Эдит Несбит
Новые приключения искателей сокровищ

Путь в Рим или глупый безбилетник

У нас, Бэстейблов, есть два дяди, и оба не кровные. Один – наш двоюродный дедушка, а второй – дядя мальчишки Альберта, который жил по соседству с нами на Люишем-роуд. Когда мы впервые познакомились со взрослым соседом (поедая печёную картошку, но это уже совсем другая история), мы стали звать его «дядя соседского Альберта», а потом, для краткости, просто «дядя Альберта». Дядя Альберта и наш отец сняли потрясающее загородное поместье под названием Дом у Рва, и мы провели там летние каникулы. В конце лета, после передряги с горохом, который напихал себе в ботинки один паломник (это тоже другая история) мы нашли давно потерянную любовь дяди Альберта. Женщина была очень старой, почти двадцати шести лет, а дядя Альберта – еще старше, вообще преклонного возраста, поэтому свадьбу назначили на ближайшее Рождество.

Когда начались каникулы, мы вшестером отправились в Дом у Рва с отцом и дядей Альберта. Мы еще никогда не встречали Рождество в деревне и всё удалось как нельзя лучше.

Давно потерянная любовь (ее звали мисс Эшли, но нам разрешили называть ее тетей Маргарет еще до свадьбы, которая сделала бы ее нашей настоящей тетей) и ее веселый брат-священник часто приезжали к нам, а мы иногда навещали их в поместье «Кедры». Мы играли в шарады, прятки, в «дьявол в темноте» – девочки притворяются, будто любят играть в дьявола, а на самом деле мало кто из них любит эту игру. Мы пускали петарды, устроили рождественскую елку для деревенских детей, в общем, развлекались, как могли.

Каждый раз, когда мы приезжали в «Кедры», там царила глупая суета из-за ужасной свадьбы: из Лондона привозили коробки со шляпами, свадебными подарками, всякими блестящими и серебристыми безделушками вроде брошей и цепочек, а еще присылали на примерку одежду. Не понимаю, зачем леди нужно столько нижних юбок, сапожек и прочего барахла. Ну и что же, что она собирается замуж? Ни одному мужчине не придет в голову обзавестись двадцатью четырьмя рубашками и двадцатью четырьмя жилетами из-за будущей женитьбы.

– Наверное, всё дело в том, что они поедут в Рим, – сказала Элис, когда мы обсуждали это перед кухонным очагом. В тот день экономка миссис Петтигрю отправилась навестить свою тётю, и нам разрешили приготовить ириски. – Понимаете, в Риме можно купить только римскую одежду, а она, наверное, дурацких кричащих цветов… По крайней мере, римские пояса все яркие. А теперь ты помешай ириски, Освальд. У меня уже лицо обгорело до черноты.

Освальд взял ложку, хотя на самом деле очередь была не его; но такой уж у него характер, что он не поднимает шум из-за мелочей… И он умеет готовить ириски. Надеюсь, вы помните, что когда я пишу «Освальд», я пишу о себе? Я и дальше буду иногда говорить о себе как о другом мальчике, потому что я очень скромный.

– Везет же паршивцам, поедут в Рим! – сказал Эйч-Оу. – Как бы мне хотелось тоже там побывать.

– Невежливо говорить «паршивцы», Эйч-Оу, милый, – упрекнула Дора.

– Ну тогда везунчики, – поправился Эйч-Оу.

– Поехать в Рим – мечта всей моей жизни, – сказал другой мой младший брат, Ноэль. Он у нас поэт, все время пишет стихи. – Вспомните только, что говорил человек в «Дороге в Рим».

– Тебя не возьмут, – отрезал Дикки. – Такая поездка стоит ужасно дорого. Я слышал, как вчера об этом говорил отец.

– Но ведь платить придется только за проезд, – возразил Ноэль. – И я бы поехал третьим классом, или даже в отделении для скота, или в багажном вагоне. А добравшись до Рима, я легко смог бы зарабатывать на жизнь. Я сочинял бы баллады и пел их на улицах. Итальянцы кидали бы мне лиры… Лира – это итальянский шиллинг, слово пишется через «и». Видите, какие итальянцы поэтичные? Даже деньги у них называются лирами.

– Но ты не сможешь сочинять стихи на итальянском, – сказал Эйч-Оу, который таращился на Ноэля с разинутым ртом.

– Не знаю, не знаю, – ответил Ноэль. – Все равно я очень скоро выучу итальянский, а для начала буду сочинять стихи на английском. Наверняка там найдутся люди, которые их поймут. А если не поймут, вам не кажется, что мягкие южные сердца растают, когда итальянцы увидят бледного стройного чужеземца, поющего жалобные баллады на незнакомом языке? Я думаю – растают. О, меня быстро забросали бы лирами, ведь итальянцы не такие рассудочные и холодные, как северяне. У нас каждый или пивовар, или пекарь, или банкир, или мясник, или еще какой-нибудь скучный тип. А там все или бандиты, или виноградари, или гитаристы, они давят красный виноград, смеются, танцуют на солнце… Да вы и сами прекрасно это знаете.

– Ириска почти готова, – внезапно сказал Освальд. – Эйч-Оу, закрой свой дурацкий рот и принеси чашку холодной воды.

Мы бросили в воду кусочек ириски, чтобы посмотреть, готова ли она, а потом вылили смесь на тарелку, забыв намазать ее маслом, и не смогли отскоблить. Тарелка разбилась, поднялся скандал из-за того, что она была из лучшего обеденного сервиза, и дикие фантазии поэта Ноэля совершенно вылетели у нас из головы. Только позже, глубоко погрузившись в воды скорби, мы о них вспомнили.

На следующий день Эйч-Оу сказал Доре:

– Мне надо кое о чем пошептаться с тобой по секрету.

Они пошли на тайную лестницу, которая скрипит и уже давно ни для кого не тайная. После их разговора Дора начала шить что-то белое и не позволяла нам взглянуть, что она такое шьет, а Эйч-Оу ей помогал.

– Еще один свадебный подарок, не сомневайтесь, – сказал Дикки. – Наверняка какой-нибудь кошмарный сюрприз.

Больше мы об этом не говорили, катаясь на коньках во рву, где замерзла вода. А Дора не любит кататься на коньках – говорит, у нее из-за катания болят ноги.

Рождество и день рождественских подарков прошли, как прекрасный сон, и наступил день свадьбы.

Перед свадьбой все мы должны были явиться в дом матери невесты, а после со свадебной компанией отправиться в церковь. Девочкам всегда хотелось стать подружками невесты, и вот они ими стали. Дора и Элис надели белые суконные пальто, какие носят кучера, а еще маленькие накидки и белые бобровые шапочки. Они выглядели неплохо, хотя и смахивали на девчонок с рождественских открыток. Под длинными пальто у них были платья из белого шелка, из какого обычно шьют носовые платки, а на ботинках блестели настоящие серебряные пряжки – подарок нашего замечательного индийского дяди.

Экипаж уже тронулся, как вдруг Эйч-Оу бросился обратно в дом и вернулся с большим свертком в коричневой бумаге. Мы решили, что в свертке тот самый секретный подарок – сюрприз, который шила Дора. Я спросил её, так ли это, и она кивнула. Мы не очень задумывались, что там за подарок и как наш младший брат собирается снова полезть поперед батьки в пекло. Он все равно сделает по-своему, что ему ни говори.

На свадьбу явилось очень много людей – целая толпа. Было много еды и питья, и ничего, что стоял холод, потому что во всех каминах в доме горел огонь. Комнаты украсили остролистом и омелой, все веселились без удержу – кроме дяди Альберта и его раскрасневшейся невесты; у этих двоих был отчаянный вид. Гости говорили, как мило выглядит новобрачная, но Освальду показалось, она выглядит так, будто ей не так сильно нравится быть замужем, как она ожидала. На самом деле она не вся раскраснелась, у нее покраснел только кончик носа, ведь в церкви было довольно холодно. Но всё равно она потрясающая.

Ее преподобный, но симпатичный брат провел венчание. Никто лучше него не читает по Библии, но если узнать его поближе, понимаешь, что он не такой уж педант.

Когда опрометчивый шаг дяди Альберта узаконили, новобрачные отправились домой в свадебном экипаже. У них дома мы пообедали и выпили за здоровье невесты настоящего шампанского, хотя отец сказал, что мы, дети, должны сделать всего по глотку. Освальду и не хотелось больше, одного глотка ему хватило. Шампанское похоже на лимонад, в который подмешали лекарство. Херес, куда мы положили сахар (еще одна история из другой книжки), был намного вкуснее.

Потом мисс Эшли… В смысле, миссис дядя Альберта куда-то ушла и вернулась уже не в белом платье, а в другом. Судя по ее виду, теперь ей стало гораздо теплее. Дора слышала, как горничная рассказала, что кухарка остановила невесту на лестнице с тарелкой горячего супа и заставила ее поесть, «потому что невеста, бедняжка, в тот день не откусила ни кусочка и ни глоточка не отхлебнула». Нам стало ясно, почему миссис дядя Альберта выглядела такой несчастной. Но сам дядя Альберта отлично позавтракал – рыба, яйца, бекон и три порции джема, значит, он огорчался не потому, что ему хотелось есть. Возможно, он мысленно подсчитывал, во сколько ему обойдется женитьба и поездка в Рим.

Незадолго до того, как невеста отправилась переодеваться, Эйч-Оу встал, достал из-под буфета сверток в коричневой бумаге и выскользнул из комнаты. А мы-то думали, он позволит нам увидеть его подарок! Дора сказала, что знает его задумку, но это секрет.

Невеста вышла, накинув уютный меховой плащ, и дядя Альберта наконец приободрился, сбросил бремя забот и пошутил. Я уже забыл, что он сказал, помню только, что шутка получилась не очень удачной… Но он старался.

Потом страдальцы-новобрачные уехали, увозя целые груды багажа, а мы все радостно кричали и швыряли им вслед рис и туфли. Госпожа Эшли и еще несколько пожилых леди плакали.

– Какая красивая свадьба! – сказали все и начали расходиться.

Когда подъехал наш экипаж и мы стали в него залезать, отец вдруг спросил:

– А где Эйч-Оу?

Мы огляделись по сторонам – Эйч-Оу не было.

– Приведите его кто-нибудь поскорее, – сказал отец. – Не хочу, чтобы лошади весь день стояли на морозе.

Освальд и Дикки отправились на поиски пропавшего. Сперва мы подумали, что он мог вернуться к остаткам обеда, ведь Эйч-Оу еще маленький и не всегда ведет себя разумно, но в столовой его не было. Проходя через нее, Освальд даже не взял засахаренный фрукт. Он легко мог бы взять, и никто бы не возразил, поэтому поступок не был бы недостойным, и все-таки брать без спросу не по-джентльменски. Дикки тоже ничего не взял.

Мы заглянули в другие комнаты, даже в ту, в которой плакали старые леди, но, конечно, попросили у них прощения за беспокойство. Наконец, мы добрались до кухни, где сидели за ужином нарядные служанки с белыми бантами, и Дикки спросил:

– Пышечки, вы не видели Эйч-Оу?

– Убирайся, дерзец! – ответила кухарка, но ей все равно понравился дурацкий комплимент.

– Я видела, – сказала горничная. – Не так давно он столкнулся во дворе с мясником. У вашего братца был при себе пакет в коричневой бумаге. Возможно, Эйч-Оу кто-то подвез до дома.

Мы вернулись и рассказали отцу о словах горничной, а заодно и о подарке в свертке.

– Наверное, он все-таки постеснялся отдавать свой подарок, – сказал Освальд, – поэтому отправился с ним домой.

И мы сели в экипаж.

– Это был не подарок, а другой сюрприз, – сказала Дора. – Но действительно секретный.

Наш добрый отец велел ей не выдавать тайны младшего брата.

