Истории одной монеты

Авторы: Волохович Андрей, Sivka Burka, Ковалёва Ангелина, Гарм Павел, Лещенко Александр, Дергунов Евгений, Зорина Улана, Валеев Иван, Власов Максим, Вашуков Виталий, Игнатенко Наталья, Букатко Сергей

Составитель, редактор, дизайн обложки Андрей Абрамов

Помощь в корректуре Валерий Тищенко

Помощь в корректуре Тимур Нигматов

© Андрей Волохович, 2023

© Burka Sivka, 2023

© Ангелина Ковалёва, 2023

© Павел Гарм, 2023

© Александр Лещенко, 2023

© Евгений Дергунов, 2023

© Улана Зорина, 2023

© Иван Валеев, 2023

© Максим Власов, 2023

© Виталий Вашуков, 2023

© Наталья Игнатенко, 2023

© Сергей Букатко, 2023

ISBN 978-5-0060-6036-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия

Часто ли люди встречают монету номиналом в 19 рублей? Скорее всего, нет. Но те, кто всё же находят её – круто меняют свою жизнь. Жаль, что в основном это печальные перемены.

Мне часто встречались рассказы, героям которых попадалась необычная монета. Она одна, и таких в нашей стране больше нет. Откуда она появилась, кто её создал и зачем – никто об этом не знает. Первые рассказы зародились в начале 2000-х. Кто-то находил её на просёлочной дороге, кто-то – в поле на уборке пшеницы, был даже рыбак, которому попалась она в сетях. На неё натыкались в шахте, на шпиле Останкинской башни, в подводной лодке, на кладбище. Но были и истории, где люди специально проигрывали её, подкидывали или передавали.

Неизвестно, как, но её встречали в разных городах России – от дальнего Востока до Мурманска. Но я точно уверен, что она в своём роде одна, и после того, как несчастный владелец в Мурманске расстался с ней, она через пару дней оказалась на Дальнем Востоке у другого человека.

В историях, что я встречал, обладатели монеты всегда расстаются с ней. И нет, это не всегда добровольное расставание или утеря. Некоторые «проклятые» лишаются жизни из-за неё, кто-то бесследно пропадает. Были и те, кто спустя месяцы или годы находился, но они рассказывали совсем уж фантастичные истории о других мирах, вселенных, преисподней.

Конечно, ты можешь подумать, что у нас хватает сумасшедших и выдумщиков. Но нет, я точно знаю – они были обладателями 19-рублёвой монеты, которая изменила их судьбы раз и навсегда. Кто-то стал богаче, кто-то беднее, у кого-то сбылась мечта всей жизни. Но все они, без исключения, стали несчастнее. Это проклятая монета, и она заражает человека. Я точно это знаю!

Ты подумаешь, почему я так уверен?

Наверное, уже догадываешься.

Она у меня. 19 рублей. Монета это, или трактирный жетон, или что-то ещё? Кто знает… Я верчу её сейчас в руках и вижу много рубцов и шрамов на бронзовом тельце. Думаю, что в ней таятся души тех, кто обладал ею. Я добровольно принял её, хотел изучить, убедиться, поверить. Проверить.

А сейчас я молю Бога, чтобы он избавил меня от этого проклятья. Я пытался её разрубить, распилить, расплавить, но всё тщетно. Её невозможно уничтожить.

Боюсь, что она злится. Она хочет мне отомстить. В кошмарных снах она постоянно преследует меня, самодовольно скалясь. А когда я просыпаюсь, мокрый от страха, то вижу её на тумбочке рядом с кроватью. Днём и ночью она высасывает из меня жизнь, и сейчас я пишу эти строки, чувствуя, как в коридор входит смерть. Мне осталось немного.

Если ты читаешь это, то, скорее всего, ты нашёл сборник историй, которые я собирал всю жизнь. Прочитай каждую из них.

Ты должен быть готов, потому что скоро она найдёт тебя.

ЛАЙФСТОРИ

Андрей Волохович

Солёный утренний бриз лениво трепал меня по щеке, путался в длинных волосах, изредка сбрасывая пряди на лоб. Тогда я дёргал головой, возвращал свою гриву в надлежащий вид, и плечи тут же оказывались засыпаны чешуйками перхоти, будто снегом. Пошла вторая неделя без воды, кожа зудела, запах пота и грязи не могла скрыть даже свежая одежда. Если с чисткой зубов в портовом туалете я ещё хоть как-то справлялся, то экспериментировать с мытьём уже не хотелось. Ничего, пара дней – и выплачу все задолженности. Вот тогда залезу в ванну и буду отмокать несколько часов.

Не то чтобы у меня совсем не было денег – просто такой период. Обычно я перебивался разными подработками в порту: докер, уборщик, реже охранник или вахтёр, но после недавнего громкого скандала с вскрывшимся гнездом нелегалов – несколько семей жили в одном из грузовых контейнеров – желающих связываться с такими «халтурщиками», как я, заметно поубавилось. В итоге денег хватало только на аренду квартиры-студии в трёхэтажной развалюхе почти на территории порта, без отопления, с тараканами и потёками на стенах.

Выйдя из порта, я обогнул несколько административных зданий и оказался лицом к лицу с маленькой местной достопримечательностью: круглосуточным дешёвым кафе «Кругло с уток». Примечательным было, конечно, название – удивительно безвкусная попытка обыграть собственный график. Впрочем, хозяин заведения, добродушный армянин и по совместительству мой хороший друг Рубен, наотрез отказывался признать свои креативные потуги провальными.

Само помещение открывалось ближе к десяти утра, а закрывалось в полночь, и тем, кто выбивался из графика, приходилось есть на улице, за неказистым трёхногим столом. На удивление, не припомню, чтобы стол или хоть один из окружающих его стульев пропадали хотя бы раз. В асфальт он их ввинтил, что ли?

Спустя минуту беспрерывного стука, тяжёлая металлическая дверь с неряшливой надписью «дабро пожаловать!» приоткрылась и в щель просунулась взъерошенная голова.

– Да, чего вам?

Я развёл руками.

– Рубен, привет, это ж я!

Облепленное щетиной, словно мхом, лицо скривилось в натянутой улыбке:

– А, Петя, дорогой, ну здравствуй, здравствуй. Никак, долг отдать пришёл?

– Не совсем, – я немного замялся. – Скорее, даже немного наоборот. Рубен, будь другом, у тебя, может, какие остатки, объедки завалялись? Отдай, а? А долг я верну, ты ж меня знаешь. Хоть раз тебя обманывал?

Он зажмурился и глубоко вздохнул.

– Петя, если бы я считал каждый раз, когда ты меня обманывал, то я бы уже досчитал как минимум до пяти. Ничего нету для тебя, объедки собаке скормил, – словно в подтверждение этому, из глубины помещения донеслось радостное повизгивание. – Вот, как соберёшься с долгами расплатиться, тогда и приходи. Всё, бывай.

И захлопнул дверь прямо перед носом. Послышались удаляющиеся шаги.

– Музыку хоть включи! – я ударил кулаком по шершавому металлу. – Всё веселее помирать от голода будет.

Небольшой динамик над головой хрюкнул, кашлянул и выплюнул одно утопленное в помехах слово:

– Нет.

Я присел на бордюр. В голове и в желудке царил одинаковый вакуум. Если без электричества и воды протянуть ещё неделю-другую не составляло особого труда, то без еды попросту не будет сил работать, для того, чтобы покрыть долги и купить себе еды… Круг замыкался, и по всему выходило, что только высшие силы могут решить хотя бы часть моих проблем.

– Приветик! – окликнули меня сзади.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся. Мне улыбался опрятный рыжий парень в деловом костюме не из дешёвых, с портфелем в одной руке и кошельком в другой. Я молча кивнул, не зная, как реагировать.

– Прошу прощения, я тут немного подслушал, ваш разговор с уважаемым Рубеном, и, выходит, вы, Пётр, в довольно затруднительном положении?

– Допустим. А ты-то кто?

– Ой, меня Максим зовут, – он протянул руку, и я пожал её. Рукопожатие вышло вялым, ровно таким, какое ожидалось от гнилого офисного зомби. Ещё и айтишник, небось.

– Макс, стало быть. Я Петя. Ну, ты уже знаешь. Более-менее приятно познакомиться. И что же тебе, Макс, нужно?

– Ну, есть один вариант, как вам помочь, но я даже не знаю, если вас не затруднит…

– Макс, – оборвал я его на полуслове. – Кончай с витиеватостями. Чего конкретно тебе нужно от меня?

Он поднял руки в защитном жесте и смешно выпучил казавшиеся маленькими за толстыми стёклами очков глазки. На миг мне показалось, что у него вместо глаз стальные импланты.

– Короче, давай так: я куплю нам обоим пожрать и выпить, в обмен на, скажем, интересную историю. Ты же в порту работаешь, да? У тебя должно происходить много всякого треша.

– Откуда ты…

– Да брось, девяносто процентов местных работают в порту. И девяносто девять процентов местных, выглядящих так, как ты, уж извини.

Я хмыкнул. Это становилось интересным.

– А давай. Согласен.

Спустя десять минут мы сидели за столиком, я жадно заглатывал печёные половинки картофелин одну за другой, а Макс неспешно потягивал пиво. Отхлебнув особенно громко, он, как бы невзначай, поинтересовался:

– Так чего там насчёт истории? Я, конечно, не буду отбирать у тебя еду, но как-то нечестно выходит.

Его серые глазки снова блеснули холодом стали.

– Ладно-ладно, не кипишуй, – пробурчал я недовольно. – Ща всё будет.

Вдалеке загудела, отбывая, баржа; гудок напомнил мне победный рёв горна. Так или иначе, кажется, всё будет хорошо.

– Короче, слушай, летом…

***

Летом меня обычно сплавляли в деревню. В общем-то, инициатива всегда исходила от отца.

– Ребёнок должен дышать свежим воздухом!

На что мама резонно возражала:

– Так запиши его в лагерь, нечего ему с этим алкашом водиться.

– Ты охренела, Маш, моего отца алкашом называть? Да он войну прошёл!

– Сидел он всю войну!

– Да насрать! Уж он-то Петра воспитает. Мужиком воспитает! Не педиком каким-нибудь.

– А ты чего не воспитаешь? Что это вообще значит – «мужиком»?

Разумеется, в итоге мама сдавалась – она всегда была на вторых ролях – и гордый очередной победой отец заглядывал в комнату, где я усердно делал вид, будто сплю. Он садился на краешек кровати, обнимал меня терпким запахом «Примы», ласково тормошил за плечо и шептал:

– Ну что, Пётр, решено: на лето едешь к деду.

Я тут же «просыпался» и радостно начинал скакать по кровати, пока лёгкий подзатыльник не утихомиривал меня. После этого ежегодный ритуал считался исполненным и можно было лечь спать уже по-настоящему.

