# Причина надеяться

Дженнифер Бенкау

Ханна хранит мрачную тайну, о которой знают только ее родные. Она хочет начать все с чистого листа. Но прежние мечты кажутся ей несбыточными: зарабатывать музыкой и песнями, путешествовать по миру и жить, не оглядываясь на свое прошлое.

Поэтому, когда невероятно красивый и очаровательный Сойер, владелец небольшого паба в Ливерпуле, предлагает ей работу певицы, она хватается за эту возможность.

Постепенно Ханна начинает узнавать Сойера, и ее тянет к нему все больше и больше. Но она боится открыть ему свое сердце.

Сможет ли она забыть об ошибках прошлого и отдаться во власть любви?

A REASON TO HOPE

Jennifer Benkau

A Reason to Hope / The Liverpool Series c 2022 Ravensburger Verlag

GmbH, Ravensburg, Germany


Перевод с немецкого Ирины Офицеровой

Художественное оформление Янины Клыга


© И. Офицерова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

## Предупреждение о триггерах

В книге затрагиваются темы, которые могут сработать как потенциальные триггеры. В конце книги находится отсылка к этим темам.

ВНИМАНИЕ! Отсылка содержит спойлер к сюжету романа.

> Всем нам,

> кому порой не хватает

> по-настоящему хороших друзей.

> На пару часов я одолжу вам своих.


## Дорогие читательницы и читатели,

я не уверена, что вас действительно нужно предупреждать, о чем эта книга. Но кто я такая, чтобы об этом судить?

Речь в этой истории пойдет о музыке и тишине. О страхах, оковах и панических атаках, а также о смелости, стремлении к свободе и желании разрушать границы. Персонажи в ней, разумеется, не все делают правильно. Да и кто, в принципе, делает все правильно?

Перечень тем, которые могут стать потенциальными триггерами, вы при необходимости найдете на странице 506 – однако там содержатся спойлеры к сюжету.


От всей души благодарю своего бета-ридера, отвечающего за специфичную проблематику, Джоанну М’Баку.

> С любовью,

> Дженни

## Часть 1

Когда я впервые попал в Ливерпуль,
Я сразу пошел кутить.
С трудом добытые гроши спустил я на раз, два, три,
Пил так, что не мог больше пить.
Но стоило всем деньгам уплыть, захотел я большего вскоре.
И лишь ослепнув совсем, можно решиться затем
Опять вернуться в море.

Опять, опять, опять вернуться в море.
И лишь ослепнув совсем, можно решиться затем
Опять вернуться в море.

Отрывок из песни Off to Sea Once More;

Народная песня английских моряков – шанти

### Ханна

«Никто не умрет девственником. Жизнь всех поимеет».

Поезд трогается, и нарисованный аэрозольной краской портрет Курта Кобейна рядом с его же цитатой, на буквы которой я смотрела последние двадцать минут с другой стороны окна, уезжает дальше без меня.

На вокзале Лайм-стрит полно людей. Сотни голосов, стук и визг колес по рельсам и шум тысяч шагов по камню эхом поднимаются вверх. Под стеклянным куполом звуки превращаются в густую серую массу, как тесто, если его месить слишком долго. Еще пара-тройка безобидных звуков, и вся эта хрень обрушится на нас сверху. Я невольно втягиваю голову в плечи, желая спрятаться под курткой от какофонии вокруг.

Но идти на попятную уже поздно, так что я направляюсь в сторону нужной платформы. Уворачиваюсь от студентов, компаний увешанных фотоаппаратами туристов и людей с рюкзаками, идущих по следам The Beatles.

Ощущение возвращения домой, которое я втайне надеялась почувствовать по приезде в Ливерпуль, так и не появилось.

В поисках чего-то знакомого выхожу в главный зал вокзала. Джинсы, которые стали велики, с каждым шагом сползают все ниже на бедра. А когда я наконец оказываюсь перед Costa Coffee[1] и отмечаю, что тут пахнет как всегда – как раньше, – становится понятно: Ливерпуль остался прежним, но, несмотря на это, я больше не чувствую себя здесь как дома.

Потому что я сама уже не та.

Среди светящихся оранжевых букв и мелькающих цифр ищу нужный поезд: Северная линия, в сторону северо-западного Уигана. «Следующий придет примерно через двадцать минут», – выясняю я, пока ищу в кармане парки кошелек, чтобы заплатить три фунта за кофе – действительно хороший кофе из свежемолотых бобов и горячего вспененного молока. Вау. Одна мысль об этом просто невероятна. Однако все остальные строки на табло все еще приковывают к себе внимание, а названия городов словно нашептывают мне на ухо тихие обещания, так что я застываю с монетами в руке.

Лидс. Лондон. Глазго.

Вроде бы так легко сесть в какой-нибудь поезд и уехать подальше отсюда. Куда-нибудь, где меня никто не знает и где можно просто начать все заново.

Но прежде чем воображение добирается до момента, в котором я зарабатываю себе на жизнь при помощи старой, купленной где-то по дешевке гитары, его резким голосом осаживает мозг: «Тебя не было рядом, чтобы держать бабулю за руку в ее последние часы. Тебя не было рядом, чтобы выслушать слова, которые она, возможно, хотела тебе сказать. Тебя просто не было. А теперь ты мечтаешь о побеге, хотя последнее, о чем она просила тебя, – спеть на ее похоронах. Неужели ты всегда была такой отчаянной эгоисткой, Ханна? Или это они с тобой сделали за тот год, пока…»

– Эй, осто..!

Не успеваю я дослушать оклик или хотя бы что-то понять, как в меня кто-то врезается, больно ударив по груди и плечу. У меня выбивает весь воздух из легких. Столкновение такое сильное, что я падаю и жестко приземляюсь на пятую точку. Монеты со звоном рассыпаются по каменному полу, а ладони простреливает обжигающая боль.

– Вот черт, прости, пожалуйста! Извини, изви… – Виновник столкновения приблизительно моего возраста. Он хватает меня за руку, нерешительно тянет, но тут же отпускает, прежде чем я достаточно приподнимаюсь, чтобы встать на ноги. – Извини! Но тот бродяга… Я просто пытался его догнать. – Он лихорадочно мечется вокруг меня, подбирая рассыпавшиеся деньги. Потом тянет меня за руку и наконец поднимает. Пожилая дама и мужчина с длинными кудрявыми волосами, разгуливающий босиком, невзирая на температуру чуть выше нуля, тоже предлагают помощь, но я отказываюсь.

– Все хорошо, спасибо. Все в порядке. – Они так дружелюбны и внимательны, что становится неловко.

– Как мне загладить свою вину? – У парня большие темные глаза, и он, похоже, искренне переживает из-за нашего столкновения.

– Да ничего страшного. – Я выдавливаю улыбку, пытаясь не смотреть на свою ладонь. Кажется, там ссадина. Но если этот бедолага увидит хоть каплю крови, то, наверное, хлопнется в обморок.

Он все еще держит меня за рукав и теперь неуклюже сует монеты в здоровую руку.

– Мне правда очень жаль.

– Я не поранилась. – Не сильно, по крайней мере. Я указываю рукой в сторону лестниц позади нас, которые ведут к платформам. – Ты опаздывал, да? Поезд уходит?

Парень пару секунд в замешательстве смотрит на меня, затем мотает головой.

– Хотел догнать этого ублюдка. Он украл у меня мобильный.

– Черт, сочувствую. Но у входа всегда стоит охрана. Подойди к ним.

– Точно все в порядке? – После моего кивка он бормочет последнее извинение, а потом уходит в направлении главного выхода: в этот раз тоже бегом, но хотя бы смотрит под ноги.

Ладонь щиплет, а на заднице к завтрашнему дню, кажется, расцветет сине-зеленый синяк. Желание пить кофе пропало. Решив сразу пойти на перрон, я собираюсь убрать деньги обратно в кошелек, а когда запускаю руку в карман парки, меня вдруг охватывает холод. Ледяной холод.

Черт.

Черт, черт, черт.

Карман пуст. Другой тоже, а беглое ощупывание всех оставшихся подтверждает, что в маленький узенький внутренний карман или в карман штанов я кошелек не запихнула. Он исчез! Обвожу взглядом пол в том месте, где упала, хотя в этом нет нужды. Естественно, я уже давно сообразила, что он не вывалился из кармана. Мне хочется кричать от ярости на саму себя. Я напоролась на мелкого грязного мошенника! Я! Всего год меня не было в городе, и вот я уже попалась на трюк одного из этих мерзких гадов, как какая-то туристка.

Злость на собственную наивность на какое-то мгновение бьет больнее, чем потеря денег. В кошельке все равно лежало не больше десяти фунтов. А потом я осознаю, что еще находилось внутри. Мои документы. И билет в Сент-Хеленс, где всего через полтора часа начнутся бабулины похороны. Без последней песни от меня, если я вовремя не доберусь до кладбища.