Да только когда мы вернулись домой, Эйч-Оу там не было. Миссис Петтигрю его не видела, и мы нигде его не нашли. Отец поехал на велосипеде обратно в «Кедры», чтобы посмотреть, не появился ли Эйч-Оу там… Но он не появился, и все тамошние мужчины отправились искать его по всей округе.

– Он слишком взрослый, чтобы его украли цыгане, – сказала Элис.

– И слишком некрасивый, – заметил Дикки.

– О, не говори так! – воскликнули обе девочки. – Особенно теперь, когда он потерялся!

Поиски длились уже долго, когда миссис Петтигрю вошла с пакетом, который, по ее словам, оставил мясник. На пакете не было адреса, но, увидев на оберточной бумаге наклейку с адресом магазина, где отец покупает рубашки, мы поняли, что сверток принадлежит Эйч-Оу. Отец тут же разорвал бумагу.

В свертке оказались ботинки и подтяжки Эйч-Оу, его лучшая шапка и жилет. Освальд испытал почти такие же чувства, как если бы нашел останки брата.

– Он с кем-нибудь из вас ссорился? – спросил отец.

Нет, никаких ссор не было.

– Его что-нибудь беспокоило? Он напроказничал и боялся признаться?

Мы похолодели, поняв, куда клонит отец. Найденное в свертке напоминало шляпу и перчатки леди, которая бежит на берег моря, оставив письмо с признанием, как она до такого дошла.

– Нет, нет и нет! – закричали мы. – Всё утро он веселился!

Потом вдруг Дикки двинул стол, один ботинок Эйч-Оу опрокинулся, и внутри оказалось что-то белое. Должно быть, Эйч-Оу написал записку перед тем, как мы уехали из дома. Вот что мы прочитали: «Дорогой отец (и все остальные), я собираюсь стать клоуном. Когда я разбогатею, я вернусь и буду купаться. Любящий сын, Гораций Октавиус Бэстейбл».

– «Купаться»? – недоумевающе переспросил отец.

– Он имел в виду «купаться в деньгах», – сказала Элис.

Освальд заметил, что все стоящие вокруг стола, на который почтительно водрузили ботинки Эйч-Оу, были ужасного бледного цвета, какого становятся цветки львиного зева, если бросить в них соль.

– Боже мой! – воскликнула Дора. – Так вот в чем дело! Он попросил меня сшить ему клоунский наряд, только никому-никому не говорить. Сказал, что хочет сделать сюрприз тете Маргарет и дяде Альберта. Я не думала, что он затеял что-то дурное.

Дора сморщилась, добавила:

– Боже мой, боже мой, боже мой! – и начала рыдать.

Отец рассеянно, но добродушно потрепал ее по спине и спросил в пространство:

– Но куда же он делся? Я виделся с мясником, и тот сказал, что Эйч-Оу попросил его отнести сверток домой, а сам вернулся в «Кедры».

Дикки кашлянул и сказал:

– Я тогда не подумал, что он что-то затевает, но… На следующий день после того, как Ноэль завел разговор о пении баллад в Риме и о том, что ему стали бы швырять поэтические лиры, Эйч-Оу сказал: если бы Ноэлю по-настоящему хотелось получить римские лиры, он легко мог бы поехать в Рим безбилетником…

– Безбилетником! – сказал отец, тяжело упав на стул.

– …В большой корзине с одеждой тети Маргарет, – продолжал Дикки. – Той самой, куда она позволяла залезать Эйч-Оу, когда мы играли в прятки. Эйч-Оу много говорил об этом после того, как Ноэль сказал о лирах и о том, что итальянцы такие поэтичные. Ну помните, когда мы делали ириски.

Отец всегда действует быстро и решительно, как и его старший сын.

– Я отправляюсь в «Кедры», – сказал он.

– Можно мне с тобой? – спросил его решительный сын. – Вдруг тебе понадобится послать с кем-нибудь сообщение.

Спустя несколько мгновений отец уже сидел в седле велосипеда, а Освальд перед ним на раме – опасное, но восхитительное место – и они мчались к «Кедрам».

– Пейте чай, больше не теряйтесь и не засиживайтесь допоздна, если мы задержимся! – крикнул отец, когда мы устремились прочь.

Как радовался предусмотрительный Освальд, что он старший сын! В сумерках на велосипеде было очень холодно, но Освальд не жаловался.

В «Кедрах» отец объяснил все в немногих мужественных, но хорошо подобранных словах, и в доме дорогой уехавшей новобрачной произвели обыск.

– Ведь если Эйч-Оу хватило глупости залезть в корзину, ему пришлось что-то оттуда вынуть, чтобы освободить место, – сказал отец.

Действительно, под кроватью мы нашли большой сверток: кружевные вещички, нижние юбки, ленты, пеньюары и прочее дамское барахло, завернутое в простыню.

– Если вы переложите всё это во что-нибудь другое, я сяду на экспресс до Дувра и возьму вещи с собой, – сказал отец миссис Эшли.

Пока та укладывала одежду, отец говорил старым леди, которые никак не могли перестать плакать, как он извиняется за сына… Но вы и сами знаете, что говорят в подобных случаях.

– Папа, мне бы хотелось поехать с тобой, – сказал Освальд. – Я не доставлю тебе ни малейших хлопот.

Возможно, отец согласился отчасти потому, что не хотел отпускать меня домой в темноте и не хотел еще больше беспокоить семью Эшли, прося их отвезти меня домой. Он сказал, что дал разрешение именно поэтому, но я надеюсь – он все-таки согласился потому, что хотел, чтобы с ним поехал сын, такой же решительный, как он сам.

Мы отправились в путь.

Это было тревожное путешествие. Мы знали, что новобрачная нисколько не обрадуется, открыв в отеле Дувра корзину и не найдя там ни халатов, ни лент, а только Эйч-Оу, плачущего, сердитого и грязного.

Отец курил, чтобы скоротать время, но у Освальда не было с собой ни мяты, ни кусочка испанской лакрицы, чтобы скрасить путешествие. Однако он держался стоически.

Выйдя из поезда в Дувре, мы увидели на платформе мистера и миссис дядю Альберта.

– Привет, – сказал дядя Альберта. – В чем дело? Надеюсь, дома все в порядке?

– Мы просто потеряли Эйч-Оу, – объяснил отец. – Он, случайно, не с вами?

– Нет. Но это уже не смешно, – ответила невеста. – Вы потеряли Эйч-Оу, а мы потеряли бельевую корзину!

– Потеряли корзину!

Ошеломленные, мы просто онемели, но вскоре отец обрел дар речи и всё объяснил.

Новобрачная очень обрадовалась, когда мы сказали, что привезли ей и ленты, и прочее, но после мы застыли в тревожном унынии, потому что теперь Эйч-Оу действительно потерялся. Корзина могла сейчас катить в Ливерпуль или покачиваться на водах канала Ла-Манш. Возможно, Эйч-Оу пропал навсегда.

Освальд, конечно, не сказал этого вслух. Лучше придержать язык, если хочешь увидеть, чем всё закончится, не то кто-нибудь о тебе вспомнит и тебя пошлют спать в незнакомом отеле.

Вдруг мимо прошел начальник станции, держа в руках телеграмму. Такую: «Бельевую корзину без багажного ярлыка обнаружили на станции Кэннон-стрит изнутри слышатся подозрительные звуки ожидаются дознаватели подозревают бомбу с часовым механизмом».

Начальник станции показал нам телеграмму после того, как отец рассказал ему о Эйч-Оу. Сперва начальник решил, что над ним пошутили, потом поверил, засмеялся и сказал, что попросит в ответной телеграмме заставить бомбу подать голос, а если она заговорит, вытащить ее из корзины и держать у себя, пока за ней не явится отец.

Итак, мы вернулись в Лондон.

На душе у нас полегчало, но мы не веселились, потому что очень давно не ели. И Освальд почти пожалел, что не взял те засахаренные фрукты.

Было уже довольно поздно, когда мы добрались до станции Кэннон-стрит и сразу отправились в служебное помещение, где на табурете сидел дежурный, очень веселый парень. Эйч-Оу, пойманный безбилетник, в пыльном красно-белом клоунском наряде и такой перепачканный, каким я никогда еще его не видел, сидел на жестяной коробке, положив ноги на чемодан, ел хлеб с сыром и пил из банки эль.

Отец сразу заявил на него права, а Освальд опознал корзину. Она была очень большая. На ней стоял поднос, которым прикрывался Эйч-Оу, когда прятался в корзине.

Мы переночевали в отеле на Кэннон-стрит. В тот вечер отец ничего не сказал Эйч-Оу. Когда мы легли в постель, я попытался заставить брата обо всем рассказать, но он был слишком сонным и сердитым. Наверное, так на него подействовали эль и тряска в корзине.

На следующий день мы вернулись в Дом у Рва, где лихорадочное беспокойство остальных слегка умерила телеграмма, посланная накануне вечером из Дувра.

Отец сказал, что поговорит с Эйч-Оу вечером. Когда тебе не устраивают выволочку сразу, чтобы на том покончить – это ужасно, но Эйч-Оу определенно такое заслужил.

Нелегко рассказывать историю, когда происходит сразу много событий, но в разных местах.

Вот что сказал нам Эйч-Оу:

– Не приставайте… оставьте меня в покое.

Но мы были сама доброта и нежность и в конце концов вытянули из него, что произошло. Эйч-Оу в отличие от Освальда не умеет рассказывать с самого начала, но из его бессвязных слов автор составил такой рассказ (по-моему, это называется редактированием):

– Во всем виноват Ноэль. Кто его просил болтать о Риме? А клоун ничуть не хуже паршивого поэта! Помните день, когда мы делали ириски? Ну тогда меня и осенило.

– А ты ничего нам не сказал.

– Нет, сказал. Я немножко поговорил с Дикки. Он ни разу не сказал «брось это» или «тебе лучше так не поступать», не давал мне советов, ничего подобного. Значит, он виноват не меньше меня, и отец должен сегодня вечером поговорить и с Дикки тоже, а еще с Ноэлем, а не только со мной.

Эйч-Оу сошли с рук такие слова, потому что мы хотели услышать его историю и заставили его продолжать.

– Ну вот… Я и подумал, что если Ноэль трусишка, то я-то не трус… И я не боялся сидеть в корзине, хотя внутри было совсем темно, пока я не прорезал ножиком отверстие для дыхания. Наверное, я перерезал бечёвку, на которой висела бирка, и она отвалилась. Я видел ее через дырку, но, конечно, ничего не мог поделать. Я надеялся, что они лучше присмотрят за своим дурацким багажом. Это из-за них я потерялся.

– Расскажи, как ты потерялся, милый, – попросила Дора. – Неважно, что в этом виноваты другие.

– Если уж на то пошло, ты виновата не меньше остальных, – заявил Эйч-Оу. – Когда я тебя попросил, ты сшила мне клоунский наряд и никому не сказала ни слова. И вот что получилось!

– Ты ужасно неблагодарный, Эйч-Оу! – сказала Дора. – Ведь ты говорил, что это сюрприз для новобрачных, помнишь?

– Если бы они нашли меня в Риме, это и стало бы сюрпризом. Я выскочил бы из корзины в клоунском наряде, как чертик из табакерки, и крикнул бы: «А вот и я!» Но все пошло не так, и отец задаст мне сегодня вечером.

Эйч-Оу то и дело шмыгал носом, но мы не приставали к нему с упреками: нам хотелось услышать его историю.

– Почему ты не сказал мне прямо, что собираешься делать? – спросил Дикки.

– Потому что ты велел бы мне заткнуться. Ты всегда так говоришь, если я хочу сделать то, до чего ты сам не додумался.

– Что ты взял с собой в дорогу, Эйч-Оу? – поспешно спросила Элис, потому что теперь Эйч-Оу шмыгал уже очень громко.

