Александр Стоянов
Чаепитие за горизонтом событий

С улыбкой посвящается моей дорогой семье, друзьям и всем тем людям, которые неотступно, сами того не зная, помогали находить слова.

Отдельная благодарность Факультету международных отношений СПбГУ и г.Санкт-Петербургу…

Дисклеймер

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми, а также существующими и существовавшими организациями, компаниями и иными юридическими и физическими лицами и их интеллектуальной собственностью случайно.

Предисловие от автора

Вечер. О чём Вы думаете, когда видите садящееся солнце? Какие чувства наполняют Вас изнутри? Что в них особенного? Стоит ли придавать этому значение?

Такими вопросами я задаюсь каждый раз, когда горизонт скрывает небесное светило, но ответ редко остаётся неизменным. Быть может, приходит опыт или мудрость, а может, просто влияют сиюминутные обстоятельства… Одно могу сказать точно, что верное объяснение Вам даст только профессионал. Я же вполне обыкновенный среднестатистический человек, который слишком часто в своей жизни прибегал к крайностям и поспешным суждениям, поэтому не претендую на истинность – только на искренность. Нередко люди путают эти понятия или подменяют одно другим. В общем-то, в отдельно взятом контексте я поступал, да и поступаю время от времени так же, но сейчас важно отделить зёрна от плевел. Не поймите неправильно, это равнозначные по своей важности категории в масштабе общемировой и общечеловеческой значимости, но в субъективности конкретных жизненных обстоятельств, так или иначе что-то из этого может терять в весе.

Так вот, этот самый момент, когда Вы едете в автобусе и слегка зажмуриваетесь оттого, что сквозь стёкла пробиваются уже ослабевшие нежные лучики, или сидите в офисе, приготовившись закрыть жалюзи, но вдруг бессознательно задерживаете дыхание, любуясь редким не пасмурным заходом. А может, Вы сидите на тёплых, прогревшихся за день камнях, погрузив уставшие ноги в прохладную морскую воду и вдыхаете сумеречные ароматы уходящего дня, или сидите дома, потягивая горячий чай, кофе, какао, при этом обняв свою вторую половинку и наслаждаясь близостью. Что Вы чувствуете? Тепло или холод? Только ли счастье? Подумайте, как задумался и я буквально совсем недавно.

Это был самый обыкновенный и непримечательный вечер, когда, открыв дверь в квартиру, человек наконец позволяет себе выдохнуть и немного расслабиться. Под ноты лёгкого джаза, перебиваемые звуками греющегося чайника, в комнате наполненной запахами приготовленного ужина, я просто сел перед распахнутым окном и погрузился в это мгновение с головой. Как-то так сложилось, что весь ворох накопившихся проблем вдруг канул в глубины чертогов разума, и не осталось ничего, кроме момента и меня. Конечно, немного лукавлю, ведь полностью отключиться так и не вышло, да и нельзя абстрагироваться от всего, оставив себя и момент, – мы же не в вакууме живём. Тем не менее именно такое описание позволяет подчеркнуть смысл и важность события, уловить то самое, что хочется видеть в словах carpe diem.

И самое удивительное – не то чтобы солнце садилось как-то слишком отлично от обыкновенного или в этих обстоятельствах было что-то объективно необычное – просто что-то переключилось внутри. Это переключение в большинстве случаев ощущается не как что-то конкретное – оно скорее подобно внутреннему нехарактерному возбуждению, которое переходит в довольно всеобъемлющее спокойствие и лёгкое, но прочное ощущение счастья. Вот так просто сидишь, улыбаешься, пока скулы не заболят, и наслаждаешься мгновением, неповторимыми секундами.

Наконец прекрасная звезда скрывается за линией обозреваемого пространства, переиграв в небе всеми возможными оттенками и отблесками, так точно подмечаемыми импрессионистами, и становится прохладнее. Не потому, что в окно порывается лёгкий ветер, нет – это холод скорее внутренний, не столь связанный с непосредственно физическим явлением снижения температуры. Вы наблюдали такое явление?

Думаю, его может при очень большом желании проследить каждый – нужно только сконцентрировать внимание на ощущениях. Но это не точно, всё ведь очень относительно, и едва ли хоть один человек может претендовать на полное понимание природы и сущности homo sapiens.

Однажды, пару лет назад, меня спросили, почему ближе к концу дня, когда спускаются сумерки, становится грустно и одиноко. По собственному опыту могу сказать: когда заходит солнце, все мы очень остро начинаем нуждаться в новом источнике света или тепла, а не находя такового, впадаем в сонливое состояние или грусть, для которой, казалось бы, нет ни одной видимой причины. Естественно, говоря о грусти, я не подразумеваю глубокую печаль и тоску – так, лёгкое чувство, которое, тем не менее, в зависимости от иных событий может обретать как мизерные масштабы, так и всеобъемлющие, доходящие до самой крайности, «до туда, где кончается горизонт» представлений о возможности и реализуемости будущего, настоящего и существования прошедшего. В этот самый момент хочется обнять кого-то очень дорогого и близкого, и при этом совсем не обязательно говорить что-то – достаточно просто чувствовать, что ты кому-то нужен, что ты освещаешь чью-то жизнь, а кто-то освещает твою. И в эту секунду, «тьма с давних времён процветающая в пустоте, уступает место чистому свету», который все мы ищем, и, как правило, находим. Естественно, отнюдь не только объятья и родные существа ликвидируют чувство наползающего одиночества (это, конечно, перегиб и изрядное преувеличение – речь не только об одиночестве, но это громкое слово, пожалуй, самое лаконичное), эту роль могут выполнять просто какие-то любимые вещи, воспоминания, ситуации, вдыхающие жизненную силу в естество личности.

Вы знаете, для меня, вопрос о грусти и одиночестве сопровождающих сумерки – это один из тех вопросов, мысли в отношении которого сохраняют определённое, выверенное с того самого момента, русло. Интересно, что ответ тогда возник сиюминутно, мгновенно, что случается не так часто, так ведь? Позднее с братом мы возвращались к этому вопросу, наслаждаясь отменным яблочно-вишнёвым соком, дополненным горячими хрустящими сэндвичами, композициями Луи Армстронга, Фрэнка Синатры и видом восходящего за окном светила, с той только особенностью, что огненный шар наоборот скользил вверх по небосводу.