На глаза неожиданно наворачиваются слезы. В судорожно стиснутом кулаке осталось три фунта. Этого не хватит на новый билет. Все это просто не может быть правдой!

Несколько человек в офисных костюмах оттесняют меня с дороги, и я едва не спотыкаюсь о маленькую лохматую собаку возмущенно ругающейся женщины.

– Соберись, – шепчу я самой себе. – Ты споешь для ба. Думай! – Пес оглядывается на меня, как будто я разговаривала с ним.

Просто. Думай.

Я спешу к главному входу. У меня нет ни малейшей надежды снова увидеть воришку. Да и что бы я тогда сделала? Поймала бы его и избила? Просто смешно. Тем не менее я быстро заглядываю в каждый мусорный бак в вестибюле и на привокзальной площади, где ледяной январский ветер хлещет каплями дождя мне в лицо.

– Давай же, – бормочу я. Карманники охотятся за деньгами и кредитными карточками. От всего остального они стремятся быстрее избавиться и выбрасывают. Но мои поиски так и не увенчались успехом, а нищий, которого я от отчаяния спрашиваю, куда побежал молодой человек с темными волосами, по понятным причинам растерянно смотрит на меня и молчит. Я кладу ему в руку фунтовую монетку – она мне уже погоды не сделает – и ухожу обратно в здание вокзала.

Будь у меня с собой хотя бы телефон, я могла бы позвонить маме и сказать, что опаздываю. Но как мне теперь вообще попасть в Сент-Хеленс?

Автостоп? Меня мутит при мысли о том, что нужно будет сесть в машину к абсолютно незнакомому человеку, но хотя бы один вариант уже есть, и это успокаивает.

А потом в голову приходит идея получше.

Незаметно оглянувшись по сторонам в поисках службы безопасности, я никого не обнаруживаю. Может, у них сейчас перерыв на завтрак?

Просто буду смотреть в оба… а даже если кто-нибудь поймает, вряд ли такой проступок стоит того, чтобы записывать мои персональные данные. Да и как, если у меня украли документы?

На полу нахожу маленькую картонную коробочку из закусочной, которая выглядит почти неиспользованной. Сойдет. Разве может у кого-то постоянно быть при себе шляпа? Разве что у Хейл. Но у меня уже давно нет.

Раньше я легко зарабатывала деньги, играя музыку на улице. И тогда у меня далеко не каждый раз была лицензия на право выступать там, где спонтанно захотелось сыграть. Но всегда все проходило хорошо. Обычно тебя просто прогоняют со снисходительной улыбкой.

И все же сердце быстро и сильно колотится, пока я осматриваюсь в поисках подходящего места. Понятия «обычно» для меня отныне не существует. Вычеркнуто, потеряно. Навсегда.

Участок между Pasty Shop[2] и расписанием идеален: в пределах слышимости длинных рядов сидений, где множество людей дожидается отправления поездов. Если бы только у меня так не сбилось дыхание… Как я буду петь?

Без гитары чувствую себя неполноценной. Как будто показываюсь этим людям топлес.

Хейл бы все равно не колебалась. Она бы просто спела, погрузилась в мелодию и пустила чувства и ноты по залу. Ко всем людям, открытым для музыки.

Наверное, я просто себя обманываю. Наверное, настало время смириться с тем, что Хейл больше нет. Что осталась только Ханна. Кем бы она ни была без Хейл.

Я даже не знаю, что спеть.

Но я слишком хорошо помню мамин голос по телефону. Как он сломался, когда она сказала мне, что в свои последние часы бабушка едва могла говорить. Но одно она все-таки сумела произнести: я должна вернуться, только на один день, на ее похороны. Она хотела, чтобы там, несмотря на скудные знания французского, я спела Le Moribond, песню о прощании, которая упорно отказывается звучать меланхолично или траурно. Как радостные детишки в первый летний день, звуки будут танцевать над кладбищем, и я точно знаю, почему для ба это так важно: пусть бледные дохлые скелеты в земле поймут, что с покоем загробной жизни покончено. Потому что теперь там Мод Эдисон, а ее имя означает громкую музыку на разных языках, язык без костей, кроссовки на скачках, а еще новую шляпу и дорогую сигару на каждый праздник. Да, остальных призраков действительно необходимо подготовить к прибытию бабули.

И поэтому я приеду вовремя.

Я выдыхаю. Обвожу взглядом толпу ожидающих. Местных мало, студентов почти нет. По большей части туристы.

О’кей, значит, решено. The Beatles. Они сами напрашиваются.

Я мнусь на месте. Еще раз осторожно переступаю каждой ногой, чтобы почувствовать твердый пол, и напоминаю себе о том, что много лет назад сказала бабушка, когда я впервые почувствовала страх перед сценой и готова была сбежать с нее, не успев издать ни звука.

«В штаны наложила? – ласково спросила тогда она. – Взгляни-ка на всех этих людей. Они бы все наложили в штаны. Полные штаны, до самых краев! Но ты будешь петь вопреки всему, и только за это они тебя зауважают. Потому что ты одна из немногих, кто не отступает даже с полными штанами!»

– Я не отступлю, ба, – шепчу я. А потом начинаю петь Yesterday.

Первая строчка дрожит. Я пою слишком тихо, чтобы пробиться сквозь гул сотен голосов и множество других звуков. Однако затем происходит волшебство, которое всегда творит со мной музыка. Несмотря на долгое время, когда я не пела, магии требуется всего пара мгновений, чтобы вернуться. Это случается само по себе, словно рефлекс, которому я бы не смогла сопротивляться, даже если бы захотела.

Мой взгляд устремляется внутрь. Люди, голоса и шум пропадают, а мое пение становится громче, тверже. И его слышат. Я больше не чувствую страха, тревоги и неуверенности. Все мысли теперь наполнены грустными словами песни и мелодией, которая выталкивает эти эмоции наружу.

Не сосчитать, сколько раз я пела на улицах Yesterday. Вряд ли есть песня, которую туристы заказывают чаще. И я всегда стараюсь исполнить ее чуть-чуть иначе. Привнести в нее что-то особенное, что-то уникальное.

Я одариваю улыбкой двух женщин, которые бросают звенящие монеты в картонную коробочку.

Когда пою, я не обращаю внимания на людей намеренно, но это не означает, что я их не замечаю. Что-то внутри улавливает, как они слушают меня, что им больше всего нравится, а иногда кажется, что я ощущаю, на каких моментах у них бегут мурашки. Я впитываю все это и вкладываю в голос частичку своей публики, возвращаю ее им. Иногда усиливаю какое-то место, некоторые строки пою тише или меняю интонацию. Из-за этого каждая песня получает свою крупицу магии, нечто неповторимое, что возникает лишь благодаря людям, которые меня слушают. Но того, что творится сейчас, не случалось еще никогда прежде. Эта старая, сотни раз спетая и тысячи раз услышанная песня, которая на самом деле уже давно мне надоела… она вдруг меня трогает.

Впервые я чувствую песню каждой клеточкой тела и в самых далеких уголках души. И дело не только в том, что прошло много времени с тех пор, как я в последний раз пела, и поэтому чувствовала себя совершенно истощенной, а сейчас впитываю каждую ноту, будто одна лишь музыка способна полностью вернуть меня к жизни… дольше, чем на короткие две минуты, за которые поется песня. Дело в том, что сегодня я познала ее душу. Сегодня я поняла, что значит тосковать по прошлому, которое давно позади. Недостижимо далеко, потому что ты совершил одну-единственную ошибку, и теперь никогда уже не сможешь быть тем человеком, которым был раньше. Которым хотел быть.

Несколько человек аплодируют, возвращая меня в настоящее.

Я быстро-быстро моргаю, чтобы сдержать слезы. Песня давно подошла к концу, и я с облегчением выдыхаю, ведь монет в коробочке, если сложить их с теми, что лежат в кармане, хватит на билет до Сент-Хеленса. Поезд, на который я собиралась сесть, должен уже отправляться, но следующий придет всего через двадцать минут, и мне хватит времени, чтобы добраться до кладбища.

– Споешь еще одну песню? – неразборчиво из-за печенья во рту спрашивает маленький мальчик лет, наверное, пяти или шести.

– Нет, прости. Мне нужно успеть на поезд.

– Жаль. – Мама кладет малышу монету в ладошку и показывает, куда ее бросить, после чего они уходят. Другие слушатели уже разбрелись. Рядом стоит только один парень, словно чего-то ждет. На нем теплая коричневая парка и горчично-желтая шапка-бини, и он смотрит на меня, пока я проверяю, нет ли поблизости сотрудников службы безопасности, а потом поднимаю заработанные деньги. Дрожащими руками, как будто краду.