– О, я сберег много еды, но в конце концов забыл ее. Она лежит под комодом в нашей комнате. И у меня был нож… А в клоуна я переоделся в шкафу в доме Эшли… Надел клоунский наряд поверх обычной одежды, потому что подумал, что будет холодно. Потом я вытряхнул из корзины дурацкие женские шмотки и спрятал их… А поднос просто поставил рядом на стул, а когда залез в корзину, поднял поднос, сел и накрылся им… Знаете, там поперек есть перекладины, чтобы его держать. И никто из вас не додумался бы так спрятаться, не говоря уж о том, чтобы взаправду такое проделать.

– Надеюсь, мы бы и вправду до такого не додумались, – сказала Дора, но Эйч-Оу продолжал, будто её не услышав:

– Корзину перетянули ремнями, и я уже начал жалеть, что такой догадливый. Было ужасно жарко и душно… Мне пришлось прорезать отверстие для воздуха, и я порезал большой палец… Жуть как трясло. Меня швыряли, как мешок с углем, и часто ставили вверх ногами. Поезд ужасно трясучий, меня тошнило, и если бы у меня была еда, я бы все равно ее не съел. Я захватил только бутылку с водой, и все было в порядке, пока я не уронил пробку… Я не мог ее найти в темноте, зато как только бутылка опрокинулась, пробка тут же нашлась. Когда корзину бросили на платформу, я был до того рад посидеть спокойно, без толчков, что чуть не заснул. А потом выглянул и вижу – бирка отвалилась и валяется рядом. Потом кто-то пнул корзину – вот скотина, хотел бы я пнуть его самого! – и сказал: «Что там?» Я пискнул… знаете, как кролик… И тут кто-то сказал: «Похоже, там что-то живое. А бирки-то нет». Сам он в это время стоял на бирке – я видел бечевку, торчащую из-под его мерзкого ботинка. Потом меня увезли куда-то… На тележке, как мне показалось, и снова бросили в темноту… И больше я ничего не видел.

– Интересно, – задумчиво произнес Освальд, – с чего они взяли, что ты бомба с часовым механизмом?

– О, это просто кошмар! – сказал Эйч-Оу. – Всё дело в моих часах. Я завел их, просто чтобы чем-то заняться. Вы же знаете, как громко они тикают после поломки. Я услышал, как кто-то сказал: «Ш-ш! Что это такое?». А потом: «Похоже на адскую машину»… Не толкай меня, Дора, «адская» он сказал, а не я. Потом я услышал: «Будь я инспектором полиции, я бы бросил корзину в реку, говорю вам. Как бы то ни было, давай её перенесем». Но второй человек сказал: «Лучше не трогай ее». Так что меня больше не швыряли. Они привели еще кого-то и долго болтали, я услышал слово «полиция», поэтому дал им подсказку.

– Какую?

– О, просто попинал изнутри корзину. Я услышал, как все отскочили, и крикнул: «Эй, там! Выпустите меня, пожалуйста!»

– И тебя выпустили?

– Да, но не сразу, мне пришлось поговорить с ними через щелки в корзине. А когда её открыли, оказалось, что вокруг стоит целая толпа. Все смеялись, и дали мне хлеба с сыром, и говорили, что я смелый юноша… И я вправду смелый, и мне бы очень хотелось, чтобы отец не откладывал дело в долгий ящик. Он вполне мог бы поговорить со мной сегодня утром. Ну что такого ужасного я натворил? А всё вы виноваты, что не приглядываете за мной. Разве я не младший брат? Ваш долг – следить, чтобы я поступал правильно, вы всё время мне об этом твердите.

Последние слова заморозили суровые слова на губах терпеливого Освальда. А потом Эйч-Оу заплакал, и Дора принялась с ним нянчиться, хотя он слишком большой для такого и сам это знает. Он заснул у нее на коленях, отказавшись от ужина.

Отцовский разговор с Эйч-Оу тем вечером так и не состоялся, потому что Эйч-Оу заболел и его уложили в постель. Он не притворялся, а по-настоящему заболел – так, что пришлось вызывать доктора. Доктор сказал, что у него лихорадка оттого, что он простыл и переволновался, но я думаю, Эйч-Оу съел что-то не то за обедом, а потом его растрясло, а после он объелся хлебом с сыром, запив это элем из банки.

Эйч-Оу проболел неделю, а когда почувствовал себя лучше, о случившемся почти не вспоминали. Мой отец, самый справедливый человек в Англии, сказал, что мальчик уже достаточно наказан. И он сказал правду, потому что Эйч-Оу пропустил пантомиму и спектакль «Питер с шоколадной головой» в театре Гаррика – самый лучший спектакль в мире, не похожий на все остальные. Там показаны прямо настоящие мальчишки; наверное, автор спектакля о нас читал.

Эйч-Оу пришлось принимать много самых отвратительных на вкус лекарств. Интересно, отец нарочно велел доктору намешать такую гадость? Женщина бы так и поступила, но мужчины, как правило, не такие хитрые.

В любом случае век живи – век учись. Теперь никто из нас не рискнет поехать куда-то безбилетником, как бы сильно ни захотелось, и вряд ли Эйч-Оу повторит свою выходку.

Отец наказал его только тем, что сжег у него на глазах клоунский наряд, а ведь Эйч-Оу купил ткань на собственные сэкономленные карманные деньги, и красные рюши, и все остальное.

Конечно, когда он выздоровел, мы вскоре отучили его твердить, что это мы во всем виноваты. Он сам сказал, что он наш младший брат, и мы не потерпим от младшего такого нахальства.

Рождественский пудинг

Это случилось на Рождество почти год спустя после смерти матери. Я не могу писать о маме… Скажу только одно. Если бы она ушла не навсегда, а только на время, нас бы не так вдохновляло Рождество. Тогда я этого не понимал, но теперь я намного старше и вот что думаю: мы так увлеклись Рождеством потому, что всё вокруг стало другим, всё стало просто ужасным, и нам хотелось что-нибудь предпринять. Наверное, мы не очень хорошо разбирались, что именно. Вы становитесь куда несчастнее, если бездельничаете.

Перед самым Рождеством отцу пришлось уехать. Он услышал, что его мерзкий партнер, сбежавший с его деньгами, сейчас во Франции, и надеялся поймать негодяя. На самом деле партнер был в Испании, где ловить преступников не принято, но об этом мы узнали позже.

Перед отъездом отец отвел Дору и Освальда в свой кабинет и сказал:

– Мне так жаль, что приходится уехать, но дело очень серьезное, и у меня нет выбора. Вы ведь будете хорошо себя вести в мое отсутствие, детки?

Мы пообещали.

– Есть причины – вы их не поймете, если я попытаюсь объяснить, – по которым в этом году у вас не будет большого праздника, но я велел Матильде приготовить хороший простой пудинг. Возможно, следующее Рождество будет более счастливым.

Он оказался прав, потому что следующее Рождество мы встретили богатыми племянниками и племянницами индийского дяди, но, как говорит старый добрый Киплинг, это уже совсем другая история.

Проводив отца на станцию Люишем (мы помогли нести сумки и клетчатый дорожный плед), мы вернулись домой. Там все было ужасно. В отцовской комнате, где он собирался в дорогу, валялись бумаги и всякие вещи. Мы прибрались – это единственное, что мы могли сделать для папы. Дикки случайно разбил папин стакан для бритья, а Эйч-Оу смастерил бумажный кораблик из письма, которое, как мы после узнали, отец особенно хотел сохранить.

Уборка на некоторое время нас заняла, а когда мы вернулись в детскую, огонь там не горел, и мы не смогли его разжечь, даже пустив на растопку целую газету «Дейли хроникл». Матильды, нашей главной служанки, не было дома, в детской стояла холодина, поэтому мы расселись на кухне. На кухне всегда горит жаркий огонь. На кухонном коврике у очага сидеть неприятно, поэтому мы расстелили поверх коврика газеты.

Думаю, именно кухня напомнила нам прощальные отцовские слова о пудинге.

– Папа говорит, что у нас не может быть большого праздника по каким-то тайным причинам, – сказал Освальд. – Он велел Матильде приготовить нам простой пудинг.

Тень простого пудинга тут же сгустила мрак, окутавший наши юные умы.

– Интересно, насколько простой пудинг она приготовит? – спросил Дикки.

– Простой-препростой, можешь не сомневаться, – ответил Освальд. – «Это пудинг или что?» Вот какие пудинги она готовит.

Все застонали и начали придвигаться ближе к очагу, пока газеты не зашелестели, как сумасшедшие.

– Думаю, я смогла бы приготовить не простой пудинг, если бы попыталась, – сказала Элис. – Почему бы не попробовать?

– Шутишь, – грустно и коротко отозвался Освальд.

– Сколько это будет стоить? – спросил Ноэль и добавил, что у Доры есть два пенса, а у Эйч-Оу – французский полпенни.

Дора достала из ящика комода кулинарную книгу, которая лежала, сложенная пополам, среди прищепок, грязных тряпок, гребешков, бечевок, дешевых романов и штопора. Наша тогдашняя служанка, казалось, резала все продукты не на кухонной доске, а на кулинарной книге, столько на её страницах осталось следов приготовленных блюд.

– Тут вообще нет рождественского пудинга, – сообщила Дора.

– Поищи «простой», – тут же посоветовал находчивый Освальд.

Дора беспокойно перелистывала засаленные страницы.

– Пудинг сливовый, страница пятьсот восемнадцатая. Пудинг сочный, с мукой, страница пятьсот семнадцатая. Блюда рождественские, там же. Холодный соус под бренди, страница двести сорок первая… Бренди не должно нас заботить, так что от этого рецепта нет толка. Пудинг сытный без яиц, страница пятьсот восемнадцатая… Пудинг простой, страница пятьсот восемнадцатая. Нам он все равно не нужен… Пудинг рождественский, пятьсот восемнадцатая, нашла!

Долго же она искала нужную страницу.

Освальд взял совок и подкинул угля в огонь, который вспыхнул, как прожорливое чудовище, как часто пишут в «Дейли телеграф».

– Рождественский сливовый пудинг, – прочитала Дора. – Время – шесть часов…

– Шесть часов нужно, чтобы его съесть? – спросил Эйч-Оу.

– Нет, глупый! Чтобы его приготовить.

– Читай дальше, – попросил Дикки.

– Полтора фунта изюма, – читала Дора, – полфунта смородины, три четверти фунта панировочных сухарей, полфунта муки, три четверти фунта говяжьего сала, девять яиц, один бокал бренди, полфунта лимонной и апельсиновой цедры, половина мускатного ореха и немного молотого имбиря. Интересно, «немного» – это сколько?

– Думаю, чайной чашки хватит, – сказала Элис. – Мы не должны швыряться деньгами.

– Да нам пока и нечем швыряться, – проворчал Освальд, у которого в тот день болели зубы. – И что полагалось бы сделать со всеми этими продуктами, если бы они у нас были?

– Нарезать сало как можно тоньше, – ответили Дора и кулинарная книга. – Интересно, насколько тонко? И смешать с панировочными сухарями и мукой. Добавить смородину, вымытую и высушенную.

– Значит, крахмалить ее не надо, – вставила Элис.

– Лимон и апельсиновую цедру нарезать тонкими ломтиками… В каком смысле «тонкими»? Когда Матильда тонко режет хлеб на бутерброды, ломтики сильно отличаются от тех, какие я считаю тонким… Изюм без косточек разделить на кучки. Вот вы на сколько кучек разделили бы изюм?

– По-моему, надо делить на семь, – сказала Элис. – По одной кучке каждому из нас и одну кучку в общий котел… В смысле, в пудинг.

– Тщательно смешайте всё с тертым мускатным орехом и имбирем. Затем добавьте девять хорошо взбитых яиц и бренди… Думаю, бренди мы пропустим… И снова тщательно перемешайте, чтобы все ингредиенты пропитались. Выложите смесь в смазанную маслом форму, плотно закройте и кипятите в течение шести часов. Подавайте пудинг, украсив остролистом и полив бренди.

– Я считаю, с остролистом и бренди пудинг получится просто отвратительным, – сказал Дикки.

