Екатерина Басманова
Миллионы не моего отца

Падение в снег

– На вашем месте я бы пошел – поставил свечку за упокой отца.

– Он мне не отец.

– Молодой человек, в этом теперь никто не будет разбираться. По документам вы его сын. Ваша мать была женой Виктора Мещерского, когда вы родились, и он никогда не оспаривал своего отцовства.

– Я даже ни разу его не видел.

– Не имеет юридического значения. Важно, что по закону вы единственный наследник Виктора Мещерского, а завещания он не оставил.

Две недели назад легкомоторный самолет Виктора Мещерского встретил снежную бурю в альпийских горах. Маленький пропеллер упрямо жужжал, рубя непогоду в белые клочья – а ей все не было конца. Неприятность, которую не смогли предсказать никакие прогнозы. Не сразу Мещерский понял, что Альпы губительней для него, чем Уральские горы. Что старость даже мила, если смотреть на нее из кабины самолета, летящего вниз. Что время его катастрофически вышло, а он и не заметил как. Но и в Западной Европе нашлось достаточно снега на курган двум русским. Вместе с Мещерским погиб его друг и партнер по бизнесу Георгий Смирнов.

Посетителю в кабинете нотариуса было не больше тридцати. Несколько старше его делала эллинская бородка, сработанная в московском барбершопе. Мужество бороды разрушал растерянный взгляд карих воробьиных глаз. Посетителя звали Михаил Старостин, но по документам нотариуса он проходил как Михаил Мещерский. Старостин была фамилия отчима, которую Миша получил, когда его мать вышла замуж во второй раз.

Хотя Старостин тоже не был биологическим отцом Михаила. Отца звали Игорь Прилугин, и был он продавцом магнитофонов и малоизвестным рок-музыкантом, погибшим в начале девяностых.

Ни с Мещерским, ни с Прилугиным Михаилу общаться не доводилось. Только давние воспоминания времен детского сада и первых классов школы приносили сейчас отголоском имя «Миша Мещерский», проступавшее на обложках тетрадей, лупой выжженное на скамейке во дворе.

Михаил никогда не считал, что они с Мещерским чем-то обязаны друг другу. Но сейчас приличие требовало от Михаила хотя бы незначительной скорби. Михаил честно пытался пробудить в себе сочувствие к покойному, но Мещерский был для него лишь именем, лишенным образа. Невозможно было сочувствовать пустоте.

«Я наследник Виктора Мещерского – как это странно».

– Впрочем, не буду вас обнадеживать, – продолжал нотариус, – все свои дела Мещерский вел через Георгия Смирнова – сведущего в финансах человека, некогда владельца московского банка «Мемфис». Едва ли не все активы Мещерского записаны на Смирнова. Между ним и Мещерским было, так сказать, джентльменское соглашение.

– И что это значит?

– Это значит, что доверяющие друг другу люди договорились на словах. Для вас же это означает, что на имущество, которое фактически принадлежало Мещерскому, но было оформлено на Смирнова и учрежденные им фирмы, вы как наследник претендовать не сможете.

– А кто тогда сможет? – вот и нашлось объяснение ненаписанному завещанию.

– Дочь Смирнова – Лиза. Но я уже неделю не могу связаться с ней. Лишь однажды удалось дозвониться – обрисовал ситуацию. В ответ – «Спасибо, я в курсе», – и на этом все. Видно, скорбит по отцу и не хочет ни с кем общаться. Но я советую вам в любом случае встретиться с ней. Прежде всего, по этому вопросу, – нотариус протянул Михаилу пухлую пачку бумаги, содержащую на каждой странице разбитый в две колонки, плохо пропечатанный англоязычный текст.

– Что это?

– Копия договора – прислали вчера с Кипра. Договор на банковскую ячейку, подписан с клиентами Георгием Смирновым и Виктором Мещерским. Весьма интересно составлен договор.

«Опять какая-то интрига». Вчера, когда Михаилу позвонили из нотариальной конторы и назвали фамилию Мещерского, он подумал, что дело касается его матери. Сегодня, явившись на прием и рассчитывая разрешить за мать бюрократическую формальность, он обнаружил себя наследником большого состояния. Которое, впрочем, достанется не ему, а какой-то Лизе Смирновой. Да стоит ли расстраиваться: сколько он пробыл богатым наследником – всего минуты три? Немного, но тайский берег успел промелькнуть на горизонте. Теперь же Михаилу вспомнились нигерийские письма, захотелось проверить свои карманы – на месте ли портмоне и смартфон.

– По этому договору клиенты арендовали у банка внушительного объема ячейку для хранения денег и ценностей. Это и не удивительно – люди они были старомодные и предпочитали долларовый нал биткойнам. Удивительно другое: по условиям договора доступ к этой ячейке может быть открыт только двум клиентам одновременно. То есть если лишь один из них явится в банк, к сейфу его не допустят.

– Значит, эти деньги тоже потеряны – покойные в банк не придут.

– Не совсем. По местному законодательству в случае смерти клиента на его имущество могут претендовать наследники. Но условие договора сохраняется: оба наследника должны явиться в банк для вскрытия ячейки.

– То есть, я и Смирнова?

– Да, вы и Елизавета Георгиевна должны полететь на Кипр, пойти в банк и открыть ячейку. Думаю, вас ждет приятный сюрприз: незадолго до того, как арендовать этот банковский сейф, Смирнов продал дом с участком земли в Испании. Правда, несколько поспешно, с дисконтом.

Тайское солнце вновь появилось на горизонте, и Михаил рисковал прямо в нотариальной конторе получить от него солнечный удар.

– Но с чем вообще связаны такие условия – чтобы мы присутствовали оба? А если Смирнова не согласится?

– За Елизавету Георгиевну сказать не могу. Что до условий… Вы знаете, если бы это были другие люди, я бы предположил, что они просто не доверяли друг другу и при помощи договора исключили односторонний доступ к деньгам. Но учитывая, что Мещерский не задумываясь, год из года, оформлял на Смирнова свое имущество, недоверие исключено. Поэтому теряюсь в догадках.

* * *

Выйдя из нотариальной конторы под мокрый мартовский снег, Михаил обнаружил в своем телефоне четыре пропущенных звонка от клиентов. Ехать в офис заниматься продажей кухонного оборудования мучительно не хотелось. Ехать к Смирновой по названному нотариусом адресу казалось сущей авантюрой.

«МИШ, АХТУНГ!!!!!

НА ТАМОЖНЕ ЗАДЕРЖАЛИ ДВЕ ХОЛОДИЛЬНЫЕ ВИТРИНЫ

РАЗБЕРИСЬ»

Через WhatsApp писал Василий, начальник отдела продаж, чей карьеризм и манера беспрерывного делегирования раздражали не меньше, чем пристрастие к капслоку.

Был способ остановить рутину, и Михаил набрал:

«У меня умер отец. Сегодня на работе не буду».

Его удивило, как легко удалось соврать или просто преувеличить событие, – Михаил не мог определить с точностью. Обыкновенно быстрый, Василий медлил, не отвечал. Михаил понял, что Василий колеблется между уместным в данном случае звонком и малодушным сообщением в мессенджер. Ему приятно было возвратить Василию заряд беспокойства, пришедший по WhatsApp минуту назад.

«Держись, старик!!!! На работу можешь не выходить. Если чего надо, пиши. Сочувствую(((»

И никакого капслока. Михаил понял, что сегодня, а может, и в ближайшие пару дней, он свободен.

* * *

Лиза Смирнова проживала на Большой Декабрьской, в районе метро «Улица 1905 года». Не старый дом с псевдомраморной парадной, украшенной залихватским гипсовым купидоном на постаменте – засмотревшись на него, гость не замечал порожек под ногами. На ворчливом, перестукивающемся с этажами лифте, Михаил поднялся на седьмой. У квартиры Смирновой он остановился – за дверью были слышны мужские голоса, которые, стоило позвонить – затихли.

Михаил нажал на звонок еще. Дверь приоткрылась, и в щели показалось скверно разившее дешевой сигаретой пацанско-мужицкое лицо. Вздернутый нос, совсем как на портретах императора Павла Первого, не добавлял лицу благородства.

– Тебе чего? – недобро поинтересовались у Михаила.

– Мне? – стушевался Михаил. – Мне Лизу Смирнову.

– А ты ей кто?

«Стоп, а сам ты кто такой?» Михаилу совсем не хотелось посвящать в свои дела постороннего. Говоривший с ним мог оказаться кем угодно: от охранника до строителя-славянина. Только на родственника мажорки Смирновой он не походил.

– Мы с Елизаветой Георгиевной не знакомы.

– Ну и? – по-солдатски стриженая голова не покидала дверной щели, лицо выразительно хмурилось, но Михаил не спешил отвечать. – А ну-ка зайди!

Михаил и пикнуть не успел, как сильная лапа схватила его за ворот куртки и втащила в квартиру, грубо и возмутительно. Михаил был готов уже сопротивляться физически, хотя в спортивных преимуществах человека с крепкими руками и стрижкой бокс сомневаться не приходилось.

– Вадик, ты этого чела знаешь?! – крикнул нахал, удерживая Михаила у стены.

В арочном проеме коридора, утопающем в беспорядке вышвырнутых из шкафа вещей, появился молодой человек, худощавый и светловолосый, с лицом выразительно грустным:

– В первый раз вижу!

Кем могли быть эти люди? Глядя на россыпь вещей, Михаил задумался: «Воры? – Воры не открыли бы мне дверь! Может, это обыск?»

– Вы не из полиции? – спросил спортсмена Михаил.

– Блин, а ты что такой догадливый? Ты-то вот кто такой, мне интересно знать?!

– Я к Смирновой по личному делу.

– Слышь, Вадик, по личному! – с насмешкой крикнул в комнату спортсмен. – Может, это любовник ее?

– Послушайте, я Елизавете Георгиевне не любовник. Я сын Мещерского, если это имя говорит вам о чем-то.

Вадик вновь возник в арке:

– Сын Мещерского?

– Да, его единственный сын, – с легким пафосом произнес Михаил.

– Мещерский – это ведь кореш папаши ее? – спросил Вадика спортсмен. – Они вместе дела воротили. Не понимаю, почему тогда ты этого чела не знаешь?

– Мы с отцом не общались… мало виделись в последнее время… они с мамой развелись, – промямлил Михаил.

– Паспорт давай! – рявкнули ему.

И едва Михаил осознал, что содержание паспорта не будет свидетельствовать в его пользу, чужая рука умело скользнула во внутренний карман куртки и извлекла документ.

– Так, Старостин Михаил Викторович! – огласил спортсмен. – И как это понимать?! Ты развести, что ли, нас хочешь?! – лопатки Михаила ощутили чувствительный толчок о стену.

– Это фамилия отчима, мать сменила фамилию мне…

– Фамилию, значит, сменила, а отчество старое оставила?!

– Отчима тоже зовут Виктор, – Михаил понимал, как все это неправдоподобно выглядит.

– Не, ну ты посмотри! Парень, а ведь ты влип! – теперь настала очередь спортсмена предъявить документы. Перед глазами Михаила пролетел двуглавый орел, он также успел разглядеть в удостоверении «Рязань» и «ОМОН МВД». – Ты хоть понимаешь, сколько за мошенничество дают?

– Я не мошенник! – уверенность наконец вернулась к Михаилу, а страх заставил соображать. – Там, в другом кармане, бумаги – посмотрите.

В другом кармане лежала копия заявления о принятии наследства, которое начиналось словами:

«Я, Старостин Михаил Викторович, 1991 года рождения, место рождения город Петропавловск-Камчатский, будучи сыном Мещерского Виктора Александровича… заявляю о своих правах на наследство…»

На бумаге стояла подпись и печать нотариуса Синицына И. А. В кармане также нашелся адрес Елизаветы Смирновой, написанный на блокнотном листке с логотипом нотариальной конторы.

– Мне нотариус дал адрес Елизаветы Георгиевны, так как наши наследственные дела связаны вместе.

Бавыкин отпустил воротник:

– Вот, Вадик, у нас тут еще один наследник нарисовался – чего скажешь?

– Да кто вы вообще такие? – возмутился Михаил. Уверенность возвращалась к нему вместе с осознанием, что это с ним сейчас поступили несправедливо, и может даже незаконно.

– Я муж Смирновой, – попирая ногами брошенную на пол норковую шубу и сжимая в руках дамский клатч, произнес Вадим с театральным трагизмом. Его молодой высокий лоб расчертил ряд продольных морщин, уголки глаз и широкого рта скорбно поникли.

– Да, а почему здесь полиция? Здесь что, обыск?

– Не твоего ума дела этот шмон, – просипел Бавыкин, этот широкоплечий рязанский омоновец с манерами уголовника.

– А вы – верните мне мои документы, – как мог строго обратился к нему Михаил.

Бавыкин с пренебрежением швырнул паспорт и бумаги на тумбочку.

«Делают что хотят. Наверняка, нет ордера у него на этот обыск. И меня досматривать он права не имел. Произвол, полицейское государство!», – кипело внутри Михаила.

– Я так понимаю, вы тоже не знаете, где Лиза? – устало спросил у него печальный Вадим.

– Нет, рассчитывал, что она здесь.

– Вы с ней разговаривали?

– Не удалось дозвониться.

– А что за наследственные дела у тебя с ней? – вмешался Бавыкин.

– Я эти вопросы ни с кем, кроме Смирновой и нотариуса, обсуждать не намерен, – отрезал осмелевший Михаил.

– Борзеют! – поднимая круглые глаза кверху, словно жалуясь небесам, возмутился Бавыкин. – Но мне до денег Мещерского дела нет. Это пусть Вадик волнуется – чего там сын Мещерского намерен делить с его женой. Ты, Вадик, лучше верни то бабло, что у Фонаренко и Манукяна занял. Все верни и мне еще пятерку накинь за работу – а пока не вернешь, я с тебя не слезу. Ты с комнатами закончил? Чего-нибудь нашел?

– Нет, – с презрением и горечью глядя на поверженную норку, бросил Вадим.

– Нет? Так плохо искал? Так я сейчас проверю! – и Бавыкин с топотом прошествовал в комнату. Михаил проследовал за ним, желая разобраться в происходящем.

Сотворенный в комнате бедлам мешал Михаилу оценить интерьеры. Но бросалось в глаза, что мебель в квартире, хотя и была дорога, по стилю не составляла единого целого – как будто комнаты меблировали сменявшие друг друга квартиранты. Минималистично-серый рабочий стол с ножками-трубами, а рядом каминное кресло и «бабушкина» качалка; белое пианино, украшенное растительными орнаментами и белый же старомодный секретер, кожаный черный салонный диван, книжные стеллажи из IKEA… Вся живопись на стенах была безлико-абстрактной – кроме одной картины. Над нишей под декоративный камин, прикрытой многоящичным комодом, висел женский портрет. Нет, не из тех, что рисуют на Арбате – это был хороший портрет, избавленный товарной слащавости и признаков копирования с фотографий. Выполненный в экспрессионистской манере, портрет не нес на себе ясного отпечатка времени и вполне мог быть написан в начале прошлого века. На фоне цвета бутылочного стекла женщина в черноте платья, с рембрандтовски светящейся желтизной лица, выступающими скулами, топью зеленых глаз, пунктиром губ, каштановыми волосами, туго убранными в высокий пучок, опоясанный бирюзовой лентой. Она смотрела на вас высокомерно, или снисходительно, кокетливо, и в то же время недружелюбно, пристально – или же это вы разглядывали ее? Казалось, хаос в комнате сотворила она.

Желая отлепить взгляд Михаила от портрета, Вадим пояснил:

– Лиза, это она – Лиза Смирнова. Но в жизни она не так инфернальна.

«Инфернальна? – глядя на женщину на портрете, Михаил бы так не сказал. – Скорее, горда, отрешена от людей. Впрочем, Вадиму лучше знать свою жену. Только почему он не знает, куда она подевалась?»

– А как получилось, что вы не знаете, где она? – поинтересовался Михаил.

– Мне вот тоже интересно, как! – проворчал Бавыкин. Войдя в комнату, он направился прямиком к комоду и принялся словно зубы выдергивать из него маленькие ящички, вытряхая и простукивая каждый в поисках двойного дна.

Михаилу было неприятно наблюдать, как этот человек со служебной корочкой бесцеремонно орудует в частном жилище, пускай и незнакомых Михаилу людей. «И почему Вадим позволяет это?»

Но Вадим будто находился в апатии, да и выглядел он плохо: бледно-серая кожа лица с песчаной россыпью трехдневной щетины, под глазами темные полукружья. На явно дорогом кашемировом свитере, надетом поверх несвежей рубашки, стояло свежее кофейное пятно.

– Мы уже несколько месяцев не живем вместе. Две недели назад я узнал о смерти ее отца и набрал ее – хотел выразить свое сожаление, но она трубку не взяла.

– Вы не были на похоронах Смирнова? – удивился Михаил.

– Нет, – ответил Вадим безразлично.

Михаилу показалось странным, что Вадим не пошел на похороны тестя. «Впрочем, кто знает, какие отношения были в их семье».

Оставив в комоде зияющие дыры от вынутых ящиков, так и не найдя тайника, Бавыкин стал приглядываться к высокой, цвета охры глазурованной вазе, стоявшей на полу возле каминного кресла. Не церемонясь, он извлек из вазы букет запыленных искусственных хризантем и запустил в нее по локоть руку.