Парень по-прежнему стоит на месте, засунув большие пальцы в карманы парки.

– А ты поешь что-то еще, кроме Beatles?

Я мотаю головой, во рту почему-то пересохло.

– Не сегодня, нет. Мой поезд…

– Я имею в виду не сейчас. В принципе.

Обычно в голову быстро приходят ответы, когда со мной кто-то заговаривает. Язык у меня хорошо подвешен. Находчивость – это первое, чему учишься, когда растешь в Кикрдейле[3]. Но сейчас… Что-то изменилось в бормотании и гуле окружающих звуков, и у меня появляется ощущение, будто все люди слышат, что я говорю.

– Что ты еще поешь? – спрашивает парень, и я понимаю, что выбивает меня из колеи. Его голос. Гортанные звуки ливерпульского акцента у большинства мужчин звучат резко. У него же в них чувствуется что-то мягкое, будто кто-то прижимает шершавую ткань к плавному изгибу.

Мне бы очень хотелось запретить мозгу подбирать картинки к голосам, тонам и звукам, но, скорее всего, проще перестать дышать.

– Я правда не хочу тебя забалтывать, – произносит он, и что-то внутри меня отвечает: «А жаль». Мне действительно нравится слушать, как он говорит. Его голос вызывает в голове приятные образы, которые вытесняют зловещие.

– И тебе надо успеть на поезд, верно?

Я смотрю на большие часы под стеклянной крышей. У меня осталось где-то пятнадцать минут.

– Все нормально, мне… – Когда я снова поворачиваюсь к нему, его взгляд встречается с моим и удерживает его, а слово, которое я только что хотела сказать, будто испаряется.

У него зелено-карие глаза, и то, как он смотрит в мои, просто не позволяет отвернуться. Я даже думать о чем-то другом не могу. В этих глазах светится искренний интерес, любопытство… и ни капли навязчивости.

– Нет, я пою не только Beatles. Мне даже не нравится петь Beatles. В смысле, ничего не имею против Beatles. Но…

– … туристы ничего другого не хотят, – заканчивает мое предложение он. – Рано или поздно их перерастаешь.

И этим все сказано.

– Я почему спрашиваю… – Парень улыбается, и я чувствую легкое смущение. – У меня свой паб в гавани, и я часто помогаю городским уличным музыкантам.

– Если они не поют Beatles.

– Суть ты уловила. – Задумавшись, он издает короткий звук, низкий и напевный, который почему-то приятно отзывается у меня в животе. – Может, тебя это заинтересует?

– Паб, значит, – не очень-то остроумно откликаюсь я. У него уже есть паб? По-моему, ему примерно лет двадцать пять, как в таком возрасте можно открыть свое дело? Но ему это даже подходит. Трех- или четырехдневная щетина подчеркивает угловатую челюсть. Хотя он низко надвинул на лоб шапку, под ней все равно видно несколько колечек в левом ухе и одно в правой брови. Я чертовски хорошо могу себе представить, как, подвернув рукава рубашки, он разливает пиво или смешивает коктейли и одаривает каждого посетителя в баре этой открытой улыбкой.

– «У Штертебеккера», – говорит парень.

Однако мне это совершенно ни о чем не говорит. Что это вообще за слово? Пока его произнесешь, язык в узел завяжется.

Он склоняет голову набок.

– Ты ведь здешняя, ты не могла о нем не слышать. – На мгновение он выглядит абсолютно уверенным, затем эта убежденность дает трещину и уступает место глубокому удивлению.

– Меня какое-то время не было в городе. – Щеки у меня пылают, и, невзирая на холод, это не самое приятное ощущение. Не хочу, чтобы теперь он спросил, в какой глуши я жила, раз не знаю его явно ультрапопулярный паб. Потому что это, черт возьми, недалеко от правды.

Но затем он разражается громким смехом и одновременно качает головой.

– Нет, ты его не знаешь. Никто его не знает.

– Секретное место, так?

– Что-то типа того. Я и неизвестных местных музыкантов тоже поддерживаю. Они мне нужны. Иногда они спасают мне за… ведение.

– Заведение, ясно.

– О’кей. Задницу тоже. – Он смеется, и я не могу не улыбнуться в ответ. Это, впрочем, приводит к тому, что я резко осознаю, чем сейчас занимаюсь. Бабуля умерла. Через час незнакомый священник начнет говорить о ее добрых делах, но, вероятно, упустит из виду все ее милые причуды. Потом мы опустим ее тело в ледяную, промокшую от дождя землю, а…

У меня сжимается горло.

А я флиртую с первым же скаузером[4], которому нужно от меня больше, чем просто стащить кошелек?

Внезапно мне становится нечем дышать. Сердце стучит быстро и сильно, но кажется, что оно практически не качает кровь по моему телу. Похоже, где-то она останавливается. Пальцы покалывает от пронизывающего холода.

– Честно говоря, плачу́ я мало. И в «У Штертебеккера» никто важный тебя не заметит. Но я ведь и не обещаю тебе головокружительную карьеру – хотя ты, без сомнения, и так достаточно хороша, – а прошу тебя на один вечер спасти мою задницу. Эй, все в порядке? – Он встревоженно смотрит на меня, протягивает руку к моему плечу, а потом снова убирает. Наверное, заметил страх на моем лице. – Ты побледнела, с тобой все хорошо?

Сглотнув, я заставляю себя дышать и киваю.

– Да, все нормально. Я просто… Мне правда надо успеть на поезд. Отстойный выдался день. – Понятия не имею, как мне исполнить желание бабули и хотя бы наполовину правдоподобно спеть под дождем над ее могилой Le Moribond. Мысль об этом уже сейчас вызывает у меня слезы на глазах.

– Извини. – Он говорит это тихо и спокойно. Слово звучит искренне. – Не хотел тебе докучать. Могу я что-нибудь сделать, чтобы твой день стал чуть лучше?

– Спасибо, но нет, вряд ли. – Я указываю налево, в направлении лестниц. – Мне пора спускаться.

– Ладно, тогда желаю тебе, чтобы дождь закончился. Может… это поможет?

Улыбка лишь мельком появляется у меня на губах, но я все равно ее чувствую.

– Да, поможет.

– Делаю что могу.

Я едва не рассмеялась от его серьезного вида.

– А если мне удастся улучшить январскую погоду… ты не спасешь на один вечер мой паб?

Нет, скорее всего, нет.

Мой ответ должен прозвучать очень четко. Я не смогу ему помочь. Но в горле что-то мешается и не дает сказать «нет». У меня получается только кашлянуть.

– Просто подумай об этом. – Он роется в большом кармане своей парки. Я не хочу слишком внимательно наблюдать за тем, что еще он вытащит оттуда, кроме смартфона, связки ключей, квитанций и на вид не особо использованных носовых платков, но наконец он находит то, что искал, и вручает мне спичечный коробок с картинкой в тонах сепии. Я беру его кончиками пальцев и надеюсь, что он этого не заметит. Или по крайней мере не поймет неправильно.

Над рисунком парусника среди могучих волн полукругом тянется надпись: «У Штертебеккера». На обратной стороне находятся адрес и номер телефона. И имя: Сойер Ричардсон.

– А если передумаешь, позвони мне. Спроси Сойера и не верь ни единому слову обо мне от других лузеров, которые могут взять трубку. – Он широко улыбается. – Впрочем, не бери в голову, с сегодняшнего дня на звонки буду отвечать только я сам.

Еще одна незапланированная улыбка мелькает у меня на губах. Но его слова звучат как-то… радостно. С надеждой, будто он уже с нетерпением ждет, когда я ему позвоню. К сожалению, это произойдет еще нескоро.

– Я не останусь в Ливерпуле, – говорю я, чтобы он не надеялся понапрасну. – И мне правда пора идти.

– Конечно. Удачи. А если вдруг снова окажешься в городе… – Он опять смеется. – А, не важно. Ты из Ливерпуля. Рано или поздно ты вернешься.

### Сойер

Я совершенно не вижу проблемы в том, что сестра подождала меня пару минут. Однако взгляд, которым она теперь пытается испепелить меня через весь вокзал, почти вынуждает пожалеть о своем поступке.

За месяц до Рождества Зои снова официально поселилась в Ливерпуле, но до сих пор притаскивает горы вещей всякий раз, когда навещает друзей и подруг в Лондоне, где раньше училась. Громадный вещмешок, с которым она приехала сегодня (помимо рюкзака и небольшой дорожной сумки), даже издалека выглядит как веская причина попросить ее подвезти, вместо того чтобы ехать на автобусе. Я не совсем понимаю, почему она не осталась в Лондоне, пока ее парень тоже не сможет переехать. К новой работе Джонатан приступит только в начале лета. Но у Зои на все есть свои аргументы, что бы она ни делала. Когда я о них узнаю – это уже другой вопрос.