Не то чтобы я был сильно рад поездке в деревню, просто… Почему бы и нет? Всё лучше, чем дома торчать. Летом, как назло, разъезжались все друзья, и во дворе оставалась лишь малышня да старшие пацаны, которые смеялись надо мной и обзывали «девкой». За слишком высокий и тонкий голосок, за слишком изящное телосложение, за то, что не брезговал играть с младшими девчонками в «дочки-матери», за то, что однажды примерил мамино платье у открытого окна первого этажа. В общем, деревня была спасением, если и не от скуки, то от насмешек уж точно. А ещё в там был дед.

Дед был маленьким, чуть выше того, мелкого меня ростом, немного прихрамывал на одну ногу и отличался скверным характером. Даже не скверным, а, скорее, непредсказуемым. Никогда заранее не знаешь, что он выкинет в следующую минуту: обматерит с ног до головы или же рассмеётся. Кажется, он так ни разу и не вышел встретить машину – вечно сидел на крыльце дома, мусолил вонючую сигарету, ждал, пока мы сами зайдём, занесём первые вещи, и только тогда приветственно кивал, не говоря ни слова, и на коричневом, выдубленном лице не появлялось ни единой эмоции. Бабушка же напротив – суетилась, бегала туда-сюда, очень хотела помочь и вечно путалась под ногами. Жалостливо охала, видя, как я вытянулся и похудел за очередной год.

Кажется, папа был немного недоволен таким поведением дедушки, но вида не подавал. Только иногда отворачивался и шептал, когда думал, что я не слышу:

– Козёл старый.

Родители заносили вещи, благодарили бабушку с дедом за гостеприимство, давали мне наставления, мгновенно загружались обратно в машину и уезжали. И только когда машина растворялась миражом на горизонте, дед неспешно докуривал, впечатывал бычок в испещренную маленькими круглыми ожогами доску и подмигивал мне.

– Тише едешь – хер уедешь, да ведь, малой?

Я кивал, не понимая, о чём он. А дед засовывал пятерню в карман засаленных треников и доставал несколько смятых бумажек.

– А ну, малой, газани-ка за водярой для дедушки. На сдачу купи себе херни какой-нибудь.

И я с трепетом вытягивал деньги из тисков каменных пальцев, после чего мчался в лавку на другом конце деревни, стараясь по пути не попасться на глаза сумасшедшей собаке Бздуньке, сумасшедшей бабке Соне и сумасшедшему пареньку-сироте Володьке. Иногда пытались приставать местные, но, услышав имя деда, тут же грустно ретировались. Отчего-то его знала и не то уважала, не то боялась вся деревня.

– Ну, дружок, чего тебе?

Толстая продавщица, тёть Надя, снисходительно глядела сквозь толстенные стёкла очков. Она всех называла «дружками» и на всех глядела снисходительно. А может, и не снисходительно, а очень даже обычно, и снисходительность просто додумывалась из-за очков.

– Водки дайте пузырь, да мороженого.

Почему-то я каждый раз краснел, хотя тёть Надю ни разу не смутила эта фраза. Напротив – она понимающе кивала, ныряла куда-то под прилавок, чем-то гремела, и доставала стеклянную бутылку без этикетки. Затем уходила вглубь магазина и возвращалась с влажным стаканчиком пломбира. Тёть Надя выписывала чек, протягивала его мне вместе с товаром, а я в ответ протягивал деньги, зажатые в маленьком детском кулачке. Там всегда было больше, чем нужно, иногда даже сильно больше, но ни разу мне в голову не пришло потратить сверх необходимого: рука у деда была тяжёлой, и задница даже после мелких проступков болела долго.

Когда я возвращался домой, по дороге, разумеется, съев всё мороженое, дед приветственно вскидывал руки и вскакивал, наконец, со своего насеста. Подходил ко мне, обнимал крепко, обдавал рыбно-спиртовым душком, выхватывал из рук бутылку и поднимал её над головой, как рыцари в книжках поднимали над головой мечи после очередной славной победы. Кричал, обернувшись к дому:

– Ленка! Готовь ужин! Мне тут внучара поляну накрыл!

Разумеется, я не знал, что за поляна, и чем я её накрывал, но от искренней радости в голосе деда внутри становилось теплее, чем от пятёрки по математике. Я возвращал деньги, получал уважительное похлопывание крепкой ладони по плечу – непременно после тщательного пересчёта сдачи – и затем, наконец, отдых начинался всерьёз.

С утра до вечера я пропадал на улице, приходя домой только поесть и поспать, и то не всегда. Местные ребята принимали меня в свои игры не то чтобы с радостью, но и без особых вопросов, а те, кто знал моего деда, почему-то вечно пытались набиться в друзья. Мы купались, строили шалаши, гонялись с палками за Бздунькой и за Володькой, швырялись камнями в окна бабки Сони, и однажды лично я попал в какой-то горшок, стоявший на подоконнике, и расколотил его вдребезги, и в тот же вечер мне показали секретное рыбацкое место. Толку, правда, от этого было никакого, рыбачить я не умел, но жест оценил.

Изредка на песчаную косу, служившую нам пляжем, выходил дед. Он никогда не купался, предпочитая уснуть на целый день с газетой на лице, а вечером ковылять домой, красный, как помидор, матерясь сквозь зубы на каждом шагу. Мы же в такие дни тоже прекращали всякую деятельность, собирались вокруг деда и рассматривали его сине-чёрные, расплывшиеся уже татуировки. Каких у него только не было! И по звезде на каждом плече, и большущая церковь на груди, и змейка, обвившаяся вокруг шеи. И множество других, помельче, на руках и ногах, и даже зачем-то портрет Ленина, но плохой, совсем стёртый и почти неразличимый.

Пацаны завистливо вздыхали, а я не понимал: не очень ведь татухи! Круто, конечно, что так много, но скучные все какие-то – нет бы горящие черепа или волчьи пасти, как в кино. Объяснять мне, конечно, никто ничего собирался.

По вечерам, когда я наконец добирался до дома и еды, баб Лена выходила на полив и прополку. Я сидел за грубым, массивным столом у открытого окна, наяривал домашнего приготовления пельмени и смотрел, как она ползает по грядкам, выискивая чуть ли не с лупой малейшие сорнячки. С улицы задувал приятный лёгкий ветерок, доносил возбуждающие и без того непомерный аппетит запахи животных и травы.

Дед в такие моменты находился, разумеется, «на посту» – попыхивал сигаретой, сидя на крыльце, и тоже внимательно наблюдал за корячившейся женой. Периодически выдавал что-то вроде:

– Лучше Ленка кверху жопой, чем хороший сбор укропа!

Или:

– В квасе выступила пена – раком ползает Елена!

Баб Лена, на удивление, вовсе на него не сердилась, а даже наоборот – смущённо хихикала, будто школьница, хотя, если б что-то такое попробовал вытворить я, неделю сидеть не смог бы.

В общем-то, сочинение присказок на все случаи жизни было почти что самой любимой дедовской забавой. Разумеется, после курения и безудержного пьянства. Что бы ни происходило, у него всегда выискивался едкий комментарий.

– Чё, Петруш, коленку сбил? Нехер лазить там, дебил!

– Наступил в навоз – не страшно, мы всю жизнь говно тут пашем.

– Ох, орал сосед с утра… Белка, нахер, все дела.

Но любимой у него была переделанная на свой лад фраза про ключи и замки. Раз в неделю или две, когда объём спирта в жилистом организме превышал объём крови, дед сажал меня рядом с собой на ступеньки и заплетающимся языком произносил:

– Запомни, Петруха, для каждой копилочки своя монетка найдётся. Только одна, – он вытягивал указательный палец и какое-то время очень внимательно его разглядывал, явно пытаясь понять, точно ли показал всего один. – Ты скажешь, мол, в копилку может дохера чего вместиться, и даже не только монетки, а там бумажки всякие, картонки, монетки, но не те, а, например, какие-нибудь коллекционные, которые не потратить потом, и вообще, короче… А, да! Так вот, не слушай этих дебилов, только одна монетка для одной копилки и одной прорези. Вот так должно быть, а не вся херня. И, кстати, насчёт мулов и пакетов со снегом в жопе принцип тот же.

Пока я пытался представить себе невинного ослика, которому зачем-то в задницу запихивают наполненный свежим, хрустящим снегом пакет, дед пускался в пространные рассуждения о женщинах. Точнее, о «бабах», об их коварстве, об их глупости, и об их глупом коварстве, и – важно не забывать – об их коварной глупости. А я кивал с умным видом и поддакивал, разумеется, ничего не понимая, и думая о предстоящем походе с деревенскими на речку.

Именно эту фразу он выкрикивал в тот вечер. Я тогда вернулся домой пораньше – договорились с парнями встретиться на рассвете, и ещё только подходя к калитке понял: что-то не так. Из дома доносился какой-то шум, возня, сдавленные крики. Я прибавил шаг, почти бегом добрался до двери, потянул на себя и застыл.

Дед сидел сверху на хрипящей баб Лене и лупил её по щекам, сильно, не жалея, с каждым ударом голова баб Лены моталась в сторону, и красная роса изо рта окропляла пол. Левый глаз у неё посинел и заплыл, нос смотрел вбок, откуда-то изнутри тела доносились жуткие хрипы. Ножки раскиданных стульев указывали на виновника, на стене растеклось масляное пятно супа. Дед сипел сорванным от крика голосом:

– Тварь! Я сколько раз говорил: одна копилка, одна прорезь, одна монета. Нет, решила у меня за спиной ещё десяток монет принять в свою копилку! А, может, и сотню? Чё, оленя из меня захотела сделать на глазах всего села, шалава? Получай!

После очередного удара голова бабушки вывернулась совсем неестественно, тело её вдруг дёрнулось, словно от электрического разряда, и застыло. Именно это вывело меня из оцепенения, и я завизжал, громко и тонко, как девчонка. По ногам потекло горячее.

Дед встряхнулся, будто очнулся от сна, посмотрел вокруг, что-то пробормотал. Кряхтя, поднялся и поковылял ко мне. Руки его бессильно висели вдоль тела, с пальцев капала кровь, оставляя на полу следы почти как в кино. Он присел рядом со мной на корточки, обнял и зашептал:

– Ну-ну, тихо, тебя-то не обижу, тише, это всё вот эта коза, вишь, до чего довела…

Я вырвался и побежал к соседям.

Через час приехала милиция, скорая. Дед не сопротивлялся, как и обычно, сидел на крыльце с сигаретой в зубах. Незажженной.

Ночью примчались родители, забрали меня, дрожащего в двадцать пять градусов тепла, словно в лютый мороз, домой.

Больше у деда я не гостил.