– Я там уже искал, – раздраженно покосился на него Вадим.

– А мы еще поищем, – кряхтел Бавыкин, – поищем здесь, поищем там, – внезапно на глаза ему попался рюкзак, брошенный у ножки кресла. – Твоя ведь сумка?

Вадим вспыхнул:

– Не сметь трогать мои вещи! Вы… ты что вообще себе позволяешь? Я разрешил тебе искать в ее квартире, а не в моих вещах!

Вадим рванул было к сумке, но Бавыкин без труда придержал его. После непродолжительной борьбы Вадим осел в кресло, а рюкзак оказался в руках Бавыкина. Из матерчатого чрева на ковер вывалились визитница, вейп, подзарядка для айфона, книга «Илон Маск и дорога в будущее» и еще несколько вещей, среди которых две скрученных пачки стодолларовых купюр, перехваченных резинкой.

– Оп-па! Ты смотри-ка, что нашел! – пачки тотчас оказались в руках Бавыкина. – Это ж как понимать?

Лупоглазый Бавыкин уставился на Вадима, который сидел в кресле, склонив голову, обхватив ее руками. То ли он был сильно расстроен, то ли боялся Бавыкина и избегал смотреть на него, – а может, и то, и другое.

«Наверное, это его последние деньги», – подумал Михаил.

– Так значит, было у тебя, или пока меня этот малый в коридоре разводил на бла-бла, ты денежки нашел и втихаря заныкал? – произнес Бавыкин в гнусавой дворовой манере.

Михаилу был крайне неприятен Бавыкин. То, что в квартире Смирновой он находился не при исполнении, было ему очевидно. «Если сейчас он нападет на Вадима, – а все к тому шло, – я не буду стоять в стороне».

Но чуткий к чужой агрессии Бавыкин как будто уловил напряжение в воздухе и вместо того, чтобы избивать Вадима, деловито послюнявил палец и принялся считать бабло.

– Две тысячи триста, – с аппетитом произнес он. – Копейки, конечно, чего уж, но в нашем положении и копейкой разбрасываться не приходится, да, Вадимка? – и панибратски похлопал Вадима по плечу. – Эти деньги я пока приберу. А ты давай, блин, ищи свою принцессу! Потому что люди, которым ты сам знаешь сколько задолжал, они ваши полцарства вечно дожидаться не будут. Потому что сядешь ты за мошенничество, мой юный стартапер – сядешь, как пить дать – у Манукяна в районной прокуратуре зять. Посадят тебя, а я как понял, твоя жена тебя выкупать не будет. Так что шевелись сам. Сроку тебе две недели. Чего надумаешь – телефон знаешь мой.

Прощальный хлопок входной двери не заставил Вадима пошевелиться, он так и сидел поникший, а Михаил не знал, как к нему подойти. Михаил решил осмотреться, но глаза тут же потонули в беспорядке. Невольно Михаил вновь обратился к портрету – теперь он казался единственным элементом порядка здесь, полный художественной гармонии, симметрии и умной иронии нефритового взгляда.

– Сука! – вдруг произнес оживший Вадим. – Какая же сука!

– Да, отвратительный тип! – поспешил поддержать его Михаил. – Кто он вообще такой?

– Это я о ней.

Она тебя интересней

«Что такое смерть? Непременно – кончина нашего сознания. По этой причине безумие – в некотором смысле гибель. А родные безумного, проявляя теплые чувства к нему, питаются воспоминаниями о том времени, когда никакого безумия не было, в своих мечтах подменяют больного здоровым.

По этой же причине живого человека, чей мозг умер, позволено именовать “овощем”, да и вообще отключить от реанимационного аппарата.

Но что есть сознание и насколько оно постоянно? Оно меняется изо дня в день, из в года в год, пока однажды количественные изменения не переходят в качественные.

Однажды просыпаешься другим человеком.

Можете ли быть уверены, что вы в 15 лет и в 25 лет – одни и те же? Я не могу сказать такого о себе даже трехлетней давности. И никогда невозможно предсказать, когда наступит эта маленькая смерть.

Конечно, ты просыпаешься не с пустыми руками – умерший оставил тебе небольшое наследство.

Тело – что бы там ни говорили про старение, тело меняется медленнее, чем сознание. А это значит, вот ты с новой душой в старом теле – как странно видеть прежним свое отражение в зеркале!

Воспоминания – память о странных реакциях на события, которые происходили с прежним не-тобой. Всегда у меня был страх перед своими старыми дневниками – боюсь их открывать и перечитывать. Это ж какой-то спиритический сеанс, разговор с покойником, который еще имеет привычку навязывать тебе свои устаревшие мечты.

Опыт, знания – эта часть наследства может оказаться полезной, но не всегда. Вчера ты изучал философию, а сегодня вдруг решил заняться программированием. Вчера ты жил во Франции, а сегодня решил перебраться в Китай. Вчера любил готовить, а сегодня – терпеть не можешь.

А еще отныне ты пьешь двойной эспрессо вместо капучино, носишь юбки и не носишь брюк, слушаешь Моцарта, а не Эминема. А может, и наоборот.

Но самое главное – люди. Рядом с собой ты обнаруживаешь людей, выбранных в прошлой жизни, – и удивляешься этому выбору.

Люди эти игнорируют нынешнего тебя, и адресуют свои речи к покойному.

И любят они не тебя, а другого.

А сам-то ты их любишь?»

Желтая тетрадь, 13 июня 2016 года

Шереметьево, «Аэрофлот», рейс в Вену – и снова надо противостоять обстоятельствам. Онлайн-регистрация почему-то не прошла, и тогда тебя швыряют в хвост, к туалетам, – о, чертов эконом! А когда выясняется, что ты неправильно указал цифру в номере паспорта при бронировании – и вовсе перестают улыбаться.

Минут двадцать она наблюдала за тем, как прошедший вперед нее парень страдал у стойки регистрации. Можно было подумать, это просто не его день, но она заключила – должно быть, из таких дней состоит большая часть его жизни.

Уж больно хорошо сыграно было это страдание – привычная роль, богатство интонации, сценичная размашистость жестов. Если судьба раз за разом пытается прокатить тебя – научись противостоять ей грамотно, о хитрый Одиссей! Плачься, торгуйся, возмущайся, тяни время – свое и чужое, но не отступай. Достань Сциллу и Харибду, и они пропустят тебя, утомившись.

Лиза с удивлением наблюдала, как симпатичный светловолосый парень, быть может, со слишком крупными чертами лица, подвижная пластика которого напоминала сменяющиеся греческие маски, выбил-таки себе место в середине салона у окна. Потом он многократно звенел в рамке металлоискателя, находя в карманах какие-то монеты. Затем изнывал в зале ожидания, когда объявили о задержке посадки на полчаса. Подкидывал в воздух пластиковую бутылку с водой и дважды уронил.

Наконец она обнаружила его сидящим по соседству с местом, предназначенным для нее. Он примостил на столик ноутбук и, ничего не замечая вокруг себя, углубился в изучение графиков. «ММВБ – Московская биржа, – увидела знакомую картинку Лиза. – Заниматься трейдингом при полном отсутствии терпения – удивительно!»

– Нисходящий тренд? – спросила она, подсаживаясь.

* * *

Хофбург приветствовал их цветущими розами. Они встретились здесь, потому что Вадим попросил Лизу одолжить ему зеркальный фотоаппарат, чтобы поснимать достопримечательности. Он опробовал его на цветах, затем на Лизе, бросил фотоаппарат в рюкзак, а вслед бросил несколько слов о замечательной Вене и о том, что «вот у нас никогда не будет так».

Лиза не согласилась, она заявила: «У нас интересней».

Вадим высмеял эти слова, обрисовав несколько картин российской жизни – подавившись плавленым сырком, застряв колесом в дорожной колее.

Лиза тогда спросила:

– А ты уверен, что мы заслужили эту Вену?

– Нет, конечно, не заслужили! – горячо согласился Вадим, имея в виду не себя, правда, а соотечественников.

– Ты любишь страдать?

– Что за чушь! – нет, Вадим не любил страдать – он любил заварные пирожные с кремом, новинки Apple, компьютерную игру Need for Speed, а также быть в центре внимания и чтобы его не перебивали, а когда всего этого не было – страдал.

В Австрию он приехал на недельный воркшоп, организованный Венским техническим университетом для «молодых лидеров в области индустрии инноваций». Хотя Вадима пока и нельзя было назвать лидером, но вот уже второй год после окончания магистратуры Бауманки он подвизался в Сколково, предлагая инвесторам идеи одну инновационнее другой.

В Вену он привез стартап приложения для смартфона, подбирающего пользователю музыкальный плейлист, исходя из общих сведений о нем, таких как пол, возраст, этнос, а также темперамента и индивидуальных предпочтений в политике, кинофильмах, автомобилях и еде.

– А ты уверен, что люди искренни в своей любви к музыке? – спросила его Лиза. – Что это не любовь по расчету?

– Что ты имеешь в виду? – как часто он не понимал ее вопросов.

– Ну, представь, кто-то вздумал мыслить о себе как о человеке, любящим Бетховена. И вот теперь он вынужден слушать этого Бетховена по субботам с пяти до шести – после того, как съездил в «Ашан», но до того, как погулял с собакой. А может быть, и по дороге в «Ашан»…

– И что с того? Зачем это ему нужно?

– Ну, хотя бы для того, чтобы почувствовать себя особенным. Чтобы дать нам повод говорить о нем и удивляться. Ради этого можно и пострадать раз в неделю с пяти до шести.

– Наше приложение избавит этого человека от страданий, – засмеялся Вадим. – Оно оценит его анкету и профили в социальных сетях, соберет статистику запросов и лайков, отследит маршруты ежедневного передвижения и подберет музыку для мужчины 30+, женатого, с детьми и собакой, водителя седана, раз в неделю затоваривающегося в «Ашане».

– И что это будет – русский шансон?

– Не исключено, что шансон.

– Но он не согласится! Он не мыслит себя человеком, любящим блатную романтику.

– Многие из людей, смотрящих порнуху, не мыслят себя людьми, смотрящими порнуху.

– Многие из людей, смотрящих порнуху, мыслят себя людьми, занимающимися сексом, хотя на самом деле… – Лиза развела руками. – Знаешь, что, я думаю, вы делаете? Вы не подбираете музыку под человека, но вы просто сообщаете ему: «Ты человек, слушающий Михаила Круга». Вы конструируете личность.

– Это больно громко сказано! Никто ж не заставляет его…

– А не обязательно заставлять. Вы уже сообщили человеку сведения о нем самом, и дальше он никуда не денется: либо принимать это, либо отвергать.

– Ну, вот и пусть отвергает, раз ему не нравится.

– Боюсь, не так много людей найдется, кто отвергнет. В наше время люди склонны больше доверять компьютерному алгоритму, чем самому себе. Как раньше они доверяли священнику, психоаналитику, полковому командиру.

– Думать своим умом вообще напряжно. Но наш продукт не об этом – он для создания психологического комфорта. В нашем примере он как бы говорит: «Не мучай себя – послушай чего попроще». Человек меняет трек, и ему становится хорошо.

– И человек больше не в поисках неизвестного!

– Нет, он отправил на поиски к дальним планетам роботов – они справятся лучше него. А сам он слишком занят для этого.

– И чем же он занят?

– Хотя бы поездкой в «Ашан».

* * *

По нему было непонятно, нравится ему Лиза или нет. Он не засматривался на нее, не делал комплиментов. Но без конца обращался к ней с какими-то мелкими просьбами, что могло сойти за знаки внимания – как будто он искал повод для разговоров и встреч. Как будто пытался осчастливить ее этими просьбами.

Лиза знала себе цену. Вернее знала, что она бесценна. Она как музейный экспонат – возле нее можно было постоять – посмотреть, но трогать руками не дозволялось. Но иногда ей надоедало такое положение, и она совершала побег. Разбивая стекло музейной витрины вдребезги и ранясь осколками, она бросалась в руки первому, с кем ей не было скучно.

С Вадимом ей скучно не было, во всяком случае поначалу. Пока человека мало знаешь, он интересен. Вадим спешил удовлетворить интерес Лизы и всегда очень много говорил о себе. Сначала он красил свою жизнь густым розовым цветом, иногда, как казалось Лизе, добавляя кислоты – без нейростимуляторов здесь точно не обходилось. Человек выученного, книжного оптимизма. Затем, когда на розовые очки налипала уличная грязь, в жизни возникали серые пятна. Такими пятнами были инвесторы, которые недооценили Вадима и не дали ему денег, прыткие конкуренты, выплывающие за счет знакомства с нужными людьми, откатов и пиара; такими пятнами мог быть официант, включивший в счет незаказанный шот, или контролер, оштрафовавший за безбилетный проезд. Все эти люди омрачали Вадиму минуты, часы, дни ожидания успеха, который вот-вот наступит, и напоминали голубей, гадивших ему на красной дорожке.

«Он совсем себя не знает, – глядя на Вадима, думала Лиза. – Он – набор заблуждений о себе самом».

Имея привычки хорошей девочки, она повлекла его в венские картинные галереи, где он бродил, рассматривая экспозицию словно комикс. Он был невосприимчив к живописи, музейное изобилие переутомляло его. Стоя перед очередным шедевром, Вадим пытался обезвредить его шуточкой или куцым комплиментом. Картины брали слишком много внимания на себя – они были его конкуренты.

Чуть лучше дело обстояло с музыкой, когда блистающий зал «Музикферайн» обрушил на их головы виртуозный симфонический дождь. Играли Седьмую симфонию Шостаковича, и это настолько выбивало почву из-под ног, что можно было впасть в крайности и надеяться, что навеянное музыкой опьянение все сделает за них.

Можно было пойти в отель и заняться сексом, но они так и не решились.

В истории Вадима и Лизы Вена стала книгой-раскраской: очерченными контурами без цветного содержания. Все эти открыточные пейзажи, архитектурные совершенства, барочные залы и розовые сады надо было красить там, на месте, – но альбом был сдан в багаж и разукрашен уже дома, по памяти. Просто Лизе очень хотелось влюбиться.

* * *

Георгий Смирнов был из тех мужчин, что носят спортивный «Адидас» под классическим кашемировым костюмом. Бывший банкир, в середине девяностых владевший небольшим московским банком «Мемфис», ныне отошедший от дел, он и сейчас неплохо разбирался в финансах, но гораздо более того – в людях, которым надо или не надо давать деньги.

Вадиму Пушкевичу денег давать нельзя, – это Смирнову было понятно сразу. Не понятно было, можно ли ему отдавать дочь.

Вроде бы из приличной семьи, отец – сотрудник Курчатовского института, мать – газетный редактор, Вадим, тем не менее, вызывал у смотрящего на него с прищуром Смирнова желание сказать: «Лиз, а подумай еще». Смирнов не замысливал династических браков, его вполне устроил бы и небогатый зять. Но молодой человек, которым увлеклась дочь, уж слишком напоминал ему тех малокровных парней, что легли в мерзлую землю под тиканье счетчика и музыку «Ласкового мая». Парней, что нашли себе и инвесторов, и гробовщиков.

Но чувства Лизы были темной материей, которую Смирнов не понимал и опасался трогать, в особенности после того как в возрасте двадцати трех лет Лиза оказалась в частной клинике неврозов и провела там больше года. Причина недуга могла иметь физиологический характер, но Смирнов, не желавший верить в болезнь дочери, подозревал, что виной всему несчастная любовь.

Мать Лизы умерла от рака, когда девочке было пятнадцать, и теперь Смирнову не с кем было посоветоваться. Он вел себя как мужчина, уверовавший в непредсказуемость женских чувств и опасавшийся нервных срывов: он просто шел на поводу. И когда Смирнов заметил, что при всем интересе его дочери Вадим может сорваться с крючка – он его купил.

* * *

«Что такое любовь? Относительно контролируемое чувство, во всяком случае, у меня. Эту химическую реакцию ты всегда запускаешь своими руками, а дальше наблюдаешь, как горит твоя лаборатория.

И делаешь записи.

Но ты всегда помнишь, на какой стене висит огнетушитель.

Несчастный, которому не повезло стать жертвой твоей любви, – он, в сущности, не имеет значения.

В некотором смысле он лишь реквизит, принадлежность высокого чувства.

И он не нужен без любви.

Любовь бывает трудно запустить: приходится закрывать глаза на многие очевидные вещи, выносить их за скобку ради любви.

Но когда достиг нужной степени слепоты, можно не сомневаться – любовь придет.

Объект любви не превратится в идеал, но в твоих глазах он обретет суперспособность побороть свои недостатки. И он потонет в твоих надеждах.

Ты будешь верить в него больше, чем он в себя, и это его убьет».

Желтая тетрадь, 10 мая 2018 года

Лиза притягивала Вадима настолько, что он стал ее избегать. Странный интерес, не напоминающий Вадиму его обычные чувства к женщинам.

Обыкновенно он искал в женщинах красивый фон и легкое общение. Он любил ярких хохотушек, нарочитых оптимисток, спешащих к нему из косметического салона и предпочитавших разговоры ни о чем.

Капризные женщины были ему не по карману, умные затмевали его интеллект.

В сущности, женщина была лишь функцией в его жизни, которая требовала времени и денег, хотя бы минимальных.