По крайней мере, подойдя поближе, я понимаю, почему Зои позвонила мне, а не родителям, которые рвались исполнять каждое ее желание, с тех пор как она наконец-то вернулась домой. Снаружи на этом чудовищном мешке болтается шлем для верховой езды. При виде такого более чем прозрачного намека на то, что Зои опять села на лошадь, наша мать наверняка разоралась бы на полвокзала. Признаюсь, мне тоже не особенно нравится эта идея.

– Рад видеть тебя, сестренка. Как Лондон? Прекрасно выглядишь. – Шансы на успех ничтожны, но я должен хотя бы попробовать прикинуться, будто даже не понял, что опоздал. Я наклоняюсь к ней, чтобы обнять.

– А десять минут назад выглядела еще лучше, – ворчит она, целуя меня в щеку с тем самым видом, при котором я всегда задаюсь вопросом, не хочет ли она одновременно сломать мне челюсть. – Тогда я еще не посинела от холода.

Снова выпрямившись, я смотрю на нее.

– А тебе идет этот синий оттенок. Носи его чаще.

Она театрально вздыхает:

– Ну ты хотя бы очарователен, когда кидаешь меня.

– Не преувеличивай, я же здесь. И опоздал максимум минут на пять. Меня задержали.

Зои смотрит как-то слишком любопытно, и мне кажется, будто она все уже поняла, поскольку то, из-за чего я задержался, так и не выходит у меня из головы. Она с раннего детства умела видеть меня насквозь. Как только Зои родилась, у меня, тогда еще трехлетнего пухляша в коротеньких штанишках, возникло ощущение, что она все обо мне знает.

– Минимум на восемь минут. Скорее даже на девять. И эти восемь, а скорее даже девять, минут вызывают у меня вопросы, Сойер.

– Так и знал. – Я перекидываю вещмешок Зои через плечо и уже тянусь за сумкой, но сестра лишь поудобнее устраивает ее на коленях, разворачивает свое кресло-каталку на сто восемьдесят градусов и стремительно едет к лифтам. Спеша за ней, я поглядываю на другие платформы: не увижу ли еще раз ту девушку? С ней правда все в порядке? Она выглядела… потерянной.

Перед лифтом Зои смотрит на меня с едва скрываемой ухмылкой.

– Итак, кого или что ты там постоянно выискиваешь?

– Что я делаю? – Она же повернулась ко мне спиной! Эта засранка установила себе в коляску потайное зеркало?

Вместо ответа она лишь многозначительно закатывает большие золотисто-карие глаза:

– Сойер.

О’кей, она выиграла.

– Тут была одна девушка. Уличная певица. – Если это вообще так. Она осталась для меня загадкой. Она отлично знала, как поднять голос, чтобы громкости хватило для пения в вестибюле вокзала, и сделала это без малейшего напряжения. В ней чувствовались опыт и уверенность. И тем не менее она выглядела так, словно вот-вот сбежит.

– То есть ты по-быстрому перепихнулся с уличной певицей, понятно. Мог бы сразу сказать.

– Эй! – Откровенно говоря, наши разговоры слишком быстро становятся похабными. Чаще всего Зои это начинает раздражать гораздо быстрее, чем меня. На этот раз все наоборот. – Ничего подобного.

– Но ты хотел.

– Зои!

– А что? – Двери лифта раскрываются, Зои разворачивается на месте, заезжает внутрь спиной вперед и смеется, глядя на меня. Она специально это делает. Эти две косички, в которые сестра заплетает рыжие волосы. Богемная блузка под анораком[5]. Невинная улыбочка. Она играет роль симпатичной, милой и безобидной девушки. И ты ведешься на это, даже прекрасно ее зная. А она от души развлекается, разрушая свой образ. – Ты хотел с ней перепихнуться! Я же вижу!

Я застываю в дверях, сам поражаясь тому, что не смеюсь вместе с ней. Просто не получается.

Зои вновь становится серьезной, во всяком случае отчасти. Спрятать ухмылку ей все равно не удается, хотя она определенно старается.

– Ты влюбился?

Конечно нет! Не после Yesterday. Не после обмена несколькими ни к чему не обязывающими фразами и парой взглядов. И точно не после натянутой вежливости, с которой общалась со мной эта девушка.

– Я даже не знаю, как ее зовут.

– Так ты влюбился?

– Я что, автоматически считаюсь полным придурком, если мне нравится девушка?

Зои хохочет, однако на этот раз гораздо добродушнее, а не так, будто насмехается надо мной.

– Ты влюбился. Но тебе пришлось уйти, потому что младшая сестра не может сама дотащить свою сумку. Прости, Сойер. Правда. Я бы и дольше подождала. Давай посмотрим, может, мы ее еще найдем?

– Нет. Она торопилась на поезд. И просто к твоему сведению: это не сумка, это монстр. Главное, не показывай маме и папе, что там внутри. Если они узнают…

– Не меняй тему! – Глаза Зои светятся от удовольствия. – Расскажи мне подробнее об этой девушке. Как она выглядит?

– Хм. Миниатюрная?

– О. Миниатюрная. Как содержательно. Ну же, детали, пожалуйста. Цвет волос и стрижка, цвет глаз и размер груди!

Я сдаюсь, перестаю сопротивляться и захожу к ней в лифт. Они на всех вокзалах мира одинаково мерзко воняют?

– Каштановые, – отвечаю я, – вьющиеся и взлохмаченные от ветра, длиной до плеч. Глаза синие, по-моему. На ней была длинная куртка – такое впечатление, что это ее парня, честно говоря. А лифчик у нее, наверное, размера не-твое-на-хрен-дело-Зои. – Она вообще носит лифчик? Или просто свободную футболку? Господи, до сегодняшнего дня мне казалось, что фаза, когда я задумывался о белье одетых женщин, закончилась лет десять назад.

– Но ты это у нее не спросил?

– Про лифчик? Зои…

– Про то, не надела ли она куртку своего парня.

– Не-а.

– И что же тебе так понравилось в каштановых волосах и синих глазах?

Двери лифта разъезжаются, и мы направляемся к парковке.

– Не знаю. Что-то в том, как она пела? Что-то в том, как она смотрела по сторонам? – Словно ей кто-то нужен. – Что-то в том, как она ушла? – Словно ей никто не нужен.

– Вы увидитесь снова?

Я лишь смиренно пожимаю плечами.

– Как это? – Зои жутко утрирует, пародируя мое движение плечами. – И как понимать, что ты даже не знаешь, как ее зовут? Ты не спросил? Язык проглотил? – Она издает короткий гортанный звук, которым обычно комментируют миленьких котят, а не двадцатипятилетнего и, несмотря на много лет надежды, оставшегося ростом метр семьдесят три старшего брата. – Ты просто благоговейно слушал, пока она пела ангельским голосом?

С меня хватит. Я останавливаюсь, а Зои еще немного проезжает вперед, пока не понимает, что я за ней не иду. Она разворачивается, и я скрещиваю руки на груди.

– В Лондоне было так паршиво или паршиво возвращаться домой? – спрашиваю я.

– А это еще что значит? – Она тоже складывает руки перед грудью и выглядит при этом более непринужденно, потому что может откинуться на спинку кресла. Но угрюмо поджатые губы выдают, что я попал в точку. Между нами не односторонняя связь. Я редко разгадываю ее настолько быстро, как она меня. Но если провожу с ней чуть больше времени, то делаю это с таким же успехом.

– Давай же, Зои, что случилось? Ты ведь никогда не была такой сварливой и циничной. По крайней мере, без веской причины, – добавляю я. – Родители допекли? – Было плохой идеей назначать Зои в состав руководства одного из отелей, которые принадлежат нашей семье. Она поддалась на уговоры родителей. Скорее всего, поскольку не подозревала: они хотят видеть Зои в семейном бизнесе прежде всего потому, что рассматривают его как надежные рамки для дочери. Вот только Зои не нуждается ни в надежности, ни в рамках, которые устанавливают родители. Я сразу понял, что ссора неизбежна. Но разве меня кто-нибудь слушает?

Покерфейс Зои абсолютно бесполезен, и ей это известно. Вздохнув, она опускает руки и откидывает челку со лба.

– Я чувствую себя стажеркой, разве что всем в отеле дано поручение пудрить мне попку, если я хоть на сантиметр оторву ее от коляски.

Я ухмыляюсь:

– А толку от этого нет? Они хотя бы приносят тебе джин-тоник на завтрак?

– Держу пари, они пришлют полдюжины официантов-стриптизеров подать мне джин-тоник, если я попрошу.

– Звучит неплохо!

Зои раздраженно фыркает:

– Они не воспринимают меня всерьез, и это не смешно, Сойер.

– Да знаю я. Извини.

– Давай поговорим об этом позже? Спокойно?