И, как только первые лучики скользнули по нашим лицам, слова стали излишни. И только игла на стареньком электрофоне неспешно скользит по винилу: «But no matter where you go you're gonna find that people have the same things on their minds…»

P.S. Ну а теперь непосредственно о сборнике. Меня всегда подогревало искреннее желание закончить его как можно скорее, хотелось поделиться сборником с окружающими, но его написание растянулось на многие годы – семь лет точно. И вот теперь я чувствую себя родителем, который отводит своего ребёнка в школу, и это оказывается так тяжело – отпустить его, дать ему сепарироваться, понять, что он теперь что-то гораздо большее, чем просто часть твоей жизни. Даже удивительно, как сложно, оказывается, дать ему быть чем-то самостоятельным, отпустить прошлое и многие воспоминания, людей, тепло, которое ты когда-то вложил, отпустить всё это в окружающий мир… В общем-то, мне хочется верить и я буду искренне рад, если читателю будет по пути с этим непутёвым и немного фриковатым, но очень непосредственным школьником. Спасибо за то, что пришли его поддержать в первый школьный день!

Lepidoptera Linnaeus

Мотылёк бился о стеклянную стенку. Метался в этом пространстве. Прекрасный мир был везде вокруг, но так далеко. Слишком далеко, а сил было всё меньше. Но борец отчаянно стремился к свободе, пытаясь силой проложить себе путь.

Мистер Фрост сидел и смотрел на этого маленького чудака. Хотелось смеяться и плакать. За окном в предночных сумерках медленно разбивались капли весенней грозы. В камине догорали старые трухлявые переплёты каких-то забытых книг, прячась в угольках истлевающей рамы, которая когда-то была частью старинного холста, изображавшего какое-то очередное сумасбродное людское побоище.

Мотылёк всё бился и бился, пытаясь найти выход. Лёгкий слой пыльцы с нежных крыльев укрывал внутреннюю поверхность стекла.

Нужно было выбирать, выбирать между тщеславием, гордостью и тем, чего требовала душа. Чертовски сложный выбор с учётом того, что ответственность за решение предстояло взять одному.

Капли сильнее забарабанили по окну, будто мириады крохотных молоточков застучали по струнам фортепиано.

С каждой минутой выбор становился всё более невыносимым – можно ли брать на себя ответственность за неосуществлённые желания другого, такого хрупкого и нежного существа. Можно ли лишать кого-то того, что, быть может, является самым дорогим? Мистер Фрост по-прежнему сидел и смотрел на мотылька.

Сверкнула молния, ей ответил гром, и буря за окном стихла. Дождь перестал. Мотылёк нашёл пролом в стеклянной стене и вылетел через верх пустого графина. Мистер Фрост прошёл в соседнюю комнату и крепко обнял спящую мисс Гейл, почувствовав каждой частичкой своей души, что нашёл то, что искал больше всего. Он ещё не знал её ответа, но уже чувствовал, что и она сделала свой выбор. Через несколько мгновений он заснул. Стук сердец, и дыхание двух людей слились воедино, две разлучённые когда-то давно частицы стали единым целым.

В камине догорали последние строки Прокламации, по кухне летали обрывки нот. А над головами спящих легонько и неслышно парил мотылёк. Кто-то заглянул в окно, запечатлев своё дыхание теплом на стекле, и оставил три листа бумаги на письменном столе – один чистый лист, один пустой лист с заголовком «Прокламация» и один чистый нотный лист – и растворился в ночи.

Тепло

Удар за ударом вокруг раздавался,

Клубился и бился над просекой…

Отзвуком тихим и низким, и близко

К колосьям дышал.

На поле нескошенном,

Ветром подёрнуты, гнутся, молчат…

Пелёнкою застланный,

Ей строками отданный,

Красный алеющий смотрит…

Где думы белеют… Под шёпот

И шелест внимают с небес короли,

Волчица пока не завоет…

Взлетит и опустится, крыльями скроет,

Вернёт восвояси,

Где пена, и соли, и тополь, и вербы

Склонившись к Вальхалле взовут…

И снова дыхание близко к колосьям,

И вторят неверному вздоху…

Садилось закатное солнце, лёгкими нежными ладонями обнимая лица усталых крестьян. В воздухе носились запахи скошенного сена, мёда и подкрадывающейся осени. Полевая живность, лишаемая с каждым днём крова и пропитания, копошилась на ещё не убранных окраинах поля. Вокруг постепенно смолкали звуки старинных народных песен, с которыми спорилась работа и жизнь наполнялась очарованием звуков, таивших силы и мудрость предков.

Сирко, подобно многим молодым, с добродушной улыбкой человека, выполнившего добрую работу, стоял, подперев косу своими могучими руками, и смотрел, как исчезал за горизонтом хранитель жизни. В душе горело счастье без мыслей и любовь к миру, который так щедро одарял человека богатствами – от этого невообразимого чувства перехватывало дыхание.

Шло время, а хлопец всё стоял, созерцая эту картину, пока последний краешек светила не ушёл озарять своей благодатью других. Тогда он неожиданно вспомнил, что отец просил его поспеть пораньше, чтобы потолковать о завтрем. Юноша быстро очнулся и лихим бегом пустился к хутору. Ветер, свистя в ушах и играя волосами, вещал, поминутно перескакивая с события на событие в своём ежедневном повествовании. Мощная фигура атлета уже через несколько минут показалась из окошка хаты, вдыхая вечерний воздух и последние слова смеркающегося дня. Он как раз успел к началу ужина.

После ужина разошлись все, кроме отца, который курил люльку¹, матери, которая прибирала последние тарелки со стола, и Сирко, стоявшего возле и намеревавшегося извиниться перед отцом, прежде чем поговорить о том, что хотел донести до него Василь этим вечером.

– Отец, прости меня, слишком красно было в поле – засмотрелся, – виновато вымолвил хлопец.

– Это ничего – молодость, помню себя в эти годы. Пройди, присядь рядом, нам есть, о чём поговорить, – ответствовал отец. – Ты знаешь, Сирко, я давно хочу потолковать с тобой. Ты уже достаточно взрослый, чтобы говорить о женитьбе. Я понимаю, что ты старательно избегаешь этого вопроса, трудясь на благо семейства и живя миром вокруг. Но тебе пора жениться, посмотри на своих братьев – в твоём возрасте они уже давно нашли себе невест, и тебе пора присмотреть наречену.