Лиза не требовала денег, да и времени она особо не требовала. Она не была назойливым приложением на смартфоне, отправляющим сообщения в мессенджеры каждый час. О частых свиданиях она не просила.

И Вадим купился. Он думал, что нашел женщину по запросу. Решил, что определяет правила игры.

Но всякий раз, оставаясь с Лизой наедине, он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. А потом это чувство он начал ощущать и без Лизы – потому что она стала его почвой.

Лиза могла рассказать о Вадиме такие вещи, которых он сам не знал – но которым он верил, потому что Лиза стала для него зеркалом, в которое он не мог отказать себе в удовольствии посмотреть.

Как бы умна ни была, она тоже была всего лишь функцией, просто иного, более высокого порядка.

Но неподконтрольной функцией, и это пугало Вадима.

* * *

«Молитва – это разговор о себе. Никто не спросит у Господа, хорошо ли он спал прошлой ночью, как ему сегодня погода, больно ли было висеть на кресте. Нет, сразу начинают про свой дурной сон.

Придумали догмат о непостижимости Бога, чтобы от себя не отвлекаться.

Казалось бы, кто может быть интересней Бога? – Но нет, Богу определена роль слушателя, от которого в наше время даже не ждут ответа.

Бог может выйти из комнаты, и никто не заметит Его ухода – рассказчик слишком увлечен собой.

Кажется, Он уже вышел, оставив на спинке кресла свой парчовый плащ».

Синяя тетрадь, 2 сентября 2015 года

– Так значит, ты была больна? – спросил Вадим, неловко гремя чашкой кофе на блюдце. Ему было любопытно, но в то же время немного страшно услышать ответ.

Они сидели в квартире Лизы, той самой, заполненной красивыми, но разношерстными вещами, словно театральным реквизитом из разных пьес. За окном млело лето, а между ними мерзлота едва начала оттаивать. Кофе был хорош.

– В некотором смысле.

– А как это проявлялось: тебе что-то мерещилось, ты слышала голоса?

– Скорее, я никого не хотела слышать. Мне хотелось уединиться.

– Тебе не было одиноко?

– Одиноко? Мне мало знакомо это чувство. У меня всегда ощущение, что я окружена толпой.

– И сколько ты провела в этой больнице? – Полтора года?! Так долго! И что ты делала все это время?

– Сначала ничего, а потом – вела дневник.

– Ты и сейчас его ведешь?

– Временами.

– А я вот никогда не вел дневников.

Вадим чувствовал себя неуютно в разговоре о другом. Такие разговоры были для него формой благотворительности, а меценат мог позволить себе иногда быть бестактным.

Лиза не любила говорить о времени, проведенном в клинике – просто потому, что не о чем было говорить. Все, что можно было сказать, записано. А что не записано – неважно.

Опостылевшая рутина серых офисных будней сменилась на успокаивающую рутину пастельных больничных стен. И поначалу ничего не хотелось делать, рутина казалась тотальной, пока не был найден выход на кончике собственного пера.

Пока жизнь не была расцвечена вручную, придумана заново.

Были заброшены работа в банке и диплом экономиста «Вышки», и Лиза отправилась изучать философию в РГГУ. Неспешное чтение многообещающих текстов и магистерская диссертация, посвященная взаимному влиянию Фридриха Ницше и Лу Саломе. Не имея необходимости зарабатывать на жизнь, Лиза могла себе позволить этот вид добропорядочного безделья.

– Еще кофе?

– Пожалуй.

– Не знаю, была ли у меня депрессия – наверное, была, она же у всех бывает, – задумался Вадим.

– Поверь, если она у тебя была, ты бы не забыл об этом.

– И что тебя пугало больше всего в этом состоянии?

– Чужой оптимизм.

– Чужой оптимизм? Тебя пугали радостные люди? Не понимаю, обычно же боятся чего-то ужасного: смерти там, темноты, пауков, – есть множество фобий.

– Фобии – это у нормальных людей. У меня страхов нет.

– Я вот, например, боюсь воды, – продолжал Вадим увлеченно. – Открытых водоемов, и плаваю плохо. Только ты не говори никому.

– Не говорить? А почему ты это делаешь секретом?

– Просто, не знаю…

И он действительно не знал. Он не знал, почему это так важно – предстать в глазах окружающих хорошим пловцом.

«Есть смысл скрывать свои уязвимости, если ты супергерой, – подумала Лиза. – А если нет, то рассказ о них приближает к другим людям. Людей тешат мысли о чужих недостатках».

Вадим не был супергероем, но хотел им казаться. Производить впечатление, – вот чего он действительно желал. Брать улыбками, срывать аплодисменты. Он хотел ревущий спорткар, брендовые шмотки, инстаграм, вызывающий зависть и лайки. Сфотографированный успех.

Вадим не занимался бизнесом, он лишь играл бизнесмена и как актер требовал, чтобы ему восторженно кричали «Верю!», а не вчитывались в бизнес-план.

– Я знаю, почему ты делаешь свой безобидный страх секретом, но не скажу.

– Иногда ты меня пугаешь, – сказал Вадим не без кокетства.

– Надеюсь, у тебя не разовьется фобия на этой почве?

Но в случае с Вадимом фобия была вероятнее любви. Любить он не умел, этот человек холодной страсти, что не мешало ему становиться объектом чужой любви.

Ухаживания для него были лишь ритуалом: он был танцор, который считает про себя.

Но Лизе было все равно. Она могла его домыслить, она могла его придумать, и иногда казалось, могла и воплотить. Его холодность развязывала ей руки. Его не нужно было жалеть – неспособных к любви не жалеют. Однажды его пришлось бы оставить, но Лиза предпочитала не думать об отдаленных временах.

– Как твой бизнес?

С недавнего времени лицо Вадима в ответ на этот вопрос перестало озаряться усталым оптимизмом – вот уже полгода он не мог найти инвестора на свой проект. Его небольшое детище было прожорливым существом, уже поглотившим два некоммерческих гранта. Настало время для коммерсантов, но они не шли. Вадим проводил по две презентации в неделю, но все безрезультатно. Никто не спешил приносить сакральных жертв.

– В этой стране невозможно заниматься инновациями, – заныл Вадим.

– Инновациями – невозможно, но торговать мечтами можно везде.

– Ты думаешь, я не рассказываю им про перспективы? Да там полпрезентации только про это…

– А инвесторы смотрят на твой Rolex, на свитер Louis Vuitton и думают: стоит тебе дать денег, как ты побежишь спускать их в ЦУМ.

– Что же мне, как бомж одеваться, что ли?

– Нет, но купи свитер в H&M или ZARA и возьми на вооружение образ позднесоветского инженера – многим из «стариков», к которым ты стучишься, он знаком. И посмотри фильм «Гений» – сразу станет понятно.

– Тотальный олдскул.

– Ты можешь позволить себе джинсы Levi’s – для них это фетиш. Но самое главное – прекрати уже продавать другим людям свои мечты!

– Постой, ты же только что сказала…

– Правильно, продавай им не свои мечты, а их собственные, только в хорошей упаковке. Нужно много шуршащей оберточной бумаги, чтобы они не заметили обман.

– Я все еще не понимаю.

– Скажи, о чем мечтают эти люди?

– Не знаю, наверное, как все – свалить.

– У них достаточно денег, чтоб сделать это, не откладывая. Многие уже живут на две страны – взять бы хоть моего отца. Но там им некомфортно, раз они все время возвращаются сюда. Там они чужие.

– Они возвращаются сюда, чтобы заработать денег.

– Отчасти, но очень немногие из них умеют инвестировать и практически никто не умеет тратить. Они скупают все эти бессмысленные предметы роскоши: яхты, машины, особняки. Когда ты надеваешь на встречу с ними Louis Vuitton, ты покушаешься на их привилегии – они в девяностые глотки друг другу грызли за этот Louis Vuitton, в их глазах ты не имеешь на него права. У них все есть, и они ищут диковинки – то, чего нету у других. А еще они хотят вписаться в западный мир, как бы безнадежно это для них ни звучало. Многим из них до сих пор тяжело держать в левой руке вилку. В отличие от них, наши либеральные журналисты и интеллектуалы вилку держать научились, но дальше этого не пошли.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь. Что это означает для меня?

– Это означает, что тебе нужно заняться продажей билетов на экспресс в цивилизованный мир. Твои инновации – это все-таки не нефть и не древесина. Это даже не алмазы – положа руку на сердце, алмазы были бы лучше. Это что-то, о чем не стыдно рассказать там, отвечая на вопрос, чем вы занимаетесь в России. Программным обеспечением сейчас занимаются во всем мире, и это так либерально. И на этом можно заработать большие деньги, только шансы один к ста. Но для этих людей привычно спустить пару миллионов в рулетку, только не забудь занавесить шторы в казино – и включай прожектор показывать свой прожект. И еще, надо понимать, что для твоих инвесторов это определенного рода благотворительность, поэтому к черту Louis Vuitton!

– Как хорошо ты все разложила! Как и всегда. Только не пойму, что тебе так дался мой свитер?

– Хочу, чтобы ты снял его прямо сейчас!

– Сейчас – но что я буду делать без свитера?

– О, мы найдем чем заняться!

* * *

Новый год, как всегда, начался в ноябре: так решили владельцы ресторанов и магазинов. Опутанный лианами из фонариков и еловой хвои, город потерял счет времени и пустился во все тяжкие нескончаемых распродаж. Праздничное настроение отпускалось заранее, в кредит. Люди шныряли возбужденные, как с температурой.

На этом фоне радость Вадима не казалась из ряда вон выходящей: он, наконец, нашел инвестора, и не одного. Первым был лысоватый владелец молокозавода в Подмосковье. Веривший в мировой заговор и строительство пришельцами пирамид, он скучал среди своих молочниц и жаждал вложиться во что-нибудь прогрессивное, что однажды завоюет мир. Колеблясь между крионикой и гомеопатией, он, в конечном счете, выбрал третий вариант – мобильное приложение, предложенное Вадимом.

Второй инвестор был сухопарый петербуржец лет пятидесяти пяти. Он поднялся на торговле импортными фруктами и овощами, ввозимыми через балтийские порты. Затем пилил лес, владел бензоколонками, но в памяти навсегда остался красный диплом программиста Ленинградского Политеха, положенный в стол, и недописанная диссертация. Поэтому инвестиции в IT пришлись ему по душе.

Но то, что внесли первые два инвестора, было мелочью в сравнении с суммой, которую предложил Вадиму Георгий Валентинович Смирнов.

– Дочь не просила меня это делать, – сказал он сухо, – но поскольку, как я понял, у вас с ней все серьезно – у меня тоже все серьезно. Это, если хочешь, гарантии – и я жду таких же гарантий от тебя.

Сегодня Вадим пригласил Лизу в ресторан, чтобы выполнить свою часть сделки. Под треньканье радостной рождественской мелодии, гул голосов и ксилофоновый звон посуды, Вадим волновался: «Лишь бы все не сорвалось», – в Лизе он никогда до конца не был уверен.

Он и в себе не был уверен, но у него не было выбора. Полцарства за принцессу.

И Вадим веселился – он вел себя так, будто бы высота уже взята, – восторженно и немного безумно. Безумие необходимо было ему, чтобы решиться.

Лиза ничего не ожидала. Она была голодна. Невозможно долго не несли заказанное блюдо. Невозможно долго тянулся этот роман с человеком, не имевшим предложить ничего, кроме неопределенности. Воодушевляющее чувство легкого аппетита перерастало в утробный голод, недобрую страсть. Ее чувство к Вадиму теряло лепестки нежности и обрастало шипами. Спонтанные интимные встречи не утоляли голода. Не в силах уйти, Лиза готова была повысить ставки.

Она не знала, что отец уже сделал ход за нее. Если бы знала, – она, может быть, попросила отца дать Вадиму денег, чтобы тот уехал из города. Нужно было, чтобы кто-нибудь спрятал сигаретную пачку, когда не хватает силы воли бросить курить. А так:

– Мы стали редко видеться в последнее время.

– Да, извини, – их беседы нынче не обходились без этих «извини», которые Лиза терпеть не могла: ей претила обязанность всякий раз извинять. – Было много работы.

«Твоя работа: ходить – осматривать воздушные замки – проверять, не растащили ли на облака, – думала Лиза. – Из моего замка ты сбежал пару месяцев назад. Интересно знать, что пригнало тебя обратно».

– Ты выглядишь счастливым! – Лиза широко, доброжелательно улыбнулась.

– Да, ты представляешь – я уже рассказывал тебе, – начал Вадим взахлеб, – рассказывал, что нашел инвесторов – целых двух! Теперь наш проект заживет! Прежде всего, мы сняли офис, здесь недалеко – на Чистых Прудах. Было столько возни: пришлось сделать ремонт – мы заказали дизайн у Лебедева…

«И начались растраты…»

– Но, кроме ремонта, надо было купить компьютеры, технику – этим всем мне пришлось заниматься.

– Ты же вроде хотел нанять фрилансеров?

– Да, их тоже найму! Но офис надо иметь хороший, презентабельный, иначе тебя не будут воспринимать всерьез.

«Иначе не получится красивого инстаграма». Инстаграм – именно по нему Лиза последнее время отслеживала жизнь Вадима. Он мог по нескольку дней ей ничего не писать, но как только в инстаграм выкладывалась новая фотка, в личку сразу же прилетало настойчивое требование лайков. Эти просьбы были того же рода, что и «извини» – нельзя было отказаться.

– Я думаю, это хорошее начало! – приободряюще произнесла Лиза. – Определенно, ты идешь в гору, – добавить еще сахара, чтобы стало приторно.

– Это да, – произнес сияющий Вадим, – но я хотел поговорить с тобой не о работе.

– А о чем же?

– О нас.

Лиза поежилась: такой разговор, в какую бы сторону он ни пошел, не предвещал ничего хорошего. Лиза хотела и не хотела этого разговора.

– О нас?

– Да, о нашем будущем.

«О будущем – да можно ли в наше время что-либо планировать больше, чем на полтора года вперед? Можно ли обещать будущее, им не владея?»

– Ты мне нравишься. Очень.

– Постой, но ведь «нравишься» – не то же самое, что «люблю»?

– Не перебивай. Это все лишь слова, выражения, а значение имеют только поступки, – он был сам на себя не похож, в этой роли ответственного, умудренного опытом мужчины. Это были лишь пробы на роль, и Лиза могла его не утвердить. – И я намерен поступить…

– Ты предлагаешь съехаться? – перехватила Лиза инициативу. Съехаться – это даже неплохо, это утолит ее голод, а что будет потом – Лиза предпочитала не загадывать на этот счет.

– Съехаться, да, – замялся Вадим, – но это… Понимаешь, в моей жизни сейчас такой замечательный период. Мой проект – он наконец развивается. Идея выстрелила, инвесторы нашлись!

– Но как я понимаю, предстоит еще немало работы.

– Да, но драйв – ты чувствуешь, какой драйв, когда все удается?! Это же… это же один шанс из ста! Единорог, – понимаешь?!

«Единороги не водятся в наших широтах».

– Я рада, что у тебя все получается.

– А я как рад – ты не представляешь! Новый офис, новые люди, новые возможности…

«Ну вот, он уже говорит рекламными слоганами».

– Ты хочешь сказать, что сейчас у тебя будет столько работы, что нам с тобой придется повременить…?

– Да нет же – напротив! Я хочу все и сразу! Я хочу этот стартап – и чтобы он рос как на дрожжах. Чтобы мы каждый квартал удваивали обороты. Я хочу, чтобы о моей компании жужжал весь интернет. Чтобы каждый установил на смартфон мое мобильное приложение! Ты понимаешь, Лиза – что я не прогадал? И ты тоже как женщина не прогадала. Ты появилась в моей жизни в тот момент, когда у меня все пошло на ура. Ты пришла вовремя и стала символом этого успеха.

«Понятно, я талисман».

– Ты замечательная девушка – я всегда это ценил. Но время – оно тоже важно. В другое время, в другой период жизни, когда был спад, я бы не решился ни на что. Как бы хороша не была девушка, я бы не решился. Мужчины так устроены – им важен успех. Нет успеха, и они ни на кого не смотрят – им и на себя бывает противно смотреть. Но вот приходит успех, и все меняется. Все меняется в жизни настолько, что та девушка, о которой ты даже не мечтал, становится твоей.

– Мне казалось, я зашла в твою жизнь вперед этого успеха.

– Слушай, я ж не о том. Можно войти в жизнь человека и выйти из нее, ничего не получив. Когда человек не готов, так и происходит. Если люди не готовы к отношениям, они расстаются. Но у нас другой случай.

– Так значит, съезжаемся? – обнадеживающе спросила Лиза.

Это то, чем она была готова поступиться ради него – уединением и приятной тишиной. Или поступиться ради своей страсти – что для нее было одно и то же. Она любила свое одиночество и до времени лелеяла его, но за последние несколько месяцев страсть проделала в ней дыру, которую можно было закрыть только другим человеком. Не было прежнего спокойствия и той иллюзии целостности, которую она обрела несколько лет назад, покинув больницу. Она все еще могла распоряжаться собой, но весьма ограниченно: ей приходилось выбирать, какой предмет мебели бросить в камин, чтобы не замерзнуть. С Вадимом было холодно, очень холодно, и надо было прижаться очень близко к нему, чтобы согреться.