– Наверное, кулинарной книге лучше знать. Хотя, осмелюсь сказать, вода вместо бренди подошла бы не хуже. Еще тут написано «пудинг можно приготовить за месяц до Рождества», но дальше нет смысла читать, потому что до Рождества осталось всего четыре дня.

– Нет смысла читать потому, что у нас нет нужных продуктов и нет денег, чтобы их купить, – все так же мудро напомнил Освальд.

– Мы могли бы как-нибудь раздобыть деньжата, – заявил Дикки.

– Думаю, найдется много добрых людей, которые скинутся на рождественский пудинг для бедных детей, у которых его нет, – сказал Ноэль.

– Ладно! Я собираюсь покататься на коньках, – заявил Освальд. – Что толку думать о разных пудингах? Мы должны смириться, что он будет простым.

И он ушел кататься, и Дикки – вместе с ним.

Когда вечером они вернулись домой, в детской горел огонь, и все как раз пили чай. Мы поджарили в очаге хлеб с маслом. Хлеб от масла слегка нагрелся – это называется «французский тост».

– Мне больше нравится английский тост, но он дороже, – сказала Элис. – Матильда ужасно разозлилась из-за того, что ты, Освальд, подбросил угли в кухонный очаг. Она говорит, что у нас и так слишком мало денег для Рождества. И еще говорит, что отец перед отъездом устроил ей нагоняй, спросил – ест она, что ли, эти деньги… Так она сказала, но я не верю, что он ее отругал. В общем, она заперла дверь в угольный погреб и положила ключ в карман. Ничего у нас не получится с пудингом.

– С каким пудингом? – рассеянно спросил Освальд. Он думал о том, как один парень начертил на катке дату 1899 четырьмя линиями.

– Тем самым, – сказала Элис. – Мы не теряли времени зря, Освальд. Сперва мы с Дорой отправились по магазинам, чтобы точно узнать, сколько он будет стоить, и вышло всего два с половиной пенса, считая остролист.

– Все это без толку, – проговорил Освальд: он очень терпелив и может повторять одно и то же сколько угодно. – Все без толку. Ты же знаешь, у нас нет денег.

– А вот и есть! – ответила Элис. – Мы с Ноэлем обошли несколько домов в Грэнвилл-парке и Дартмут-хилле и получили много шестипенсовиков и шиллингов, не считая пенни, а один старый джентльмен дал полкроны. Он был такой милый: совершенно лысый, в вязаном красно-синем жилете. Теперь у нас есть восемь шиллингов и семь пенсов!

Освальд сомневался, что отец одобрил бы выпрашивание шиллингов, пенсов и даже полукрон у незнакомцев. Но промолчал: деньги все равно уже получены, с этим ничего не поделаешь. Возможно, Освальду очень хотелось пудинга… Не помню точно, почему он не заявил: «Так поступать нехорошо». Как бы то ни было, он ничего не сказал.

На следующее утро Элис и Дора отправились за покупками. Они накупили продуктов вдвое больше, чем требовалось, потратив пять шиллингов и одиннадцать пенсов, и теперь мы могли приготовить замечательный пудинг. Остролиста на подливку ушло немного, а оставшимся мы щедро украсили дом. Остальные деньги мы щедро потратили на другие лакомства, например, финики, инжир и ириски.

Мы ничего не сказали о своей затее Матильде, эта рыжая девица злилась по малейшему поводу.

Спрятав свертки под куртками и пальто, мы отнесли продукты в детскую и спрятали в сундуке с сокровищами. Роль сундука играл ящик комода. Позже его держали запертым, потому что патока испачкала его зеленую суконную обивку и маленькие ящички внутри, пока мы ждали дня, когда можно будет начать готовить пудинг. Это бакалейщик сказал нам, что надо класть в пудинг патоку, а имбиря требуется меньше чашки.

Как только Матильда начала притворяться, что моет пол (она притворялась три раза в неделю, чтобы не пускать нас на кухню, но мы с Элис не раз подсматривали в окно, и я знаю, что бо́льшую часть времени служанка просто читала романы), мы заперлись в детской и принялись за работу. Мы очень старались не перепачкаться. Сперва вымыли руки и смородину. По-моему, мы не полностью смыли со смородины мыло, потому что когда разрезали пудинг, от него запахло, как в день стирки. Потом мы вымыли угол стола, чтобы нарезать на нем сало. Кажется, что резать сало легко, но это только пока сами не попробуете.

С помощью весов, на которых отец взвешивал письма, мы взвесили продукты – на случай, если бакалейщик напутал. Все оказалось в порядке, кроме изюма. Изюм нес до дому Эйч-Оу. Тогда он был совсем маленьким, и угол бумажного пакета оказался порван, а губы нашего младшего брата – липкими. Многих людей повесили на цепях из-за меньших проступков; мы объясняли это Эйч-Оу, пока он не разревелся. Выволочка пошла ему на пользу, и мы задали её не из жестокости, а из чувства долга.

Как я уже говорил, нарезать сало как можно тоньше гораздо труднее, чем вы думаете. Как и крошащийся хлеб, особенно если буханка свежая. Когда мы покончили с этим делом, хлебные крошки и сало оказались очень большими, комковатыми и тускло-серыми, как куски грифельного карандаша. Впрочем, они стали выглядеть лучше, когда мы смешали их с мукой.

Девочки вымыли смородину коричневым виндзорским мылом и губкой. Часть смородины попала внутрь губки и еще несколько дней из нее выдавливалась, когда мы мылись в ванной, что было очень неприятно. Мы очень тонко нарезали цукаты (вот бы нам так же тонко нарезали хлеб на бутерброды!) и попытались вынуть косточки из изюма, но они слишком прилипли, и мы просто разделили изюм на семь кучек. Потом смешали остальные продукты в умывальнике гостевой спальни, которая всегда пустовала. Каждый из нас положил свою порцию изюма, перемешал все в умывальном тазике, а после мы засунули смесь в один из передников Элис, потому что ничего более похожего на салфетку для пудинга не нашли… Во всяком случае, ничего чистого. Прилипшие к тазику остатки смеси были довольно вкусными.

– Мыльновато, – сказала Элис. – Но, возможно, мыло исчезнет при кипячении, как исчезают пятна со скатерти.

Как варить пудинг? Сложный вопрос. Матильда пришла в ярость, когда мы попросили пустить нас на кухню. Она злилась только потому, что кто-то случайно уронил ее шляпку, висевшую на двери судомойни, а Пинчер схватил шляпку и растерзал. И все-таки кое-кто из нашего посольства сумел стащить кастрюльку, пока остальным рассказывали, что Матильда думает о кончине своей шляпки. Мы набрали в кастрюльку горячую воду в ванной комнате и поставили кипеть над огнем в детской. Перед тем, как уйти пить чай, мы сунули в кастрюльку пудинг.

Если не считать тех моментов, когда огонь гас, а Матильда не спешила принести углей, пудинг варился час с четвертью. Потом Матильда вдруг ворвалась в детскую и со словами:

– Я не позволю вам валять дурака с моей посудой! – попыталась снять кастрюлю с огня.

Вы же понимаете, что стерпеть такое было никак нельзя. Уж не помню, кто посоветовал служанке не лезть не в свое дело, и, кажется, я забыл, кто первым ее схватил, чтобы заставить отказаться от прав на кастрюлю… Уверен – излишнего насилия к ней не применялось. Во всяком случае, пока продолжалась борьба, Элис и Дора унесли кастрюльку, поставили ее в обувной шкафчик под лестницей, и Дора убрала ключ в карман.

Эта стычка настроила нас на сердитый и воинственный лад. К нам вернулось самообладание раньше, чем оно вернулось к Матильде, но перед сном мы сумели с ней помириться. Ссоры всегда следует улаживать перед сном, так сказано в Библии. Если бы это простое правило соблюдалось, не было бы такого множества войн, мучеников, судебных процессов, инквизиции и ужасных смертей на костре.

В доме стало тихо, везде выключили газовое освещение, если не считать одной лестничной площадки. И вот на этой площадке появились несколько закутанных в темное людей и начали красться вниз. По пути на кухню мы очень осторожно достали из шкафа кастрюлю.

Огонь в кухонном очаге горел, но еле-еле; угольный погреб оказался заперт, а в ведре не осталось ничего, кроме угольной пыли и коричневой бумажки, которую кладут на дырявое дно, чтобы угли не вываливались.

Мы поставили кастрюльку на огонь и подбросили в очаг топлива. Две газеты – «Хроникл» и «Телеграф», а в придачу пара романов из «Семейного вестника» сгорели напрасно. Я почти уверен, что пудинг в ту ночь вообще не варился.

– Ничего страшного, – сказала Элис. – Завтра каждый из нас стащит по кусочку угля по дороге на кухню.

Этот дерзкий план был добросовестно выполнен. К ночи у нас набралась почти полкорзинки для бумаг угля, кокса и золы, и под покровом тьмы мы снова появились на лестнице, на этот раз держа в предусмотрительных руках корзинку.

В ту ночь огонь в очаге горел ярче, и мы принялись подкармливать его собранным топливом. Пламя разгорелось, пудинг закипел, как бешеный, и кипел два часа… По крайней мере, я думаю, что прошло два часа, но мы устали следить за варкой и заснули, лежа на кухонных столах. На кухне лучше не спать на полу из-за тараканов.

Нас разбудил кошмарный запах. Это горела салфетка, в которой варился пудинг. Вся вода из кастрюли выкипела. Мы сразу подлили холодной, и кастрюлька треснула. Мы почистили ее, положили обратно на полку, взяли вместо нее тазик и легли спать. Видите, сколько хлопот у нас было из-за пудинга! Каждый вечер до самого Рождества (а оно быстро приближалось) мы тайком спускались в чернильную полночь и варили пудинг так долго, как только могли.

В рождественское утро мы наре́зали остролист для соуса, но вместо бренди добавили горячую воду с сахаром. Некоторые говорили, что соус получился неплохой. Освальд не был одним из этих оптимистов.

Затем наступил миг, когда заказанный отцом «простой» пудинг начал исходить паром на кухонной доске. Матильда принесла его нам и сразу ушла. Помню, в тот день ее навещал двоюродный брат из Вулиджского арсенала. То далекое время до сих пор отчетливо запечатлено в моей памяти.

После ухода служанки мы достали из тайника собственный пудинг и в последний раз наскоро его вскипятили. Он кипел всего семь минут, потому что всех охватило такое нетерпение, что Освальд и Дора не могли справиться с понуканиями остальных.

Мы сумели тайком умыкнуть блюдо и попытались выложить на него пудинг, но он намертво прилип к тазу, и пришлось выбивать его зубилом. Пудинг получился ужасно бледным. Мы полили его соусом из остролиста, Дора взяла нож и уже приготовилась разрезать лакомство, как вдруг несколько простых слов Эйч-Оу превратили нас из счастливых и торжествующих кулинаров в отчаявшихся людей.

– Вот бы обрадовались добрые леди и джентльмены, если бы узнали, что мы – те самые бедные дети, для которых они жертвовали шиллинги, шестипенсовики и другие монетки! – сказал Эйч-Оу.

– Чего-о? – вскричали мы.

Не время было задавать вежливые вопросы.

– Я говорю, они были бы рады, если бы знали, что это мы наслаждаемся пудингом, а не какие-то грязные по-настоящему бедные дети, – пояснил Эйч-Оу.

– Ты хочешь сказать, что вы с Элис выпрашивали деньги якобы для бедных детей, а потом всё присвоили? – твердо, но не сердито спросил Освальд.

– Мы не присвоили, а потратили, – ответил Эйч-Оу.

– Нет, присвоили, маленький болван! – сказал Дикки, глядя на пудинг, одиноко и беззаботно лежащий на блюде. – Вы просили денег для бедных детишек, а потом оставили монеты себе. Это воровство, вот что это такое. Я говорю не столько о тебе, ты всего лишь глупый ребенок, но Элис! Зачем?!