Сирко, внимательно слушавший отца, беспокоился, ожидая дальнейшего, но его волнение выдавал лишь румянец на щеках, который легко можно было списать на многое другое.

– Ты думал что об этом, или так и будешь в девках ходить до конца жизни? – подытожил Василь.

– Отец, я думал, но нигде дотоле не случалось мне найти тую особую дивчину, которую мог бы я назвать своею невестой. Много красивых и умных, да не те.

Василь молчал, вдыхая дым из трубки и медленно выпуская его. В очаге мирно пылали угли, лица становились всё темнее, пора было отправляться ко сну, но хозяин медлил, явно над чем-то крепко задумавшись.

– Завтра ты уедешь, сыну, и дорога у тебя будет долгой. Твоя матушка-земля будет ждать тебя, а мы с матерью – молиться за твоё здравие. Но ты инший², и место тебе с равными, так что назавтра возьмёшь Хустку и поедешь на ней в академию до Киева. Не упрямься, – дополнил отец, видя протесты сына, – это уже решённый вопрос. Уедешь с рассветом – вот тебе немного карбованцев, чтобы ты смог жить, а когда доберёшься, тебя встретит дядя Павло – он там преподаёт. Возьми грощи и иди, не спорь с отцом.

– Отец, я благодарен вам за всё, но я не заслужил – это скопленные вашим тяжким трудом деньги! Я не готов.

– Всё сын, пора спать, идём. Добранич.

– Добранич, отец.

Василь ушёл спать. А хлопец посидел ещё немного за столом, и, думая, что всё происшедшее ему только привиделось, ушёл также спать. Тем временем догорали последние угли в печи, медленно, как будто живые, они уходили один за другим в мир теней. Паук в углу, сытно поужинав домашними паразитами, тоже укладывался спать. В этом доме, таком тёплом и уютном, иначе редко случалось.

Кир – полноправный член семейства, хоть и пёс, грелся у гаснущего огня, шумно вдыхая воздух посреди тишины погружённого в сон дома. Он как настоящий хранитель оберегал покой сердца этого дома – очага. За окном исполняли свои ночные песни сверчки, а месяц одарял их волшебным светом. Завтрашний день будет совсем другим, но никто и ничто об этом ещё не догадывалось.

Наутро пришли серые, будто тени, люди. И потушили очаг, и загасили свечи многих в этот мрачный день. Ударила гроза, холодные капли мешались с кровью, грязью и землёй, омывая восковые фигуры. Сирко лежал подле хаты и глазами, полными надежды, подёрнутой последними нотками страха, смотрел вечным пронзающим взглядом в небо. Пришла весна и пришли зелёные люди, а Сирко так и лежал, взирая глазами червоных маков в небесную глубину. Маки тянулись по весне к солнечному свету.

В тех местах и поныне, говорят, волшебные закаты, а земля дарит тепло, которое вобрала в себя от людей, отдавших свою душу.

Оборотень

Шёл мелкий дождь. Его иногда называют моросью, но едва ли это правильное название. Звучит как-то неприятно, будто говоришь с отвращением, эдаким брезгливым пренебрежением. На самом деле это миллиарды мигрантов спешно покидали свой дом, чтобы попасть в новый, а в итоге своего длинного, временами многовекового, путешествия снова вернуться домой. Хотя вряд ли их это сильно волновало – какая-то печальная предопределённость.

Ричард стоял на пороге своего одинокого домика и всматривался в непроницаемую глубину расстилавшегося леса. Глубокий, дремучий, живой – этот природный страж, казалось, оберегавший какое-то неведомое сокровище, шептал, говорил, кричал, шумел и одновременно с тем молчал. Где-то в этой страшной глубине украдкой прятался он – тот, кого траппер боялся больше всего, но в то же время жаждал увидеть и победить. Монстр, который изо дня в день подкрадывался всё ближе и ближе, разрушая мир и покой обитателей окрестностей. Он крал, убивал и был беспощаден, нарушая тишь и покой заповедных лесов. Индейцы местных племён Кри прозвали его онипахтаку³.

Ричард закурил трубку, набитую старым добрым табаком, привезённым откуда-то из Флориды заезжим торговцем. Выпуская клубы серовато-белого дыма, он посмотрел на поляну, где были сложены наколотые дрова, грустно промокавшие под мелкими небесными слезинками. Обернулся, посмотрел на свою срубленную хижину, местами изрядно поеденную насекомыми, на понурую клячу, стоявшую под навесом, почесал свою седеющую голову и задумался. Видимо немало времени и когда Ричард очнулся – на дворе уже смеркалось.

Вдруг слева послышался резкий шум в ветвях. Траппер насторожился. Где-то там же затрещали сучья, а в отдалении послышался ужасающий дикий рёв, пронзающий душу своей болью и безотрадностью. Лошадь нервно заржала.

Ричард схватил топорик и карабин и побежал туда, откуда донеслись звуки. Он пробежал разорённые норы мелкого зверя, сбитые гнёзда каких-то птиц. Поваленные вековые деревья. Где-то замшелые, а где-то ещё яркие белые кости всякого малого и большого зверя – от енота и до лося. Так он бежал, пока не стемнело окончательно, тогда, не разобрав дороги, он споткнулся и растянулся всем своим телом на лесной прогалине, едва не угодив носом в лужу.

Вышла луна. Когда он очнулся, дождь по-прежнему россыпью бриллиантов ниспадал на лесные просторы. Ричард заглянул в лужу, что была перед ним, и остолбенел. Из воды на него смотрел искажённый злобой, чёрствостью и хладнокровной жестокостью лик чудовища. Он смотрел и смотрел, и с каждым мгновением всё больше понимал, что нашёл искомое зло. Вот он, монстр во всём своём обличии. Вот тот, кто убил несчастных животных, тот, кто ради забавы убивал и грабил честных лесных обитателей, тот, кто повалил лесных великанов, чтобы доказать свою власть, тот, кого поклялись уничтожить индейцы Кри – это он сам. Он понял, что, пытаясь найти и убить проклятого гризли, который жестоко расправился с бедной женой Ричарда много зим тому назад, он стал худшим ужасом этих мест, который в порыве мести ослеп…

С тех пор никто его не видел. Местные жители говорят, что он сгинул в болотах, что прячутся в лесных чащобах. Местные органы власти сходятся на том, что с ним расправились индейцы, приводя в доказательство сожжённый дом и исчезнувшую без сбруи лошадь. Но сами Кри говорят, что Великий дух дал ему просветление, и траппер ушёл к последним переселенцам из почти полностью забытого племени Онейда, где обрёл покой, доживая свой век в борьбе за оплату непомерного долга перед этим миром. Какая история правдива – каждый определяет для себя сам.