– Я думал над тем, чтобы съехаться – серьезно думал…

– Знаешь, а ведь об этом обычно думают вместе.

– Всегда есть один, который принимает решительное решение, – он так и сказал «решительное решение», но не стал выглядеть увереннее от этого. И тогда вновь потопил неуверенность в эйфории успеха. – Я думал, а потом сказал себе – к черту! Гражданские браки выбирают люди, сомневающиеся друг в друге и в завтрашнем дне. А я – я больше не сомневаюсь. У меня все получается по жизни, все идет хорошо!

– Ты не сомневаешься в себе?

– Нет. Больше – нет.

«Я тебе завидую».

– Я не какой-нибудь там неудачник, который должен бесконечно откладывать свои планы и надеяться на лучшие времена. Мои лучшие времена – вот они – уже наступили!

Он был похож на человека, дорвавшегося до новогодней распродажи. В азарте он не глядя бросал покупки в корзину, не думая об их важности и цене. Лиза заметила, как среди прочего, звякнув, в корзину упало обручальное кольцо.

– Я хочу предложить тебе стать моей женой, – теперь это кольцо Лиза видела перед собою.

Странно было ощущать себя вишенкой на торте, хотя это был и свадебный торт. Бриллианты недешево блестели чужими деньгами, время как в минуту опасности остановилось. «Это не навсегда», – говорил голод внутри Лизы. Только сейчас Лиза ощутила, насколько страсть измотала и ослабила ее. Насколько ничего не изменилось с первого раза, когда несколько лет назад она уже испытала это чувство к другому человеку. Насколько она азартный игрок – намного азартнее, чем Вадим. Насколько все это сильный наркотик. Ее пугала та бездна, в которой она может оказаться, если откажется сейчас. Гораздо меньше ее пугал брак с человеком, непригодным для брака. Лиза осознавала одно: от нее что-то требовали решать, но она не могла ничего решать, – ее воля была не свободна.

«Но кто из нас угодил в ловушку?»

Свадьбу, нешумную, но недешевую, сыграли в Москве, а на медовый месяц молодые отправились в Прагу, – но лишь потому, что Лиза сочла Париж банальностью. Все это время Лиза наблюдала Вадима, счастливого до вульгарности. Сама же она впала в состояние улыбчивой летаргии: казалось, этот «принц» не разбудил, а наоборот, усыпил ее. Просыпаться было тяжко, да она и не хотела.

Интернет разносил их сияющие фото, сделанные на фоне чешских замков, горгулий и готических витражей. Никто не сомневался в их счастье, кроме них самих.

* * *

Они поселились в квартире Лизы на Большой Декабрьской, так как Лиза не захотела переезжать. Вадиму, занятому своим проектом, в сущности все равно было, куда приходить ночевать. Он просыпался поздно, уходил в одиннадцать, а возвращался к полуночи. Повсюду его сопровождал телефон, в котором Лиза была лишь одним из чатов.

Если бы он работал, его резонно было бы отвлечь, но он лишь играл, и Лиза первое время не рисковала отнимать игрушку у ребенка.

Не умея устраивать скандалов, она оказалась абсолютно беспомощна в семейной жизни.

Вадим был предельно любезен с Лизой, всякое утро он кратко улыбался ей, но не улыбкой мужа, а официанта, – с нотками сервильности и равнодушия, и ускользал. Он стал скуп и осторожен в словах. Острые углы в общении сглаживал, так что невозможно было к нему придраться.

Им овладела безоглядная самоуверенность в делах, так что он перестал спрашивать у жены советов.

Лиза вскоре поняла, что этим браком приобрела мало. По меркам Вадима жене причиталось меньше, чем полагалось любовнице. И дело было не в подарках, которые не имели смысла, так как приобретались на деньги ее отца. Складывалось впечатление, что она сдала место на кровати слева от себя квартиранту. А сама, сама она – очутилась в роли учтивой горничной. Можно было, конечно, запустить дом – но едва ли он это заметит.

Впрочем, Лиза не хуже Вадима умела избегать неприятных разговоров. Она решила повременить и принялась за заброшенную было магистерскую диссертацию. Стала частым посетителем библиотек, театров и галерей.

В одну из таких галерей однажды заехал Вадим, чтобы забрать Лизу по дороге домой вечером, и в ее поисках долго блуждал по анфиладам залов, уставленных произведениями современного искусства.

Он остановился, чтобы перевести дух, у картины, чей провокационный примитивизм не мог ни привлечь его внимание. На картине был изображен летящий в небесной голубизне клин белокрылых фаллосов, а внизу была надпись: «Миграция на Восток».

– Интересно, что этим хотел сказать автор? – хулигански усмехнувшись, спросил Вадим стоявшую возле картины невысокую девушку, брюнетку с розовой прядью.

– Боюсь, этого мы не узнаем, – вздохнула она.

– А что, автор скрывается?

– Нет, разве вы не слышали – автор умер.

– Хм, я не знал. Я, честно говоря, вообще плохо разбираюсь в этом… искусстве. Кто, вот, например, это нарисовал? Анна Курт, – прочел Вадим на табличке, размещенной возле картины, – 1996 года рождения. Что она такая молодая-то умерла – от передоза что ли?

– Нет, вы не поняли. Анна Курт жива. Но автор умер.

– По законам постмодернизма, – добавила незаметно подошедшая Лиза.

– Я ничего не понимаю в этом, – небрежно бросил Вадим, поприветствовав жену поцелуем в щеку. – Я только могу признаться, что подобные шедевры сам рисовал в детском возрасте – бывало, в лифте, на парте или в кабинке туалета…

– Короче говоря, тайком, – заключила незнакомка.

– Как-то не хватало ума нарисовать это на большом полотне и выставить в галерее, – ответил Вадим.

– Времена были несвободные, – хихикнула девушка.

– Так что же, ты обвиняешь автора в воровстве сюжета? – засмеялась Лиза.

– А хотя бы и да, – загорелся Вадим.

– Ну, во-первых, постмодернист имеет право воровать у кого угодно сколько угодно – это называется цитирование, – возразила Лиза, – а во-вторых, автор же просто обыграл фольклорный сюжет! То, что ранее было анонимным творением народа, теперь обработано умелой рукой, доведено до ума, помещено на художественное полотно и в нужный контекст, и выставленное в картинной галерее, стало произведением искусства.

– По-моему, ты просто стебешься, – уязвленно произнес Вадим.

– По-моему, из этого выйдет отличная критическая статья, – заметила незнакомка.

– Кстати, это не единственная картина Анны на тему, есть же целый цикл…, – начала было Лиза.

– Боюсь представить, что на остальных, – перебил Вадим.

– Собственно, это диптих, – сказала девушка с розовой прядью, указывая на полотно. – Второе полотно представляет собой точную копию первого с одной лишь разницей – на нем должны быть оставлены следы от картечи. Но пока не придумала, где достать ружье, чтобы проделать все это.

– У моего отца должно быть ружье – в загородном доме, так что решаемо, – пообещала Лиза.

– Постой, так Анна Курт – это ты?! – воскликнул Вадим.

– Анна Короткова, если быть точной, – по-мужски резко протянула маленькую, с лакированными черными коготками руку девушка с янтарными глазами на смугловатом оливковом лице.

– А почему Курт? – спросил Вадим, аккуратно пожимая протянутую руку.

– Так короче.

* * *

Анна написала ему спустя несколько минут после того, как он добавил ее в друзья в фейсбуке:

– Ты ведь компьютерщик? Я сейчас в магазине: какой ноут лучше выбрать…?

Вадим мало знал о названных моделях компьютеров, но без совета он девушку не оставил.

– Синие или карминовые лаковые? – это был уже вопрос о туфлях через пару часов.

– Ты же художница – тебе лучше знать, – написал Вадим, который даже не знал слова «карминовый».

– Я художница, у которой есть деньги только на одну пару туфель, – и грустный смайл.

Анна была из тех людей, которые входят в комнату без стука, причем нередко через окно. Мировая девчонка, в отличие от Лизы, о которой порой складывалось впечатление, что она воспитывалась в Букингемском дворце. Лиза окружила себя паутиной тонкого, едва заметного политеса, которую другой человек обнаруживал, лишь вконец запутавшись и по неловкости разбив фарфоровую чашку.

Как и Вадим, Анна вела красочный инстаграм, и оба они самозабвенно лайкали друг друга. Анне просто было не жалко, а Вадиму – у него нашелся личный интерес. Столкнувшись с Анной, выхватывая в ленте картинки ее спонтанной, нестесненной радости, Вадим вновь оценил подзабытые прелести женского оптимизма.

Анна была веселой, а Лиза нет. Лиза была ироничной порой до колючести. С Лизой было не расслабиться, а с Анной можно было отдыхать.

Анна не была домоседкой: ее перемещения по городу легко отслеживались по постам в социальных сетях: «Приезжайте, я в Китайском Летчике и здесь все!», «Сегодня вечером можете найти меня на Винзаводе», «Четвертый час играем в настолки в Циферблате на Тверской».

Пару раз Вадим поддавался слабости и приезжал. И находил Анну, близкую и недоступную под чужими взглядами.

Чего он хотел? Нет, он хотел не Анны – ему хотелось свободы, которую она воплощала. Вольная птичка без кольца на лапке. Она была для Вадима кем-то из прежней жизни, приятной и необязательной, с ней его не связывал договор.

Вадим вполне отдавал себе отчет, что его брак был сделкой, – и не с Лизой, а с ее отцом. Не то чтобы Вадим не испытывал чувств к жене, но свою свободу он продал за деньги и без них вряд ли бы ее Лизе подарил. Нашлись бы подарки попроще: широкие улыбки, комплименты, – они не стоят ничего. Но с Лизой он и на них бывал не слишком щедр: он немного имел что ей предложить, потому приходилось преувеличивать значение этих малостей и экономно расходовать крохи. Лизе надо было заслужить поощрение. Что же до Анны, то с ней Вадим не скупился на комплименты – веселая девушка располагала к ним, да и женатый мужчина должен был повышать ставки.

Вадим и не думал оставлять Лизу. Лиза была больше чем женой – она была его карьерой, его амбицией. Она была взятой высотой, которую еще надо удержать, – и это сильно напрягало.

Хотелось расслабиться. Хотелось взломать сейф Смирнова и украсть из собственной проданной свободы, – хоть немного, хоть на одну ночь. На большее Вадим и не претендовал.

Маленькая интрижка надолго бы согрела его в браке, который он сам наполнил ледяным холодом. Желанная интрижка с Анной, которая нравилась ему, но которую он не любил.

* * *

Как оказалось, Лиза знает Анну немногим дольше Вадима. «И это хорошо, – думал Вадим. – Не стоило бы крутить роман с близкой подругой жены». Роман виделся ему уже свершившимся, хотя он пока так ничего и не добился. Единственный раз, когда Вадиму удалось однозначно и неудачно выразить свои симпатии, был случай в левацком баре «Руль», где праздновал день рождения один из друзей Анны, а Вадим как бы случайно оказался там. Вадим тогда здорово напился, мешая внутри себя грушевый сидр с «Гиннессом», да и Анна была нетрезва. Он поймал ее за рукав в коридоре на выходе, когда она шла покурить, прижал к стене и поцеловал. Вадим хотел горячо, но получился его обычный рыбий поцелуй, а она – даже не разжала губы. Вадим промазал – попал мимо сердца, не зацепил. Анна посмотрела на него так, будто он ее перепутал с кем-то – не возмущенно, но немного сочувственно. Она выскользнула из его рук на улицу, а после вела себя так, будто ничего не произошло.

Вадима злила такая реакция – уж слишком это внезапное хладнокровие напоминало ему жену. Вадиму хотелось, чтобы с Анной все было по-другому. Чтобы все было спонтанно и удивительно, чтобы кислая сыворотка в его жилах, наконец, превратилась в кипучую кровь, но пока только обидно болела голова после вчера выпитого, и не хватало смелости ни написать Анне извинения, ни продолжить словами неловко начатый любовный диалог.

Вадим затаился, неделю-другую решил не беспокоить Анну, но вскоре стал обнаруживать следы ее присутствия в своем доме.

Лиза замыслила писать свой портрет. Ей и самой эта идея казалась эксцентричной, когда сообщила об этом Вадиму за завтраком. «В общем, дворянство я недобитое, – шутила она. – Но получиться должно неплохо: у Ани хорошая академическая школа, и рисовать она может не только летающие члены». Своей студии у бедняжки не было, поэтому предлагалось писать картину здесь, у Лизы в гостиной.

Вадим сидел за столом с лицом игрока в покер, он боялся выдать себя и не знал, как реагировать. Если начать возражать, Лиза может заподозрить что-то, а если согласиться – Вадим просто не мог представить Анну и Лизу вместе – это было слишком смелой сексуальной фантазией.

Впрочем, у него никто и не спрашивал – Лиза все уже решила, и вскоре дом наполнился запахом масляной краски, но Вадим замечал только кисловато-пряный бергамотовый запах Аниных духов, который превратился для него в навязчивость. Самой Анны в доме он не заставал – она являлась после полудня, когда Вадим трудился над своим стартапом в лофтах офиса или разъезжал по городу по встречам. Первое время Вадим избегал заглядывать домой в эти часы, но потом осмелел и попытался подловить Анну – безрезультатно. Анна как нарочно все время ускользала от него: раз она отменила сеанс из-за необходимости быть у дантиста, в другой не смогла уже Лиза, которая в своем университете делала доклад на конференции.

Вадим только наблюдал, как громоздкое полотно на мольберте день ото дня обрастало красками: яркие мазки постепенно облепляли робкий карандашный рисунок, словно лепестки хризантем. Лицо Лизы приобретало неестественную желтизну, которая была утоплена в мраке траурного платья. Волосы блестели медью проволоки, скованные ободом из синей ленты. За спиной разливалась абсентная зелень, этой же хмельной, нездоровой зеленью блестели глаза. Умные, как всегда, но совсем недобрые, совсем чужие, – как показалось Вадиму.

Вадим сразу не полюбил этот портрет. И дело было не в художественных недостатках – как портретист Анна и правда оказалась хороша. Но она не рисовала – она присваивала человека на своих картинах. Она рождала демонов, посмотрев на которые нельзя было оставаться уверенным, что запечатленный на портрете не изменился и в реальной жизни. Он менялся в твоей голове, – вот в чем дело, эта живопись сбивала прицел.

Нет, это не фото в инстаграме, о котором ты можешь быть уверен, что оно ретушь, фильтры и самолюбование. Слащавая, безобидная ложь. Живопись претендовала на правду. Она творила правду, которую никто не знал, – и узнавать, должно быть, страшно. Особенно тому, с кого писан портрет.

Как и в прошлый раз, Анна никого не стеснялась, а Лиза – Лиза, кажется, была в восторге от новой себя.

– По мне, так жутковатая картинка, – говорил Вадим жене, с недоверием глядя на нее на портрете, – хотя и добротно нарисовано.

– Она не плоха – просто слишком откровенна, – задумчиво отвечала Лиза, и непонятно было, это она о картине, о себе на картине или о той, что нарисовала портрет.

– Откровенна? Ты же на ней в черном платье, как монашка. Если бы хоть какое-то декольте, а лучше – нарисовала б тебя обнаженной.

– Я здесь более чем обнажена.

– Да ладно. Ты здесь на себя не похожа.

– Я не знаю, что такое быть похожей на себя.

«Что-то она темнит: а уж не рассказала ли ей Анна о поцелуе в баре? О чем они тут днем за чаем девочки могут болтать?», – озадачился Вадим. Он не мог спросить об этом ни у Лизы, ни у Анны – последней он теперь просто опасался. Нужно было как-то аккуратно навести мосты, и Вадим написал в мессенджер:

– Ань, видел, закончила портрет – ты здорово рисуешь!!!

– Спасибо!!! И ни одного члена на картинке – заметь! – веселый смайл.

Вадим тоже не поскупился на смайлы.

– Как твой ноутбук – работает? – спросил.

– Ага, пашет машина.

– Ну, вот видишь, плохого не посоветую. Если что – обращайся.

– ОК, – милый стикер аниме-девочка.

И Вадим понял, что все обошлось. А может быть и больше – может, это он струхнул и с самого начала неправильно понял ее? Может, она была и не против?

Последняя мысль была так приятна, так хороша, что Вадим поселил ее у себя в голове. Он стал чаще думать об Анне, ее представлять. То, что он представлял, казалось достижимым и в реальной жизни – ведь ожидалось, что Анна свободнее, раскрепощеннее и смелее жены. Это было словно смотреть видеоролики.

Пару из них, излюбленных, он прокручивал в своей голове, сидя с закрытыми глазами в кресле бизнес-класса, когда самолет тяжело шел на взлет. Вадим летел на международный форум инноваторов в Казань – слушать спикеров и ловить инвесторов. Последних – чисто ради спортивного интереса, потому что денег тестя хватало более чем. Вадим торжествовал, он был на высоте, десять тысяч метров, – сообщал пилот, – Вадим имел все, что хотел – пускай Анну пока и в фантазиях.

Форум блестел глянцем стендов, молодыми глазами и почтенными лысинами, – оптимизм вручали на входе вместе с бэйджем, надежду находили на фуршетах в бокалах шампанского. Что это был театр, не скупившийся на декорации, – кажется, понимали все, кроме немногих студентов, – но куксились только плохие артисты. Вадим был хорошим и чувствовал себя превосходно.