Он повернулся к Элис, но та слишком громко рыдала, чтобы вымолвить хоть слово.

У Эйч-Оу был слегка испуганный вид, но он исчерпывающе ответил на вопрос, как мы его и учили:

– Я думал, нам подадут больше, если я буду говорить о бедных детях, а не о нас.

– Это жульничество, – сказал Дикки, – откровенное, подлое, низкое жульничество.

– Я не жулик, – ответил Эйч-Оу. – Сам такой!

И он тоже заплакал.

Не знаю, как себя чувствовали другие, но Освальд почувствовал, что честь дома Бэстейблов втоптана в грязь. Он посмотрел на отвратительный остролист, не пошедший в соус и торчащий над картинами на стене. Остролист выглядел никчемным и отвратительным, хотя на нем осталось немало ягод, разных – зеленых и белых. Инжир, финики и ириски мы разложили на блюдцах кукольного сервиза. При виде всего этого Освальд болезненно покраснел. Признаюсь, ему захотелось заковать Эйч-Оу в наручники, и даже если Освальд испытал минутное желание встряхнуть Элис, автор склонен отнестись к этому снисходительно.

Элис поперхнулась, закашлялась, яростно вытерла глаза и сказала:

– Не надо ругать Эйч-Оу, это я во всем виновата, я ведь старше.

– Виновата вовсе не Элис, – заявил Эйч-Оу. – И я не понимаю, что уж тута такого неправильного.

– «Тут», а не «тута», – пробормотала Дора, обнимая грешника, из-за которого на нашем семействе появилось позорное пятно, – таковы эти нерешительные и нежные глупышки-девчонки. – Расскажи все сестре, Эйч-Оу, милый. Почему виновата не Элис?

Эйч-Оу прижался к Доре и сказал, шмыгая носом:

– Потому что она совершенно ни при чем. Я сам собрал деньги. Она не заходила ни в один из домов. Не захотела.

– А потом присвоила себе честь добытчицы денег, – свирепо сказал Дикки.

– Мало же в этом чести, – презрительно бросил Освальд.

– О, все вы просто гадкие, все, кроме Доры! – воскликнула Элис, в ярости и отчаянии топнув ногой. – Выходя из дома, я зацепилась за гвоздь, порвала платье и не стала возвращаться. Вот почему я послала просить деньги Эйч-Оу, а сама ждала его на улице. Я попросила его ничего никому не говорить, потому что не хотела, чтобы Дора узнала о порванном платье… Оно мое лучшее. Я не знала, что он там, в домах, говорил, он мне не рассказывал. Но я готова поспорить на что угодно – он не собирался жульничать.

– Вы же объяснили мне, что многие добрые люди готовы дать денег на пудинг для бедных детей, – сказал Эйч-Оу. – Поэтому я и просил денег для бедных детей.

Освальд махнул сильной правой рукой, давая знать, что тема закрыта.

– Об этом в другой раз, – сказал он. – Сейчас есть дела поважнее.

И он показал на пудинг, который успел остыть.

– Мы – семья подлых отверженных. Мы не сможем смотреть людям в глаза, пока этот пудинг в нашем доме. Надо позаботиться о том, чтобы он достался бедным детям… Не мерзким, сварливым плаксам, притворяющимся бедными, а настоящим беднякам, таким нищим, что они еле сводят концы с концами.

– И инжир надо отдать им… и финики, – с сожалением сказал Ноэль.

– Весь инжир, – сурово подхватил Дикки. – Освальд совершенно прав.

Приняв такое благородное решение, мы почувствовали себя немного лучше.

Быстро натянув парадную одежду, мы умылись и поспешили на поиски по-настоящему бедных людей, чтобы отдать им пудинг. Мы нарезали его на ломти, которые положили в корзинку вместе с инжиром, финиками и ирисками. Сперва мы отказывались взять с собой Эйч-Оу, потому что ему хотелось пойти. Тогда Элис тоже не захотела идти, и в конце концов пришлось все-таки Эйч-Оу взять.

Надев лучшие наряды, вы испытываете такое волнение, что оно исцеляет боль раненой чести… Так сказал поэт. Во всяком случае, болеть начинает уже меньше.

Мы шагали по улицам, которые были довольно тихими – почти все уже ели рождественский десерт. Но вскоре мы встретили женщину в фартуке. Освальд очень вежливо спросил:

– Скажите, пожалуйста, вы бедны?

Она велела нам проваливать.

Следующим мы встретили оборванца с дырой в левом ботинке.

– Скажите, вы бедняк? – спросил Освальд. – И есть ли у вас бедные маленькие дети?

Этот человек велел нам прекратить свои дурацкие игры, пригрозив, что иначе мы будем смеяться щербатыми ртами. Мы печально пошли дальше. У нас не хватило духу задержаться и объяснить, что мы не играем.

Еще дальше, у памятника, мы увидели молодого человека. На этот раз попытку сделала Дора.

– Извините, пожалуйста, – сказала она. – У нас тут в корзинке рождественский пудинг, и если вы бедный человек, вы можете взять кусочек.

– Я беден, как Йов, – хрипло ответил молодой человек. Ему пришлось сперва размотать красное кашне, чтобы это сказать.

Мы дали ему кусочек пудинга, и он поспешно откусил, не поблагодарив. В следующую минуту он швырнул пудинг Доре в лицо и схватил Дикки за воротник.

– Черт меня побери, если я сейчас не брошу вас в реку, всю вашу проклятущую компанию! – заорал он.

Девочки завизжали, мальчики закричали, и, хотя Освальд бросился на обидчика сестры со всей своей мужественной силой, автор содрогается при мысли о том, что могло бы произойти, если бы мимо случайно не проходил друг Освальда, полисмен. Парень в кашне был сильным мужчиной, Освальд еще не достиг своего расцвета, а река Куогги протекала совсем рядом.

Наш полицейский отвел обидчика в сторону, и мы стали взволнованно ждать, чем же закончится их разговор. Несколько долгих тревожных мгновений – и молодой человек в кашне с ворчанием удалился, а наш полицейский вернулся к нам.

– Он сказал, что вы дали ему здоровенный кусок пудинга со вкусом мыла и масла для волос.

Наверное, за масло для волос парень принял вкус коричневого виндзорского мыла, выпарившегося при варке.

Мы очень сожалели о случившемся, но все равно надо было как-то избавиться от пудинга. Правда, Куогги была под рукой, но, если ты собрал деньги на пропитание бедным детям и потратил на пудинг, негоже выбрасывать этот пудинг в реку. Люди жертвовали шиллинги, шестипенсовики и полкроны не для того, чтобы мы накормили рождественским угощением жадный речной поток.

И все же нам было страшновато и дальше расспрашивать прохожих, бедны ли они и какие у них семьи. Еще страшнее было предлагать пудинг случайным людям: вдруг они откусят и распробуют мыло, прежде чем мы успеем уйти?

Именно Элис, которую больше всего впечатлил павший на нас позор, придумала лучший выход.

– Давайте отнесем пудинг в работный дом. Там живут только бедняки, которым нельзя выходить без разрешения. Значит, попробовав пудинг, они не смогут за нами погнаться, чтобы что-нибудь с нами сотворить. Никто не разрешит им мстить подателям пудинга. А мы в любом случае избавимся от того, из-за чего нас мучает совесть… Это будет все равно что перечислить деньги совести[1], только у нас вместо денег будет пудинг совести.

Работный дом был далеко, но мы упорно шагали вперед, хотя очень замерзли и хотели есть больше, чем в начале пути. Дело в том, что мы слишком взволновались, узнав, что натворил Эйч-Оу, и не съели простой пудинг, любезно и заботливо заказанный добрым отцом для нашего рождественского обеда.

Мы позвонили в большой колокол у двери работного дома, и нам открыли. На этот раз переговоры вел Освальд, потому что он следующий по старшинству после Доры, а она уже была сыта по горло разговорами о пудинге.

– Извините, мы принесли пудинг для бедняков, – сказал Освальд.

Открывший нам человек оглядел нас с ног до головы, заглянул в нашу корзинку и сказал:

– Вам лучше повидаться с сестрой-хозяйкой.

Мы ждали в передней, чувствуя себя все более неловко, все меньше ощущая рождественский дух. Мы очень замерзли, особенно руки и носы, и все больше страшились необходимости встретиться лицом к лицу с сестрой-хозяйкой (вдруг она противная?). По крайней мере один из нас пожалел, что мы не сделали реку Куогги последним пристанищем пудинга, чтобы потом каким-нибудь другим способом загладить вину перед ограбленными бедняками.

Как раз в тот миг, когда Элис взволнованно говорила в ледяное ухо Освальда:

– Давай поставим корзинку и сбежим, – по коридору прошла дама.

– Ой, Освальд, вот она! – пискнула Элис.

Сестра-хозяйка держалась очень прямо, ее глаза пронзали насквозь, как голубые буравчики. Не хотелось бы мне заступить дорогу этой даме, если мы с ней когда-нибудь будем стремиться к противоположным целям. Я рад, что такое вряд ли произойдет.

– Что там за история с пудингом? – спросила она.

Эйч-Оу ответил мгновенно, прежде чем мы успели ему помешать:

– Они говорят, что я украл пудинг, поэтому мы принесли его для бедняков.

Мы все воскликнули разом:

– Нет, мы этого не говорили!

– Мы принесли пудинг не потому!

– Деньги нам дали!

– Их дали для бедных!

– Заткнись, Эйч-Оу!

Затем наступила ужасная тишина. Леди смерила нас всех по очереди взглядом голубых глаз и сказала:

– Пойдемте в мою комнату. Похоже, вы закоченели.

Она провела нас в очень веселую комнату с бархатными занавесками, большим камином и зажженным газом, потому что стало уже темно, даже на улице. Леди велела нам сесть, и Освальд сел как будто не на стул, а на скамью подсудимых. У леди был такой судейский вид, что он почувствовал себя ужасно преступным.

Сестра-хозяйка уселась в кресло у камина и спросила:

– Кто из вас старший?

– Я, – ответила Дора.

Еще никогда я не видел, чтобы она так смахивала на перепуганного кролика.

– Тогда расскажи мне все.

Дора посмотрела на Элис и заплакала. Кусок пудинга, брошенный ей в лицо, совершенно выбил из колеи кроткую девочку. Глаза Элис покраснели, лицо опухло от слез, но она вступилась за Дору:

– О, пожалуйста, пусть Освальд расскажет. Дора не может. Она устала после долгого пути. И какой-то молодой человек бросил ей в лицо кусок вот этого, и…

Леди кивнула, и Освальд рассказал историю с самого начала, как его всегда учили, хотя ему очень не хотелось раскрывать незнакомке (какой бы судейской и проницательной она ни была) рану, нанесенную семейной чести. Освальд не скрыл ни сцены с брошенным пудингом, ни того, что молодой человек сказал о мыле.

– Поэтому мы хотим отдать пудинг совести вам, – закончил Освальд. – Он почти как деньги совести… Вы знаете, что это такое, правда? Но если вы думаете, что дело и вправду в мыле, а не мерзкой грубости того молодого человека, возможно, вам лучше не давать пудинг беднякам. Зато инжир и все остальное в порядке.

Когда он закончил, большинство из нас громче или тише плакали, и леди сказала:

– Ну же, не унывайте! Сейчас Рождество, а он еще очень маленький… Я имею в виду вашего брата. Думаю, старшие вполне способны позаботиться о чести семьи. Я избавлю вас от пудинга совести. Куда вы сейчас пойдете?

– Наверное, домой, – ответил Освальд и подумал, как дома будет противно, темно и скучно. Огонь в камине, скорее всего, погас, а отец уехал.

– Вы говорите, что вашего отца нет дома, – продолжала дама с глазами-буравчиками. – Не откажетесь ли вы выпить со мной чаю, а потом посмотреть, какие развлечения мы приготовили для наших стариков?