О смерти деда я узнал совершенно случайно. Планета к тому моменту разменяла третье тысячелетие со дня рождения еврейского плотника, а я разменял третий десяток, оставив за плечами брошенный институт, несколько административок за хулиганство и бесконечное количество ссор с родителями. Не то чтобы я был совсем безнадёжным – скорее попросту не придавал значения ничему, кроме сиюминутных желаний. Кочевал по сборищам маргиналов, зарабатывал, чем придётся. Поесть хватало – и то хорошо.

Заявился на похороны в надежде чего-нибудь прикарманить. Не из дома, конечно, формально я тоже там жил, но мало ли, что принесут с собой гости. Открытый гроб стоял в квартире, в моей бывшей спальне. Народу было немного, но никого, кроме демонстративно игнорировавших меня родителей, я не знал. Из подслушанного стало ясно, что от убийства бабушки деду каким-то чудом удалось отмазаться и получить только условный срок. Может, помогли старые связи – теперь-то я понимал, кем он был на самом деле, а может всего лишь невероятный фарт. Как бы то ни было, пару месяцев его помурыжили по судам, да отпустили, и остаток жизни он провёл всё в том же селе, в окружении ненависти и страха соседей. А умер мирно, во сне, даже как-то скучно.

Поживиться оказалось решительно нечем. Сумки стариков и старух пустовали, а людей, хотя бы близких ко мне по возрасту, не наблюдалось. От нечего делать я подошёл к гробу. Дед вполне походил на себя, гримёр хорошо постарался, разве что, кожа была куда более жёлтая, чем при жизни. Он бы, наверное, дразнил сам себя китаезой. Я улыбнулся собственной шутке и вдруг заметил что-то необычное.

Правый глаз деда был полностью закрыт, всё как надо, а вот веки левого почему-то оказались чуть разомкнуты, словно он не умер, а на самом деле притворяется, следит сейчас за всеми сквозь прищур глаз и ехидно хихикает, когда все покидают комнату. Я присмотрелся. Верхнее веко приняло какую-то странную форму, немного растянулось и приподнялось ещё сильнее.

Убедившись, что никто не смотрит, я оттянул веко, и мои брови поползли от удивления вверх. Вместо левого глазного яблока у деда была… Монета.

Монета в глазу. Монета вместо глаза. Монета вместо глаза мертвеца. Чушь какая. Ох уж эти шутнички из морга, слыхал я все эти истории о том, как в тела умерших зашивали всякий мусор, кроссовки, футбольные мячи. Но монета в глазу? О таком слышать не приходилось.

Немного подумав, я решил её вытащить. Чего добру пропадать? Аккуратно подцепив ногтями, потянул на себя. Она вышла без малейшего сопротивления, а значит, точно кто-то просто вставил её туда, а не…

– А не что? – шепотом спросил я себя.

Не проросла она там, в пустой глазнице, как ячмень? Я тряхнул головой, отгоняя бредовые мысли. Самая обычная десятирублё… Стоп. Я сощурился, фокусируя зрение. Номинал монеты оказался почему-то не десять рублей, а девятнадцать. Может, старинная какая, дореволюционная? Хотя, скорее просто брак.

– Ну ладно, хоть что-то, – хмыкнул я разочарованно, и тут же о ней забыл.

А через неделю случилось странное.

Точнее, начиналось-то всё супер обыкновенно: я пошёл в магазин, набрал продуктов на несколько сотен, и уже только на кассе вспомнил, что переложил кошелёк в другие штаны. Моя очередь подошла слишком быстро, чтобы успеть ретироваться, молоденькая кассирша мило поприветствовала меня, и я уже приготовился было неловко оправдываться, как вдруг нащупал в кармане ту самую девятнадцатирублёвую монету.

Повинуясь странному порыву, я протянул её кассирше, и та, ещё раз мило улыбнувшись, кивнула и… пробила мне чек. Это был какой-то абсурд. Я сделал шаг к выходу, держа на виду у всех свои продукты, за которые я не заплатил. Второй шаг, третий. Никто не пытался меня остановить, кассирша, как ни в чём не бывало, обслуживала следующего покупателя. Тогда я развернулся и быстро-быстро пошёл к дому, одновременно пытаясь как-то уложить в голове произошедшее.

Верить в мистику откровенно не хотелось, всякое бывает, человек запросто мог заработаться и не заметить, а я не упустил свою выгоду. Но на следующее утро я уже был готов поверить хоть в бога, хоть в чёрта, хоть в собственное безумие.

Разбудил меня нестерпимый зуд в груди, между соском и ключицей. Самые жестокие почёсывания ничего не давали, казалось, чешется что-то внутри, сами мышцы, или нечто, ползущее сейчас сквозь рёбра, аккуратно раздвигающее мышечные волокна, чтобы ничего не повредить. По спине пробежали мурашки.

На пару секунд меня отвлёк сработавший будильник, а когда я вновь опустил взгляд на грудь, то чуть не заорал. Теперь зудевшее место вспухло, раздулось, как при сильной аллергии, и продолжало увеличиваться в размерах. Что-то явно толкалось изнутри, пыталось покинуть моё тело и выбраться на свободу. Тем временем опухоль набрякла ещё сильнее, приобрела мерзкий фиолетовый оттенок, и, чавкнув, треснула. Брызнуло тёмно-красным, блеснул на утреннем солнце ребристый бок, и из раны выпала окровавленная монета номиналом девятнадцать рублей. Мои дрожащие пальцы машинально подхватили её. Кровь быстро всасывалась в металлическую поверхность. Из горла вырвалось какое-то жалкое всхлипывание.

Но не успел я по-нормальному испугаться, как рана мгновенно затянулась, осталась лишь коричневая полоса свежего шрама. Монета валялась рядом на подушке.

– Так, – пробормотал я. – Надо разобраться…

Я стоял и смотрел на себя в зеркало. Вот же он – свежий рубец под ключицей, вот она – девятнадцатирублёвая монета, в холодильнике лежат полученные на халяву продукты. Мне думалось, что я, скорее всего, просто свихнулся. И как во всё этом разбираться?

А потом случился джек-пот.

Через неделю я от скуки зарулил в казино – грязное помещение, забитое однорукими бандитами – где уже бывал раньше и неизменно оставлял хорошую сумму. Монета сама прыгнула в руку прежде, чем я успел что-то понять, и тут же звякнула в прорезь ближайшего автомата. Закрутились барабаны. Джек-пот. Во рту мгновенно пересохло.

Меня приняли на выходе. Трясущиеся коленки, крепко прижатый к груди выигрыш и безумный, мечущийся по стенам взгляд – тут волей-неволей заподозришь неладное.

– А ну, стоять, молодой!

Я замер. Сердце отбивало чечётку. Ко мне подошёл мужик в спортивной форме, с сигаретой в зубах, и положил на плечо свою ладонь, в которую без особых проблем могла бы поместиться вся моя голова целиком.

– Ну ты и везучий, пацан. С первого жетона – да сразу джек-пот. Ты тут не темнишь ли, часом? – он выпустил мне в лицо порцию дыма.

– Н-нет, – заикаясь от страха пискнул я.

И тут случилось чудо: нависающий надо мной бугай, который наверняка мог и должен был одним движением сломать меня пополам, вдруг смягчился и проворчал:

– Ладно, пацан, сейчас свободен, но чтобы больше тебя здесь не видели, понял?

Я судорожно кивнул и побежал домой. Монета вышла на следующее утро над правым соском.

После долгих размышлений я пришёл к очевидному выводу, что монета приносит удачу в начинаниях. Но каковы пределы? Необходимо их нащупать, а заодно убедиться, что я не спятил. Так, чтобы это невозможно было списать на совпадение. Решение нашлось достаточно быстро.

У одного приятеля, Димана, на работе была невероятно стервозная начальница. Звали её Светлана Евгеньевна. Светка-Между-Ног-Конфетка. Добраться до той самой конфетки мечтал весь офис – дамой Светлана Евгеньевна была статной, но она ненавидела чернейшей ненавистью три вещи: фамильярности, своё прозвище и подкаты от коллег. Ходили слухи, будто она вообще по девочкам. В общем, идеальный кандидат.

В назначенный день я поднялся в офис, Диман впустил меня на этаж. Удача: Светлана Евгеньевна как раз наливала кофе. Я глубоко вдохнул… И крикнул:

– Слышь, Светка-Конфетка!

Она медленно обернулась. Её лицо никак не могло выбрать между гримасой недоумения и маской холодной ярости. Остальные работники замерли. В полной тишине я подошёл к Светлане Евгеньевне и поцеловал её в засос. Несколько секунд ничего не происходило, а затем она ответила мне взаимностью, постанывая, впилась в мои губы. Тогда я окончательно понял, какая сила оказалась у меня в руках.

Удавалось всё: любые аферы, любые авантюры, каждая вершина покорялась мне без труда. Ради эксперимента сделал крупную ставку на футбольную команду, проигравшую больше двадцати матчей подряд. Она победила.

Шли месяцы, благосостояние неизменно росло вместе с числом шрамов. Кажется, их было уже почти два десятка, со стороны выглядело, будто на моей груди выросли огромные жабры. Впрочем, даже это мне удалось обернуть себе на пользу: фриковатые неформальные девчонки обожали эти шрамы, а я обожал фриковатых неформальных девчонок. Однажды у меня даже была молоденькая немка-готка, которая до крови искусала эти отметины во время бурной ночи. До утра под скрип кровати она кричала «Нуль! Драй! Цвай!» и прочую немецкую брань.

Богатая жизнь затягивала, роскошь подсаживала на себя не хуже наркотиков, а уж в комбинации с ними…

Кончилось всё резко и как-то нелепо. На очередной вечеринке в очередном клубе к моей очередной девушке стал подкатывать какой-то нелепый тощий очкарик. Мне надо было плюнуть ей в рожу, увидев, как она отвечает ему взаимностью. Но в тот момент мой разум, затуманенный алкоголем и не только, воспринял это, как вызов, как повод доказать всем, что я мужик. Доказал. Свалил оппонента первым же ударом, а он упал на лестницу и сломал шею о ступеньку. Мгновенная смерть. Самым жутким оказалось то, что я сначала этого даже не понял, и ещё добрую минуту продолжал мутузить бездыханное тело.

Конечно, это было убийство. Конечно, я ударил первым. Я сразу же всё признал, но адвокат посоветовал отказаться от своих слов. Несколько бесконечно-долгих месяцев судов, подписка о невыезде, затем СИЗО, всё воспринималось, будто сквозь полупрозрачную звукоизолирующую плёнку, казалось, что это происходит не со мной. Слушание, решётка, слушание, нары, слушание, новость о разводе родителей, слушание… И вдруг – о, чудо! – невероятным образом статью меняют на Превышение самообороны, судья озвучивает щадящий срок: восемь месяцев колонии общего режима. Я плачу на скамье подсудимых, и не знаю, кого благодарить: адвоката, монету, бога?