Как жалко было покидать Казань, спешно нестись в аэропорт на второй день форума, когда все еще в самом разгаре, – после звонка администратора его новенького офиса на Чистых прудах с известием о том, что в конторе этажом выше прорвало трубу и теперь вода льет с потолка дождем.

Прямо из Домодедово в офис – озирать разрушения. И хотя капель уже прекратилась, вода под ногами хлюпает. «Ну какие инновации могут быть в этой стране?!», – воскликнул Вадим, наблюдая, как под громыхание его мата растворяется мираж казанского форума. «Делать здесь уже нечего, промочил ноги», – и Вадим поехал домой.

Жену о возвращении он не предупреждал, и когда зашел в квартиру, застал их обеих: Лизу и Анну. Они не были заняты портретом, как ожидалось: он был водружен на стену в пустой гостиной. Под сверлящим взглядом взирающих сверху зеленых глаз утомленный Вадим проследовал в спальню. И, открыв дверь, застал их. Нет, они не пили чай – они занимались любовью.

* * *

– Извини, друг, просто она тебя интересней, – говорила Анна, натягивая джинсы на маленькие изящные бедра. Вадим, наконец, увидел ее обнаженной, но ему было от этого не радостно.

Анна никого не стеснялась, но поспешила выскользнуть из квартиры с проворностью магазинного воришки, которому уходить не впервой.

– Ну и как это понимать?! – криком обратился Вадим к Лизе.

А Лиза – Лиза, оборачивая тело в шелковый халат, посмотрела на него как на идиота, с пристальной наглостью зеленоглазой кошки, и, перекинув один за другой концы пояса с кистями, отправилась на кухню, – не исключено, что пить чай.

Вадим было рванул за нею, но остановился.

Жена не умела устраивать скандалов.

На кухне были ножи. Не то чтобы Вадим думал, что в порыве гнева может поранить Лизу, – он бы на такое не решился. Это бы значило поставить крест на всем.

Все, что Вадим мог себе позволить, это вскрыть вены на ее глазах, – но на это он был не готов. Слишком было б ей жирно.

«Но почему?», «Что это – месть? Анька ей рассказала о моих приставаниях?», «Какого черта они лесбиянки?», – проблема в том, что Вадим не знал, как все произошедшее трактовать. – «Когда с женщиной, это измена или что вообще?»

Дилемма не решалась так просто. – Вадим не мог ее решить при помощи тех формул, что имелись в его голове.

Если бы можно было пойти на кухню и вытрясти из Лизы всю душу, – тогда бы он нашел ответ. Но что потом сделает Смирнов?

На кухне Лиза и ножи.

Если бы Вадим не был увлечен Анной, если бы не хотел ее для себя, – возможно, было б не так обидно. А здесь – будто бы Лиза съела его кусок.

И сделала это нарочно. Облизываясь и не подавившись.

Ушлые кошки.

Лиза и ножи.

В действительности Вадим боялся не Смирнова и не себя, окажись у него в руке нож.

Странно, но он боялся Лизы.

Лиза была непонятна. Вадим никогда ее не понимал.

Не понимал, но было какое-то животное чувство, звериное чутье, которое останавливало его идти на кухню сейчас.

Это было нелепо, и это было смешно. Но Вадим выкрутился: он предпочел обидеться, нежели разбираться.

Как был в промокших ботинках он вышел на улицу – последнее слово сказала за него хлопнувшая дверь, – и несколько часов слонялся по городу, пытаясь загнать собственную злость и оторваться от роя мыслей, преследовавших его. А когда он вернулся, Лизы уже не было дома.

Пропала. Ушла. Уехала, не оставив даже записки.

Как это скверно, когда женщина умеет обходиться одним небольшим чемоданом – как легко ей бывает покинуть дом.

Ее молчаливый уход был очередной пощечиной Вадиму, но он, постепенно привыкавший к подобному обращению, подумал – а может, оно и лучше? Так хотя бы не надо объясняться. Да и куда она уйдет – это же ее квартира.

Поэтому он не написал Лизе и не позвонил, равно как и она.

Единственно, что глодало Вадима – это что она могла уйти к ней. И на третий день отсутствия он набрал Анну, – но оказалось, нет.  У Анны Лиза с того дня не появлялась.

Анна позвонила Лизе через несколько часов после своего ухода – Лиза подняла трубку и спокойно ответила, что все у нее хорошо.

И это все, что сейчас о Лизе было известно.

У нее все хорошо, – убедил себя Вадим, и эта мысль не слишком радовала его.

Он пытался жить, как будто ничего не произошло. Только лицо его теперь обезобразила серая тень, словно недобрая маска: ранее спавшее внутри него зерно мизантропа пустило побег, и это ощущали все. Глаза застилала собственная грусть, и люди перестали быть ему интересны. Идиоты, дураки, скоты.

Весь этот мир, жужжащий вокруг него, загудел вдруг так раздражающе, что не вызывал ничего, кроме тошноты и мигрени. Невозможно было выключить звук. Невозможно было избавиться от ненависти к ней и к людям.

Его ненависть вроде зубной боли: была не страшна, но искажала лицо. Он мог бы избавиться от нее, вырвать с корнем, но не решался, продолжая скрежетать зубами. Он не знал, что будет, если она закончится – может, и он кончится вместе с нею. Потому что эта чахлая ненависть с холодными, лягушачьими лапами выросла на месте, где ранее было его честолюбие. Которого теперь больше нет.

Лиза взяла его честолюбие, сложила в чемодан и увезла с собою.

Лиза была частью той эфемерной конструкции, которую Вадим старательно возводил более года и которую теперь, после обрушения, пытался восстановить, подбирая ламинат и нужный оттенок краски и раздражаясь на рабочих.

Он хотел, чтобы все выглядело как прежде. Восстанавливать офис было проще, чем пытаться восстановить семью. Потому что семьи у Вадима с Лизой никогда не было – у него просто была роль семьянина. В короткометражном кино.

Можно было бы бесконечно жалеть себя, если бы на это хватило денег. Но однажды деньги перестали поступать на счет, и оказалось нечем оплачивать ремонты.

И Вадим понял, что как бы он ни избегал этого раньше – придется позвонить Смирнову.

Смирнову, который также как и он, не любил по подобным делам звонить первым.

* * *

– Я слышал, вы поругались с Лизой, – короткое рукопожатие, чтобы не утруждать себя приветствием на словах, и сразу к делу.

Георгий Валентинович Смирнов встретил Вадима в кабинете своего загородного коттеджа: по нынешним меркам устаревшей краснокирпичной постройки 90-х годов, не избавленной башенок и диспропорций. Маленький замок стоял на Новорижском шоссе, обнесенный внушительным забором все из того же кирпича.

Кабинет? Ну, здесь было всего понемногу: и от Людовика XIV, не жалевшего на интерьеры казны, и от советской правительственной дачи.

«И почему у Лизы не нашлось времени привести здесь все в порядок? Хотя был ли у нее самой вкус?» – ее квартира иногда напоминала Вадиму мебельный склад распродаж. – Был, но не когда касалось обстановки.

– Мы не поругались. Она мне изменила, – с дрожащим упреком в голосе произнес Вадим.

– Изменила? С кем? – искреннее удивление и более ничего.

– С… вы ее не знаете… Анной.

Оказалось, не все так просто объяснить Смирнову, но Вадим объяснил.

– Ну это несерьезно, – неприятно поморщившись, заключил Смирнов. В свои пятьдесят с небольшим он был абсолютно сед, потому это известие не могло добавить ему седого волоса.

– Скажите, а с ней бывало такое раньше?

– Бывало чего? Чтобы ей нравились… не нравились мужчины? Нет, с тобой – это у нее впервые.

– Может, вы не знаете чего? – съязвил Вадим.

– Нет, я знаю все, – отрезал Смирнов таким тоном, что не приходилось сомневаться. – Лиза, она бывает странная временами. Порой ее заносит.

– Хорошо же ее занесло!

– Послушай, то, что ты рассказал – это не измена. Это… я не знаю что – но измена, это когда с мужиком.

Георгий Валентинович отвернулся от Вадима, будто ему неприятно было на него смотреть, и подошел к сервировочному столику. Рука Смирнова потянулась к графину, в котором могла быть как водка, так и вода – но в стакан он себе не налил. Просто вынул из горлышка граненую крышку и стал машинально крутить ее в руке.

– С мужиком – не с мужиком, а мне неприятно, – возразил Вадим, и визгливая нотка в его голосе вывела Смирнова из медитативного состояния, в которое он едва не провалился.

– Нет, ты постой, – сказал Смирнов тише, чем обычно. – Вы с ней обсуждали это – к чему вы пришли?

– Ничего мы не обсуждали – она просто ушла, – с горечью бросил Вадим.

– То есть вы не поговорили? – и предштормовые волны побежали у Смирнова по лбу. – Вам надо поговорить, – настойчиво произнес он.

– Если она хочет поговорить, я не против, – ответил Вадим капризно.

– Тебе надо ей позвонить, – не слыша его, продолжал Смирнов, – или нет, лучше поезжай к ней – она сейчас в Испании, в Аликанте – я дам тебе адрес.

– Я не поеду.

– Тебе надо с ней поговорить, – продолжал не слышать его Смирнов. – Я сейчас позвоню, тебе по-быстрому организуют билеты на самолет, – говорил, выбирая номер на телефоне.

– Я не полечу даже первым классом.

Тут Смирнов остановился, оставил телефон и посмотрел на Вадима с недоброй пристальностью:

– А парашют на этом борту не предусмотрен.

– Вы что, мне угрожаете? – скрипка Вадима в очередной раз не попала в тон.

– Нет. Бессмысленно угрожать идиотам.

* * *

Вадим и не ожидал, что удастся так быстро отыскать деньги. На этот раз не пришлось рассказывать про большое будущее в Силиконовой Долине – новых кредиторов волновали только срок и процент. Первый был коротким, а второй – высоким. Кредиторы были старомодные и диковатые – два провинциальных бизнесмена, Манукян и Фонаренко, которые верили, что в Москве лучшая маржа.

Отыскать их удалось через бывшего однокурсника, совершенно случайно, который рекомендовал Вадима своим землякам. О проблемах Вадима тогда еще не было слышно, а об успехах знали все. Однокурснику даже пришлось уговаривать Вадима, чтобы тот взял деньги, потому что сумма по московским меркам была невелика.

Но ее вполне хватило бы, чтобы на несколько месяцев забыть о Смирнове и билете на самолет. «А там Лиза вернется – куда она денется, сидит в своей Испании одна, – рассуждал Вадим. – Никому она не нужна, кроме меня, – уж больно она странная». Побег жены теперь казался ему проявлением слабости, а ее связь с Анной – глупым экспериментом, неудачным к тому же. «Возможно, она сидит там и ждет моего приезда и прощения, возможно, они с папочкой и условились так, – а вот фиг им! Смирнов блефует: он не бросит мой проект – сам нехило в него вложился! Никакой предприниматель не бросит такого успешного дела», – Вадим все еще верил в свой грядущий успех. А если вера ослабевала, укреплял ее кокаиновой дорожкой.

Реальность была слишком сурова, чтобы отказаться от грез. Раздобытые деньги были слишком невелики, чтобы не попытаться их преумножить, и Вадим вспомнил про биржу. Ранее по настоянию Лизы он оставил игры на «Форекс» и ММВБ, – оставил не без обиды, потому что не в пример Лизе верил в свои трейдерские таланты. Теперь же настало время всем доказать, как Вадим умеет творить деньги из пустоты – исключительно силой своей интуиции и аналитической мысли.

Показать бывшему банкиру Смирнову, и Лизе, которая, как он слышал, делала успехи в работе биржевым аналитиком до своей болезни, – вот чего хотел Вадим. И заработать денег – но все проиграл очень быстро.

Кредиты вышли, а кредиторы уже стучали в дверь. Но Вадим не спешил отворять им – после предательства Смирновых он считал себя свободным от любых обязательств, он не чувствовал себя в долгу. «Чего им надо? Пусть идут к черту!», – и блокировал номера, менял сим-карты, перестал появляться в офисе, потому что нечем было платить зарплату; пришлось закрыть странички в социальных сетях. С болью в сердце он удалил свой инстаграм.

Но все это не спасло Вадима от того, что однажды на пороге его дома появился Дмитрий Бавыкин. Вчерашний рязанский омоновец, который второй месяц ожидал перевода в столицу, а пока ютился на съемном углу в коммуналке и искал, как подзаработать денег. Фонаренко и Манукян его тоже нашли по знакомству. Бавыкин пообещал им вытрясти деньги из московского должника.

Москвичей он не любил. Москва казалась ему неправильным местом. Привычная звенящая пустота вокруг себя, равно как и в собственной голове была невозможна здесь: улицы наполнялись шумом, а черепная коробка – обрывками мыслей и эхом чужих голосов. Остро чувствовался недостаток солнца, а под ногами вместо белого снега была едкая мокрая грязь. Пространство между тоскливыми небом и землей было заполнено пестрыми магазинными витринами, запахом кофе и мурлыканьем музыки, яркой уличной иллюминацией, пробуждавшейся с наступлением темноты. Все это должно было отвлечь людей от земли и неба. Но люди не были веселы, они перемещались по городу, вовлеченные в плотные человеческие потоки, обидно ограничивающие их скорости – как бы быстро они ни бежали. Всякий, кто бежал быстро, хотел бежать еще быстрее, но неизбежно упирался в чужую спину. Тот, кто приобрел машину для большей скорости, в результате двигался медленнее, чем пешеход. Подземные завидовали наземным. Наземные проклинали пробки и сводки погоды. Здесь все страдали, но не настолько, чтобы покинуть Москву раз и навсегда.

Бавыкин решил здесь задержаться. Как и у многих, приезжавших сюда, у Бавыкина были амбиции, нахрапистость и природная агрессивность, не считавшиеся в столице зазорными. Бавыкин не был умен, а из образования имел только три года в ПТУ и год в войсках химзащиты. Он уже был женат – жена с полуторагодовалой дочкой сидели сейчас в родном поселке под Рязанью и дожидались, когда Бавыкину выделят место в московском служебном общежитии.

Бавыкин знал, что перед такими как он жизнь никогда не расстилает ковровых дорожек, но иногда предоставляет возможность выдернуть дорожку из-под чужих ног. Жизнь подставляет его под удар, но вместе с тем вручает щит и дубинку. За крепость его черепа были готовы платить. А главное, ему никто не запрещал ненавидеть.

Вадима Бавыкин отыскал без труда, пробив его по полицейским базам и наведавшись в офис на Чистых прудах со служебным удостоверением. Там он узнал адрес квартиры Смирновой, а дальше – дальше к Вадиму пожаловал «газовый инспектор». То, что в доме нет газовой трубы, Вадим вспомнил, только когда уже щелкнул замком, отпирая дверь.

Приоткрытая дверь широко распахнулась от удара снаружи, и две руки вцепились в ворот его рубашки.

– Ну что, деньги Манукяну будем отдавать, а-а-а?! – прокричало прорвавшееся в дом курносое безволосое существо, хрипя и матюгаясь.

Вадим растерялся, а через минуту только и бормотал, что все дело исправит один звонок Смирнову.

По требованию Бавыкина он набрал Смирнова прямо сейчас, но тот на звонок не ответил. Вадим слезно обещал до вечера до тестя дозвониться.

О Смирнове Бавыкин был своими работодателями осведомлен, поэтому применять к его зятю силу не торопился. Важнее было получить деньги, чем разбить этому хиляку нос.

Бавыкин дал Вадиму на все три дня, а для демонстрации серьезности своих намерений решил реквизировать у должника телевизор. Но телевизора не нашлось: Лиза принципиально его в доме не держала.

– Что, наркоман, телек уже загнал? – спросил провинциал Бавыкин, у которого отсутствие в этой небедной квартире телевизора не укладывалось в голове.

Тогда Бавыкин изъял у Вадима зеркальный фотоаппарат, попавшийся ему на глаза. Фотоаппарат этот он вскоре продал, пустив вырученные деньги себе на комиссионные.

После знакомства с Бавыкиным Вадим понял, что очередного визита к Смирнову не избежать, а с Лизой – с Лизой, видимо, придется, как того хочет ее отец, мириться. Это значит, что он, Вадим, проиграл Смирновым – что было предсказуемо, просто Вадим как можно дольше оттягивал обидный момент проигрыша.

Остатки своего самомнения Вадим растворил в стакане с виски, который попытался, но не сумел выпить залпом. Как оказалось, Лизе не слишком нужен он, а Смирнову – прибыль от вложенных денег. Эти упрямцы поставили свои фишки на карту, чтобы показать Вадиму, кто он есть. Просто наемный сотрудник, которого отец поставил следить за своей чудаковатой девчонкой. Муж по договору, дареный жених.

«Какие у меня на нее права? – Она ведь даже фамилию не поменяла, так и осталась Смирновой, словно заранее знала, что этот брак ненадолго.

Что будет, если я верну ее и привезу в Москву – она снова ляжет в кровать с Коротковой? Или может, все-таки какого-нибудь мужчину выберет?

Что скажет тогда ее отец? – А ничего: снова потребует от меня все проглотить».