Тут она улыбнулась. Теперь ее голубые буравчики стали довольно веселыми.

В комнате было так тепло и уютно, и мы никак не ожидали получить такое приглашение. По-моему, это было очень мило с ее стороны. Сперва никому и в голову не пришло ответить, что мы рады принять ее любезное предложение. Вместо этого мы просто выдохнули:

– О!

Но наш тон, должно быть, сказал ей, что мы имели в виду: «Да, конечно».

Освальд первым вспомнил о хороших манерах (как уже не раз случалось). Он отвесил подобающий случаю поклон, как его учили, и сказал:

– Большое спасибо, нам бы очень хотелось задержаться. Здесь гораздо приятнее, чем дома. Большое спасибо.

Нет нужды говорить читателю, что Освальд мог бы произнести гораздо лучшую речь, будь у него больше времени и не переполняй его волнение и ярость из-за постыдных событий минувшего дня.

Мы умылись, а потом началось первоклассное чаепитие. К чаю подавали кексы, пышки, ломтики холодного мяса и вволю вкусных джемов и пирожных. В чаепитии участвовало много других людей, в основном те, кому предстояло развлекать престарелых бедняков.

После чая начались представления: пели песни, колядовали, а еще показывали пьесу под названием «Бокс и Кокс», очень забавную, в которой актеры швыряли друг в друга всякой всячиной – беконом, отбивными и так далее; после чего выступили загримированные под негров комики. Мы хлопали до тех пор, пока у нас не заболели ладони.

Когда все закончилось, мы попрощались. В перерывах между песнями и прочими выступлениями Освальд успел произнести в адрес леди благодарственную речь:

– Мы все сердечно благодарим вас за доброту. Развлечения просто прекрасные. Мы никогда не забудем вашу любезность и ваше гостеприимство.

Леди рассмеялась и сказала, что была очень рада с нами познакомиться.

– А что насчет чая? – спросил толстый джентльмен. – Надеюсь, вам понравилось угощение?

Освальд не успел придумать ответ на этот вопрос, поэтому ответил прямо, от всего сердца:

– Угощение было потрясным!

Все засмеялись, похлопали нас, мальчиков, по спине, поцеловали девочек, и один из джентльменов, игравший на кастаньетах в труппе негритянских комиков, проводил нас домой.

Той ночью мы съели холодный пудинг, и Эйч-Оу приснилось, будто кто-то пришел его съесть, как призывают на рекламных щитах: «Ешьте Эйч-Оу!». Взрослые сказали, что ему стало плохо из-за пудинга, но я сомневаюсь: как я говорил уже не раз, разгадка была бы слишком простой. Некоторые из братьев и сестер Эйч-Оу думают – его постигла кара свыше за то, что он смошенничал, собирая деньги якобы для бедных детей. Правда, Освальд не верит, что для такого маленького мальчика, как Эйч-Оу, небеса могут послать настоящую личную кару, что бы он там ни натворил. И все равно это странно. Только Эйч-Оу снились плохие сны, только он получил толику вкусностей, купленных на нечестно добытые деньги, ведь как вы помните, он проковырял дырку в пакете с изюмом. Остальные не получили ничего, если не считать соскобленного со стенок тазика, в котором варился пудинг, а это вообще не в счет.

Противный Арчибальд

Наш род Бэстейблов когда-то был бедным, но честным – в ту пору, когда мы жили в двухквартирном доме на Люишем-роуд и искали сокровища. Сокровища искали шесть членов нашего рода… Нет, семь, если считать отца. Я уверен, что он искал, только делал это неправильно. А мы сделали все как надо и нашли сокровище в виде нашего двоюродного дедушки, которого называли дядей. Все вместе мы переехали жить к дяде в богатый особняк в Блэкхите – с садами, виноградниками, теплицами и всем, что только можно придумать. Потом, уже не страдая от омерзительной нехватки карманных денег, мы старались быть хорошими и основали общество Послушариков. Иногда у нас получалось быть послушными, а иногда не получалось. Такое бывает и с арифметическими примерами – то правильный результат, то неправильный.

На рождественских каникулах мы устроили благотворительный базар и разыграли в лотерею самого красивого козла на свете, а деньги отдали бедному и нуждающемуся рабочему.

Наконец, мы поняли, что пришла пора придумать что-нибудь новенькое. Денег у нас было столько, сколько нам выделяли богатый дядюшка и наш отец, тоже разбогатевший (по крайней мере, теперь он стал куда богаче, чем раньше). Мы вели себя настолько послушно, насколько можно себя вести, не превращаясь в размазню – надеюсь, никто, называющий себя Бэстейблом, никогда не опустится до того, чтобы сделаться размазнёй.

И вот Освальд, так часто возглавлявший опасные приключения, погрузился в глубокие раздумья. Он понял: нужно что-то предпринять, ведь хотя у нас остался козел, которого отказался забрать счастливец, выигравший его на благотворительном базаре, почему-то с козлом не получалось придумать ничего интересного, а кроме него ничего больше не подворачивалось. Дора командовала чаще прежнего, Элис слишком усердно пыталась научиться вязать, Дикки скучал, Освальд скучал, Ноэль писал чересчур много стихов (такая писучесть может подорвать здоровье любого поэта, даже самого юного), а Эйч-Оу просто путался под ногами. Когда Эйч-Оу не знает, чем заняться, он стучит ботинками гораздо громче, и из-за этого влетает остальным, ведь вряд ли какой-нибудь взрослый может отличить стук его ботинок от стука других.

Освальд решил созвать совет. Даже если совет ничего не придумает, он все-таки отвлечет Элис от вязания, а Ноэля от поэтических упражнений. От стихов все равно никакой пользы, Ноэль от них только глупеет.

Освальд пошел в нашу комнату, которая называется «общей», как в колледжах, и совсем не похожа на нашу комнату в ту пору, когда мы были бедными, но честными. Это веселая комната с большим столом и длинным диваном, отлично подходящим для игр, а на полу лежит толстый ковер, приглушающий стук ботинок Эйч-Оу.

Элис, сидя у камина, вязала носки отцу, но я уверен, что у папы ноги совсем не такие. У него высокий и красиво очерченный подъем, как у Освальда. Ноэль, конечно же, писал стихи.

– Моя дорогая сестра – мастерица,
надеюсь, не зря ее трудятся спицы…

Тут он застрял и сказал:

– Правильнее было бы написать «любимая сестра», но это было бы нелюбезно по отношению к Доре.

– Спасибо, – отозвалась Дора. – Можешь не быть со мной любезным, если тебе это так трудно.

– Перестань, Дора! – проворчал Дикки. – Ноэль ничего такого не имел в виду.

– Он никогда ничего не имеет в виду, – сказал Эйч-Оу. – И его стихи тож ни о чём.

– И его стихи тоже, – поправила Дора. – А кроме того, вообще не следует так говорить, это невежливо.

– Ты слишком добра к мальцу, – сказал Дикки.

Элис считала:

– Восемьдесят семь, восемьдесят восемь… Ой, помолчите же полсекунды! Восемьдесят девять, девяносто… Теперь мне придется считать петли заново!

Один только Освальд ни с кем не препирался. Я говорю об этом, чтобы показать: сварливость заразна, как корь. Киплинг называет ее верблюжьим горбом и, как обычно, этот великий и добрый писатель совершенно прав.

– Послушайте, давайте соберем совет, – сказал Освальд. – В книге Киплинга говорится, что когда у тебя горб, иди и копай, пока не вспотеешь. Ну мы не можем копать, потому что снаружи льет, как из ведра, но…

Остальные не дали ему договорить, уверяя, что у них нет горбов и что они не понимают, куда он клонит. Освальд терпеливо пожал плечами (не его вина, что другие ненавидят, когда он терпеливо пожимает плечами) и не ответил.

– О, ради бога, Освальд, не будь таким несносным! – сказала Дора.

Честное слово, она так и сказала, хотя он просто промолчал.

Ситуация стала критической, когда открылась дверь и вошел отец.

– Привет, детишки! – добродушно сказал он. – Отвратительно дождливый день, не правда ли? И хмурый. Не могу понять, почему дождь не может идти вовремя. Плохи дела, когда он льет во время каникул, верно?

Думаю, все сразу почувствовали себя лучше. Я знаю, что один из нас точно почувствовал себя лучше – это я.

Отец зажег газ, сел в кресло и посадил на колени Элис.

– Во-первых, вот коробка шоколадных конфет.

Коробка была очень большой и красивой, лучшей из тех, что продаются у Фуллера.

– А кроме шоколадных конфет есть хорошая новость. Всех вас пригласили на вечеринку к миссис Лесли. Там будут самые разные игры, призы для каждого, а еще фокусник и волшебный фонарь.

Тень обреченности исчезла с каждого юного чела, и мы почувствовали, что любим друг друга больше, чем только что думали. По крайней мере, Освальд сразу всех полюбил, а Дикки после сказал мне, что Дора не так уж плоха.

– Вечеринка будет во вторник, – продолжал отец. – Я вижу, перспектива побывать на ней вас радует. И еще новость: ваш кузен Арчибальд приехал погостить на недельку-другую. Его младшая сестра вбила себе в голову, что у нее коклюш. Сейчас Арчибальд внизу, разговаривает с вашим дядей.

Мы спросили, какой характер у этого молодого незнакомца, но отец не знал, потому что они с папой Арчибальда последние годы редко виделись. Отец больше ничего не сказал, но мы поняли: они редко виделись потому, что отец Арчибальда не удосужился навещать нашего отца, когда тот был бедным, хотя и честным. Другое дело – теперь, когда папа стал богатым владельцем красивого краснокирпичного дома в Блэкхите. Это не заставило нас полюбить отца Арчибальда, но мы были слишком справедливы, чтобы винить его сына. И все-таки Арчибальд понравился бы нам больше, если бы его отец не вел себя так меркантильно и заносчиво. Кроме того, Арчибальд – дурацкое имя. Конечно, мы будем называть его Арчи, если в нем есть хоть капля порядочности.

– Вы, конечно, встретите его как можно приветливей, – сказал отец. – Он чуть старше тебя, Освальд, и с виду неплохой парень.

Затем отец спустился вниз, и Освальду пришлось пойти с ним. Арчибальд сидел в кресле, выпрямившись, и с видом взрослого разговаривал с нашим индийским дядей. Наш двоюродный брат оказался темноволосым и довольно высоким. Ему было всего четырнадцать, но он то и дело поглаживал верхнюю губу, чтобы проверить, не начали ли у него расти усы.

Отец представил нас, и мы спросили друг друга:

– Как поживаешь?

Больше мы не придумали, что сказать, – по крайней мере, Освальд не придумал.

Потом мы поднялись наверх. Арчибальд пожал руки остальным, и все замолчали, кроме Доры, да и та только шепнула Эйч-Оу, чтобы тот перестал болтать ногами. Невозможно вечно хранить подавленное молчание, даже если сказать нечего. Вскоре кто-то заметил, что сегодня дождливый день, и эта удачная реплика дала возможность завязать разговор.

Я не хочу никого оскорблять, особенно того, кто принадлежит к семейству Бэстейблов (по меньшей мере по праву рождения, если не по благородным свойствам своего характера), но призна́юсь: еще никогда и ни к одному мальчику Освальд не испытывал такой неприязни, как к этому молодому Арчибальду. Арчибальд держался настолько самоуверенно, что можно было подумать, он совершил то, о чем стоит говорить – например, стал капитаном футбольной команды, или сдал сложный экзамен, или сделал еще что-нибудь в том же духе… Но мы так и не смогли выяснить, в чём же он отличился. Он вечно хвастался вещами, которые оставил дома, бахвалился, как много ему разрешают делать, и своими знаниями, но он был отъявленным лжецом. Он смеялся над Ноэлем, сочинявшим стихи (мы-то никогда не смеемся, потому что тогда Ноэль начинает плакать и ему становится плохо).