На третий день в столовой ко мне подсел интеллигентного вида старичок, расписанный, однако, татуировками похлеще даже, чем дед. Все мои соседи по столу тут же как-то незаметно испарились. Он долго смотрел на меня нежно-голубыми глазами, в которых умерла сама жизнь, наблюдал, как я ем, как начинаю кидать на него нервные взгляды и озираться. Наконец разлепил потрескавшиеся губы и тихо произнёс:

– Меня звать Витя Щипач, а ты теперь подо мной ходить будешь. Имей в виду, если где накосячишь – мигом в петухи определим, личико у тебя чисто бабье, спросом будешь пользоваться нешуточным. Понял?

С тех пор это стало моим главным страхом. Витя Щипач не раз ещё подсаживался ко мне, вёл пространные беседы, а скорее, монологи о боге, о политике, о чём-то спрашивал, что-то рассказывал, каждый раз мне казалось, будто судьба моя на волоске. Он наслаждался бессилием и страхом своего слушателя. Нередко я просыпался с криком посреди ночи из-за кошмара, в котором добродушный старичок с мёртвыми глазами врывался в хату с ножом в руке и тут же принимался меня резать.

Однако время шло, Щипач переключился на новеньких, и никто не пришел ему на смену. Всем было плевать на меня, а мне было плевать на всех. Потянулись длинные, скучные, одинаково серые дни. Раз на свидание пришла мама. Сказала, мол, любит меня несмотря ни на что, винит во всём отцовское недовоспитание и ждёт моего возвращения. Я плакал.

Вышла монета за пару недель до окончания срока, как всегда, из груди. А накануне умер Витя Щипач. Поговаривали, что он сильно повздорил с администрацией колонии, и вертухаи избивали его почти сутки без перерыва – переломали руки и ноги, отбили почки, порвали жопу черенком швабры, да и бросили в неотапливаемый карцер. Там Щипач и скончался: замёрз насмерть, тихо скуля и сочась кровью из всех отверстий.

Пожалуй, покривлю душой, если скажу, что хоть минуту горевал о нём.

Домой приехал ни свет ни заря. После ночи тряски на плацкарте болела спина, в голове всё ещё отражалось эхо постукивающих по рельсам колёс. За полтора года двор почти не изменился: доломали дышавшие на ладан качели, спилили нависавший над парковкой дуб. Куда-то подевался деревянный ящик с котятами.

Все замки остались прежними, и, спустя несколько минут, я уже разувался в прихожей. Дома было тихо и душно. В полумраке коридора я вдыхал запахи пыли и яблок, сладкой сдобы, жареной курицы, духов. Пытался вспомнить: что из этого мне должно быть знакомо, а что в новинку?

Дверь в спальню тихо скрипнула, но мама не проснулась. Чёрные с сединой волосы разметались по подушке, искусанные губы были приоткрыты, пальцы подрагивали, будто пытаясь что-то схватить. Она постарела. Лицо окунулось в сетку морщин, уже медленно и неотвратимо переползавших на шею. Всё её тело как-то истончилось и теперь выглядело совсем невесомым и хрупким, словно хрустальная снежинка – прикоснись, и разлетится на сотню осколков. И как же я раньше этого не замечал? Мама спала прямо в одежде, видимо, ждала меня в любую минуту, но в какой-то момент усталость взяла своё.

Прежде, чем я успел её разбудить, что-то обожгло грудь. Я зашипел от боли, полез неловкими пальцами в нагрудный карман. Монета. Она раскалилась докрасна, чтобы привлечь моё внимание, но мгновенно остыла, стоило только достать её. От монеты воняло тухлым мясом, ребристая поверхность скользила, будто смазанная жиром, поблёскивала зеленовато-гнилым оттенком. Хотелось избавиться от неё поскорее, и она, видимо, желала того же.

– Что же мне с тобой делать? – прошептал я.

Ответ пришёл мгновенно. Прорезь – глубокий чёрный провал длиной не больше пары сантиметров, – перечеркнула мамино горло. Наружу толкнулась кровь, заляпала бледную кожу и нежно-салатовую наволочку.

Отчего-то страха не было. По телу не растёкся лёд, панические мысли не разбегались в стороны крысиной стаей. В голове всплыла дедова поговорка: «для всякой копилочки своя монетка найдётся», и всё сразу стало ясно. Руки механически сделали то, что было необходимо. Монета идеально заткнула рану, погрузившись в трепещущую плоть больше, чем наполовину. Кровь остановилась. Казалось, маме всё это не доставило ни малейших неудобств, она так и не проснулась – только всхрапнула и перевернулась на другой бок.

Не знаю, сколько я стоял там, в комнате, наблюдая, как она спит, и прислушиваясь к себе. Связь с монетой исчезла, теперь я был свободен во всех смыслах, и мог попытаться вернуться к обычной жизни: пойти на работу куда возьмут, помогать маме, мучительно день за днём встраиваться в социум, адаптироваться, снова, снова и снова доказывая окружающим, что я не хуже их, не отброс, не грязь, не слякоть. Или же…

***

– И ты вот так просто взял и ушёл? – брови Макса поползли вверх.

Отхлебнув ещё пива, я пожал плечами.

– Ну да. Ты, может, сочтёшь меня мудаком…

– Довольно-таки мудацкий поступок.

– …и даже, наверное, будешь прав, но, давай начистоту: если бы я остался, это был бы правильный поступок. Правильный, да. Но этим я бы сделал хуже и себе, и ей. А так, посмотри, я сам себе хозяин, свободен, как ветер. Могу поспорить, свободнее, чем ты. У меня даже мобильника нет – вот насколько.

– То есть, ты практически бомж, – осторожно заметил Макс, внимательно глядя на меня поверх очков.

В груди начала закипать злость. Да что ему нужно? Поиздеваться?

– Пусть так, но это мой выбор! А мама живёт себе спокойно, без стресса, без мыслей о том, куда бы пристроить сына уголовника, без стыда перед подругами и знакомыми, без лишних стрессов. Да, может, временами ей бывает грустно, но в целом всё к лучшему, как по мне.

Мы молча допили пиво. Макс подвинул свою тарелку ко мне – сам он к еде не притронулся. Я благодарно кивнул.

– Ну, ладно, пожалуй, мне пора, – он подхватил портфель и начал собираться.

– Погоди! – я решил испытать удачу. – Слушай, мы можем встретиться, например, завтра, и я расскажу тебе, что было потом. За завтраком, разумеется. У меня ещё полно диких историй.

Он покачал головой. В стальных глазах мелькнула брезгливость.

– Пожалуй, откажусь. Видишь ли, Петруша, мне от тебя нужна была именно информация о монете. Спасибо, весьма интересно и познавательно, теперь я буду знать, что нужно использовать её весьма осторожно.

Я замер от неожиданности.

– О чём ты? – онемевшие губы не желали двигаться. – Она у тебя?

Макс жестом фокусника извлёк из внутреннего кармана пиджака до боли знакомый металлический кругляш с цифрами 1 и 9.

– Да, кстати, твоя мать звала тебя всё время, пока я искал эту чёртову монету. Она кричала и кричала от боли и страха. А монетка такая мелкая, зараза, еле нашёл её. Ни под кожей, ни в желудке, ни в кишках не было. Знаешь, где обнаружилась? В правом лёгком. Правда, к этому моменту Мария Ивановна, конечно, уже умерла.

Он подмигнул мне. По телу растекался лёд. Мысли разбегались во все стороны паникующей крысиной стаей.

– Как знать, возможно, если бы ты остался, то мог бы попытаться её спасти.

Макс пружинисто зашагал прочь и вскоре растворился в толпе спешащих на работу людей. Я остался сидеть. Вдалеке загудела, отбывая, баржа; гудок напомнил мне протяжный, безнадёжный вой смертельно раненного животного. Хозяин круглосуточного кафе «Кругло с уток», добродушный армянин Рубен, включил музыку. Сквозь хрип динамиков пробился задорный голос Верки Сердючки.

«Ха-ра-шо! Всё будет ха-ра-шо! Всё будет ха-ра-шо, я это знаю!»

Каждое слово падало на мои плечи скалой, разрывая плоть, дробя кости, мысли, бытие. И вскоре не осталось ничего.

ЧУРИНГА

Sivka Burka

«Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 – 5 0 1 3 8 2 – 9 0 0 6 3 1».

Задорно по немецки отрапортовал звонкий девичий голосок.

– С Днём Рождения, милая. – Сашок перекатился на бок, – Прости, я кажется заснул.

Рука нырнула в леденящую пустоту второй половины двуспальной кровати. Стон, а точнее рваный захлебывающийся вой слетел с губ. Врут, суки, время не лечит, лишь загоняет боль глубже, где нервные окончания уже ничего не значат, превращаясь в скопления пульсирующих звёзд вечности, Где агония подобна галактике, сжимающейся от ужаса бесконечного одиночества.

«нуль, драй, цвай, фи: а, зибэн, драй» – нетерпеливо подпрыгивал на столе механический карлик с жадно раззявленной пастью. Щелкунчик-копилка-будильник с голосом Леры. Таким знакомым, звонким и… живым.

***

– Ну Сааанёк, Сашенька, Сашулечка, давай купим, это же Nussknacker und Mausekönig – девушка не сводила влюблённого взгляда с уродца на ярмарочном развале. Тот гордо попирал ногой многоглавую мышь в короне. Точно Георгий Победоносец змея. Длиннющий, скрученный в кольца хвост мыши заканчивался штепселем.

– Купи-и, порадуй свою маленькую Ленору, – канючила девушка, – Прикинь, как славно – будешь просыпаться под мой нежный голосок и… – она бросила взгляд из под длинных густых ресниц – о моём девятнадцатом дне рождения, уж точно не забудешь!

Контрольный выстрел. Покраснев, как глазки крысы под пятой Щелкунчика, Сашок полез за кошельком. Лерка захлопала в ладоши. Её увлечение готическими и оккультными приблудами обходилось недешёво. Но Сашок не роптал, подрабатывал сторожем, да и сама Лерка брала дополнительные ночные смены в больнице. В конце концов именно это увлечение и свело их. Сашок писал фанфики и диплом по эпохе романтизма. Лерка воображала себя ведьмой и тусовалась с готами. Идеальная пара.

– Не надо его покупать. – проскрежетал старик из-за соседнего прилавка с книгами. Несмотря на удушливый зной он оставался в поношенном пальто и вязаной шапке. И вообще сильно смахивал на постаревшего Леона из одноимённого фильма. Или Кота Базилио из Приключений Буратино. В любом случае не самая приятная ассоциация.

– С чего это? – вызывающе поинтересовалась девушка.

– Сколько тебе лет, малая?

– Восемнадцать и…?