– В любое время. На какой уровень плохого настроения мне настраиваться?

– Пива будет достаточно.

– Сегодня ты не высосешь всю выпивку из моего паба?

– В другой раз.

Мы снова устремляемся вперед, и, когда я незаметно посматриваю на сестру краешком глаза, наши взгляды встречаются, потому что она пытается делать то же самое. Мы оба не можем сдержать смех.

– Ладно, серьезно, – говорит Зои. – Что это за девчонка? И почему ты с ней не заговорил?

– Заговорил! – По дороге к машине я рассказываю ей о своих жалких попытках уговорить безымянную уличную певицу на один вечер спасти мой паб и мою задницу.

– А почему ты предлагал ей работу, если на самом деле хотел пригласить на свидание? – интересуется Зои.

Терпеть ее не могу! Всегда бьет точно в цель. Туда, где больнее всего.

– Потому что… Потому что…

– Ах, потому что, – любезно повторяет Зои.

– Именно. Потому что.

Мы приближаемся к моему Ford Transit на парковке. На лице Зои появляется задумчивое выражение, пока она с трудом перебирается из кресла-каталки на пассажирское сиденье. Это само по себе можно назвать спортивным подвигом, так как в фургонах они расположены намного выше, чем в седанах. Впрочем, я бы ни за что не посмел помогать ей, пока она сама не попросит. Есть ошибки, которые совершаешь лишь однажды.

– Ты даже не спросил у нее, куда она едет? – спрашивает сестра. – Судя по твоему рассказу… ее это будто тяготило.

Мне больше ничего не приходит в голову, кроме как опять пожать плечами.

– Знаешь это ощущение, когда понимаешь: если скажешь одно неверное слово, человек испарится?

– Как с пугливыми лошадьми, – откликается Зои, и хотя прозвучало грубовато, похоже, она говорит с уважением. – Когда хочешь слишком много и слишком быстро, тебя отбрасывает на целые годы назад. Припаркуешься за меня, хорошо?

Я поднимаю кресло в кузов и закрепляю ремнем возле ящиков с пустой тарой. Затем залезаю в кабину и включаю зажигание.

– В фильмах, – продолжает Зои, – такие женщины вновь появляются несколько лет спустя, когда герой женится на женщине номер два.

– Спасибо. Именно это я и хотел услышать.

– Ну, это же значит, что ты женишься.

– Класс. Ты приглашена на свадьбу.

– О боже, правда? Я приду, но только если мне разрешат выбрать платье невесты.

– Обязательно. Буду подбирать себе жену, исходя исключительно из того, разрешит ли она тебе выбрать платье.

Мы выезжаем с парковки, и моя рука застывает на полпути к рычагу включения дворников, потому что, вопреки ожиданиям, они мне совершенно не нужны.

– Дождь прекратился! – радостно восклицает Зои. – Разве это не хороший знак? Я возвращаюсь в Ливерпуль, и ливень, который не переставал целую неделю, заканчивается. Смотри, на востоке даже солнце показалось!

### Ханна

Поездка до Сент-Хеленса занимает чуть больше двадцати минут, но эти минуты растягиваются в вечность. Как я буду петь эту песню, если сейчас мне хочется только рыдать?

Чтобы отвлечься, думаю о парне, который предложил работу в своем пабе. Раньше я часто выступала в подобных заведениях. Это всегда было чем-то особенным – ловить уникальное настроение и вплетать его в песни, как блестящую нить в красивую ткань. От одной мысли об этом у меня начинает покалывать в животе. И я бы действительно с удовольствием помогла этому Сойеру.

Но кого я обманываю? Сперва мне нужно помочь самой себе.

В Сент-Хеленсе вокзал без крыши, и, выйдя из вагона, я вижу удивительно ясное небо. Над верхушками деревьев простирается светлая, залитая солнечным светом синева. На пару секунд я, как слепая, уставилась в небеса, а в ушах зазвенел голос, как будто эти слова звучали прямо сейчас, прямо здесь:

Ладно, тогда желаю тебе, чтобы дождь закончился.

Делаю что могу.

Буквально через секунду я качаю головой, поражаясь себе самой. Сойер Ричардсон, должно быть, посмотрел чертов прогноз погоды. Говорят, иногда он действительно сбывается. И весьма вероятно, что скоро опять польет дождь.

Я спешу добраться до остановки, пока еще и автобус не ушел из-под носа. А когда снова выхожу на Суинберн-роуд, лужи на асфальте искрятся под солнечными лучами. Ба жила совсем рядом, так что мне здесь знаком каждый переулок. Поют птицы, словно пытаясь призвать весну на пару недель раньше. Где-то вдалеке звонят колокола аббатства, а во дворе младшей школы играют дети.

Не могу вспомнить, когда я в последний раз так свободно дышала. Однако осознание этого несет с собой одновременно приятное и болезненное ощущение, потому что я все еще направляюсь на похороны бабушки.

После того как проходящий мимо мужчина с окладистой бородой и в засаленной кепке с тревогой смотрит на меня, я замечаю, что плачу. Потом ускоряю шаг, чтобы он со мной не заговорил, и просто даю волю слезам. Когда, если не сейчас? Лишь приблизившись к кладбищу и увидев, что моя семья уже ждет на краю парковки, я вытираю лицо рукавом и беру себя в руки. Ради мамы. Для нее эти похороны тяжелее, чем для каждого из нас, потому что она была невероятно близка со своей матерью. Я же, напротив, за последний год приносила ей одни огорчения. Сейчас мой долг – быть рядом с ней. Быть такой сильной, как только смогу.

Мы обнимаемся вместо приветствия.

– Наконец-то ты пришла, Ханна, мы уже начали переживать. Возникли какие-то проблемы? – Она крепко прижимает меня к себе, и тем не менее я чувствую между нами дистанцию. Она не может простить меня за то, что я совершила, и даже теперь, невзирая на ее горе, мамин гнев ощутим, хотя она старается его не показывать.

Мне так жаль, мам. Честно.

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Просто дурацкий инцидент на вокзале, из-за которого я опоздала на пересадку. Но теперь я здесь.

Мама одета в вязаное пальто, которое до сих пор я видела только на бабуле. Яркое и разноцветное, а по штопке в некоторых местах становится понятно, что ему уже много лет. Ба очень его любила, и, мне кажется, то, что мама его надела, – замечательный жест. Так частичка бабули по-прежнему с нами.

– Хорошо, что ты здесь, Ханна. Правда.

Лейн неуклюже протискивается ко мне и кивает:

– Я тоже так думаю. Привет, Ханна. У тебя все в порядке?

У моего брата здоровенные ладони и непропорционально тонкие руки, которыми он беспомощно разводит, как будто сомневается, можно ли меня обнять. Еще в детстве он напоминал мне большого пугливого паука, и от этой ассоциации я не могу избавиться по сей день, а ведь ему уже двадцать три. Он почти на два года старше меня. Благодаря огромным глазам на бледном лице он разбивает десятки сердец. Интеллект выше среднего в сочетании с социальной беспомощностью, из-за которых ребенком его в лучшем случае не звали ни в одну компанию, а в худшем – избивали, в более взрослом возрасте воспринимаются гораздо лучше.

– Все нормально, – отвечаю я и сама обнимаю брата, разрешая его дилемму.

Он держит меня в объятиях чуть дольше, чем нужно.

– Точно? – Обычно его угрызения совести по отношению ко мне трогают, но в данный момент я их не вынесу.

– Точно. – Мы оба знаем, что это ложь. Но сегодня остановимся на этом, потому что это не мой день. – А у тебя?

– Все супер. Я же тебе рассказывал.

Да, он не устает подчеркивать, что с учебой все замечательно и работа у него отличная.

– А Алек? – шепчу я. – Он оставил тебя в покое?

От одного лишь имени волоски у меня на затылке встают дыбом.

– Я ведь дал тебе клятву: мы больше не поддерживаем связь. Он забыл, что я существую.

Мне бы тоже очень хотелось забыть о существовании Алека, но не получится. Я слишком хорошо помню, что он сделал, и не могу исключать, что он способен и на худшее. А главное, он обо мне явно не забудет.

– Хейл. – Отец – единственный человек, кто до сих пор так меня называет. А еще он единственный, кто недостаточно хорошо знал ба, чтобы понимать: сегодня нельзя появляться в черном. Рядом с матерью, Лейном и многочисленными близкими подругами и друзьями бабули, которые все одеты в яркие цвета, он в своем костюме выглядит как инородное тело. К моему сожалению. Потому что он не посторонний и не стал им даже после того, как расстался с мамой. Родителям до сих пор удается то, что многие считают невозможным: они развелись и тем не менее остались лучшими друзьями, пусть и видятся очень редко, после того как папа переехал в Шеффилд.