Этот внутренний монолог при закрытых дверях прокуренной квартиры, разбавляемый глотками спиртного, Вадим вел два дня, потому что на третий надо было звонить Смирнову. Но позвонить не получилось – все номера Смирнова оказались вдруг не доступны. А из новостей на Яндексе Вадим узнал, что в Альпах упал самолет.

Это был крах: Вадим схватился за голову. Он метался по комнате, но в то же время чувствовал в глубине себя нечто приятное и согревающее. – Это была злая радость за то, что упал все-таки Смирнов. И пусть Вадима вскоре может постигнуть та же участь, Смирнов этого уже не увидит. Он отправился в небытие первым, а значит, проиграл – он.

Все это было утешительно, но не спасало Вадима. Как бы не был он ошарашен, ему пришлось поспешно собрать сумку и покинуть квартиру на Большой Декабрьской ранее, чем к нему наведается вчерашний коллектор.

Он договорился пожить у друга, но через неделю пришлось съехать – к другу пожаловала иногородняя родня. И Вадим перебрался к своим родителям, уже много лет живущим в районе Марьина Роща в щербатой панельной пятиэтажке. Там, по месту прописки, омоновец Бавыкин отыскал его без труда.

Он подстерег Вадима у подъезда, когда тот вышел в магазин. Домой Вадим уже не вернулся: Бавыкин усадил его на пассажирское кресло его же собственной «камри», а сам, завладев ключами, сел за руль.

Бавыкин тоже видел новости в Яндексе.

Бавыкин дал понять Вадиму, что теперь ему никто не поможет, в тех грубых выражениях, в которых изъясняться умел хорошо.

Бавыкину было обидно, потому что даже он понимал, что крупная рыба ушла. Кошка сдохла. И все, что теперь оставалось Бавыкину, это трясти Вадима в надежде, что хотя бы мелкая монета посыплется из карманов должника.

Перво-наперво надо было тщательно обыскать дом, потому Бавыкин повез Вадима на Большую Декабрьскую, пеняя себя, что поленился учинить обыск раньше. Там, в распотрошенной квартире Лизы Смирновой, и застал их Михаил.

Синяя тетрадь

– Покурить бы, – заныл Вадим, с ногами забравшийся в кресло-качалку, тоскливо поскрипывающую в кататонической монотонности.

Михаил, расположившийся напротив в каминном кресле, потянулся было к валявшемуся на полу вейпу, но Вадим остановил его:

– Да нет, там, в пианино должна быть трава, сверток – поищи.

– Марихуана? А если бы этот ее нашел? – изумился Михаил.

– Не нашел бы, – отвечал Вадим с раздраженной беспечностью, – он слишком для этого туп. А если бы и нашел, то ничего не сделал. Как ты уже понял, он здесь не при исполнении.

Вадим спрыгнул с кресла и направился к пианино сам. Открыв его верхнюю крышку, он бесцеремонно, по локоть залез в струнное чрево и принялся шарить там, попутно производя какофонию. Наконец он извлек серый пакет, прекратив пытку инструмента.

– Ты что, собираешься сейчас это курить? – с опасением спросил Михаил.

– Да, а почему нет? Ты сам не хочешь?

Михаил не хотел. Он не хотел курить траву, потому что никогда даже не пробовал наркотиков. Он не хотел быть свидетелем разборок из-за чужих долгов. Не хотел иметь никаких дел с людьми с удостоверениями вроде Бавыкина. Знать их не хотел. Сомнительный человек Вадим был ему тоже неприятен. Но Михаил помнил о кипрских деньгах, о которых узнал сегодня утром у нотариуса. Путь к ним лежал через Вадима, и Михаил спросил:

– Ты точно не знаешь, где сейчас может находиться твоя жена?

– Не имею не малейшего понятия, – ответил Вадим. Руки его тряслись, когда он пытался развязать бечевку, которой был обмотан бумажный пакет. Михаил с жалостью посмотрел на него, но помогать и не думал.

– Ну, хотя бы предположить? Где она была до крушения самолета?

– Где-то в Испании, – кряхтел Вадим над пакетом. – Я не знаю точно – у ее отца не узнавал, потому что не собирался ехать. А оно вон как вышло – теперь и не у кого спросить, – Михаилу показалось, что Вадим на последней фразе хихикнул.

– А номер телефона ее, адрес электронной почты? Ты ей писал, звонил?

– Номер ее недоступен. Думал сначала, что заблокировала меня, попробовал с другой сим-карты – бесполезно. Даже гудков нет. Телефон, похоже, она сменила. Электронную почту сейчас тебе нацарапаю, – и Вадим поднял с пола ручку, оторвал клочок серой бумаги от свертка с травой, написал на нем и подал Михаилу. Старостин брезгливо взял записку.

– А что насчет профилей в социальных сетях?

– Все удалила – я сам удивился. Несколько дней назад зашел: ни фейсбука больше нет, не инстаграма, из мессенджеров пропала.

– Вот это странно, – сказал Михаил, с подозрением посмотрев на Вадима. Уж не он ли был причиной такой скрытности своей жены? До того как они расстались, что между ними происходило? – А из-за чего вы с женой разошлись?

– А вот это не твое дело, – огрызнулся Вадим, который, наконец, догадался вскрыть пакет ножом для бумаг. – Да мы с ней официально не расходились: по документам мы муж и жена, понял? Это значит, что я тоже имею право на долю во всем этом, – и Вадим дерганным движением руки очертил в воздухе рваный круг, не уточняя, на долю в чем он имеет право. – А вот что ты за сын Мещерского, это надо еще посмотреть.

– Самый настоящий, – Михаил сам удивился собственной наглости. – По документам.

– Ну-ну, – пальцы не слушались Вадима, когда он сворачивал косяк. Неловкое движение, и он все рассыпал. – Черт, что ж такое-то! – возопил Вадим. – Как не везет-то!

– Может, тебе не надо в таком состоянии?

– Может, это мое лучшее состояние. Живое состояние – через месяц-другой его может и не быть, если я не рассчитаюсь с долгами, – неприятно паясничая, возразил Вадим, принимаясь за очередную самокрутку.

– А откуда у тебя долги?

– Откуда? Потому что я – бизнесмен. Я работаю в сфере венчурных инвестиций. Высокая доходность и высокие риски. Сам-то ты работаешь где?

– В офисе, продаю оборудование для общепита, – невесело пробурчал Михаил.

– Манагер, что ли? А чего так мелко? Для сына Мещерского что, не нашлось местечка получше?

– Я не готов с тобой это сейчас обсуждать.

– В настоящее время мы не готовы ответить на ваш звонок, все операторы заняты, – издевательски пропищал Вадим, зажав пальцами кончик носа. – Не, а серьезно, что так?

– Я не знал своего отца, мы с ним никогда не встречались, – ответил Михаил твердо, потому что это была правда, хотя и сказанная о другом человеке.

– Фигасе! – присвистнул Вадим. – Впрочем, всякое бывает. Бабы, они такие.

– Причем здесь бабы?

– Бабы, они такие, – повторил Вадим, вперяя взгляд в изображение на портрете.

Женщину на картине это ничуть не смутило. Все с тем же светским высокомерием и недобрым исследовательским интересом смотрела она поверх голов, словно внизу суетились не люди, а белые мыши.

Михаил взглянул на Вадима, потом на Лизу и усмехнулся.

– Как получилось, что Смирнов не сумел решить твоих проблем с долгами?

– Как получилось? Смирнов был тот еще жук. Он хотел от меня добиться одной вещи, я тянул – в результате Смирнов не выдержал, и умер первым, – на лице Вадима вновь была издевательская, полусумасшедшая улыбка. – Может, ну ее, эту траву, – предложил он, отчаявшись скрутить самокрутку. – Может, по коньяку?

Михаил отрицательно покачал головой, но Вадим уже бросил свое курево и неверной рукой разливал коньяк по стаканам, звеня о края горлышком бутылки.

– А чего он от тебя хотел? – Михаилу казалось, что недоговаривая Вадим вынуждал собеседника раскручивать беседу и провоцировал дальнейшие вопросы.

– Да чтобы я помирился с его дочерью.

– Ну так и что в этом плохого?

– Она мне изменила.

– Понятно, – смутился Михаил. Дальше расспрашивать ему совсем не хотелось, но Вадим явно желал продолжить сеанс семейных разоблачений. Он отхватил уже половину налитого в стакане коньяка.

– И как ты думаешь, с кем? – Вадим интригующим, игривым взглядом посмотрел на Михаила.

– Понятия не имею. Но думаю, что Лизу надо искать у любовника в таком случае, – сказал Михаил отрезвляюще резко.

– У любовника, – Вадим сделал нежный акцент на последнем слове, – я уже искал. Нет ее там, и никто ничего не знает.

– То есть она не к любовнику ушла, а так – в никуда? Как-то странно, – Михаил поднял глаза и еще раз посмотрел на портрет. «Такая женщина может». – А в документах ее не искал? Может, там есть какие-то намеки о том, где она находится?

– Документы не изучал детально. Но если хочешь, ты посмотри, – Вадим подошел к белому секретеру и потянул за ручку: ворох бумаг посыпался вниз. – Бавыкин тут уже все разворошил. Деньги искал, собака.

Старые коммунальные счета, выцветшие кассовые чеки, рекламные проспекты, атлас подмосковных дорог…

– Важные свои документы она забрала, когда уходила, – пояснил Вадим.

Несколько каталогов женской одежды, договор с интернет-провайдером, медицинская стоматологическая карта, стопка чужих визиток, инструкция от стиральной машинки… и вдруг в руках у Михаила оказалась ученическая, синяя с тиснением тетрадь.

Михаил открыл и прочел на первой странице:

«Я никогда не умела вести дневников. Как будто бы робела перед ними, не любила я белой бумаги.

Я не сильно надеюсь, что что-то получится и теперь.

Вот, я уже написала “что что-то”, а это некрасиво. А если зачеркну, то будет грязь. А если продолжу в том же духе писать ни о чем, то получится графомания.

Вот, я уже оправдываюсь, – а перед кем?

Точно читаю лекцию в огромной и пустой аудитории, и неловко от того, что никто не пришел, но в то же время всегда есть вероятность – кто-то притаился за дверью и подслушивает.

А еще я слишком часто употребляю здесь “Я” – словно пытаюсь убедить других в его существовании. Сама же я сильно сомневаюсь в этом».

20 апреля 2014 года

– Что это? Посмотри, – сказал Михаил с легким смущением. Почерк в тетради был аккуратный, округлый, с хорошим нажимом. Почерк отличницы.

– Это? – Вадим небрежно, веером пролистал тетрадь. – Это ее писанина. Выкинуть надо.

– А я могу себе забрать?

– Бери.

* * *

Все, что было у Михаила, когда он покинул квартиру на Большой Декабрьской, это номер телефона Смирновой, недоступного для звонков, адрес электронной почты и старый дневник. Все, что мог сделать Михаил, чтобы разыскать Лизу, – это написать ей электронное письмо и ждать. Но прежде он захотел познакомиться с Лизой получше.

День подходил к концу, Михаил спустился в метро и с «Улицы 1905 года» поехал по сиреневой ветке прямиком в Выхино, где и проживал. Люди, чей день сегодня прошел не так интересно, как у него, с тусклыми, безрадостными лицами заходили, а после того как поезд миновал «Пушкинскую», – втискивались в вагон. Обступленный ими, лишенный другой опоры, кроме них, вместе со всеми мечтавший о скорейшем окончании поездки, – Михаил был сегодня все-таки счастливее и беспокойнее, чем обычно.

Михаил был сегодня не Михаил, а сын Мещерского, – самозванец, авантюрист, герой романа. И страницы этого романа, написанного женской рукой, он вез с собой, во внутреннем кармане куртки. Он бы не решился читать его здесь, в переполненном вагоне – это все равно, что наполнить ее пустую аудиторию людьми. Михаил ждал, когда придет домой, нальет себе чашку чая и в уединении раскроет ее дневник.

Потому что жил Михаил один, в небольшой однокомнатной квартире спального района, неспокойного транспортной суетой. Квартиру эту он снимал третий год, изредка отправляясь отсюда в подмосковный Воскресенск на электричке.

В Воскресенске жила его мать. Сейчас тоже одна, а еще пять лет назад с отчимом, отставным военным. Воскресенск был местом последней дислокации Виктора Старостина, все время стремившегося в Москву, но застрявшего где-то на ее подступах. А военная карьера его начиналась в Петропавловске-Камчатском – там, где и родился Михаил. Отчим был единственным отцом Михаила, которого он знал. Второй раз выйдя замуж, мать сменила фамилию сыну, а отчество менять не пришлось: и Мещерский, и Старостин были Викторами.

Виктор Мещерский тоже когда-то в Петропавловске служил, но по призыву, а после во Владивостоке занимался торговлей. Он не был еще богат, когда познакомился с Натальей, врачом-окулистом и своей будущей женой. Их недолгий брак оборвался, когда Виктор узнал о романе жены с Игорем Прилугиным и ее беременности от любовника. Возможно, Мещерский и простил бы жену, но чужого ребенка он не хотел, а она не могла на аборт согласиться.

Ирония судьбы заключалась в том, что человек, на чье наследство теперь претендовал Михаил, когда-то хотел предотвратить его появление на свет. Впрочем, Михаил об этом не знал, и сейчас восхищался Мещерским, которому в рисковые девяностые удалось сколотить начальный капитал на портовой торговле, перебраться с деньгами в Москву и дальше развивать бизнес, чтобы потом, не будучи еще старым, продать все активы на родине и отойти от дел и удалиться для спокойной жизни в благополучную Европу, где владеть недвижимостью и собственным самолетом, на котором однажды разбиться посреди австрийских Альп.

А вот Игоря Прилугина – биологического отца Михаила, девяностые остановили на своем рубеже: он погиб в 1991 году, не то от рук конкурентов, как и он занимавшихся торговлей корейской аудиотехникой, не то среди друзей рок-музыкантов – в пьяной драке. Он и сам был музыкантом: у матери была заезженная магнитофонная кассета, которая потерялась при многочисленных переездах вслед за офицером Старостиным из гарнизона в гарнизон.

Старостин по замыслу матери должен был являть собой образец правильного отца. Он был военным, но во времена, когда армия не существующего более государства тяжело переживала поражение в холодной войне. Он был человеком дисциплины, но не в те утра, когда от выпитого накануне со сослуживцами раскалывалась голова. Он назывался человеком принципов, но принципы оказывались довольно гибкими, когда надо было закрыть глаза на воровство в воинской части или самому участвовать в нем. Когда от согласия действовать со всеми вместе зависела твоя карьера.

Михаил уважал отчима, особенно в детстве, в дни, когда тот надевал парадную форму. Но отец-военный мягкому, задумчивому Михаилу не подходил. Те легкие досада и раздражение, которые нередко сквозили в словах Старостина в разговоре с Михаилом, могли бы подорвать уверенность последнего в себе, если бы только Михаил ощущал отчима своим действительным отцом. Но этого не было. Настоящий отец был… неизвестно где. Михаил предпочитал думать о нем не как о мертвом, а как об отсутствующем. И этот отсутствующий отец мог быть кем угодно, от школьного учителя до героя просмотренного боевика. Этим отцом вполне мог оказаться Виктор Мещерский, – почему бы и нет? Михаил, вернувший себе благородно звучащую фамилию Мещерский, ощущал себя сыном не то пирата, не то графа. Это не было предательством Виктора Старостина, который пять лет как умер от инфаркта.

Прилугин, Мещерский, Старостин, – все три отца были мертвы. Михаил остался один, и ему предстояло отыскать Лизу Смирнову, которую тоже постигла утрата.

* * *

«Моя мать терпеть не могла кошек и отказывалась их заводить. Казалось бы, такое ли большое дело – кошка? – Но нет.

Помню, как я посмотрела в детстве мультфильм “Девочка и слон” по рассказу Куприна. В нем девочка хотела не котенка, а целого слона, и заболела, пока его к ней не привели.

Я думала, вот бы заболеть как эта девочка. Но как назло, я отличалась очень хорошим здоровьем».

28 мая 2014 года

И ниже:

«Есть люди, которые вечером в ванной, смыв мыло с лица, боятся открыть глаза и посмотреть в зеркало: вдруг за своей спиной они увидят что-то страшное.

Кинематограф расстроил наши нервы.

Вот и я в тот раз почувствовала не то чтобы страх, но тревогу – и холодок побежал по спине.

Но тут же, не открывая глаз, я подумала – а хорошо, хорошо бы увидеть что-нибудь!

Ведь это бы означало, что мир вмиг лишился своей унылой предсказуемости.

Пусть была бы опасность – пусть!

Но мир бы перевернулся, и как минимум не пришлось бы идти завтра на работу.

Я открыла глаза, и ничего не увидела».

30 июня 2014 года, синяя тетрадь

Михаил тоже не слишком любил свою работу. Вот уже третий год он трудился в отделе продаж фирмы, занимавшейся торговлей кухонным оборудованием, а до этого – в одном издательстве, тоже в продажах. Но на холодильниках и кофемашинах получалось зарабатывать лучше, чем на книжках.

А еще раньше Михаил, так же, как и Лиза, учился в РГГУ, только это был истфак, а не философский факультет, и окончил он его до поступления Лизы. Так что в стенах родного вуза они не могли пересечься.