Золото

Потрескивали угли. Маленькое чудо – коротенькая жизнь, созданная, чтобы украсить этот мир, отдать тепло и исчезнуть. Прекрасная роза со всеми переливами золота, солнечных лучистых тонов и алых губ. Такоё тёплое и маленькое существо, которое в холодный зимний вечер согревает закостеневшие от холода сердца. Сердце, которому суждено биться совсем чуть-чуть, но отдавать неимоверно много.

Месье Реми сидел рядом и ни о чём подобном не думал. Он пил крепкий кофе в «Кафе де ля Пэ» на углу площади Оперы и бульвара Капуцинок, мельком поглядывая на новостную сводку в «Фигаро». За окном спешно проносились экипажи, а не слишком богатые люди, что не могли позволить себе такую роскошь, старались как можно скорее добраться до тёплого очага. Зима 1885 года выдалась очень холодной.

В этот день у месье должна была состояться встреча с представителем Французского географического общества. Планировалось обсудить условия финансирования экспедиции в северные широты, в которой был заинтересован месье Реми. Дело в том, что новые золотые месторождения в северной части бывшей Новой Франции, обнаруженные местными трапперами, давали серьёзную для волнений среди банкиров по всему миру, и наш герой не хотел оказаться не у дел. Ведь кусок золотого пирога никогда не бывает лишним. Поэтому, ожидая месье Тиро, он нервно поглядывал на часы, которые не решался спрятать в карман своего тёмно-бурого жилета. Но время не шло быстрее – оно с ужасным упорством отказывалось ускориться хоть на мгновенье.

Вдруг он почему-то абсолютно случайно посмотрел в сторону соседнего столика. Прошла какая-то секунда, даже меньше, он положил несколько франков возле чашки кофе – достаточно, чтобы оплатить заказ и заодно порадовать услужливого официанта. Спешно накинул своё пальто, головной убор и вышел быстрым шагом, почти выбежал. Поймав первого попавшегося возницу, он только сказал: «На Аустерлицкий вокзал, как можно скорее!» А затем в ошеломлении стал всматриваться в проплывающие вокруг пейзажи.

Он верил, что должен успеть, иначе и быть не могло. Через десять с лишним минут месье Реми уже прибыл на вокзал, рассчитал извозчика и полетел к кассам.

– Один билет до Тулузы, ближайший! – сказал он полусонному замёрзшему кассиру. – Багажа нет, класс – какой остался. Несколько удивлённый кассир выдал соответствующий билет на поезд, который вот-вот должен был отойти и спешно выпускал пары.

Ещё мгновение и локомотив дрогнул, лёгкий толчок пронёсся по всему составу от головы до хвоста, заскрежетали колёса – огромный дремлющий огнедышащий дракон отошёл, едва наш герой успел подняться в вагон.

Дорога была долгой. Казалось, огромное чудовище, проглотившее всех несчастных людей, движется намеренно медленно, как будто после обеда, чтобы успеть переварить свою добычу. Месье Реми попал в очень простой вагон, чуть ли не для самых бедных пассажиров, но ему повезло: вокруг не было почти никого, поэтому он уставился в зимнюю серовато-белую даль, нервно покусывая губу и поминутно вынимая и отправляя обратно свои карманные часы.

Спустя полчаса ему надоело, рука устала, и он просто безжизненно опёрся на стенку. Голод – эта противная человеческая слабость – начинал давать о себе знать, ведь, кроме получашки кофе, месье Реми ничего не приходилось потреблять в это утро.

Так прошло около девяти часов. Наконец поезд прибыл на перрон вокзала Матабио. Месье Реми поспешно сошёл. Увидев одинокого скрипача, который переводил дух, закончив играть Концерт №4 фа-минор «Зима» Антонио Вивальди, герой немедленно направился к нему:

– Добрый день! Прошу прощения, месье, не подскажете, на бульваре де Страсбур до сих пор продают лучшие цветы в городе? – вымолвил он, приближаясь к замерзающему музыканту.

– Добрый день, месье! Хотя он был бы ещё добрее, если бы не такой ужасный холод, – хриплым голосом ответствовал Жак Бугро. – Так и есть, там уже многие годы находится лавка с цветами, но Вам придётся поторопиться до закрытия – в такой мороз они не будут слишком долго ждать покупателей.

– Благодарю! – сказал тулузец. – Возьмите эти часы. Продав их, Вы сможете отогреться и сберечь свой талант для более погожих деньков, – дополнил месье Реми, протягивая свой карманный счётчик, неумолимо сокращавший его жизненное время.

– Благодарю Вас, месье, но не стоит, я ведь не сделал ничего существенного! – с неподдельным удивлением в голосе воскликнул бы Жак, но голос его уже не слушался, и поэтому вышло так, что он едва просипел эти слова.

– Вы сделали для меня так много! Просто пока этого не понимаете… Не глупите, такие предложения однозначно каждый день не поступают, к тому же я надеюсь Вас послушать в следующий свой приезд, а это едва ли произойдет, если Вы замёрзнете от холода, – ответил месье Реми.

В ответ скрипач только кивнул, и на его лице проступила тёплая, несколько поблекшая от мороза улыбка.

Затем банкир остановил проезжавший мимо пустой экипаж и направился в цветочную лавку. Там он купил букет из лучших роз, что можно было сыскать не только в Тулузе, но даже сам Париж позавидовал бы красоте и нежности этих цветов в такую ненасытную стужу.

А оттуда пешком, сквозь снежную сарабанду и бесчисленные кадрили метели, месье Реми дошёл до кладбища Тер-Кабад. Там он с большим трудом отыскал полузабытую могильную плиту, изрядно потемневшую, местами осыпавшуюся. Он опустился перед ней на колени и положил цветы.