– Хочешь, чтоб девятнадцать стукнуло – не бери. Впрочем, твой выбор. Я предупредил, помни – глаза старика недобро окинули взглядом Леркин наряд – узкое чёрное платье в пол из бархата и кружев, кожаный корсет, чокер с серебряной цепочкой – Себя губишь, парня хоть пожалей. Он же, дурак, тебя любит.

– А ты? – длинные смоляные волосы Лерки взметнулись тёмным облаком, когда она повернулась к торговцу книгами. Видимо Леона она не смотрела. – Ты что любишь? Оргии? Молодых девчонок в рогатых масках, распластанных в звезде Исиды? Или мальчиков? Раз, мой так приглянулся. Не отводи глаз, старик, ты же сказал, что видишь меня насквозь. А если это обоюдно? Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein.

В груди у Сашка неприятно кольнуло. Он не любил спорить со старшими, но и выглядеть соплёй в глазах Лерки не хотелось. Та редко переходила на немецкий и добром это никогда не заканчивалось.

Сашок взглянул на названия книг и поморщился. Понял слова подруги и её цитату из Ницше. Она всегда была глазастой и острой на язык. На прилавке навязчивого книготорговца красовались Кроули, Лавей, Папюс, Блаватская – попсовый набор, приправленный чуть более интересным Оккультизмом и магией Тухолки и Оккультной философией Джоунса.

– Пойдём, Лер – Сашок потянул девушку за рукав, подальше от неприятного чудика – видишь же человек в своём мире живёт.

– Скоро и ты в нём окажешься парень, – прокаркал старик им в спину. – Гони ведьму. И не зови никогда назад, слышишь! Сдохни, но не зови! От мёртвой не убежать, от живой ещё сможешь. Я сумел, глядишь, и у тебя получится.

***

Не получилось… Сашка смахнул слёзы и сунул десятирублёвую монету в щербатый рот уродца. Будильник затих. Светящиеся глаза сверкнули цифрами 19.19. Всё, как всегда. Сашок не помнил, что заснул. Врачи поставили диагноз нарколепсии, хотя толком ничего и не сказали. Триггер сомнений не вызывал. Нервное потрясение, только легче от этого не становилось. Во второй половине дня он проваливался в сон, даже не в сон, в коктейль из снов, реальности и глюков, и просыпался ровно в 19.19.

Врачи, уверяли, что это нормально, есть внутренние часы и организм ориентируется на них, мозг улавливает сигналы и реагирует. Всё правильно, Сашок даже знал какие.

«нуль, драй, цвай, фи: а, зибэн, драй»

Девятнадцать. Теперь навсегда. Прошёл уже год. Кошмары не отпускали. Не отпускала Лерка. Единственно чему научился Сашок – проснувшись не ставить сон на репит, хотя воспроизвести мог без труда.

Обжигающе-ледяной ветер колышет туманную рвань штор на тёмных окнах комнаты Леры. Кровь. Повсюду, на полу, на опрокинутом шкафу. Разодранных книгах По, Гофмана, Майринка. С обложки баллад Бюргера зловеще скалится из-под забрала мёртвый Вильгельм. Изляпанные ржаво-бурыми пятнами страницы застыли в вязком мареве кошмара.

А на полу алые капли перемешиваются серебристыми. Осколки зеркала, разбитого по краям и абсолютно целого внутри, и в нём – она. Ленора… Медленно оборачивается… Вечность взглянула на мир. Сам Хаос. Девушка протягивает тонкую руку, то ли манит, то ли просит:

– Иди ко мне… Верни чурингу… Позови меня…

И белая до черноты, ослепляющая вспышка света…

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 – 5 0 1 3 8 2 – 9 0 0 6 3 1

Саша рывком сел на постели.

Красные глазки крыс пятнали столешницу отблесками кровавого пиршества. 19.19.

Сашок, много раз мечтал разбить ненавистную куклу, продать квартиру, уехать, куда ворон костей не донесёт… и воспоминаний. Только… Только ведь это всё, что осталось от Лерки: её комната, её вещи и её голос в утробе мерзкого карлика. И ещё странная монета, с которой всё и началось. Чуринга, как звала её Лерка.

– Са-аш, в нём гремит что-то, слышь? – девушка потрясла копилкой над ухом.

– Вернуть хочешь?

– Нее, узнать. Вдруг там сокровище? Золото? Или бриллиантик даже?

– Вскрыть? – хмыкнул Сашок, – М-да, вариант не дурён. Попрактикуйся, ведьмочка. Главное, потом выброси.

– Зануда ты, Сашка, неужели не интересно? – Лерка крутила фигурку, заглядывая мышиному королю под хвост.

– Во, правильно, входит через рот, значит выходит… Я ж говорю – образование – сила! Не зря год в меде проучилась.

– Фу на тебя, – прыснула Лерка, – дурак, Ну серьёзно, это ж копилка – должна быть какая-то затычка.

От совета, где её искать, Сашок удержался. Но Лерка уже торжествующе взвыла и, отодвинув подошву на ботфортах Щелкунчика, нещадно затрясла бедного солдатика.

Издевательски звякнув, на стол выкатилась десятирублёвая монета.

– О! Сокровище! – заржал Сашка, но услыхав разочарованный вздох Лерки, тут же прекратил, – Ну чего ты, Лер? Брось. Копейка рубль бережёт, в нашем случае десятик… Ого! Блин, дичь какая-то. Глянь!

На реверсе монеты рядом с единицей вместо ноля красовалась девятка.

– Да! – восторженно взвизгнула Лерка! – Сокровище! Я знала! 19 рублей! Я родилась 19 числа и в этом году мне исполнится 19! Вау! – и она, повиснув на шее у Сашки, жарко поцеловала его в губы.

Да, так всё и началось. Или закончилось? Короче, понеслось в тартарары. Лерка пропадала ночами. Иногда неделями не возвращалась домой. На возмущённые расспросы Сашка отвечала отборной немецкой бранью или слезами и страстным, диким порой, казалось, оргаистическим сексом. В своих готических играх Лера заходила всё дальше, вернее её уносило куда-то на тёмную сторону БДСМ – наручники, кляпы, цепи, ножи, маски, словно боль, позволяла ей почувствовать себя… живой? Шёлк и бархат сменился на кожу и латекс, чокер на туго затянутый шипастый ошейник. Юбка становилась всё короче, декольте глубже, а каблуки выше. На запястье появилась татуировка – цифры 1 и 9 увитые то ли змеями, то ли плющом.

Сашок понимал, что теряет Лерку, но поделать ничего не мог. У неё даже родителей не было. Уйти и бросить подругу одну с полоумными готами и садистами— разве не предательство? Так всё и тянулось до дня рождения. А под утро она ушла и больше не вернулась, оставив после себя запертую комнату, свою чурингу и полуобгоревшую жуткую куклу, притащенную то ли с кладбища, то ли с помойки. Её Сашок выбросил сразу, остальное не смог.

…а следовало. Мозг уже не выдерживал. Чем ближе Леркина днюха, тем хуже становилось. Сашка вздохнул, встал и побрёл в ванную. На светлых обоях, как всегда, зашевелились тени и поползли вслед за человеком. Иногда казалось, они пытались дотянуться до него щупальцами тумана. Но каждый раз отшатывались, словно страшась чего-то. Чувствовали, что Сашок принадлежит не им. Нее, такие мысли – вон из головы! Саня прекрасно знал – это всего лишь колышутся шторы. Но мозг упорно выдавал другое. Придётся опять закинуться таблетками.

– Верни чурингу…

Сашок замер на полушаге, как раз напротив комнаты Леры. Снова глюки? Его предупреждали о возможности гипнопомпических галлюцинаций. Может он ещё не проснулся? Сашок потряс головой. Мир качнулся, вздыбился и оплыл огарком свечи.

Реальность стекает с карниза ручейками дождевой воды перемешиваясь с фантазиями безумца в водовороты чистого сознания и абсолютного бреда. Никакого постоянства, хаос, дикая пляска теней на огненном поле воспалённого разума. Умирающий мир, исходящий гноем реальности. Вселенная, сжавшаяся до нити накаливания в лампе и коридор, свернувшийся бутылкой Клейна. Ни пола, ни потолка, одно перетекает в другое. Безумный вальс языков пламени и струй воды… и чёрное разверзающееся ничто, поглощающее всё, обволакивающее тьмой.

– Иди ко мне… Позови меня…

Сашок оборачивается и кричит от ужаса. Но тишина срывает его голос, как небрежная рука цветок. Белёсый туман клубится во тьме, принимая очертания… Леры? Белая, точно саван, кожа с багровыми струпьями ожогов… нет – прозрачная. Сашок видит, как бьётся сердце, сжимаются и расширяются лёгкие, качая воздух.

– Верни чурингу, – Лера тянет к нему руку, – Ты убил меня, своей любовью… Теперь позови.

Жуткий взгляд чёрных озёр, что заменяют ей глаза, заставляет Сашу отшатнуться.

– Нет, – шепчет он, – Нет! Нет!!! – срывается на крик, пятится и… упирается лопатками в обычную стену коридора напротив запертой двери.

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 – 5 0 1 3 8 2 – 9 0 0 6 3 1

Саша рывком сел на постели.

Крик всё ещё рвался с пересохших губ. Нет! Не может так больше продолжаться! Он просто не выдержит. Сашок соскочил с кровати и торопливо влез в джинсы. Прочь, прочь из этого дома, и не важно куда. «А нет, важно!», – уже натягивая куртку понял Сашка. Тот книжник с ярмарки. Он что-то знает! Окрылённый надеждой Сашок, перепрыгивая ступеньки сбежал по лестнице в холод декабрьского вечера.

Но ведь безумие надеяться, что через полтора года торговец оккультными книгами будет сидеть на том же месте? Да ещё в такую погоду? Ветер швырял в лицо даже не снег, какие-то белёсые липкие выделения, забирался за шиворот, обжигал глаза, превращая навернувшиеся слезинки в стеклянные осколки. Да, надежда и есть безумие, но менее страшное, чем то, которое преследовала Сашку во снах.

Чудеса случаются редко. Никакой барахолки в сквере не было. Да и не сквер это уже – пустырь с мёртвыми деревьями – опрокинутые разбитые столы и загаженные скамейки. Но… на одной из них разложены книги. Кроули, Блаватская, Кастанеда… Сашок чуть не разрыдался от облегчения, заметив неподалёку фигуру в стареньком поношенном пальто и вязаной шапке киношного киллера. Он бросился вперёд.

– Вы… вы помните меня? Мы тут в позапрошлом году, с девушкой… А вы ещё…

– Жив, покамест, – хмыкнул Леон-Базилио. Но к кому относилась фраза, было не понятно. – А девка твоя?

– Ушла.

– Ушла или… – книжник выразительно мотнул головой. Слов тут не требовалось.