Со старших классов школы история интересовала Михаила. Математика была слишком сложна. В физкультуре Михаил не делал больших успехов, хотя и не был хил. На литературе требовалось вникать в переживания выдуманных героев и читать пухлые тома, написанные витиеватым языком.

История – она была то что надо. Как и литература, она была наполнена интересными персонажами из разных эпох в затейливых костюмах, с самой незаурядной судьбой. Но история, в отличие от литературы, когда-то была реальностью, – так Михаилу казалось первое время. Это была понятная, стройная реальность прошлого, а не сумбур настоящего, в котором Михаил пребывал.

Но только поступив в университет, Михаил понял, какая это все мистификация. И профессора с бородками в старомодных костюмах-тройках, и телевизионные политики-патриоты, и политики-либералы, – всякий норовил выдумать свою историю вместо той, которую никто не знал. А то, что она случалась проста и понятна, так это потому, что выдумщики оказывались небольшого ума. История была та же литература, с той лишь разницей, что последняя не прикидывалась истиной.

Но Михаил не расстроился – он очаровался. Очаровался этим обманом, потому что некоторые авантюризм и мечтательность были свойственны ему. Но он был порядочен, поэтому не смог бы преподавать историю детям.

Михаил решил, что история не что иное, как карнавал, и увлекся исторической реконструкцией. Он примерил костюм благородного итальянца четырнадцатого столетия, обзавелся мечом и каппелиной. Впрочем, вместо армии Михаил пошел в аспирантуру Московского педагогического, которая тоже стала мистификацией: получив отсрочку от службы, диссертацию он так и не начал. Он и не думал заниматься несуществующей наукой. А российская армия – она, с постоянными переездами вслед за отчимом, надоела ему еще в детстве.

Выйдя из университета с дипломом историка, Михаил нашел себя способным к работе менеджером по продажам. Поначалу он устроился на работу в издательство, так как торговля бумажными книгами имела свою романтику и даже идею мессианства. Но спустя несколько лет издательство разорилось. Михаилу пришлось перейти на работу более прозаическую и начать торговать столиками и мойками из нержавейки.

Постепенно и жизнь становилась все менее яркой: разбавленный короткими вспышками отпуска, год походил на год. Слабли связи с университетскими друзьями, не с кем было завязать поверхностный и жаркий интеллектуальный спор и нашутиться вдоволь. Несколько лет подряд не получалось выбраться на фестиваль реконструкторов. Глубоко в шкафу, под грудой ношеной одежды, нашел свое успокоение рыцарский меч.

И вроде все шло своим чередом, как должно быть. Михаил даже не разучился улыбаться – не широко и на публику, а незаметно и для себя. Карманный оптимизм величиной с луковицу лампы согревал его изнутри, Михаил мог даже им поделиться, но большинству людей вокруг требовался блеск софитов или ничего.

«Когда меня спрашивают, а чего ты добилась в жизни, я, в свою очередь, задаю вопрос: А какое это имеет значение? Какое значение это имеет в бесконечной вселенной в мириадах звезд?

Когда я слышу, что кто-то купил “Мерседес” S-класса или новый особняк, я думаю: все, чего вы добились, друзья, это разучились смотреть на звезды».

Синяя тетрадь, 15 августа 2014 года

Синяя тетрадь с геометрическим посеребренным тиснением на обложке была необычным дневником. Она не содержала описаний прожитых дней, встреченных людей или ярких событий жизни. Это был философический дневник, состоящий из коротких, не связанных друг с другом заметок.

Чужой дневник Михаил читал без разрешения хозяйки, ничуть этим не смущаясь, но понимая, что он и есть тот предсказанный ею человек, который подслушивает через дверь. Подслушивать было интересно, а главное, всего услышанного Михаил от Лизы Смирновой не ожидал. До знакомства с дневником он представлял ее проще, меркантильнее, испорченнее, – более подходящей Вадиму, который Михаилу совсем не пришелся по душе.

То, что Лиза была не глупа, можно было заподозрить еще по ее портрету, – но стоило ли доверять живописи? Лиза из дневника была мягче, меланхоличнее и теплее, чем яркая, самоуверенная женщина на портрете. Невзирая на всю свою оригинальность, Лиза из дневника, как и ее неброская ученическая тетрадка, не стремилась выделяться из толпы.

Выбирая между Лизой Вадима, портретной Лизой и Лизой из дневника, Михаил предпочел довериться тексту. Ведь текст был написан ее рукой, в уединении, и не предназначался для чужих глаз. Синяя тетрадь не могла врать. Лиза, в домашней пижаме, чуть растрепанная, с бегущими по плечам струйками медных распущенных волос, сидела, подобрав по себя ноги, в кресле напротив Михаила, но смотрела не на него, а в окно, и зеленые глаза ее в утреннем свете отдавали голубизной.

Такой Лизе, которую он представил, Михаил мог написать:

Здравствуйте, Лиза!

Мы с вами не знакомы. Этот электронный адрес дал мне ваш муж, когда я заходил к вам домой. Я надеялся застать вас там, но мне сказали, что вы в отъезде и находитесь неизвестно где.

Я надеюсь, что у вас все в порядке, и вы получите это письмо. По-другому связаться с вами у меня не получилось: ваш телефонный номер не отвечает.

Меня зовут Михаил Викторович Старостин, и я сын Виктора Мещерского, как бы странно это ни звучало. Но у меня есть подтверждающие документы, которые я прилагаю к письму.

Вы, должно быть, знали Виктора Александровича, в отличие от меня. Мне его видеть не приходилось – они с матерью развелись, когда я был совсем маленький, и воспитывал меня другой человек. Фамилию этого человека – Старостин, я и ношу.

Я выражаю вам свои глубокие соболезнования по поводу кончины вашего отца.

Мне крайне неловко беспокоить вас в такое тяжелое время, особенно по денежному вопросу. Но кроме нас двоих этот вопрос никто не сможет разрешить.

Вчера я был у нотариуса Синицына И. А. на Таганке, который рассказал мне о наследстве. Крупная сумма денег лежит в кипрском банке в сейфовой ячейке, открыть которую можем только мы вдвоем.

Копии документов от банка, полученных у нотариуса, я прилагаю к этому письму, чтобы не быть голословным.

Вы можете убедиться, что это не афера и не авантюра, изучив эти документы, посоветовавшись с вашими юристами, а также обратившись к нотариусу Синицыну. Не торопитесь, изучите все тщательно, в спокойной обстановке, – я подожду. Но я прошу вас откликнуться на это письмо.

Я надеюсь, что мы с вами встретимся и поговорим, или хотя бы созвонимся.

Я бы хотел пообщаться с вами, узнать вас получше. Вы ведь были знакомы с Мещерским и могли бы мне рассказать о нем.

Я пишу, что хотел бы узнать вас получше, потому что в некотором смысле уже с вами знаком. Дело в том, что случайным образом ко мне в руки попала синяя тетрадь – ваш рукописный дневник. Я нашел его среди бумаг в вашей квартире, когда мы с вашим мужем искали что-нибудь, что могло бы указать дорогу к вам. Ваш муж хотел выбросить эту тетрадь, но я ее сохранил.

Каюсь, что читал ваш дневник без разрешения, но с удовольствием. У вас крайне интересные мысли, и они мне очень близки.

В наше время такая редкость встретить интересного человека, но кажется, мне повезло. Я очень рад даже заочному знакомству с вами.

Мне понравилось, как вы написали про отражение в зеркале, и еще несколько мест. Не знаю, вспомните ли вы их, ведь дневник писался давно. Я обязательно верну вам этот дневник при встрече.

Он представляет ценность, но только вам решать, как с ним быть. Вадим, как бы ни был обижен на вас, не имел права на него покушаться.

Я познакомился с вашим мужем только вчера, и он не понравился мне. Я должен вас предупредить, что он сейчас в плохом состоянии, к тому же задолжал большую сумму денег. Он будет искать встречи с вами, вполне вероятно.

Но, каковы бы ни были ваши отношения с ним, я понимаю, что это не мое дело, и я не буду в него влезать.

Я просто хочу, чтобы вы не расстраивались. Достаточно уже и того, что вы потеряли отца недавно. Моя скорбь едва ли может сравниться с вашей, ведь я своего отца не знал, но даже я, узнав об этой трагической гибели, почувствовал внутри себя пустоту.

Земля пухом Георгию Смирнову и Виктору Мещерскому.

И я надеюсь, когда мы встретимся с вами, будет солнечный день. Сейчас, в марте, солнце только начинает к нам в Москве пробиваться.

Я с нетерпением ожидаю встречи с вами и с ним.

Михаил (Мещерский) Старостин

Михаил сначала попробовал написать свою фамилию на дворянский манер, через дефис, но получилось нелепо и тяжеловесно, так что пришлось пририсовать скобки.

Он отправил письмо по электронной почте и к своему удивлению уже через пару дней получил ответ.

Билет в Баден-Баден

– Не знаю даже, что посоветовать тебе, но никаких прав у тебя на это наследство нет, – розовощекий, с вальяжно расстегнутым воротом франтоватой сиреневой рубашки, чуть вспотевший, с бежавшим на спинку кресла синим пиджаком, адвокат лихо накручивал спагетти на вилку, и видно было, что еда рождала у него больше энтузиазма, чем вопрос, которым побеспокоил его Вадим.

Вадим, с многонедельной бледностью лица и взглядом тусклым и алчущим одновременно, кажется, лишался последних надежд:

– Но послушай, мы же с ней в официальном браке и, потом, долги…

– Долги, о которых ты говоришь, большей частью оформлены на твою фирму – жена не обязана оплачивать их.

– А Смирнов, – не унимался Вадим, – это же он финансировал предприятие, как насчет его обязательств?

– Проблема в том, что вы не заключили никакого договора на предмет регулярных инвестиций.

– Но мы же родственники…

– Вот и решай все с женой полюбовно – уговори ее погасить долги. Развод сейчас невыгоден тебе: вы слишком мало пробыли в браке, ничего не нажили – ты ничего не получишь. Что до наследства тестя, то по закону оно целиком отходит к твоей жене.

– Черт, черт бы побрал всех этих Смирновых! – елозил в кресле Вадим и даже разгневанным выглядел не впечатляюще. Официанты совсем позабыли о нем и не несли заказ.

– Это, кстати, был бы выход, – хихикнул жующий адвокат. – В смысле, случись что с твоей женой, других наследников, кроме тебя, у нее нет.

Вадим устало зевнул: «Мечтать не вредно».

– Ну хоть что-то реальное ты мне можешь посоветовать? Там же действительно большие деньги.

– Боюсь, только нереальное: алименты по инвалидности – будь ты инвалид; ограничение дееспособности в случае, если она пила или ширялась; признание недееспособной психически больной…

– Стоп! Она же болела, не знаю, правда, чем, но в клинике лежала – клинике неврозов.

– Ну, это не то же самое, что психиатрическая. Нужно серьезное заболевание, шизофрения там, маниакальный психоз, а не это: «Доктор, у меня детские травмы».

– А как вообще это установить?

– При подозрениях назначается судебная экспертиза, больного помещают в стационар. Если подозрения подтвердятся, суд признает гражданина недееспособным и назначает опекуна. Как правило, это близкий родственник, например, супруг. Далее опекун получает право управлять имуществом подопечного. В основном схема работает для родственников пожилых людей с деменцией, чтобы те не разбазарили будущее наследство.

Вадим, чья голова гудела, кажется, еще больше после чашки выпитого кофе, попытался обдумать услышанное. Мысль задребезжала как школьный звонок, запрыгала в висках, сделала голову на пуд тяжелее. Вадиму стоило бы обеспокоиться своим душевным здоровьем, но вместо этого он задался вопросом, а была ли безумна его жена? Все свидетельствовало об обратном, и даже маленькая интрижка с Анной не говорила ни о чем. Лиза со всей ее выдержкой и рациональностью, порой доходящей до цинизма, была последней, о ком можно было такое подумать. И тем не менее Вадим подумал.

На миг Вадима охватила жгучая, бурлящая раскаленным маслом уверенность, что жена его абсолютно безумна. Казалось, безумие это проявляло себя с первых дней их знакомства, скрываясь за отрешенностью, задумчивой тишиной, а после показало себя в хладной решительности ухода из дома. Да весь этот брак для нее был безумием, если подумать. А Вадим был дурной, невнимательный муж, которого если бы не сумасшествие, полюбить было б невозможно.

Но Вадим не знал, любила ли она его. Кажется, ему это никогда не было важно. Кажется, ее безумие вполне устраивало Вадима, пока не обратилось против него. И ему, не имевшему ни безумия, ни любви, а только нараставшую головную боль, крыть было нечем.

Вадим почувствовал страх, поняв, что придется схлестнуться с женой из-за ее наследства. Это был особый, предупреждающий страх несмелого человека, доводящий до тошноты при мысли о предстоящей схватке.

* * *

– Ну что, задрот столичный, как будешь бабло отдавать? – осененное недоброй курносостью лицо Бавыкина лыбилось, обнажая ряд ровных зубов, серо-желтых от кариеса и табака. Дмитрий уже разбил Вадиму губу, прошелся по ребрам и сейчас размышлял, подбить ему глаз или сразу сломать нос. Последнее хотя и было б Бавыкину приятно, но могло поставить крест на дальнейших истязаниях.

Бавыкин любил ставить людей на место. Место человека он определял по собственному внутреннему убеждению. Вадим, по его убеждению, на свое место еще не отлетел.

Бавыкин снова был у Вадима дома. В прошлый раз, воспользовавшись невнимательностью Вадима и царившим в квартире беспорядком, он утянул с коридорной тумбочки связку ключей, так что звонить в дверь ему не пришлось.

Сегодня истек срок, который был щедро предоставлен Вадиму провинциальными кредиторами, поэтому Бавыкин был снова здесь. Так как Бавыкин еще раньше разузнал адрес квартиры родителей, Вадим больше не видел смысла там скрываться. Да и родителей он подставлять не хотел.

Вернувшись в квартиру на Большой Декабрьской, Вадим рассчитывал, что в случае визита Бавыкина просто ему не откроет. Шум Бавыкин устраивать не будет, потому что дом не из бедных – соседи тотчас вызовут полицию, а Бавыкин вряд ли хотел здесь видеть своих коллег.

Но все-таки опасения были, и чтобы их заглушить, Вадим попросту напился. Таким, погруженным в нетрезвый сон, Бавыкин и застал его и тотчас пристегнул его руку к ножке дивана.

Нависая над сидящим на полу Вадимом, Бавыкин понимал, что денег сегодня он едва ли получит, и стремился получить хотя бы моральное удовлетворение. Проблема была в том, что Вадим не понимал, что такое Бавыкин. Этот изнеженный молодой москвич, кажется, никогда не лишался денег на школьные завтраки, не скрывался от хулиганов по подворотням, не стоял под ударами отца-алкаша или армейских старослужащих. Он также не попадал к ментам, за исключением одной короткой поездки в автозаке с либерального митинга, заснятой на видео и трехминутным роликом выложенной в инстаграм. У Вадима не было опыта столкновения с насилием, потому сейчас на Бавыкина он смотрел растерянно и изумленно, как на стихийное бедствие или фонарный столб, в который влетел его автомобиль. «Совсем страх потеряли», – негодовал Бавыкин. С Вадимом ему было сложно.

– Ты думаешь, я сейчас вышибу тебе пару зубов и успокоюсь, но нет, – говорил Бавыкин, хватая Вадима за плечо и пытаясь растрясти в нем страх, – через пару часов сюда подъедет бригада оперов, которым уже проплатили за тебя, они хорошо поищут и совершенно случайно найдут у тебя в доме наркоту. И ты сядешь, поверь мне, зять Манукяна из прокуратуры позаботится об этом.

Вадим вспомнил об остатках марихуаны, спрятанной в пианино, и подумал, что и подкидывать не придется. То ли от алкоголя, то ли от ощутимых ударов Бавыкина по голове, Вадим сейчас находился в состоянии звенящей тупости и как отвратить от себя Бавыкина сообразить не мог. Он просто смотрел на него влажными пустыми глазами вместо ответа, чем еще больше выводил Бавыкина из себя.

– Не спать! – услышал он над собой рев, и струи воды полились по его голове, неприятно попадая под ворот рубашки. Оказывается, он вырубился, и Бавыкин полил его из чайника. Наступило минутное просветление, когда Вадим вдруг почувствовал присутствие третьего в комнате. Он с самого начала был здесь, – вернее, она. Лиза надменно смотрела на него со своего портрета, и по ее взгляду Вадим понял, что ей нравилось все, что сейчас происходило с ним. Она получала удовольствие от его страдания. А у него – у него сейчас даже не было сил, чтобы ее ненавидеть. Нужно было много сил, чтобы объять ненавистью такую женщину, как она.

Вадим опять лишь мелочно злился. Опять обижался на нее.

В его насквозь промокшем сознании, наконец, шевельнулось что-то, дернулось и оборвалось.

Вадим вдруг понял, что может предложить ее Бавыкину.

Вадиму осталось что заложить – свою жену.

– Слушай, у меня денег нет, но они есть у Лизы…, у моей жены, – начал он невнятно, но Бавыкин тотчас приноровился слушать, – все деньги у Лизы. Просто надо найти ее.

– Ха, легко сказать! Ты сам-то давно свою жену видел? Стрелки на нее не переводи. Не надейся, я с тебя не слезу.