– Дорогая мама, здравствуйте и простите меня! Я так виноват, ведь сегодня Ваш День Рождения, а я совсем забыл… Я забыл о том, что вы с отцом сделали для меня, а ведь только благодаря вам я достиг всего. Простите, мама, я забыл о настоящем счастье и всю свою жизнь хотел только достигать большего. Простите меня, я подвёл Вас, разучившись любить…

Снежинки, гонимые разъярённым ветром, били его по лицу, а он стоял на коленях и рассказывал о своей жизни последних лет самому дорогому человеку, которого, как оказалась, ему так не хватало. И тяжёлые капли, не то выбитые ветром, не то собранные теплом и печалью, заискрились в лунном свете и опали, словно осенние листья, на снег.

Прошёл год. Жак Бугро стоял на вокзале, и, вкладывая всю свою душу, играл на вокзале Матабио. Звуки этой скрипки тревожили сердца даже самых чёрствых прохожих, мелодия невообразимо выразительно переливалась тысячами тонов, мастерски сплетённых в трогательные переходы.

Стояла солнечная погода с лёгким морозом. В лучах небесного светила так тепло и нежно, словно капли на лепестках весенней розы, сверкали снежинки, укрывшие всю округу плотным покрывалом.

Прибыл утренний поезд из Парижа, из которого высыпали тревожные толпы спешащих домой людей. Только один мужчина со своей супругой на всем вокзале стояли и никуда не спешили. Он улыбался – и она тоже – такой доброй искренней улыбкой, которая могла бы растопить даже самые многовековые полярные льды.

Морис Кярне, официант «Кафе де ля Пэ», когда я спрашивал его о том, что же увидел тогда месье Реми за соседним столиком, ответил мне: «Какая-то из наших посетительниц забыла там букет белых роз, больше там не было ничего».

А большего и не надо было, – подумал я. – Ведь матушка моего друга больше всего любила именно белые розы, как и теперь его замечательная жена.

На берегах Ахерона

«Memento mori», – прошептали на ухо.

Всё – суета и томление духа.

Всё избавляет от прошлого Я.

Жизнь или смерть в дыхании дня.

– мой сердечный друг Елисей Кунгуров

Стояла тихая лунная ночь. В душу медленно вползала тоска от безотрадности чёрного горизонта и необозримого, такого яркого и оттого неприятно наполненного неба. Хуан Карлос де Вито стоял на веранде асьенды, одетый в свой лёгкий шёлковый халат – напоминание потерянной жизни.

В свои неполные пятьдесят лет Хуан Карлос выглядел безнадёжно старым и потерянным человеком – его спина ссутулилась, некогда могучие плечи, переносившие бремя военных походов, ослабли, руки, дававшие рождение новым прекрасным частичкам жизни, начиная от цветов и заканчивая книгами, огрубели и утратили прежнюю сноровку; волосы цвета вороного крыла – гордость и семейное его отличие – ныне поседели. А ведь ещё месяц назад он был всё тем же наполненным могуществом и энергией мужчиной, готовым отправиться хоть на самый северный полюс…

Что же его так изменило? Увы, сама жизнь. Месяц назад он потерял свою жену. Хуан был слишком занят работой, вопросами в делах имения, будущим детей, контролем неспокойной обстановки в политических кругах, изучением наук и многим другим, что не находил время для самого дорогого, как оказалось, существа в его жизни – Марты Изабеллы де Вито – своей супруги. В один из самых обыкновенных дней, отнюдь ничем не примечательных, она заболела какой-то неизвестной дотоле болезнью и скоропостижно скончалась, пока асьендадо⁴ был в Веракрусе. Как потом констатировал доктор Лукас Москоте, шансы выжить у бедной женщины были ничтожно малы…

Так на Хуана Карлоса опустилась темнота. Он никогда не задумывался, как много для него в действительности значила его «Кастильская роза», как он любил называть Марту. Она всегда была его смыслом, его движением, воздухом, когда он сомневался, она давала ему надежду, покорно следовала за ним везде, где могла. Несмотря на традиционное патриархальное воспитание, он питал глубокое искреннее уважение к своей супруге, и, давая клятву в церкви Святой Анны перед лицом Господним, был уверен в каждом произнесённом слове. Она была тем человеком, кому Хуан мог доверять всегда и во всём. Теперь вдруг его путеводная звезда погасла, а он так и застрял на судне в штиль посреди неизмеримого океана. И перед неизбежностью одиночества он сдался и опустил руки. К счастью, его дети уже были достаточно взрослыми, чтобы управлять имением, поэтому отец переложил все заботы на плечи своих сыновей Педро и Роберто, а сам стал тягостно доживать уготованный ему срок.

Теперь каждую ночь он просыпался от неудержимой боли в области сердца, брал чашу воды и выходил на веранду. Там он стоял, подолгу всматриваясь то в горизонт, то в небо, ожидая чего-то – видимо, смерти.

Сегодня Хуану было особенно скверно, потому что днём, бродя по дому, он наткнулся на старый семейный портрет, который самым удивительным образом обнаружился в центре гостиного зала, куда владелец не заходил уже довольно давно.

Глубокая тишина и пустота ночи наполняли воздух. Вдруг послышался спокойный и размеренный звук шагов – кто-то шёл по мощёной камнем дороге к дому со стороны полей, но пока не показался из-за холма. Необычно звенели шпоры, не характерные для работников плантаций. Но Хуану Карлосу было ровным счётом всё равно, он даже не пошевелился, чтобы разбудить домашних, лишь хладнокровно поднёс чашу к губам и отпил глоток воды.

Меж тем показался силуэт – человек высокого роста и крепкого телосложения, под стать Хуану, каким он был раньше, в белой гуябере и чёрно-серебристом чарро, с такого же цвета широкополой шляпой в руках и в сапогах для верховой езды. В лунных отблесках мерцал новенький Ремингтон 1858 года. Незнакомец медленно, но неодолимо приближался. Уже прорисовывались яркие черты лица чистокровного испанского кабальеро, несколько меркнущие на фоне печально-усталого, но гордого взгляда сапотека.

– Доброй ночи, сеньор де Вито, – прозвучал спокойный голос незнакомца.