Папа невероятно похож на Лейна: долговязый и темноволосый, только на голову ниже собственного сына. Он из парней типа Майкла Джей Фокса[6], которые никогда не выглядят по-настоящему взрослыми, а потом за одну ночь превращаются из мальчиков в стариков. Пока еще он мальчик, хотя сегодня морщины скорби на лице заметно прибавляют ему лет.

– Хорошо, что ты здесь, родная. – Он прижимает меня к груди и шепчет: – Ты нужна Джунипер. Не знаю, что еще сказать, чтобы ее утешить.

Я сдерживаюсь, чтобы не бросить взгляд на маму, которая тем временем здоровается с пожилой супружеской парой. Внешне она собранна, но я ведь ее знаю: снаружи она всегда притворяется сильной, даже если внутри все совсем по-другому. Увы, я абсолютно не представляю, как конкретно я могу ей помочь.

– Ты наверняка сам все видел, – еле слышно отвечаю отцу. – Между нами не все так радужно.

– Сейчас она не думает об этом дерьме.

Это дерьмо. Он всегда так это называет.

Это дерьмо, которое на самом деле является моей жизнью.

Высвободившись из его объятий, я прячу ледяные руки в карманы куртки. Костяшки задевают что-то, пальцы ощупывают, и я сжимаю в ладони спичечный коробок, прежде чем вообще вспоминаю, как он туда попал. Кто мне его дал. И из-за чего.

Этот Сойер Ричардсон хочет, чтобы я спела в его пабе, не из жалости и не потому, что считает себя обязанным мне помочь. А потому, что я делаю это хорошо. Потому что мне, – по крайней мере, когда я пою, по крайней мере, когда я Хейл, – вероятно, еще есть что дать людям.

Возможно, папа прав, и маме я тоже могу что-то дать. Во всяком случае, я на это надеюсь, и не только из-за того, что хочу ее поддержать. Но и из-за того, что мечтаю о большей поддержке от нее. Глубоко вздохнув, я киваю.

Он улыбается мне и гладит по руке.

– Как думаешь, у тебя получится спеть ту песню? Я даже представить не могу, как это, должно быть, тяжело, но это очень много будет значить для Джунипер.

– Для всех нас, – тихо поправляю я. – Для мамы, бабули… и для меня это тоже будет много значить. – Чуть больше часа назад я могла бы максимум пообещать ему, что попробую. Но сейчас знаю, что у меня получится.

Я хочу спеть эту песню не только для ба. Я буду петь.

## Часть 2

Какое нам дело, что снег в Минче белый?
Что нам, парни, непогода, ветра?
Пока мы знаем, что любая заря
Приблизит нас к дому, к Мингалею.

Хи-я-хей, парни, вперед, быстрей, парни!
Смотрите смелей на бури морей.
Хи-я-хей, парни, вперед, быстрей, парни!
Плывите скорей домой в Мингалей.

Отрывок из песни Mingulay Boat Song,

традиционная песня моряков – шанти,

Автор: сэр Хью С. Робертон

### Сойер. Шесть недель спустя

– Два таких же крафтовых пива и еще один Steel Bonnet[7] для меня. – Этот парень так орет через стойку, как будто в пабе не слышно собственный голос. При этом музыка из колонок играет довольно тихо, а посетители, которые занимают всего примерно половину столиков, особо не шумят. Только Саймон гремит кастрюлями и сковородками на кухне за баром, пока готовит последние блюда этим вечером, и через разные промежутки времени высказывает рыбе, супу и лабскаусу[8] все, что он о них думает. Удивительно, но, несмотря на это, все, что он отправляет затем из кухни, оказывается очень даже вкусным. Очевидно, на еду орать полезно. А мне этого достаточно. – И один Bonnet для тебя, хозяин.

– Благодарю. Из Лидса? – Я невольно подслушал трех мужчин лет тридцати с небольшим. К сожалению, это трио чувствует себя достаточно важным, чтобы сообщать половине паба, какой удачной была их последняя сделка. Из-за них я уже отключил верхние лампы, чтобы весь паб освещали только искусственные свечи в винтажных фонарях на стенах и настоящие на столах. Большинство людей понимает такой намек. Однако эта тройка из Лидса атмосферой не прониклась. Ставлю пятьдесят фунтов на то, что все их рассказы про успешные сделки – вранье. Только обманщики так внимательно следят за тем, чтобы их услышали. Прежде всего, разумеется, присутствующие женщины.

– Да! – радостно кричит парень. – У нас билеты на завтрашнюю игру. Ты сильно обидишься, если я пообещаю тебе, что мы так всыплем вашим «Красным»[9], что они дружно отправятся к психотерапевту?

Господи боже. Эти пришли.

– В самое сердце, мужик.

Я наливаю заказанное пиво и плескаю виски в стаканы, причем в свой – всего лишь на маленький глоток. Откровенно говоря, у меня нет абсолютно никакого желания пить с этим брехуном. Но неделя выдалась отвратная. Весь февраль лил дождь, а в промозглую погоду в «У Штертебеккера» приходит еще меньше гостей, чем обычно. Он находится в самом южном уголке доков, где большинство людей не то что не ожидают увидеть паб, они просто-напросто ничего не ожидают тут увидеть. Нужно сделать над собой усилие, чтобы пройти немного, а под затяжным ливнем народ обычно оседает в заведениях, которые сгруппировались в центре у пристани. В данный момент я не могу себе позволить отталкивать ни одного клиента, который платит, так что чокаюсь с ним своим стаканом.

– Slainte[10]. – За брехуна, чего уж там. – Думай обо мне, когда этот план провалится. – Мысленно я клянусь этому воображале, что «Красные» не просто надерут зад «Павлинам»[11], а сметут их с поля, так что перья полетят.

Я обхожу зал, собирая пустые бутылки и бокалы, и ненадолго останавливаюсь у стола, за который сели Седрик и Билли со своими друзьями, тоже парочкой.

– Посиди с нами немного. – Билли слегка придвигается к Седрику, чтобы мне хватило места на диванчике. – Мы решаем, в какой клуб потом пойдем, и сейчас мы в тупике. Двое за Level, двое – за Ink Bar.

Достаточно одного взгляда, чтобы догадаться: Билли и ее подружка Карлина хотят в Level, в то время как их парни предпочли бы сумасшедший Ink Bar, где тебе могут сделать новую прическу или даже татуировку на глазах у публики. Сколько раз я зарекался пить там хоть каплю алкоголя. Моей решимости всегда хватает как минимум до того момента, пока снова не отрастут волосы.

Я поправляю трилби, и Седрик смеется, поскольку наверняка помнит, что любовь к шляпам я открыл в себе после бритья налысо в результате таких вот развлечений.

– Прости, – говорю я, глядя в его сторону. – Но я за Level. Больше разнообразия в музыке.

– Дамский угодник, – вздыхает Стивен, зарабатывает тычок локтем от любимой девушки и находит утешение в глотке пива. Он понятия не имеет, что я, возможно, сейчас спасаю его бледную кожу. Стивен приятный парень, но они с Седриком навряд ли когда-нибудь станут хорошими приятелями. Дружба между их девушками этого не изменит. Кто знает, что случится, если они вместе окажутся в Ink Bar. Седрик не засранец, но иногда очень близок к этому.

– Значит, ты пойдешь с нами? – спрашивает Билли и в ожидании смотрит на меня карими глазами.

– Если подождете до одиннадцати, с удовольствием. Раньше закрыться не могу. – По крайней мере, если до того момента здесь еще останутся посетители: мысль, которая сегодня хотя бы не кажется полным абсурдом.

– Еще два часа в этом притоне? – Седрик изображает ужас. – На что мы только не идем, чтобы тебя осчастливить, Сойер. Плохое пиво, чуть теплое вино. – Он щелкает пальцем по своему стакану, в котором – как, собственно, и всегда – только вода. – Даже вода тут сухая на вкус.

– Я тебе сейчас еще принесу.

– Ты никогда этого не делаешь, ты скряга.

– Ничего подобного! У тебя всегда вода за счет заведения. Обычно я даже наливаю ее из-под крана и в очень редких случаях зачерпываю из раковины.

Мы редко можем себе позволить подразнить друг друга, что, впрочем, никак не сказывается на том, что этот парень – мой лучший друг и я в любой момент готов подарить ему одну из своих шляп, если когда-нибудь, перебрав воды, он даст побрить себя налысо. (Ладно, это маловероятно.)

Карлина с довольным видом откидывается на спинку дивана.

– Значит, Level. Я буду вечно тебе благодарна, Сойер. И ты знаешь почему. – Она незаметно бросает взгляд на густую шевелюру Стивена, и я не сдерживаю смех.

На этот раз уже она зарабатывает от него тычок локтем.

– Вы что, флиртуете у меня за спиной? Ты замужем, дорогая.