– Не знаю, – вдруг всхлипнул Сашок, – Не могу я так больше, Ни сна, ни реальности. С ума схожу. Таблетки горстями глотаю. Не помогают.

– Помогают, раз живой. По себе знаю. Ладно, садись, коль пришёл. Чаю может? А то трясёшься, как цуцик, – старик наклонился к рюкзаку за скамьёй, – Достаёт тебя?

– Достаёт.

– А я говорил. Ну, глотни, полегче станет – «Леон» достал термос и, открутив металлическую крышку, плеснул туда дымящейся заварки. От аромата трав у Сашки закружилась голова, словно вырвавшийся пар окутал мозг, а не растворился в морозном воздухе Североуральска.

«Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою», – продекламировал старик. – Да, пей, пей, не бойся. Тебе терять всё равно уже нечего, даже если травану. Как ведьму-то твою звать?

– Спасибо, – Сашок благодарно принял чашку. – Лера… Ленора, то есть. Ленора Викторовна Рутц.

– Поганое имя.

– Знаю.

Старик хохотнул:

– Созрел, выходит, что ж… Сживёт она тебя со свету, если не выдюжишь. Я не помогу, но рассказывай, всё полегче станет.

И Сашка словно прорвало. Слова лились из него безостановочным потоком. Вряд ли старик уловил хоть треть из сказанного, да и было ли это важно? Сашок рассказывал всё и про закидоны Лерки, и про проклятую монету, и про оргии, и про день рождения со сгоревшей куклой. Когда он пришёл из универа с букетом и застал голую, измазанную кровью Лерку со своей чурингой на шее, в круге из девятнадцати чёрных свечей. Она обнимала уродливую, наполовину обгоревшую куклу и рыдала. Рассказал, как отнёс её в ванну и что за долгое время это был единственный раз, когда они занимались любовью, а не сексом. И как на утро Лерка исчезла.

Старик слушал не перебивая. Только иногда кивал, да подливал чай.

– Выходит, послушалась меня твоя девка, – наконец, произнёс он. – Ушла и даже гамагей свой оставила. Не думал. Сильна малая оказалась.

– Что оставила?

– Ну амулет, который силу ей давал. Что ушла – хорошо. А что удавилась на какой-нибудь заброшке – плохо. С мёртвой не сладить уже.

Сашок выплюнув жидкость, зашёлся в кашле:

– Нет! Не могла она. Она – сильная.

– Сильная. О том и говорю. Не знала она, что так будет. Поняла, что жизнь из тебя сосёт и выбрала. Тело умертвить – дело не хитрое. С этим она справилась, а дальше… Застряла деваха меж миров. Не выбраться ей без тебя.

– И как теперь? Что это за чуринга-то проклятая?

– Хм, чуринга, говоришь. А не такая глупая твоя девочка, как я думал, – книготорговец уставился в пасмурное небо, провожая взглядом чёрную галку птицы, казалось, мысли его унеслись в такую же даль прошлого. – Может и так, – прошептал он, – да, дух ведьмы мог кто-то знающий и в эту печать заключить. Мог, да. – старик сокрушённо вздохнул, – А тут девка твоя подвернулась, да и на шею себе эту удавку накинула. Той и осталось только затянуть… Но я предупреждал! Предупреждал ведь, да?! – почти истерично воскликнул он, так что Сашок, чуть чаем не поперхнулся.

– Да, конечно, предупреждали, – поспешил заверить он чудаковатого книжника.

Тот сразу успокоился.

– Эх, всё же дурёха она у тебя. Монета проклятая по рукам ходит, к ладоням липнет, а избавиться не каждому под силу. Почитала бы хоть про свои числа заветные. Единица да девятка. Начало и конец, а вкупе девятнадцать – перерождение даёт. Единица – атма – чистый дух, истина, мудрость. Девятка – руна – плоть, тело да органы. А с куклой-то что? – неожиданно сменил тему старик.

– Вы… выбросил, – сознался Сашка, – стрёмная была.

– Стрё-ё-ёмная, – усмехнулся книжник и потёр озябшие руки. – вот уж словечко верное. Повезло тебе, паря. Девка твоя, похоже, её сжечь пыталась, да не смогла до конца. Видать боль скрутила. Срослась уже. Симпатическая магия, чтоб её.

– Си… симпатичная? – выдавил из себя Сашок, – Кто? Лера?

– Да уж… – старик покачал головой. – И чему вас нынче в школах учат? Симильная магия, говорю, имитативная.

– А?

– Бэ! Болван ты, паря! Магия подобия. Подобное порождает подобное. Деревяшка тут, – он неожиданно щёлкнул Сашка по лбу, – равна деревяшке тут, – постучал пальцами по скамейке. Про кукол вуду слыхал? Василису Прекрасную читал? Крошечку-Хаврошечку? А, ладно, – старик досадливо махнул рукой, – Теперь тебе одно важно – её день обращения переждать. Потом на год отпустит, ну и так по кругу. Пока не сдашься.

– А когда этот день обращения?

– Без-на-дё-жно… – протянул книжник и отхлебнул из термоса.

– А, – понял Сашок, – День Рождения? 19? Это через месяц будет. Но, если не сдюжу?

– Ну, тогда всё по классике, – старик пожал плечами, – Инанна и Думузи.

– Что?

– М-да, Гёте был прав, мир хоть и двигается вперед, но молодежи приходится всякий раз начинать сначала. – «Леон» натянул шапку поглубже на уши, заодно почесав затылок. – Паря, ты Восставших из ада видел? Про читал – даже не спрашиваю. Там ещё мужик с иголками в башке ходил?

– И смотрел и читал! – нелепо, но Саше стало обидно. – И не только Баркера, но и По. Лигейю, например.

– Во! Уже что-то, – уважительно кивнул торговец. – Значит, про обмен знаешь. Тело на тело. Вкратце фабула: ты её зовёшь, она возвращается – ты умираешь. Точка. Она остаётся молодой, высасывает силы из мужиков, а у твоей девки это ох и славно получаться будет. В общем, заживает чужой век. Обычная ведьма.

– И что мне делать? – в отчаянии прошептал Сашок.

– Не знаю, малой, прости. Нет тут рецепта. Одно повторю – не зови её. У них всё по правилам устроено, хоть и рулит Князь лжи. Согласие нужно, подпись, договор, приглашение. Купля – продажа в общем, – старик отвернулся, – Нечего мне больше тебе сказать. И так наболтал всего. Вспоминай книжки о вампирах тех же. Не зови её и к ней не иди. В дурку попробуй попасть, что ли. Как я в своё время… Мне ведь когда-то в ломбард принесли эту чёртову монету. Мужик её от брата получил, хотел мне всучить, а я отказался. Только вот он у меня в подъезде помер, а я монету всё же решил прибрать, – книготорговец горько усмехнулся, – В общем, в психушку надо. Там она тебя не достанет, да и под присмотром будешь, руки на себя не наложишь. Ну и нейролептики чуток помогут. Может это глюки всё.

Старик замолчал. Ветер лениво гнал газету по пустому скверу. Отчего-то стало страшно. Похоже, всё действительно сказано, да и что спросить Сашок тоже не знал. Вопросов тьма, но в эту тьму лучше не соваться. Фамилии на корешках книг кричали об этом в голос.

– Спасибо, – наконец выдавил из себя Саша. – И за чай тоже.

Старик молчал. Заснул что ли?

– Простите, – Сашок потряс торговца за плечо. Ледяное, одеревеневшие тело медленно повалилось на скамью. Сашок заорал и скатился с лавки, уставившись в невидящие глаза мертвеца. Посиневшие губы старика шевельнулись, показался распухший язык, облепленный червями.

– Иди ко мне… Позови меня…

Сашка вырвало. кровью, стеклом, нет льдинками, осколками зеркала. Он взвыл, вскочил на ноги и бросился бежать. Врезался в стену дома, и она с грохотом опрокинулась, оказавшись раскрашенной фанерой. Сашок оглянулся. Город исчезал, растворялся в наползающей тьме. Оставался только снег. Нет не снег. Ослепительно яркие обжигающие звёзды. И Сашок, вдруг понял – это Леркины слёзы, и она тут, совсем рядом.

– Иди ко мне…

Сашок обернулся. Никакой прозрачной кожи. Лерка почти такая же, как всегда. Только платья из лоскутьев чёрного дыма, не из кружевной дымчатой ткани. Полупрозрачное, оно обвивало, сладострастно струилось по её дивному телу, иногда обнажая белоснежную кожу… Сашок сглотнул.

– Иди ко мне… времени почти нет, – Лера протянула к нему обе руки, на одном запястье поблёскивала монета, вторая сжимала песочные часы. Песок в них почти закончился.

Сашок сделал шаг. И в этот момент с Леркиных рук начала слезать кожа, как перчатки. Обнажая окровавленные мышцы, она словно плавилась в невидимом пламени. Ладони, предплечья. Грудь, шея. Обугленная плоть отслаивалась лоскутами, падала к ногам, растапливая снег, обнажая кости. Вскипели чёрные озёра глаз.

Лера молчала. Сашок кричал. Кричал, пока не отказали связки, пока…

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 – 5 0 1 3 8 2 – 9 0 0 6 3 1

Саша рывком сел на постели.

***

– Андрей Сергеевич, каковы ваши прогнозы? Саша вернётся?

– Конечно, Леночка, – главврач энергично кивает, отчего его бородка забавно подёргивается, как у Щелкунчика на столе пациента. – Сашенька у вас умница. Метод перманентной гипнотерапии, конечно, пока экспериментален, но вкупе с моей идеей кодового импульса-раздражителя очень обнадёживает. К сожалению, фантазия увела его в мир грёз, вызвав сомнолентность. Но вернём мы вашего Сашеньку, обещаю. Ну бросьте, не краснейте, и спасибо огромное за помощь. У вас чарующий голос и прекрасное знание немецкого.

– Danke schön, Herr Doktor – смеётся девушка, – Но почему именно немецкий?

– Ну хотя бы, как дань уважения Сизизмунду, нашему, Фройду, – усмехается профессор, – Хотя, надо признаться, используем мы эриксоновский сомнамбулический транс. То есть задействуем ресурсы самого пациента. Мы посылаем сигнал мозгу, и он уже дорисовывает картину. Вы же говорили, что Сашенька студент филфака. Диплом писал по романтизму. Немецкому, в том числе. В частности, по творчеству Готфрида Бюргера, и его «Леноре».

– Да, – печально и чуть задумчиво кивает девушка, – так мы и познакомились. Это баллада была его любимой.

– Не удивлён, – смеётся профессор и подмигивает. Но тут же становится серьёзным. – Простите, Леночка, я никогда не спрашивал, вы с Сашенькой давно знакомы?