– Доброй ночи, сеньор, не имею чести знать Вас, мы знакомы? – ответствовал асьендадо не слишком удивлённым голосом.

– Хмм… Удивительно, что Вы меня не замечали. Несмотря на это, я всё же представлюсь, как и полагается в высших кругах Вашего общества. Меня любят называть по-разному, но, говоря честно, всем именам я предпочитаю одно – Менсахеро де Муэрте.

– В таком случае я Вас ждал. Не помню Вас на похоронах моей жены, Вы там были? – спросил сеньор де Вито.

– Да, я всегда стоял чуть позади Вас, ожидая, что Вы обернётесь, но этого не случилось. Я наконец закончил целый ряд дел здесь неподалёку, чтобы встретиться с Вами. Вы же знаете сеньора Мариуша Писадо, португальца, что купил землю по соседству?

– Разумеется, они с женой неоднократно приглашали меня на званый ужин, но в последнее время я перестал бывать даже у него. Но как это связано с Вашими делами? – поинтересовался Хуан Карлос.

– У почтенного сеньора на неделе было два пожара в полях, я помогал. Столько людей погибло – упокой Господь их души, – закончил сеньор де Муэрте, осенив себя крестным знаменем. – Но их время пришло.

– Что ж, тогда не будем тянуть, давайте сразу закончим, не стоит отнимать Ваше время, – уверенно проговорил асьендадо, ставя чашу на маленький стол.

– Ну что Вы, сегодня нам предстоит длинная ночь! Пройдёмте, Вы ведь не против прогуляться?

– Как Вам будет угодно, мне давеча некуда спешить, – спокойно заметил Хуан Карлос.

Старческой походкой он покинул веранду. Асьендадо и его гость неспешно двинулись от дома в сторону маленькой бухты в месте впадения реки Сан-Лоренсо в море Кортеса через поля имения.

– Превосходная сегодня ночь, не так ли? – вопросил сеньор де Муэрте.

– Ничем не лучше и не хуже многих других. Много их было, и после меня будет, быть может, даже лучших, – ответил безразлично Хуан Карлос, медленно бредя и глядя себе под ноги.

– Стойте, сеньор де Вито, – повелительно вымолвил гость, когда они проходили мимо старой лиственницы, а до берега оставалось ещё с полчаса ходьбы.

Асьендадо остановился, продолжая угрюмо смотреть на землю. Меж тем сеньор де Муэрте сорвал лист с ветки и потёр его в руках. Затем положил на ладонь сеньора де Вито:

– Что Вы чувствуете?

– Смерть. Она мгновенье за мгновеньем теперь уничтожает этот лист.

– Нет, это не так. Лист пахнет окончанием старой жизни, давая начало новой. Посмотрите – он ведь жёлтый, радует глаз и окружающий мир в последние дни неповторимым блеском. Подходя к закономерному итогу, он отдаёт всё, что забрал, через призму особых красок. Настанет зима, облетят последние листья, а с приходом весны появятся вновь. Тем самым лист даёт место новому, даёт начало жизни, помогая дереву сохранить живительные соки для будущих поколений, – с улыбкой отметил сеньор де Муэрте.

– Это Вы так видите, но мне не дано. Я всего лишь старик, обременённый тяжестью оставленного срока, как пень от срубленного дерева, который ожидает раскорчёвки.

– Неужели?! Идёмте дальше.

Они продолжили путь. Ночь висела тяжёлой громадой, но ветер начал что-то шептать. Они дошли до следующего кукурузного поля, и гость снова остановился.

– Что Вы слышите, Хуан Карлос? – спросил он.

– Ветер, который завывает на старых могильниках, неся очередную весть.

– Нет, и это не так. Это тихий шёпот, которым ветер переговаривается с маисом. Только вслушайтесь, как шумят поля – они впитывают в себя добрые истории, принесённые ветром, чтобы людские семьи и всякая тварь живая смогли получить эту частицу тепла, взлелеянную руками тружеников под светом солнечных лучей.

И они двинулись дальше. Ветер нежно шептался с землёй, но земля молчала. Мир спал, мир молчал. Два путника пришли, наконец, к побережью океана. Сняв свои сапоги, сеньор де Муэрте зашёл в свежую воду до колен. Хуан Карлос, сняв свои лёгкие гаураче, последовал за своим гостем.

– Что Вы видите, сеньор де Вито?

– Океан. Безбрежный мир, таящий угрозу и жизнь, – ответил асьендадо, у которого снова вспыхнул взгляд. Он напряг силы и выпрямился, продолжая. – Это жизнь для верных и смерть для непочтительных.

– Отчасти Вы правы на этот раз. Вы смотрите и видите, но смотрите узко. В действительности перед Вами необозримое пространство, сохранившее жизнь всему живому, созданному Творцом нашим, но это не всё – Вы привыкли смотреть вниз, а теперь посмотрите на небо – перед Вами вечность, которая была до Вас и будет после, если будет на то воля Отца нашего. Но никто и ничто не исчезает там бесследно. Соприкасаясь с этой частицей непознанного, мы можем почувствовать дыханье и присутствие самых близких, которые ушли от нас, но продолжают жить в груди, потому что весь мир вокруг нас – единое целое, каждый из нас часть этого единого, и мы вечно будем с теми, кто нам дорог, потому что в едином не может быть отделённого, лишь составные части, независимые по себе, но объединённые чем-то большим. И когда нам не с кем смотреть на звёзды, мы должны помнить, что мы никогда не были одиноки и самые особенные люди навеки остаются с нами, – закончил де Муэрте.

Маленькие капли стекали и капали в воду. А Хуан Карлос стоял и смотрел туда, в бесконечность. Туда, где мерцали мириады огоньков, как на Диа де Лос Муэртос горят свечи на кладбищах по всей Мексике.

– Как же я люблю этот мир и эту жизнь, сеньор. Едва ли есть хоть что-то прекраснее, – в ошеломлении промолвил асьендадо.

– Идемте, Хуан Карлос, нам пора, скоро забрезжит рассвет, – после минутного молчания заметил гость.