– Ах, дорогой, а я и забыла.

Продолжая смеяться, я встаю.

– Флиртовать с хозяином заведения разрешено по закону даже замужним женщинам. – С этими словами я оставляю друзей и с подносом в руках возвращаюсь к бару.

– Вот как? – кричит мне в след Стивен. – И что же это за странный закон?

– Мой, – с ухмылкой откликаюсь я. – Распространяется на каждого в этих стенах.

А потом улыбка застывает на моем лице, потому что одну из двух только что вошедших девушек я знаю.

– Привет, Сойер. Рада снова с тобой увидеться.

Крис выглядит точь-в-точь так же, как и три года назад, когда вскружила голову мне и всем остальным в этом пабе. Кроме одного: Седрика. И конечно же, она захотела его. Как это обычно бывает, в конце концов они тогда сошлись.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не обернуться на него, потому что я бы очень хотел увидеть, как он отреагирует, когда узнает ее. Может, он ее и бросил, но я не верю, что причина заключалась в том, что у него больше не осталось к ней чувств. В то время у него вообще больше не осталось чувств.

Лишь когда улыбка Крис становится еще ослепительней, я вспоминаю, что надо ей ответить.

– Хэй. Привет, Крис. Классно выглядишь. – Это еще слабо сказано. В Крис все идеально. Она стройная, с изгибами, как с картинки, шелковистыми светлыми волосами с рыжим оттенком, из-за которого они слегка отсвечивают розовым. У нее полные губы и темные ресницы, обрамляющие большие зеленые глаза.

– Что тебя сюда привело? – После стольких лет!

Ей по-прежнему это удается: усиливать производимый эффект, делая вид, что сама она его совсем не замечает.

– Вернулась в Ливерпуль по работе, решила заглянуть. Это Леа. – Она указывает на свою спутницу, которая даже с более глубоким декольте и более ярким макияжем меркнет на фоне Крис. – Леа, Сойер.

– Очень рад, привет. Добро пожаловать в «У Штертебеккера». Сюда приходят пираты, моряки и нищеброды, которых не пускают в яхт-клуб. А что здесь делаете вы?

Крис расплывается в улыбке, потому что уже знает мое стандартное приветствие.

– Я рассказала Леа парочку историй из прошлого, и ей стало любопытно.

Любопытно, да? Интересно, что именно?

– Истории. Круто. – Успела ли она увидеть Седрика? Кажется, пока она не успела даже нормально осмотреться. Не уверен, стоит ли ее предупреждать. С одной стороны, много времени прошло. С другой – встреча с бывшим может полностью испортить ей вечер. Но я ей не нянька и не отвечаю за ее душевное равновесие. – Что будете пить?

Глупо, но я желаю, чтобы у Крис все было хорошо.

Крис и Леа заказывают белое вино и выбирают одну из маленьких гребных лодок в передней части паба, которые служат сиденьями. Оттуда Крис не должна заметить Седрика. Тем не менее мне бы не хотелось, чтобы она неожиданно на него нарвалась.

– Крис? – окликаю ее я, когда она уже собиралась уйти к лодке вместе с Леа.

Она оборачивается ко мне.

– Сойер?

– Ты видела, что здесь Седрик? Там, за дальним столом, со своей девушкой.

У нее на лице мелькает намек на растерянность, и она оглядывается. Седрик сидит спиной к нам, но теперь, зная, что это он, она все равно его узнает. Снова повернувшись, Крис встречается со мной взглядом.

– Значит, между вами теперь снова все нормально?

Меня удивляет, что она в принципе в курсе, что какое-то время было не все нормально.

– Да.

– Рада слышать, Сойер. Я так переживала.

– Ты не виновата. Ни в чем.

Ее взгляд смягчается.

– Очень мило, что ты так говоришь, но…

– Я правда так считаю. Никто не виноват. – Просто некоторые вещи плохо сочетаются. Например, тот факт, что я влюбился в Крис… а она не в меня, а в Седрика. Который оказался не в состоянии давать ей то же, что она давала ему. Чего я, в свою очередь, от него не ожидал, так как не понимал, что ему мешало.

И, наверное, у нас бы все довольно быстро снова наладилось, не прими Люк ужасное последнее решение и…

Крис с беспомощным видом проводит рукой по волосам.

– Я тут не из-за Седрика, если ты так подумал. Но подойду к нему поздороваться.

Подняв обе руки, я хочу выдать какую-нибудь непринужденную фразочку, однако в голове вдруг становится пусто.

– Здорово, что ты здесь, Крис. По какой бы то ни было причине.

Из кухни выходит Саймон и, к счастью, лишает меня возможности пялиться ей вслед. Не знаю, что именно заставляет чувствовать себя как подросток в ее присутствии, но она по-прежнему оказывает на меня такой же эффект… как, вероятно, и на всех остальных. Когда она появилась тут впервые, я даже начал несколько раз в неделю ходить в фитнес-студию и бегать, поскольку думал, что у улучшенной версии меня будет с ней больше шансов. Сейчас я уже понял, что Крис свели с ума не кубики на животе у Седрика. Проблема заключалась, скорее, в том, что он был темным и загадочным: трудная цель. А я же просто… милый парень за барной стойкой.

Я наливаю себе еще Steel Bonnet. К черту.

– Ребята из фудшеринга[12] еще не заходили, – говорит Саймон. – Коробка для них стоит на столе. Сверху опять готовые порционные пакеты, их надо раздать бездомным до конца дня, там свежие продукты.

– Спасибо, я им передам. Хорошего вечера.

Саймон надевает ярко-желтый дождевик.

– И тебе хорошего вечера, до завтра.

– Завтра у меня выходной. Смена у Лиззи.

Саймон гаденько смеется:

– Ага, конечно. До завтра.

На это я ничего не отвечаю. Ненадежность Лиззи – проблема, которую невозможно отрицать. Но она старается.

Я принимаю заказ, наливаю два пива, пью по глотку Bonnet и бросаю взгляд на Крис, на который она отвечает. Потом болтаю с двумя женщинами среднего возраста о глобальном потеплении, мою стаканы и ловлю себя на том, что, невзирая на занятость, продолжаю посматривать на Крис.

Истории вроде нашей случаются. С парнем за барной стойкой все проще простого: разговор завязывается сам собой, беседа ни к чему не обязывает, а флиртовать с таким, как я, для кого это часть работы, очень легко. А все остальное… Дальше всего пара шагов, пятнадцать ступеней и еще пара шагов до моей постели, и я совсем не против лечь в нее не один. Впрочем, от Крис я хотел большего, чем просто поразвлечься. Я хотел от нее всего. И радостей, и горя. Хотел засыпать и просыпаться рядом с ней. Хотел знать, какой она человек. Что она делает, когда остается одна и не красится, и о чем она думает, когда ее улыбка на секунду застывает. Иногда меня терзает вопрос, что бы произошло, если бы я честно все ей сказал, а не ограничился смутными намеками.

Еще один быстрый взгляд на нее. Леа сидит за столом одна и что-то печатает в смартфоне. Стереосистема воспроизводит плейлист, который Лиззи назвала «Саундтреки для приятных разговоров». Я называю это пустым бренчанием и в очередной раз убеждаюсь, что в таких песнях почти всегда поется о разбитых сердцах, трагичном конце отношений или несбывшейся любви.

Конечно. Сразу ведь становится спокойно и комфортно, когда понимаешь, что ты не единственная тряпка, пропитавшаяся жалостью к себе.

Ко мне за стойку приходит Билли и заказывает напитки. По какой-то причине она пристально смотрит на меня, пока я наполняю бокалы.

– Что не так? – спрашиваю я, подвинув в ее сторону два лагера[13], вино и сидр.

Ее темные глаза блестят.

– Выходит, ты действительно ей позвонил?

В первый момент я даже не понимаю, о чем она говорит. Кому я позвонил? Последние несколько недель я хотел позвонить только одной: той девчонке с Лайм-стрит. Но без номера телефона или хотя бы имени это проблематично. А она, очевидно, мне звонить не хотела.

Но потом меня осеняет. Прошлым летом мы с Билли разговаривали о Крис, и она посоветовала мне ей позвонить. Что я и сделал. Впрочем, мы всего лишь обменялись парой слов. Но откуда Билли знает, что Крис здесь? Один взгляд на стол, где она сидела с Седриком и друзьями, дает мне ответ: Крис подошла к ним. Она стоит возле столика, вплотную к Седрику, наклонившись к нему. Мне отсюда слышно ее смех.

– Ты был прав, – произносит Билли. – Она красивая. Как с картинки.

Меня немного удивляет, что при этом она улыбается. Большинство женщин не так спокойно отреагировали бы, видя бывшую своего парня так близко рядом с ним. Бывшую, которая красива как с картинки. А Билли еще пошла за напитками и оставила их одних?