– Ты не понимаешь…

– Все я понимаю: я буду жену твою искать, а ты сбежишь. За идиота меня принимаешь, а? – ощутимый пинок в бок растекся по телу Вадима гулкой болью.

– Ты не понимаешь, о каких деньгах идет речь.

– Давай, рассказывай мне сказки!

– Лиза получила от отца очень большое наследство, там миллионы, и не рублей…

– Ну, хорошо, наследство – а что ж ты без гроша? Давеча вон еще один наследник приходил в поношенной куртке, в ботинках заляпанных – тоже миллионер, небось, поехал отсюда домой на метро.

– Это наследство целиком Лизы, оно мне не принадлежит по закону.

– Ну, так и уговори жену сбросить тебе крохи с барского стола.

– Мне не нужны крохи.

– Ух ты! А мне нужны! Мне от тебя к Манукяну идти без копейки совсем не престижно. Сломать тебе что-нибудь тогда надо, чтобы сохранить лицо.

– Ты и Манукян получите гораздо больше, если поможете мне отыскать Лизу.

– Ну, допустим, отыскали мы ее, и что? Как мы на нее повлиять можем? Разве что так, как сейчас на тебя. Ну, повлияли мы на нее, заплатила она нам какие-то деньги, а завтра она в прокуратуру шасть – в генеральную! Кто знает, какие связи ей папаша вместе с деньгами завещал. И что с нами будет тогда? Нет, ну ее, эту дочку Смирнова!

– Она ненормальная…

– Что?

– Она больная.

– Вот точно больная, раз вышла за тебя, губошлепа. Вон, как посмотришь на стене – висит красивая баба. На кой ты ей сдался?

– Она психически больна… была когда-то. В клинике лежала. Мне юрист сказал, это можно использовать против нее.

– Как?

– Признать ее невменяемой.

– Вот если она тебя, придурка, порешит, тогда и будем признавать, – зашелся Бавыкин прерывистым смехом.

– Ее недееспособной можно признать через суд. Тогда суд назначит опекуном меня, ее мужа.

– И что? – смеяться Бавыкин перестал.

– Я смогу управлять деньгами, всеми. Я смогу расплатиться и с Манукяном, и с Фонаренко, и с тобой.

Бавыкин присел на ручку кресла, морщины побежали по его лбу, словно энцефалограмма, фиксируя редкую мозговую деятельность в его голове. Бавыкин сейчас пытался думать сложно. Он пытался понять, можно ли провернуть все то, что обещал Вадим, что для этого потребуется – кому позвонить и к кому обратиться, не брешет ли этот парень про психованную жену и нужен ли им в этом деле Манукян. Цепочка мыслей оказалась непозволительно длинной и оборвалась.

– Ну-ка, еще раз и с самого начала – как для протокола! – гаркнул Бавыкин. «Пусть расскажет еще раз, и еще, и если где-нибудь собьется, будет знать, как меня дурить!», – сердито подумал он. Но мечты, мечты о больших деньгах уже охватывали его, застилая глаза туманом. Туман пробирал до мурашек и простирался далеко-далеко, подступая к порогу почернелого деревянного дома в рязанском поселке. Москва начинала оправдывать надежды.

* * *

Проехав несколько километров Новорижского шоссе и свернув на одном из поворотов, «тойота» Вадима остановилась на подступах к приземистому замку, родовому гнезду Смирновых, сложенному в начале девяностых из красного кирпича. Этакий оплот феодала, окруженный внушительной стеной, напоминал о тех временах, когда денег было меньше, а опасностей – больше. Люди уровня Смирнова давно пооставляли свои старые замки, сменив их на белоколонные дворцы – гибриды барских усадеб и советских домов культуры, или на современные шале со страниц западных журналов. Цитадель Смирнова все держалась, свидетельствуя о старомодности и непритязательности ее владельца, о нежелании менять обжитые места.

– Домик что надо у тестя твоего, – одобрительно присвистнул Бавыкин, отдавая должное «классическому стилю», популярному в провинции до сих пор. – Наворовал, видать, много, а сильно не выпендривается. Забор вон отгрохал какой.

Не слушая его, Вадим несколько раз призывно посигналил. Он ожидал открытия ворот, но распахнулась лишь боковая дверь. Показался Семен, один из смирновских охранников. Чинно, без спешки он проследовал к машине.

– Здравствуй, Вадим! Давно тебя не видел. А в доме и нет никого, кроме меня, – произнес этот седоусый отставной военный, глядя не столько на Вадима, сколько на его сопровождающего.

«Колючий старик, – подумал Бавыкин, – небось, вохровец».

– Ты по какому-то делу? – спросил Семен.

– Я по делу, – ответил Вадим нетерпеливо и кратко. – Открой ворота – мы заедем.

Семен задумался, напрягая лоб:

– Тебя я могу впустить – ты муж Елизаветы Георгиевны, а вот кто с тобой рядом?

– А тебе ли не все равно, папаша, кто я? – взвился Бавыкин.

– Я здесь все охраняю, – пояснил Семен, выдерживая прежний спокойный тон.

– А мы не украдем.

– Послушай, Семен, давай мы заедем, а там разберемся, – увещевающе попросил Вадим.

– Елизавета Георгиевна велела посторонних не пускать.

– Лиза – так она здесь?! – воскликнул Вадим.

– Она была здесь пару недель назад – приезжала на похороны отца. Тебя я на похоронах не видел.

Пропустив упрек мимо ушей, Вадим с нетерпением продолжал:

– А уехала куда?

– Не знаю, не посвятила меня в планы.

– В Россию или за границу?

– Говорю же, не знаю.

– Послушай, – обратился к Бавыкину Вадим, – давай ты пока здесь подождешь, а я пойду в дом и попытаюсь выяснить, куда уехала Лиза.

– Чего это? – возмутился Бавыкин. – С какой это стати?

– Ну, видишь, Семен не пустит тебя.

– Э-э-э, – поманил Бавыкин охранника, – ты чего самоуправствуешь? Я вообще-то с ним, друг семьи, так сказать.

Но Семен не удостоил его ответом.

– Ты напрасно плохо о нас думаешь. Я, может, из органов, – заветная корочка раскрылась перед носом Семена.

Семен с прищуром осмотрел удостоверение рязанского омоновца:

– Корка у тебя, может, и ментовская, а рожа – бандитская, – заключил он. – Без постановления не пущу. Вадим, проезжай один, если хочешь.

– Я из машины не вылезу, – запротестовал Бавыкин, – вон, накрапывает – стоять тут под дождем.

Вадим хлопнул дверцей «камри» и последовал за Семеном за забор.

– Старая вохра, – проворчал Бавыкин им вслед.

Оказавшись в доме Смирнова, Вадим вновь испытал смешанное чувство победы и поражения: надменный и самоуверенный хозяин был мертв, а Вадим – жив, однако он так и не стал хозяином дома. Как много Вадим потерял: если бы с Лизой он повел себя по-другому, в его жизни сейчас не было Бавыкина и неоплатных долгов, а был бы этот дом, неограниченный счет в банке и красивая, пускай и сумасбродная, жена. Если бы он тогда послушал Смирнова и, позабыв о гордости, поехал за Лизой, или хотя бы взял у Смирнова ее адрес в Аликанте, – сейчас были бы идеи, где ее искать. То, что пришлось выдумывать план присвоения Лизиного наследства и вовлекать в это дело Бавыкина, было гадостью, о которой Вадиму неприятно думать. Если бы только Вадим умел от души, на всю катушку ненавидеть, то ненависти было бы достаточно, чтобы оправдать этот план. Но Вадим так выразительно ненавидеть не умел – гораздо более он умел обижаться.

Усилиями Бавыкина предложенный Вадимом план за несколько дней оброс деталями и перестал казаться нелепым. Благодаря своим контактам в полиции Бавыкину удалось выйти на главврача одной подмосковной психиатрической клинки. Этот главврач обещал оказать помощь в деле, и даже посоветовал нужного судью. Со слов Бавыкина, все складывалось как нельзя лучше.

Бавыкин вообще был доволен, и это пугало Вадима. Его пугала перспектива не найти Лизу, но также и перспектива найти ее, потому что за этим последовал бы полнейший криминал. Наверное, можно было бы уговорить Лизу дать денег и откупиться от Манукяна и Фонаренко, но как избавиться от Бавыкина? Бавыкин о своих провинциальных нанимателях уже позабыл: он отныне работал на себя, хотя и пытался убедить Вадима, что он с ним в одной команде. Он по-прежнему держал Вадима в заложниках.

Вадим мог сбежать от Бавыкина, если бы был уверен в Лизе – но в ней он был уверен меньше всего. Она его оставила, и не было никаких гарантий, что она согласится вернуться и начать все с начала. Надежда разделить с ней наследство Смирнова таяла, а значит, Дмитрий Бавыкин был нужен Вадиму. Лишенный сентиментальностей Бавыкин сделает все как надо, пока Вадим постоит в стороне.

– Это ты убирал здесь? В доме так чисто.

– Горничная приходила с утра, – ответил Семен. – Она приходит дважды в неделю, как заведено.

– А кто вам теперь всем зарплату платит – Лиза?

– Не знаю, деньги просто поступают на счет.

Удивительное дело, но после смерти хозяина дом продолжал жить как обычно. Мозг давно умер, а тело продолжало существовать: кровь бежала по жилам, легкие наполнялись кислородом, мерно стучало сердце, – а все благодаря денежным потокам, шедшим из фирмы, зарегистрированной в княжестве Лихтенштейн. Хорошо настроенный механизм не требовал вмешательства или регулировки. Так без Смирнова, он мог проработать и год, и два.

– Мне нужно осмотреть кабинет, – сказал Вадим, отчаянно дергая закрытую дверь за ручку.

– Он заперт, – констатировал Семен.

– Лиза заперла?

– Нет, запер я по ее указанию.

– Ну так открой!

– Не могу – не велела открывать.

– Ты что, издеваешься, что ли?! – вскрикнул Вадим с неуверенностью и возмущеньем. – Я вообще-то ее муж – муж твоей хозяйки!

– Послушай, ты бы Лизе позвонил, поговорил, она скажет мне кабинет открыть – так я сразу открою, – отвечал Семен, и по его неловкости и успокоительному тону было понятно, что без ее приказа он не отопрет дверь.

– Тогда дай мне ее номер!

– Вот, – подал Семен Вадиму свой смартфон, – но кажется, номер она сменила. После ее отъезда пытался с ней связаться, не отвечает телефон.

Вадим прокрутил список контактов в телефоне Семена, нашел ее имя, и да, это оказался номер, который и у Вадима был.

– Слушай, если не откроешь – взломаю дверь!

– Этого я не позволю, – произнес Семен сухо. – Ты, конечно, ее муж, но откуда мне знать, что там между вами. Знаю, что вместе вы не живете – а вдруг уже развелись? Из кабинета пропадет что, а я отвечай.

В бессилии Вадим звонко ударил в дверь кулаками.

– Не психуй, – прозвучало уже как приказ. Даже охранник в доме Смирнова ни во что не ставил его.

Все, что оставалось Вадиму, это подняться наверх и попробовать поискать в комнате Лизы – благо, что Семен не препятствовал этому.

Необжитая комната была полупуста. Лишь следы временного, короткого пребывания были оставлены здесь: томик Франца Кафки на прикроватной тумбочке, забытая на консоли губная помада; свитер, который, вероятно, не поместился в чемодан. Стены цвета чайной розы, шторы майской зелени должны были замкнуть в себе идеальный девичий мир и были полны меланхолии без своей хозяйки.

Здесь же обнаружился стационарный компьютер, и Вадим решил начать с него. «Только бы не запаролен, только бы…», – молился Вадим, и на этот раз повезло. Вадим судорожно начал просматривать последние сохраненные файлы, – и вот, среди немногих документов на рабочем столе маршрутная квитанция на самолет!

Вылет из Москвы одиннадцатого марта этого года, прибытие в Баден-Баден в четырнадцать с половиной часов.

«Что это – конечная цель путешествия или пересадочный пункт?»

Вадим забил в строку поиска «Баден-Баден», и вуаля – целая папка с таким названием! Создана три года назад и только фотографии в ней. Значит, Лиза бывала в Баден-Бадене раньше. И не только она – на фото и ее отец, и человек, которого Вадим знал по семейным шашлыкам Смирнова – Виктор Мещерский. Старая архитектура Бадена, игрушечная помпезность, открыточный лоск, улыбающаяся Лиза в кадре, – «и почему она не любила вести инстаграм?», – и дом, несколько раз один и тот же двухэтажный особняк серого камня, с боссажем на углах и балконной балюстрадой, и здесь же Смирнов, Мещерский, Лиза. Наверняка, были и шашлыки.

«Отец полетел в Баден-Баден, к Виктору Александровичу, – вспомнилось вдруг Вадиму голосом Лизы. – Конечно же, ведь Мещерский в Баден-Бадене жил! Его в России было не застать. Так значит, Лиза сейчас в его доме? Обратный рейс на самолет у нее восемнадцатого апреля. Пока не поздно, надо лететь в Баден-Баден и искать ее там!»

* * *

Вадим даже на это не надеялся, но Бавыкину удивительно быстро сделали шенгенскую визу в абсолютно чистый паспорт, а еще Бавыкин по своим каналам пробил, что Елизавета Георгиевна Смирнова Российскую Федерацию покинула одиннадцатого марта этого года и обратно не возвращалась. Бавыкин был полон решимости отыскать Лизу за бугром.

«Не хочет отпускать меня – боится, что сбегу, – кусал Вадим локти. – А я бы и сбежал: только бы с Лизой все уладилось, и тогда я пошлю Бавыкина к черту. Что он сделает мне? У Лизы столько денег, что она придумает, как избавить меня от него. Долг Манкуяна мы погасим – а что такое Бавыкин без Манукяна и его прокурорских родственников? – Пустое место!»

Вадим был полон оптимистических мыслей и когда регистрировал багаж на самолет, несмотря на то, что Бавыкин дышал ему в спину:

– Ха, когда б еще слетал за границу! – радовался Бавыкин. – Я ж, не поверишь, вообще никогда там не был. Вон заграник сделал, чтоб к тестю съездить на Украину, а то теперь не пускают без него.

Не поворачиваясь к Бавыкину лицом, Вадим хмурился: «Таких как Дмитрий Бавыкин вообще из этой страны выпускать нельзя». По мере приближения к паспортному контролю родина все больше превращалась для Вадима в «эту страну».

– А командир еще хотел отобрать у нас эти паспорта, говорил: нефиг в Турцию – езжайте в Крым. Что, зря присоединяли, что ли? Еле упросил его – у меня ж тесть после инсульта. Лекарства, отвести чего надо там. А на Крым все равно денег нету.

Нет, родина упорно преследовала Вадима в лице Бавыкина, и ее даже нельзя было сдать в багаж.

– А тут Баден-Баден! – Дмитрий упорно произносил название города с мягкими «е». – А почему такое название, двойное?

– Мэр города заикался.

– Серьезно? Ха!

Наконец они были в зале ожидания. Наполненный      воздухом и солнцем, аэропорт готовился их отпустить. Уже пристыковали самолет, нетерпеливые пассажиры составили очередь на посадку. Чтобы расслабиться перед полетом и не созерцать толпу, Вадим закрыл глаза и тут же получил толчок в плечо.

– Я не понял, а этот откуда здесь взялся? – воскликнул Бавыкин.

У вендингового автомата, добывая себе бутылку воды, стоял, приткнув у ног бывалую дорожную сумку, Михаил Старостин, aka Мещерский, по всему, тоже ожидавший посадки в самолет.

Бавыкин резко снялся с места, но Вадим ухватил его за рукав:

– Стой: устроишь шум, и мы не улетим никуда. Давай лучше я поговорю с ним.

Бавыкин вернулся на место – не хотелось оказаться снятым с рейса за дебош. Хорошо, что коньяк в дьюти-фри оказался дорог, а то бы не удержался.

– Ладно, только здесь, не уходя из зала – на моих глазах.

«А ведь он тоже в Баден-Баден, но зачем: по своим делам или к ней?», – спросил себя Вадим, хотя в том, что Михаил едет к ней, почти не сомневался.

– Привет, – услышал Михаил протяжный, с грустными нотками голос и, оборачиваясь, не сомневался, что Вадим стоит рядом с ним.

* * *

«Добрый день, Михаил!

Как странно, что мы не знакомы с вами. Я хорошо знала Виктора Александровича, но абсолютно не знаю вас.

Но мои юристы сказали, что с вашими документами все в порядке. Я и сама изучила их и ничего подозрительного не нашла.

Такое бывает, что люди расстаются и не общаются больше, как ваши мать и отец, – хотя мне и трудно это понять. То, что ваш отец не поддерживал связи с вами – большое с его стороны упущение, но речь сейчас не о нем.

Нам, безусловно, необходимо встретиться и решить все вопросы, которые беспокоят нас обоих.

Я не хочу писать здесь детально, потому что рассчитываю увидеть вас.

Но я сейчас не в Москве и в России в ближайшее время не появлюсь.

Есть ли у вас возможность приехать в Баден-Баден на несколько дней? Я сейчас там.

Баден-Баден должен быть для вас еще тем интересен, что здесь находится дом вашего отца – я остановилась в нем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.