Сеньор де Вито вышел из воды и надел гуарачи, то же самое проделал сеньор де Муэрте, натянув свои сапоги для верховой езды. Они двинулись в обратный путь. Мир вокруг говорил с живущими, отвечая тысячами голосов. Луна, направляясь к краю небосклона, одаривала идущих последним часом света. Хуан Карлос чувствовал каждым мускулом, каждой частью своего тела окружающую жизнь, он будто растворился в окружающем. Его глаза блестели свежестью и искренней радостью. Таким его и запомнил сеньор де Муэрте. Наконец, они дошли до асьенды.

– Благодарю Вас, кабальеро. Это было лучшее время со дня смерти моей дорогой Марты, – немного придя в себя, сказал асьендадо.

– Для меня было честью провести его именно с Вами, сеньор де Вито, Вы прожили очень достойную жизнь, – ответствовал Менсахеро де Муэрте. – А теперь прощайте.

– Прощайте. Да сопутствует Бог Вам в делах Ваших, – ответил Хуан Карлос и направился ко входу в дом. Он поднялся к себе, дом дышал жизнью. Лёг на кровать и заснул с блаженной улыбкой на устах вечным сном достойного человека.

Сеньор де Муэрте меж тем постоял ещё некоторое время, задумавшись, а затем, козырнув по-военному, выпрямился в полный рост и рассыпался на лепестки ярких бархатцев, которые ветер ещё долго раскладывал по окрестным полям…

***

– Хорошо. Неплохой рассказ в завершение серии, он будет опубликован в нашей газете. Но Вы должны понимать, Пьер, что в тяжёлые послевоенные годы, причём после войны, проигранной нашему заклятому соседу, деньги должно расходовать крайне экономно, – сказал редактор.

– Господин Рекю, не говорите мне о войне с пруссаками, я сам там был, знаете ли. Я понимаю, что Вы заплатите мне немного, чего таить. Но я всё равно благодарен, Вы единственный, кто согласился опубликовать мои рассказы. В конце концов, они ведь для людей, а не для звонкой монеты, – ответил молодой джентльмен двадцати семи лет на вид в потёртом, но чистом сюртуке, с тёмными курчавыми уложенными волосами и аккуратно подстриженной бородой и усами. Также следует упомянуть взгляд больших серых с голубизной глаз, добродушно смотревших из-под пенсне на редактора.

– Благодарю за понимание, господин Трасиньяр. Вот Ваши пять франков. Не скрою, мне было приятно с Вами сотрудничать, и, надеюсь, это не последняя наша с Вами встреча, – проговорил господин Рекю.

– Благодарю месье. Это не совсем то, на что я рассчитывал, но я надеюсь на будущее сотрудничество. Благодарю Вас, что уделили мне время. Хорошего дня! – сказал Пьер, вставая, чтобы пожать руку редактору.

– Благодарю! Не прощаюсь с Вами, – заметил господин Рекю, отвечая на рукопожатие.

Писатель вышел из редакции в не столь радужном расположении духа, как бывало прежде. И небо разразилось потоками слёз, как бы выражая в каждой капле сочувствие неоценённому таланту героя. Пьер уныло брёл по запруженному кварталу Рошуар… «Каких-то пять франков, – думал он. – Этого едва ли хватит, чтобы пережить ближайшие пару дней».

Вокруг шумел столичный день. Посреди этой невероятной и невообразимой кутерьмы и гама, через которые, казалось, писатель, не в состоянии был пробраться, он вдруг уловил лёгкий и нежный порыв изливаемых шарманкой звуков. Пьер последовал по нотной дорожке и остановился в нескольких шагах от старого шарманщика. Шарманщик был в почтенных летах, одетый в старую, поношенную, запачканную застарелыми пятнами грязи форму сержанта французской армии. Из-под форменной фуражки выбивались седые засаленные волосы. Шарманщик был слеп.

«Мда… А ведь кому-то ещё хуже, – рассуждал про себя Пьер. – Хотя, далеко ли мне да такого же нищенского существования, когда вынужден цепляться за каждый грош всеми своими талантами. И всё же как плохо обходится жизнь и страна с военными! Вот ты нужен для защиты своей Родины, здоров и силён, а потом вдруг – раз, и война закончилась, а ты достопочтенный калека, которому приказали долго жить на нищенское пособие, отправляя под молоток заслуженные награды – отход промышленного производства под названием „Война – пополнение счетов монополистов“…»

Шарманщик пел чистым голосом, распахивающим настежь душу, приоткрытую лёгкими прикосновениями подручного инструмента. В его голосе незатейливые песенки парижских гаврошей, перетасованные с народными и национальными произведениями, обретали окраску волшебных симфоний.

Изо всех бедняков, которые в таком большинстве просили милостыню на каждом углу кварталов, этот был особенный. Потому что ни о чём не просил и ничего не требовал – только отдавал, отдавал самое дорогое в очень тяжёлые времена. Он, казалось, один во всём Париже старался быть собой, смотря поверх насущных каждодневных забот, пытаясь дать всем его окружавшим частичку тепла среди горечи потерь послевоенных дней. А люди по страшной иронии судьбы просто проходили мимо. Кто-то просто не имея денег, а кто-то кидая жестокие взгляды, отражающие толкотню сомнений в отношении слепоты и нищенства старого шарманщика. Пьеру было особенно больно, когда он встречал такие взгляды, и сейчас, опустив зонт и колпак, подставив свою голову барабанной дроби капель дождя, он молча стоял, а по его щекам катились слёзы – настолько это было искусно, настолько трогательно и трепетно, что он вспомнил о тех временах, когда Париж был совсем другим. Из полученных в редакции денег он отсчитал два с половиной франка и бережно положил в маленькую деревянную мисочку, что стояла на шарманке. Пьеру показалось, что на мгновение голос старика дрогнул, а смягчённые черты лица, наконец, отразили улыбку…

Ещё долго на пути к дому Изабель он слышал голос шарманщика и звук инструмента. Пьер не знал и не мог знать, что уже через день отец Реми, как называли жители улиц импресарио, скончался от острого воспаления лёгких, которое он подхватил под непрерывным холодным дождём, пытаясь разжечь огонёк тепла в сердцах парижан. За несколько часов до своей смерти он роздал все деньги Пьера самым нуждающимся и покинул мир с кроткой спокойной улыбкой на лице.