Законы гостеприимства мешали Освальду и Дикки стукнуть Арчибальда по башке, но в конце концов его насмешкам положила конец Элис. Она сказала, что пусть она станет ябедой, но в следующий раз все расскажет отцу. Вряд ли бы она выполнила свою угрозу, ведь когда мы были бедными и честными, мы взяли за правило не беспокоить отца без крайней необходимости и продолжаем вести себя в том же духе, но Арчибальд-то этого не знал.

Наш двоюродный брат (боюсь, он паршивая овца в семействе Бэстейблов и вряд ли достоин носить нашу фамилию) дергал девочек за волосы и щипал во время молитвы, когда они не могли вскрикнуть или дать сдачи. И он ужасно грубо обращался со слугами, помыкал ими и разыгрывал их… Это были не забавные розыгрыши, какие могли устраивать другие Бэстейблы, например, сделать ловушку или сунуть мышь в кастрюлю, на что редко долго обижаются, – нет, он вытворял такое, чего не сделает ни один порядочный мальчик. Например, прятал письма и не отдавал несколько дней, пока не становилось слишком поздно встречаться с пославшим письмо молодым человеком, а еще брызгал чернилами на фартуки собиравшихся открыть дверь служанок, а однажды сунул рыболовный крючок в карман кухарки, когда та отвернулась. Но он не делал ничего плохого Освальду – наверное, боялся. Я говорю это только для того, чтобы вы знали: Освальд невзлюбил его не по эгоистичным причинам, а из сочувствия к другим.

Арчибальд обзывал нас малышами, и мы сразу поняли, что он из тех мальчишек, с которыми бесполезно пытаться затевать новую веселую игру. Вот почему Освальд, всегда сдержанный и осторожный, больше не заикался о том, чтобы созвать совет.

Иногда мы играли с гостем во что-нибудь не очень увлекательное, вроде подкидного или переводного дурака, и даже тогда он жульничал. Мне неприятно говорить так о ком-то из нашего рода, но с трудом можно было поверить, что он Бэстейбл. Наверное, в младенчестве его подменила нянька, как иногда подменяют наследников королей и герцогов.

Дни тянулись медленно. Вечеринка у миссис Лесли сияла, как путеводная звезда, в загадочном тумане будущего. Мы с нетерпением ждали еще одного события: когда Арчибальду придёт время вернуться в школу. Но поскольку и мы должны были вернуться в школу примерно тогда же, мы не могли в полную силу предвкушать свое избавление.

Освальд всегда старается быть справедливым, даже когда это очень нелегко, поэтому честно скажу: я не совсем уверен, что трубы протекли из-за Арчибальда. Но накануне он отправился в деревню подстричься, а мы все залезли на чердак, ухватившись за прекрасную возможность немного поиграть в разбойников в пещере. Еще одной неестественной чертой характера Арчибальда было то, что он вечно смотрелся в зеркало, вел разговоры о том, что красивый, а кто нет, и суетился из-за своих галстуков, как девчонка. Поэтому, когда он ушел, Элис сказала:

– Тсс! Самый подходящий момент. Давайте поиграем на чердаке в разбойников. Когда он вернется, он нас не найдет.

– Он нас услышит, – сказал Ноэль, кусая карандаш.

– Не услышит! Мы будем Шепчущейся Бандой Странных Разбойников. Пойдем, Ноэль, допишешь стихи на чердаке.

– Это стихи о нем, – мрачно проговорил Ноэль. – Когда он вернется в…

Но Освальд не скажет, как называется школа Арчибальда, ведь другим мальчикам может не понравиться, если мои читатели узнают, что вместе с ними учится такой скверный парень.

– Когда он вернется в школу, – продолжал Ноэль, – я вложу стих в конверт, наклею марку и отправлю ему, а потом…

– Скорее! – крикнула Элис. – Бард разбойников, торопись в пещеру, пока не поздно.

Мы рванули наверх, надели тапочки, поверх них – носки и притащили из спальни девочек стул с высокой спинкой. Пока остальные крепко держали стул, Освальд ловко взобрался на его высокую спинку, открыл люк и забрался в тайник между крышей и потолком (мальчики из «Сталки и компании»[2] узнали о таком тайнике случайно, к своей радости и удивлению, но мы о своем знаем с незапамятных времен).

Потом стул вернули на место, и Освальд спустил веревочную лестницу, которую мы смастерили из бельевой веревки и бамбуковых тростей. Однажды дядя рассказал нам, как леди-миссионерку заперли во дворце раджи, и кто-то пустил ей в окошко стрелу, привязав к древку бечевку. Стрела могла ее убить, но не убила, леди втащила в окно бечевку с прикрепленной к ней лестницей и сбежала. Мы сделали лестницу специально для чердака; никто никогда не запрещал нам мастерить такие штуки.

Остальные поднялись по веревочной лестнице (она была частично бамбуковой, но «веревочная» говорить короче), и мы закрыли люк.

Наверху очень весело. Там две большие цистерны и одно маленькое окошко в фронтоне, через которое проникает достаточно света. Пол сделан из штукатурки, а поперек него идут балки, на которых тут и там уложены доски. Конечно, если пойти по штукатурке, нога провалится в комнату внизу.

Мы очень весело, шепотом, играли, а Ноэль сидел у маленького окошка и радостно изображал барда разбойников. Цистерны играли роль камней, за которыми мы прятались. Но самое веселое началось, когда мы услышали, как Арчибальд кричит:

– Эй! Малыши, вы где?

Мы замерли, как мыши, и услышали, как Джейн говорит, что мы, должно быть, ушли. Это Джейн не получила вовремя письмо, и это ее фартук испачкали чернилами.

Потом мы услышали, как Арчибальд ходит по всему дому и ищет нас. Отец был на работе, дядя – в своем клубе, а мы – наверху. Арчибальд остался совсем один. Мы могли бы часами наслаждаться его замешательством и растерянностью, но как раз в тот момент, когда Арчибальд стоял на лестничной площадке под нами, Ноэль случайно чихнул – у него случается насморк из-за любого пустяка, а чихает он громче, чем любой из моих знакомых мальчишек его возраста.

– Я знаю, где вы, – сказал Арчибальд. – Дайте-ка мне туда подняться.

Мы осторожно промолчали. Тогда он сказал:

– Ладно, я пошел за стремянкой.

Этого нам не хотелось. Нам не запрещали делать веревочные лестницы и играть на чердаке, но, если он принесет стремянку, Джейн узнает о нашем тайнике, а есть вещи, которыми предпочитаешь не делиться. Поэтому Освальд открыл люк и, прищурившись, посмотрел вниз. Там стоял Арчибальд с его идиотской стрижкой.

– Мы позволим тебе подняться, если ты пообещаешь нас не выдавать.

Он пообещал, и мы спустили веревочную лестницу. Сейчас вы поймете, каким мальчиком он был, потому что стоило ему подняться, как он начал ворчать из-за того, что пришлось лезть по лестнице. Потом ему захотелось поиграть с краном. Но Освальд знает, что лучше этого не делать.

– Осмелюсь предположить, что вам, маленьким деткам, запрещают трогать краны, – сказал Арчибальд. – Но я знаю о сантехнике все.

Освальд не смог удержаться и тоже немного поиграл с трубами и краном. Потом мы спустились вниз. Все шансы и дальше играть в разбойников улетучились.

На следующий день, в воскресенье, выяснилось, что с потолка течет. Текло медленно, но верно, и в понедельник утром послали за сантехником. Освальд не знает, случилась ли течь из-за Арчибальда, зато знает, что произошло после.

Думаю, наш несносный кузен нашел стихотворение, которое начал сочинять о нем Ноэль, и подло прочитал без спросу. Вместо того чтобы поговорить об этом с Ноэлем, он начал подлизываться к нему и дал ему авторучку за шесть пенсов. Авторучка понравилась Ноэлю, хотя ему не стоит пытаться писать стихи чем-то кроме карандаша, ведь он всегда облизывает кончик того, чем пишет, а чернила, наверное, ядовиты.

После обеда Арчибальд с Ноэлем совсем сдружились и куда-то ушли вместе. Вернувшись, Ноэль почему-то очень важничал, но не сказал нам почему, а Арчибальд ухмылялся так, что Освальду захотелось дать ему подзатыльник.

Совершенно неожиданно мирную тишину счастливого дома в Блэкхите нарушили крики. Слуги бегали со швабрами и ведрами, вода потоком лилась с потолка дядиной комнаты, а Ноэль побледнел, посмотрел на нашего непривлекательного кузена и сказал:

– Пусть он уйдет.

Элис обняла Ноэля и сказала:

– Уходи, Арчибальд.

Но тот никуда не ушел.

Тогда Ноэль заявил, что жалеет, что родился на свет, и, дескать, что скажет отец.

– В чем дело, Ноэль? – спросила Элис. – Просто скажи нам, и мы все за тебя заступимся. Что он натворил?

– Вы не позволите ему меня обидеть, если я расскажу?

– Держи язык за зубами, – велел Арчибальд.

– Он заставил меня подняться на чердак и сказал, что это секрет и чтобы я помалкивал. Я о нем не расскажу, но это я виноват, что теперь льется вода.

– Ты вправду это сделал? Юный осел, я просто пошутил! – сказал наш отвратительный кузен и засмеялся.

– Я не понял, что ты велел сделать Ноэлю? – спросил Освальд.

– Он не может ничего рассказать, потому что пообещал. И я тоже не расскажу, если ты не поклянешься честью дома, о которой так много болтаешь, что никогда на меня не наябедничаешь.

Видите, каким он был? Мы никогда не болтали о чести дома, разве что сказали об этом разок еще до того, как узнали, насколько Арчибальд глух к таким понятиям, как честь. Еще до того, как поняли, что никогда не захотим называть его Арчи.

Нам пришлось дать обещание, потому что Ноэль с каждой минутой зеленел все больше и уже захлебывался плачем, а отец или дядя в любой момент могли с пеной у рта потребовать объяснений. А объяснить, что случилось, никто из нас не мог, кроме Ноэля, да и он был в таком состоянии, что от него ничего не удавалось добиться.

Поэтому Дикки сказал:

– Ладно, скотина, обещаю!

И мы все тоже пообещали.

Арчибальд сказал, растягивая слова и нащупывая усы, которых не было (надеюсь, они у него вырастут только в глубокой старости):

– Вот что получается, когда пытаешься развлечь тупых детишек. Я рассказал глупой зверушке о людях с кровотечением и о том, что кровь останавливают, полностью перерезая сосуд. Он спросил: «Значит, водопроводчик точно так же чинит протекшие трубы?» Он сказал еще, как обрадуется ваш папаша, обнаружив, что всё починено. А потом пошел и перерезал трубу.

– Ты сам мне велел, – сказал Ноэль, зеленея еще больше.

– Иди с Элис, – сказал Освальд. – Мы всё уладим. И Ноэль, старина, ты должен сдержать слово и не стучать на этого подлого пса.

Элис увела Ноэля, а мы остались с ужасным Арчибальдом.

– Что ж, – сказал Освальд, – я не нарушу слова, как и все остальные. Но мы больше никогда с тобой не заговорим до самой смерти.

– Ох, Освальд! – воскликнула Дора. – Солнце уже заходит, что делать?

– Пусть себе заходит, – яростно сказал Дикки. – Освальд не говорил, что мы будем злиться вечно, но я полностью согласен с его предложением. Я не разговариваю со скотами… Даже в присутствии взрослых. Мне плевать, что они подумают.

После этого никто из нас не разговаривал с Арчибальдом.

Освальд бросился за водопроводчиком, и таково было его пламенное красноречие, что водопроводчик действительно пришёл. Потом Освальд с Дикки дождались отца, а когда тот вернулся, проводили его в кабинет, и там Освальд сказал то, о чем братья заранее договорились:

– Отец, нам очень жаль, но один из нас перерезал трубу на чердаке. Если ты заставишь нас рассказать еще что-нибудь, это будет нечестно. Мы очень сожалеем, но, пожалуйста, не спрашивай, кто это сделал.

