кладбища. С неба продолжал хлестать острыми каплями холодный дождь, умножая распутицу и застилая глаза. Вокруг высились кресты и памятники – от плохоньких деревянных распятий до торжественно-мраморных мавзолеев, от простеньких завядших цветов до остроконечных изящно украшенных кованых оград. Атмосферу уныния и запустения лишь подчеркивали лишенные листвы деревья. Кроме постоянного монотонного шума дождя не слышно было других звуков – даже вечно каркающие вороны замолчали.

Перед Корсаковым и Жозефом разверзлась пасть мрачной ямы, частично заполненной водой. Но даже в таком виде сомнений не оставалось – на дне могилы гроб отсутствовал.

– Что ж, экзальтированные дамские чувства можно исключить, – констатировал Василий Александрович.

– Думаете, дельце по вашей части, Votre Excellence[2]? – уточнил слуга.

– Никогда нельзя исключать злонамеренных козней обычного человека, – покачал головой Корсаков. – Хотя следы вокруг могилы наводят на нехорошие мысли.

– Да?

– Земля размокла, поэтому утверждать наверняка не берусь, но видится мне, что тут работали не лопатой, а голыми руками, – мрачно констатировал Василий Александрович.

– Sacrebleu![3] – воскликнул Жозеф и машинально схватился за грудь. Там, куда попала офицерская пуля двенадцать лет назад.

– Не важно, сам Генрих Радке поднялся из могилы, или его гроб извлек кто-то из живущих, добра Надежде Михайловны ждать не стоит, – продолжил размышлять Корсаков. – Скажи, Жозеф, что ты думаешь о вдове?

– Что я думаю или что мне удалось выяснить, Excellence? – усмехнулся слуга.

– И то, и другое. Пойдем к экипажу, расскажешь по дороге. Нечего нам здесь мокнуть, – и, подавая пример, сам двинулся к выходу.

# Примечания

1

Гвардейские полки славились идеальным внешним видом, поэтому новобранцев они отбирали, в том числе, по внешности. В преображенцы брали русых, в измайловцы – брюнетов, а в семеновцы – блондинов.

2

Ваше Сиятельство (франц.), принятое обращение к носителю графского титула.

3

Здесь – «Черт возьми!» (франц.)