– Несколько лет уже, до этой проклятой ярмарки и монеты. Саша всегда диковинками увлекался, а тут монета в 19 рублей и – как сглазили. Я понимала, что за филолога выхожу, но тут совсем зарылся в книги. Мистика, нумерология. Ведьму во мне увидел. Ну а потом пожар и… вы сами знаете, – девушка непроизвольно одёрнула рукав медицинского халата на запястье, увитом шрамами ожогов.

– Да-да, – Андрей Сергеевич сочувственно касается её плеча. – Но хорошо, что Сашенька сам к нам обратился. Это, надо признать, большого мужества требует и что на эксперимент согласился, тоже славно. Как только мы научимся контролировать сомнамбулический мир Сашеньки, мы сможем вывести его из сопора. Он уже постоянно реагирует на будильник, отключает сам. Рано или поздно сомлентность отступит, и он вернётся к нам из мира снов. И во многом благодаря вам. Это чудо, что вы решили перевестись к нам их краевой больницы и быть рядом с Сашей. Кстати, прекрасная идея звать его. Это ваше «иди ко мне» зачаровывает. Никакое угнетённое сознание не устоит. И песня Танечки Снежиной такая трогательная. Включайте её почаще. Надеюсь, Сашенька знает, как вы его любите! Ему с вами очень повезло. Он не представляет как!

– Представляет, – улыбается девушка, – я в этом уверена.

– Ну и славно! – кивает главврач, – Кстати, и вы, Леночка, выглядеть стали гораздо лучше, уж извините старика за откровенность, похорошели, посвежели, красавицей стали, а перевелись к нам худенькой, слабенькой. Хоть в отделение к анорексичным отправляй…

– Спасибо Андрей Сергеевич, просто косметика – сегодня мой день рождения. Особый день.

– Не знал, не знал, мои сердечные поздравления. Оставайтесь всегда такой же прекрасной.

– Обязательно, Андрей Сергеевич.

– Простите, а сколько вам стукнуло-то?

– Девятнадцать, Андрей Сергеевич. Как всегда.

– А-ха-ха, так держать, Ленора Викторовна. Так держать!

***

– Иди ко мне… – её голос. Снова и снова из пустой, запертой комнаты. Саша знал, что больше не выдержит. Пальцы легли на дверную ручку, как сотни раз до этого, но в этот раз всё иначе – он её повернул. Раздался щелчок и… ничего. Дверь осталась запертой. Сашок толкнул сильнее…

– Иди ко мне…

…ударил плечом…

– Иди ко мне…

…взвыл, заскрёб ногтями по дереву. Сопротивляться больше не было сил. Пусть всё кончится. Она всё равно его найдёт, зачем прятаться, оттягивать неизбежное? Он… он хочет быть с ней. Взгляд метнулся к ванной. Нет, самоубийство не путь. Не так всё просто. Да и откуда-то Саша знал, что не сможет его совершить. Лера не позволит. Но, как бы то ни было, сегодня девятнадцатое – её день рождения.

Ахтунг!

Нет, не сейчас! Нельзя просыпаться! Саша прыгнул к столику, схватил несчастного уродца и со всей силы швырнул в стену.

Невероятно, но будильник не разлетелся, а отскочил и запрыгал по полу, подобно настоящем Щелкунчику.

«нуль, драй, цвай, фи: а, зибэн, драй»

Саша бросился к столу. Ни одной десятирублёвки!

фи: а, зибэн, драй»

Уже автоматом Саша складывает цифры – 19!

– Иди ко мне…

Боль, казалось, выдавила глаза, перед которыми сверкнула белая до черноты вспышка – оскал мертвеца, и Саша вспомнил. Как носорог, сметая всё на своём пути, бросился к книжной полке… Пальцы судорожно шарили, рвали корешки, расшвыривая вокруг книги.

«фюнф, нуль, айнс…

Новая вспышка, заставила рухнуть на колени. И хорошо. Вот она прямо под рукой. Обложка. Орас Верне, Вильгельм, уносящий Ленору. Саша тряхнул томик Бюргера.

…драй, ахт, цвай»

19!

Торжествующе звякнув, освобождённая монета покатилась по полу. Девятнадцать рублей. Безумный, странный, нереальный талисманчик Леры. Так точно отражающий её суть.

Саша торопливо накрыл монету рукой и боль, расплавляя кости, прожгла предплечье до самого локтя.

– О да! Иди ко мне!

…нойн, нуль, нуль…

Сдерживая вопль, подавляя приступ, скручивающий жилы, Саша полз к столу…

…зэкс…

Немеющие пальцы нащупали копилку. Проклятый механический карлик словно сжал челюсти.

– Давай же, сука! Открой рот! – отчаянно выл Сашка, запихивая пальцы с монетой в пасть уродцу. – Ну же!

Словно маньяк-стоматолог из старого ужастика о разрывал Щелкунчику рот, а вместо криков вылетел дразнящий девичий голосок:

…драй…

Монета скользнула внутрь. Жадность победила и крысиные глазки потухли. За спиной скрипнула дверь в комнату Леры.

Лерка. Она протягивает тонкую руку увитую золотой лозой, Саша успевает разглядеть на её ладони знакомый талисман-монетку. Он вернулся к хозяйке.

За спиной девушки, словно в дыму незримого пожара, трепещет воздух – переливаются, нетерпеливо дрожат тонкие хрустальные крылья. Чёрные волосы развевает леденящий ветер пустоты межмирья.

Взгляд Сашка лишь на миг выхватывает бледность лица и срывается в маняще-тёмную бездну глаз.

– Ты пришёл! Теперь – позови меня!

Это уже приказ. На алых губах – торжествующая полуулыбка.

Стены начинают оплывать, словно кто-то плеснул растворителем на картину. Краски бледнеют, смешиваются стекают в мрак небытия. Вместе с мебелью, дверями и окнами, полом и потолком, пока не остаётся одно зеркало, разбитое по краям, осколки которого, кружась, складываются в созвездия на чёрном холсте иного неба. Дикая круговерть теней, осколков, льда, пламени, дыхания и смерти.

Поверхность зеркала подрагивает, как озёрная гладь, в такт дыханию Леры, трепету хрустальных крыльев. Саша не сразу понимает, что они – миллиарды тех же самых зеркал, переливающихся отражений, каждый осколок – мир, и в каждом – Лера тянет к нему руку с монетой. Словно приглашая на танец. Танец созвездий и мертвецов.

Только она и остаётся неизменной в бушующем хаосе миров.

– Позови меня…

Вторая ладонь касается зеркала, быть может, не давая порталу закрыться. Сашок делает шаг, ещё один. Картины проносятся в сознании, обретая реальность в отражениях на крыльях Леры. В скалящийся череп рыцаря проступают знакомые черты. Нет! Это не он! Лишь кривое зеркало и только! Ленора, Лигейя. Светлана, Людмила, Ольга сливаются в одну… Гекату. Леру.

– Иди ко мне! – Теперь уже выкрикивает Сашок въевшиеся в мозг слова и протягивает руку. С хрустальным звоном лопнувшей струны зеркало рассыпается на миллиард осколков.

Лера смеётся и делает шаг в несуществующую комнату.

Её кожа такая прохладная и… почему-то совсем не страшно.

Саша ощущает монету в соединенных ладонях и его ослепляет белая до черноты вспышка.

***

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 – 5 0 1 3 8 2 – 9 0 0 6 3 1

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 – 5 0 1 3 8 2 – 9 0 0 6 3 1

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 – 5 0 1 3 8 2 – 9 0 0 6 3 1

РЕВЕРС

Ангелина Ковалева

Это был последний автомат на сегодня. Опустошу его, и дальше гулять все выходные.

Здание с темными стеклянными стенами мне нравилось больше остальных точек. И дело даже не в том, что оно находится близко от моего дома. И не в том, что на первом этаже лучшая пекарня на районе. Причина заключалась в забившем все верхние этажи офисном планктоне, состоящего из менеджеров низшего и среднего звена. Они приезжают сюда на маршрутках, так как на свои машины еще не заработали, и в их карманах бряцают железные монетки. Это моя добыча!

Планктон скидывает металлические рублики в кофейный автомат, а я их забираю. Выручку нужно сдать утром, потому вечерами я просиживаю за своим столом с лупой и высматриваю редкие монетки, которые продаю задорого коллекционерам-нумизматам. Эти за бракованный рублик, или пятачок с ограниченным выпуском отваливают тысячи, а то и десятки тысяч. Я на вырученные деньги маме новую мебель в квартиру купил. Теперь свою жилплощадь обставляю, что от дедушки досталась.

Приятели спрашивают:

– Санек, где бабло берешь? Шефа обкрадываешь?

А я отвечаю, мол, лотерейки покупаю. Если всем расскажу про монеточный бизнес, меня быстренько подвинут. Все думают, что я только аппараты для кофе мою и обслуживаю.

Вот и последний кофе-автомат. Я заменил все расходники, поставил новые бутылки с водой и открыл отсеки купюро- и монетоприемников. Бумажек было мало, а вот мелочь из карманов менеджеры добросовестно выгребли. Я высыпал все монетки в мешочек… По утрам планктон жалуется, что у автомата сдачи нет, но это не моя проблема. Главное, чтобы начальница Светлана Евгеньевна не спалила, иначе быстро уволит или в полицию сдаст.

По пятницам я всегда в местной пекарне закупаюсь: на выходных о готовке думать почти не надо. Пироги, пирожки, сочники, шарлотка. Вкусно. А еще там за прилавком Вика стоит. Мы в параллельных классах учились. Фигуристая деваха.

Складывая покупки в фирменный пакет с нарисованными румяными крендельками, я спросил:

– Викуль, сегодня в «Пепел» придешь? Мы с Пашкой собираемся.

Это у нас модный ночной клуб так называется, а мой друг Паша на Вику запал. Ухаживать пытается.

– Может, и приду, – кокетливо ответила девушка и томно закатила глаза, – а может, и не приду.

«Ну и дура», – подумал я и поехал домой.

Пашка – хороший парень, третий месяц за ней бегает, а она флиртует не только со мной, но и с половиной здешних работников. Вертихвостка – культурно выражаясь.

На выходе из здания, прямо на опорном столбе крыльца висело объявление о пропавшем человеке. Кудрявый патлатый парень с синей прядью в волосах смотрел на меня с фотографии. Айтишник из одного местного офиса. Странно, в нашем городе в основном старички теряются, когда забывают, где живут. Но их быстро находят.

Добравшись домой, я вскипятил чайник и принялся за выпечку. Съев добрую четверть обалденного пирога с картошкой и курицей, я занялся своей тайной работой. Высыпал монеты из мешочка в эмалированную кухонную миску и начал сортировать по номиналу.

Если делать по уму, то мне надо с собой четыре мешочка возить: в один рубли складывать, в другой двушки, пятаки в третий, а четвертый для десяток определить. Но таскать несколько кульков, когда руки и так заняты… Нафиг. За пять-семь минут всю кучку раскидаю.