Отец с обеспокоенным видом закусил ус.

– Освальд привел водопроводчика, и тот сейчас занимается трубой, – сказал Дикки.

– Как, черт возьми, вы забрались на чердак? – спросил отец.

И тут, конечно, заветная тайна веревочной лестницы была раскрыта.

Нам никогда не запрещали мастерить веревочные лестницы и забираться на чердак, но мы не пытались смягчить гнев отца напоминанием об этом. Все равно оправдываться было бы бесполезно, нам оставалось только держаться.

Наказание за наше преступление было самым ужасным: нам запретили идти на вечеринку к миссис Лесли. А Арчибальд туда собрался, ведь когда отец спросил его, принимал ли он участие в деле с трубой, тот ответил: «Нет». Не могу подобрать по-настоящему нужных, мужественных и достойных слов, чтобы высказать все, что я думаю о бессердечном кузене.

Мы сдержали слово и перестали с ним разговаривать. Наверное, отец подумал, что мы завидуем тому, что Арчибальд пойдет на вечеринку с волшебными фонарями, а мы нет. Хуже всего приходилось Ноэлю, который знал: нас наказали за его поступок. Он ласкался к нам и пытался писать для нас стихи, но чувствовал себя таким несчастным, что даже не мог сочинять. Отправившись на кухню, он забрался на колени к Джейн и сказал, что у него болит голова.

На следующий день должна была состояться вечеринка, и мы погрузились в уныние. Арчибальд достал свой итонский костюм, приготовил чистую рубашку и пару ярких шелковых носков в красный горошек, а потом отправился в ванную.

Ноэль и Джейн тем временем шептались на лестнице.

Потом Ноэль присоединился к нам, а Джейн поднялась наверх, постучала в дверь ванной и сказала:

– Вот мыло, мастер Арчибальд. Сегодня я его не положила.

Он открыл дверь и протянул руку.

– Минуточку, – сказала Джейн, – у меня тут еще кое-что.

Тем временем газ по всему дому сделался синим, а после погас. Мы затаили дыхание.

– Вот, – сказала Джейн, – вкладываю мыло вам в руку. Я спущусь, выключу горелки и посмотрю, что там с газом. Но вы можете опоздать, сэр. На вашем месте я бы помылась в темноте. Осмелюсь предположить, газ загорится снова минут через пять-десять, а сейчас уже пять часов.

Пяти еще не было, и, конечно, ей не следовало врать, но ведь вранье пошло на пользу делу.

Ноэль, спотыкаясь, в темноте поднялся по лестнице, а когда вернулся, прошептал:

– Я повернул маленькую белую фарфоровую ручку, которая запирает дверь ванной снаружи.

Вода бурлила и шипела в трубах ванной комнаты, свет не зажигался. Отец и дядя еще не вернулись – счастливое обстоятельство.

– Тише! – сказал Ноэль. – Просто подождите.

Мы все сидели на лестнице и ждали.

– Пока не спрашивайте ни о чем, – прошептал Ноэль. – Сами все увидите, только подождите.

Мы ждали, а газ все не зажигался.

Наконец Арчибальд попытался выйти – наверное, решил, что уже чистый – но дверь оказалась заперта. Он пинал ее, стучал, вопил, а мы ликовали.

Наконец Ноэль забарабанил в дверь и закричал в замочную скважину:

– Если мы тебя выпустим, разрешишь рассказать о тебе и о трубах? Мы никому не скажем, что случилось, пока ты не вернешься в школу.

Он долго упрямился, но в конце концов согласился.

– Я никогда больше не приеду в ваш мерзкий дом, – проревел он в замочную скважину, – поэтому будь по-вашему!

– Включите газовые горелки, – сказал Освальд, как всегда предусмотрительный, хотя тогда он еще не знал прекрасной истины.

Ноэль нараспев велел:

– Зажигайте!

Джейн так и сделала, и, когда на лестничной площадке загорелся свет, Ноэль повернул ручку ванной. Арчибальд вышел в своем индийском красно-желтом халате, которым так бахвалился. Мы думали, он появится с красным от ярости лицом, или с белым от гнева, или с пурпурным от смешанных чувств, но вы не представляете, что почувствовали мы сами (я даже не знаю, как это описать), когда увидели, что он не красный, белый или пурпурный, а черный! Он смахивал на иссиня-черного негра. Лицо и руки были все в черных и синих полосах, как и ноги, видневшиеся между индийским халатом и турецкими туфлями.

У многих из нас вырвался возглас:

– Потрясно!

– Чего уставились? – спросил Арчибальд.

Мы промолчали, скорее от удивления, а не из сдержанности. Но Джейн насмешливо ответила:

– Тцтц! Вы думали, я даю вам мыло, а это была темно-синяя несмываемая краска из Мейплза.[3]

Она поднесла к лицу Арчибальда зеркало, и тот увидел глубину своей темной синевы.

Вы можете подумать, что мы покатились со смеху при виде того, каким он стал черно-синим, но мы не смеялись. Наступила завороженная тишина. Я знаю, что Освальду стало как-то не по себе.

Арчибальду хватило одного внимательного взгляда в зеркало; он бросился в свою комнату и заперся на задвижку.

– Не пойдет он ни на какую вечеринку, – сказала Джейн и побежала вниз по лестнице.

Мы так и не узнали, что ей рассказал Ноэль. Он младше и слабее нас с Дорой и Дикки, и мы решили – лучше его не спрашивать.

Освальд, Дикки и особенно Эйч-Оу уверяли: так Арчибальду и надо, но спустя некоторое время Дора спросила Ноэля, не будет ли он возражать, если она попытается смыть часть краски с нашего нелюбимого кузена, и Ноэль ответил, что не возражает.

Но краска ничем не смывалась, и, когда отец вернулся домой, случился ужасный скандал. Он сказал – мы опозорили себя и забыли о законе гостеприимства. Мы хорошо всё поняли и терпеливо снесли нагоняй. Я не говорю, что мы, как мученики, пострадали за честь нашего дома и из-за верности данному слову, нет, я говорю только, что мы очень хорошо всё уяснили и не заикнулись о мерзком поведении нашего гостя, которое и подтолкнуло поэта Ноэля к дикой и отчаянной мести.

Но кто-то все же рассказал отцу об истинных причинах случившегося. Скорее всего, Джейн. А знаете, почему мы не приставали к Ноэлю с расспросами? Потому что тем вечером отец зашел к нам и сказал, что теперь он нас понимает и мы не вели себя плохо, за исключением разве что человека, разрезавшего трубу зубилом. Да и этот поступок, сказал отец, был скорее глупостью, чем озорством. Возможно, кузену послужит уроком то, что его покрасили в синий цвет.

Потом отец побеседовал с Арчибальдом наедине.

Когда краска начала сходить (а она оказалась стойкой, как и было написано на ее упаковке), Арчибальд, ставший светло-голубым, теперь старался смахивать на порядочного человека. Когда же, будучи уже бледно-серым, он вернулся в школу, от него пришло такое письмо: «Дорогие кузены, наверное, я вел себя грубее, чем хотел, но я не привык к маленьким детям. Мне кажется, дядя был прав, и то, как вы отстаиваете честь нашего дома, вовсе не чепуха, зря я называл это чепухой. Если мы когда-нибудь еще встретимся, надеюсь, вы не будете попрекать меня прошлым. Вряд ли вы вправе ожидать от меня бо́льших слов. Ваш любящий кузен Арчибальд Бэстейбл».

Полагаю, лучи раскаяния слегка подтопили его холодное сердце, и, возможно, он станет исправившимся Бэстейблом. Я очень на это надеюсь, но все-таки думаю, что леопарду трудно (или вообще невозможно) изменить свою пятнистую шкуру. Хотя… Я помню, каким черным был Арчибальд, выйдя из роковой ванной, и все-таки краска потом почти смылась. Возможно, пятна внутри, на благородной изнанке души, со временем тоже смываются. Надеюсь, что так. Однако краска так и не сошла с внутренней стороны ванны, и это больше всего раздражало нашего доброго двоюродного дедушку.

По волнам в Китай

Освальд, по-моему, очень скромный мальчик, но даже он не стал бы отрицать, что у него деятельный ум. Автор слышал, как об этом говорили и отец, и дядя Альберта. Часто самые серьезные идеи приходят ему в голову сами собой… Так же, как глупые бесполезные идеи могут прийти в голову вам.

Он придумал кое-что и хотел обсудить это с братьями и сестрами, но как раз в тот миг, когда он собирался изложить свой замысел, появился отец и сказал, что к нам приедет незнакомый кузен. Тот приехал и оказался не только незнакомым, но и странным. Когда судьба сплела нити его тёмной судьбы, и, выкрашенный в синий цвет, он исчез из нашей компании, Освальд вернулся к мысли, которую все это время держал в уме. Слово «целеустремленность» означает умение доводить дело до конца, и это слово всегда напоминает мне о характере юного героя книги. Наверное, братья Освальда – Дикки, Ноэль и Эйч-Оу тоже своего рода герои, но почему-то автор знает о характере и мыслях Освальда больше, чем о характерах и мыслях других. Но я становлюсь слишком многословным.

Итак, Освальд отправился в общую комнату.

Все были чем-то заняты. Ноэль и Эйч-Оу играли в шашки. Дора оклеивала коробки фольгой, чтобы положить в них конфеты для школьного пикника, а Дикки мастерил картонную модель нового винта, который изобрел для океанских пароходов. Но Освальд без колебаний всех отвлёк, потому что Доре не стоит слишком много работать, а игра в шашки всегда заканчивается скандалом… Лучше промолчу о том, что я думаю о винте Дикки.

– Я хочу созвать совет, – сказал Освальд. – Где Элис?

Остальные ответили, что не знают, и поспешно напомнили, что без Элис собирать совет нельзя. Но решительный характер Освальда заставил его приказать Эйч-Оу бросить дурацкие шашки и пойти поискать сестру. Эйч-Оу – наш самый младший брат, он не должен об этом забывать, а значит, делать, что ему велят старшие. Но как раз в тот момент он выигрывал в идиотской шашечной игре, и Освальд понял, что будут проблемы – «большие проблемы», как пишет мистер Киплинг. Он уже готовил свои юные нервы к стычке с Эйч-Оу, не собираясь терпеть возражения младшего брата – дескать, тот не пойдет искать Элис, хотя ему четко приказали отправиться на поиски, – как вдруг пропавшая взволнованно ворвалась в комнату и воскликнула:

– Кто-нибудь из вас видел Пинчера?

– Не видели со вчерашнего вечера, – ответили мы.

– Значит, он пропал, – сказала Элис, состроив противную рожу, которая означает, что через полминуты ты разревешься.

Все вскочили. Даже Ноэль и Эйч-Оу сразу поняли, что шашки – ерунда, а Дору и Дикки, при всех их недостатках, больше волнует Пинчер, чем всякие там коробки и пароходные винты. Пинчер – наш фокстерьер. Он благородных кровей и был у нас еще тогда, когда мы, бедные, заброшенные искатели сокровищ, жили в суровой и скромной обстановке на Люишем-роуд.

Для верного юного Освальда богатый особняк в Блэкхите и всё, что в нем есть (даже любимое чучело лисы с уткой во рту, красующееся в застекленном ящике в передней), как и совет, который он хотел собрать, значили гораздо меньше, чем старина Пинчер.

– Нам надо отправиться на его поиски, – сказала Элис и, доведя до логического завершения состроенную рожу, начала реветь. – Ой, Пинчер! Вдруг с ним что-то случилось? Дай-ка мою шляпку и пальто, Дора! Ой, ой, ой!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Деньги совести – сумма, которую перечисляют анонимно, чтобы загладить плохой проступок (например, неуплату налогов).

Вернуться

2

«Сталки и компания» – роман Редьярда Киплинга.

Вернуться

3

Мейплз – большой магазин в Лондоне.

Вернуться