Тем временем Пьер спешил к своей Изабель – юной леди, к которой он питал самые нежные и искренние чувства. По дороге к её дому он купил пять самых красивых роз, что нашлись у владельца цветочной лавки на углу проспекта Фрошо, тем самым потратив последние остатки своего гонорара. Но разве важно это, когда речь идёт о самом дорогом человеке…

Он довольно скоро подошёл к дому №36 на улице Жана-Батиста Пигаля и, оправив сюртук, постучал в дверь. Через несколько мгновений, кокетливо улыбаясь, появилась Изабель Шанти.

– Добрый день, Пьер, рада Вас видеть!

– Здравствуйте, дорогая Изабель, очень рад возможности поговорить с Вами! – как всегда в таких случаях на вдохе ответил писатель. – Как поживают Ваши родители?

– Благодарю, мой друг, они в порядке. Вы обещали прочитать мне последний свой рассказ, не откажите в удовольствии послушать Вас! Пройдёмте в дом, – ответила девушка. – Ах…

Пьер достал из-за спины эти несколько неповторимых цветов, которые в небесных слезах светились особенно ярко и пахли так свежо и нежно, что невольно вызвали бы восторг даже самого искушённого ценителя. Он протянул их Изабель, прибавив:

– Это Вам, дорогая Изабель. Хотя едва ли они отражают и тысячную долю Вашей красоты, я всё же надеюсь, что они согреют Ваше сердце в этот дождливый день, – едва смог вымолвить бледный от волнения Пьер, в неспешной уверенности протягивая цветы. – Я Вас люблю с тех самых пор как увидел на вечере в Опере.

Время остановилось. Капли дождя застыли в воздухе. Только биение двух сердец в разном ритме. Мгновение до и мгновение после уже никогда не будут прежними. Ответы и вопросы… Канитель мыслей, воспоминаний… Бессмыслица, математические уравнения… 15 вариантов? Почему не один! Сложный алгоритм… Нужно свести к единой почти 70% вероятности. Так. Поведение – спокойное, будто расчетливое; холодная сдержанность – напускная или действительная? Нет, эмоционально слабо защищённый человек – значит действительная, напускная выражалась бы в нервозном поведении. 10 вариантов. Новая причёска, духи, парадная одежда – ждёт кого-то, прагматический подход – этот кто-то претендент на руку и сердце. 5 вариантов. Взгляд нервный, бегающий – нежданный гость. 2 варианта. 20/80% – достаточно. Поздно, не нужно, жаль…

Наконец, гром мира обрушивается на тишину. Время возвращает темп, за пересказанное мгновение взгляд Пьера становится болезненным ещё до неминуемого Апокалипсиса. А дальше всё просто – только мелкие обрывки воспоминаний: хруст, лепестки под ногами, грязь поглотила прелесть цветов, смешок, пожелания счастья, закрытая дверь, один, дождь. Вперед.

Когда Пьер пришёл в себя, он стоял перед домом своего старого друга Луи, который только возвратился из Французской Гвианы. Писатель неуверенно постучал в дверь, он как-то не заметил, что уже смеркалось.

«Сколько же времени прошло? Какой сегодня день?» – думал герой, пока шуршание и шорохи по ту сторону двери не перешли в звуки приближающихся шагов, а за открытой дверью не показался старый добрый Луи.

– Неужто это ты, Пьер?! Проходи скорее! – ещё не успев закончить, путешественник уже провёл друга в приёмную и, слегка повысив голос, сказал: – Дари, дорогая, сегодня у нас важный гость, надо бы накрыть на стол, а попутно подготовить горячий чай, который я привёз из Патагонии, помнишь? Он взбодрит нашего измученного друга!

Пока Луи помогал всё ещё находящемуся где-то не здесь Пьеру снять пальто и промокший колпак, из комнаты показалась очаровательная девушка, средних лет, свежая, но необычайно мудрая для своих лет. Узкая, подчёркнутая лентой, талия и широкие бёдра, каштановые кудрявые волосы, белая кожа, и немного печальный взгляд карих глаз придавали ей в совокупности то неповторимое очарование, дополнявшее ум и сердце, за которые её так любил Луи.

– Конечно, милый Луи, я попрошу наших Мари и Симона всем распорядиться. О, Пьер, что с Вами? Никогда Вас таким не видела! В Вас же всегда горело пламя вдохновения, неужели что-то смогло его погасить?

– Свет очей моих, давай, мы проводим Пьера к нам в обеденный зал, а после уже приступим к расспросам, которые я и сам, признаюсь, хочу начать! Идёмте друг мой! – с уверенным добродушием Луи взял писателя за руку, предлагая пройти в зал.

С тех пор, как Пьер вошёл в дом, он не произнёс ни слова. В его мозгу, продолжавшем работать не менее усердно, чем обычно, контролируя работу организма, царил покой человека, переставшего искать смысл, оставившего попытки разумного и неразумного познания. Он остановился в воспоминаниях, связанных с этим днём, таким реальным и одновременно поразительно отдалённым.

– Сегодня особенный день и неповторимая погода, – наконец вымолвил он. – Как в тот самый октябрьский вечер одиннадцатого числа, когда на моих руках умер тот молодой рядовой при осаде Вердена. А ведь у него была вся жизнь впереди… И этот взгляд человека, неожиданно застигнутого пулей, – он всеми фибрами своего тела хватается за жизнь, а тело его при этом неподвижно, потому что пуля раздробила позвонки… На его месте должен был оказаться я, ведь он прожил бы жизнь гораздо более нужную, чем я…

– Не смейте даже сомневаться в путях Господних, ибо, если Вы живы по сей день, значит, Ваша роль не кончалась глупой смертью там! – встревоженным тоном перебил его Луи.

Тем временем Мари принесла патагонский чай, а Симон вынес ароматно пахнущие блины и свежий пирог с ягодами.

– Что ж, не будем об этом боле. Сегодня я был у мадмуазель Шанти, и говорить об успешности визита не приходится, кажется, она уже выбрала другого, – продолжал гость.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Люлька (укр.) – вид курительной трубки, пришедшей в Украину из Османской империи.

Вернуться

2

Инший (укр.) – дословно «другой».

Вернуться

3

Онипахтаку (кри.) – дословно «убийца».

Вернуться

4

Асьендадо (исп.) – владелец асьенды (крупного поместья).

Вернуться