Мелочь и пятачки я быстро закончил отсматривать. Сегодня повезло, нашел двухрублевку ограниченной чеканки. Не самая редкая, но тысяч за девять продать можно.

Перебирая десятунчики, я наткнулся на подделку! Бывало, что умельцы на слесарных станках вытачивали кругляши, по размеру монет, но чтобы так заморочиться… Аверс и реверс были одинаковые. Четкая штамповка «19 рублей» и растительные завитушки, как на нормальных деньгах. Интересная находка.

В этот момент зазвонил мобильник. Номер был незнаком, но я с такими общаюсь. Нумизматы сами ко мне иногда обращаются. Проведя пальцем по зеленой кнопке на экране, я произнес:

– Слушаю.

– Бери пропуск и ключ. Вытаскивай меня отсюда! – сказали сорванным голосом на той стороне.

– Чего? Вы куда звоните? – я ничего не понял, а в трубке раздались короткие гудки. – Балбесы, – утвердительно произнес я.

Электронные часы на стене и экране мобильника показывали «19:19». Пора собираться и двигать за Пашкой, он, как красна девица, будет кучу времени перед зеркалом крутиться, для Вики прихорашиваться. В клуб лучше не опаздывать, свободных девчонок быстро разберут, а проводить ночь в одиночестве я не планировал.

Перед выходом из дома я навел порядок в монетах: нормальные в мешочек, дорогую двухрублевку спрятал в шкатулку, а занятную подделку к остальным изделиям народных умельцев. Для этого у меня хрустальная вазочка в серванте приспособлена. Когда-нибудь продам коллекцию фальшивых монет.

***

В клубе грохотала музыка. Мы с Пашкой протолкались к бару и взяли себе по пиву.

Вскоре вокруг меня начала нарезать круги симпатичная тёмноволосая незнакомка, а Пашка увидел в толпе Вику. Алкоголь, музыка и новая подружка активно поднимали настроение, и вечер обещал быть жарким. Уже после полуночи я в очередной раз отправился в мужскую комнату – пиво просилось на выход.

В дверях в меня неожиданно впечатался какой-то мужик. Это было, как лобовое столкновение на дороге. Быстро и сильно. Хорошо еще, что он на полголовы ниже меня ростом, а то бы лбами сшиблись. Незнакомец с разгона врезался носом в мое плечо. При этом у него из левой глазницы вылетел глаз. С таким чмокающим звуком, будто возле моего уха раздался смачный поцелуй.

Протез, дзынькнув, упал на пол и покатился. Мужик начал растерянно оглядываться, а я быстро подхватил стеклянный глаз и протянул незнакомцу. На обратной стороне протеза была напечатана цифра «19».

– Извините, – смущённо пробормотал я.

Что еще говорить в подобных случаях – непонятно. Но ситуация создавалась нелепейшая. Вроде и неудобно, ведь человек-калека из-за меня протез потерял, а с другой стороны – все как в мультике: так врезались, что глаза повылетали. Алкогольное опьянение сделало свое дело, и я захихикал.

– Весело тебе? – недобро усмехнулся незнакомец. – Тогда смотри.

Он высунул изо рта блестящий от слюны язык и смачно облизнул стеклянный глаз, потом оттянул веко и вставил протез на место.

От этой картины желудок взбунтовался, к горлу начала подкатывать тошнота. Я зажал рот рукой и побежал к туалету… В спину мне несся хохот незнакомца и странные слова:

– Поздравляю с получением пропуска! Теперь твоя очередь!

Спустя время я вернулся на танцполе порядком протрезвевший. Пашку с Викой нигде не было видно, зато моя новая подружка сразу же подскочила ко мне и начала что-то болтать. Говорила она быстро и с каким-то немецким акцентом. Я ее не слушал, а вставая на цыпочки, выискивал взглядом друга. Хотел его предупредить, что иду домой. Я до сих пор не мог забыть, как тот мужик свой искусственный глаз облизывает. Сразу становилось тошно.

Неожиданно в толпе мелькнула патлатая голова с синей прядью. Парень шел к двери. Это же тот айтишник, который пропал!

Я вырвался из объятий подружки и начал пробираться к выходу. Танцующие пьяные тела толкали меня со всех сторон, я тоже их расталкивал. Пару раз получил по ребрам, но вскоре вырвался из душного зала на прохладный весенний воздух. Айтишника нигде не было.

– Показалось, – резюмировал я вслух, – пора домой и больше не пить.

На входе в клуб я столкнулся со своей подружкой. Забрав одежду в гардеробе, мы отправились ко мне. Всю дорогу я пытался вспомнить, как ее зовут: то ли Маша, то ли Даша, или вообще Наташа. Чтобы не показаться негодяем, забывшим даже имя, решил пойти лёгким путем и стал называть девушку просто – Зая…

Под утро мы уснули. Мне снился сон, в котором я открывал железную дверь и входил в странную комнату со светящимися голубыми стенами. В этой камере сидел патлатый айтишник и говорил мне:

– Возьми пропуск и ключ. Тут замок с внутренней стороны есть, заменишь меня и сам выйдешь.

Этот сон гонялся по кругу, словно мелодия на поцарапанной виниловой пластинке, но проснуться не получалось. Иногда я выбирался из камеры патлатого и открывал глаза. Тогда мой взгляд упирался в лицо Маши-Даши-Наташи с размазанной косметикой, и я снова вырубался.

В очередной раз открыв глаза, я понял, что лежу в кровати один. Голова болела, во рту было погано и адски хотелось пить. Прошлепав на кухню, я набрал воды из-под крана и залпом выпил полный стакан. Вторым я запил две таблетки анальгина. Обойдя квартиру, выяснил, что Зая свинтила. А у меня деньги из автоматов дома хранятся, я их утром в понедельник в кассу везти собрался.

В панике кинулся проверять тайники. Все было на месте, кроме вчерашней фальшивки. Прикольная монета «19 рублей» исчезла из вазочки.

– Вот гадюка немецкая! – выругался я в адрес Заи. – Экспонат уперла.

В этот момент раздался звонок. Мама.

– Саша, – с ходу начала тараторить родительница, – я тебя к обеду ждала с соленьями, а уже ужин на носу. Ты придешь?

Тут я вспомнил, что обещал принести маме ее консервации, которые хранились в погребе гаража, а она хотела накормить меня домашним обедом. Я глянул на часы: «17:55». Вот это я поспал!

– Мам, я к ужину приду, – забормотал я в трубку и приврал, – по работе с утра помотаться пришлось, забыл предупредить. Извини.

Я быстро вскипятил чайник и слопал холодный пирожок с грибами. Голова после таблеток прошла и жутко захотелось есть. До ужина я бы не дотерпел. Потом еле нашел авоську, которую мама сшила из старых джинсов, чтобы таскать в ней тяжелые банки. В седьмом часу вечера я выбежал из квартиры.

Гаражный комплекс был недалеко. В советские времена именно так и строили наш город: скопление домов, сопровождаемое рядами кирпичных гаражей. Автомобилистов тогда было мало и помещений для машин всем хватало. Мой дед приобрел и квартиру, и гараж благодаря своей профессии: ветеран войны, ветеран труда…

Дедушки уже пять лет как нет, а его старенькую волжанку продали еще раньше. Не мог старик самостоятельно машину водить, а та от своей древности ездить уже отказывалась. Теперь сам гараж пустовал, зато вместительный погреб хранил в холодке все закрутки, которые мама делала летом на даче. Она периодически составляла мне список, что ей принести, и я топал сюда с джинсовой авоськой.

Подходя к кирпичным рядам, я снова увидел айтишника. Он выскочил из-за дерева и припустил к нашему гаражу. Резко распахнул металлическую створку и скрылся в помещении.

– Что за?! – выругался я и припустил к гаражу.

Взявшись за ручку, я потянул ворота на себя, но тщетно. Створки оставались плотно закрытыми. Я стал искать в кармане ключ от замка гаража и наткнулся на монету. Вот только деньги я ношу в кошельке. Вытащив руку, я уставился на свою ладонь. Девятнадцать рублей.

– Что за?..

Фальшивка была в вазочке, потом ее уперла Зая, а теперь она в кармане моей куртки. И пропавший айтишник заперся в моем гараже… Бред.

Я, наконец, нащупал ключ и открыл замок. Патлатого в гараже не оказалось, в погребе тоже. Кто бы сомневался! А вот я, кажется, отравился клубным пивом. Сначала тошнило, теперь глюки.

Я закончил складывать банки в сумку, когда в кармане затренькал телефон. Наверно, мама волнуется. Я достал мобилу. Неизвестный номер и время «19:19». Бесят меня уже эти «19»! Я нажал кнопку ответа и молча прислонил трубку к уху. Сначала там была тишина, а потом раздался робкий голос:

– Эй, ты там? Я только в это время могу дозвониться. Вытащи у меня отсюда! У тебя пропуск и ключ есть! Я в окошко видел!

– Ты кто? Ты где? – начал спрашивать я, но в трубке раздались короткие гудки.

На экране высветилось «19:20». Время его звонка вышло. Я набрал ответный вызов, но механический голос сообщил, что такого номера не существует.

Я схватил авоську и отправился к маме, ее пугать не нужно. А вот завтра схожу к Пашке, он у нас зачетный хакер. Пусть выяснит, откуда эти странные звонки. Заодно надо про «19 рублей» инфу поискать.

***

До поздней ночи я мучил интернет запросами про странную монету, и то, что я нашел, мне не понравилось. Ходила легенда, якобы она людей крадет. Но куда – никто не знает, а специально избавиться от нее не получается, всегда возвращается. На своего владельца она насылает странные видения и галлюцинации. Теперь ясно, откуда в моем гараже взялся айтишник, а в клубе мерзкий мужик с девятнадцатым глазом.

Я вертел в руках странную находку, и мне было страшно. Исчезать не хотелось, тем более что у мамы кроме меня никого нет.

На следующий день я отправился к Пашке и рассказал ему о проклятой монете и загадочных звонках. Тот долго колдовал с кодами и биллингами одновременно в трех компьютерах, а потом уверенно заявил:

– Звонили тебе из «стекляхи», где офисы и Вика работает. Только такого номера там нет. Но звонили точно оттуда!

– С мобильника? – не понял я.

– Там такая фигня, – почесал затылок Пашка, – что сигнал через электросеть прошел, как аналоговый. Точно с первого этажа. Только привязки к этому номеру нет. Я сам не понимаю, как это получилось.

– Давай сходим туда, посмотрим, – предложил я.

– Так воскресенье же.

– В выходные офисы закрыты, – пояснил я, – а магазины первого этажа работают. Я заодно в монетоприемник мелочи закину, чтобы планктон завтра утром не гундел, что сдачи нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.