– Ты самая неревнивая женщина в мире? – осторожно интересуюсь я. – Или…

Билли перестает улыбаться и энергично кивает.

– Или, – быстро говорит она, понизив голос. – Это в любом случае «или». Сделай так, чтобы она испарилась, Сойер. Я ей вино на голову вылью, если она еще раз просюсюкает: «А помнишь, как?..» Она правда тогда танцевала на стойке?

– Правда, – смеюсь я. – Босиком. Но не волнуйся. Седрик любит тебя.

– Седрик предложил, чтобы потом она пошла вместе с нами в Level. Потому что у ее подружки болит голова, и она уже хочет домой, а Крис – нет.

– О. Серьезно?

– Да, о. И да, серьезно.

Эта информация задевает что-то во мне, но я не смог бы точно описать, что именно. На протяжении почти трех лет я бы отдал любимую шляпу за то, чтобы сходить куда-то с Крис. Однако сейчас, когда такая возможность представляется просто так, какая-то часть меня сопротивляется.

Почему? Я переболел ею, а тут она возвращается и… что? Снова все портит? А она может?

– Билли, позволь сказать тебе одну вещь. Даже если Крис очень постарается, с Седриком у нее нет шансов. Ты и он… Это неповторимо.

Билли вздыхает и проводит руками по длинным черным волосам.

– Просто она такая…

– Такая Крис. Понимаю.

– Он написал ей песню.

– Это было давно. И это чертовски печальная песня.

– Мне он никогда не писал песен.

– Билли. Он вообще больше не пишет песни.

– Знаю, но… – Она расстроенно хмыкает. – Не мог бы ты потом ее немножко… занять? Если она будет флиртовать с тобой, то точно не сможет одновременно вешаться на Седрика.

– На Седрика она бы никогда не… – Как назло, в этот момент моя уверенность пошатнулась, потому что рука Крис уже лежит на плече Седрика.

– Мы же друзья? – Во взгляде Билли ясно читается, что вопрос носит риторический характер. – Я ведь не слишком много требую, просто прошу тебя чуть-чуть полюбезничать с бывшей Седрика, чтобы она не испоганила мне вечер, разве нет?

Вот она и прокололась. Потому что, может, у Билли, как и у любого другого человека, нет абсолютного иммунитета к ревности. Но на то, что Крис способна испортить ей вечер с Седриком, я не куплюсь. Она бы просто поговорила с Седриком, если бы ей не понравилось поведение Крис, и Седрик бы вежливо, но недвусмысленно послал бывшую к черту.

– Всего один вопрос. Седрик вообще посвящен в этот извращенный план свести меня с Крис?

Я ее подловил. Щеки Билли становятся на оттенок темнее, и она пристыженно опускает взгляд.

У меня на лице появляется широкая ухмылка.

– Это тебе сейчас смешно. – Билли сдвигает ближе напитки, чтобы унести сразу все бокалы и бутылки.

– О да. Разгадывать мелкие грязные уловки… – прежде всего, конечно, если они задумывались с добрыми намерениями, – … мое любимое хобби.

– Интересно, будешь ли ты так же улыбаться, когда я расскажу тебе, кто придумал этот маленький фарс?

– А что? Это испортит мне хорошее настроение?

– Определенно нет. – Билли делает подчеркнуто невинный вид. – Наоборот. Потому что это была Крис.

Ее ответ на самом деле сбивает меня с толку. Крис?

– Зачем Крис…

Однако Билли, прижав руками к груди все напитки, уже отвернулась и удаляется обратно к столу.

– С нетерпением жду продолжения вечера! – кричит она мне через плечо. В тот же момент я ловлю мимолетную улыбку Крис.

О’кей. Наливаю еще глоток виски в свой стакан. В принципе, это гораздо больше, чем о’кей. Судя по всему, день обещает закончиться многообещающим вечером.

### Ханна

Я провожу кончиками пальцев по клавишам старого фортепиано, не нажимая ни на одну. Целых десять лет назад я пришла сюда только из-за того, что услышала, будто в молодежном клубе на Гудисон-роуд есть фортепиано, а руководитель бесплатно учит детей на нем играть.

Иногда я спрашиваю себя, в кого бы превратилась, если бы это фортепиано не выманило меня с улицы, где в нашем районе безобидные игры без правил максимум к одиннадцати или двенадцати годам неизбежно становятся все более серьезными.

Кришан смотрит на меня с понимающей улыбкой. Он тоже наверняка помнит дерзкую девчонку, которой я была, когда каждый день приходила на уроки игры на фортепиано, поскольку родители не могли позволить себе ни покупку инструмента, ни оплату уроков музыки. Я шла сюда выполнять домашнее задание, потому что дома не было никого, кто мог бы его со мной сделать, но и просто так. Только здесь я чувствовала, что меня замечают и понимают, и могла спрятаться от ссор, которые поначалу возникали между мной и братом, а потом продолжились и между родителями. Упражняться за фортепиано мне разрешалось в любое время, однако уроки с Кришаном следовало заслужить, читая малышам вслух, заучивая с ними таблицу умножения и помогая им делать домашнюю работу. У Кришана никому ничего не дарят. Все имеет ценность, и дети, которые к нему приходят, быстро учатся ценить и это тоже.

Со временем я начала играть все лучше и взяла на себя роль учительницы для младших.

А когда стала слишком взрослой, чтобы играть в молодежном клубе, как-то плавно, без четкого момента перехода, а просто будто так и надо, я превратилась в почетного наставника. До сих пор помню, как приятно было осознавать, что теперь я могу вернуть клубу частичку того, что годами здесь дарили мне самой.

– Показать тебе кое-что? – Кришану уже около пятидесяти, и он всегда сохраняет спокойствие. А как иначе, если ты руководишь молодежным клубом в самом сердце Киркдейла? Причем дети, которые сюда ходят, редко представляют собой проблему. Трудно становится тем, кто прекращает приходить, потому что они поддались соблазнам многочисленных банд и начинают тусоваться с ними.

Впрочем, сегодня терпение Кришана, похоже, дало трещину, и это пробуждает во мне любопытство.

Я следую за ним в коридор. Мы одни в клубе. Сейчас полдень, обычно в такое время он закрыт, потому что дети в школе. Это было единственным условием, когда в электронном письме Кришан попросил меня заглянуть еще раз, чтобы забрать рекомендательное письмо, хотя мог бы просто прислать его. Я не хотела сталкиваться с детьми. В письмах он рассказывал, что они спрашивают обо мне и ждут моего возвращения. Мне не хочется, чтобы ребята надеялись зря.

Длинный коридор, множество комнат, даже потертый линолеум – все кажется странно чужим в царящей здесь сегодня тишине. За столько лет клуб с многообразием его звуков прочно врезался мне в память. Топот; фальшивые ноты детей, занимавшихся музыкой; голоса, которые смеялись, спорили, о чем-то рассказывали и пели. Тихо тут не было никогда.

Кришан ведет меня к одному из дальних помещений, в котором раньше не стояло ничего, кроме дивана и стеллажа, полного пыльных учебников. Теперь же оттуда мне навстречу хлынули свет и свежий воздух.

В дверях я замираю, не зная, куда смотреть в первую очередь.

– Вы… – У меня надламывается голос. Мне вообще не хочется ничего говорить, но тишина стала совсем невыносимой. Она не сочетается с живыми яркими образами у меня перед глазами. – Вы сделали все, что мы… что мы…

– Что ты планировала, – тихо поправляет Кришан.

В горле образуется комок. В прежде душной темной комнате теперь есть окно, из которого открывается вид на рано расцветшее дерево на фоне голубого неба. Это окно действительно было моей идеей. Больше никто не отваживался мыслить в масштабах «сделать окно в стене» из-за низкого бюджета молодежного клуба. А сейчас оно здесь, и солнечные лучи освещают яркие подушки для сидения, новые стеллажи, наполненные новыми книгами и играми, и стены. У одной из них находится веревочная лестница и вмонтированные в стену над толстым матом упоры для лазания, как на скалодроме. Две другие стены расписывал не один художник. Я вижу людей, животных и природу. Разрисовать стены тоже было моим предложением, но темы выбирали дети и подростки.

На глаза наворачиваются слезы, когда я подхожу ближе и изучаю детали. Несмотря на год отсутствия, мне легко удается определить, кто из ребят что нарисовал. Длинноногих лошадей, резвящихся у извилистого ручья, наверняка изобразила Синтия, футбольную площадку со спортсменами и спортсменками – близнецы Луиза и Леон, а автопортрет Луизы я узнаю по тому, что она с короной на голове выгуливает на поводке детеныша носорога.

Я даже нахожу себя по коричневым вьющимся локонам до плеч и какой-то штуке в руках, напоминающей гигантский баклажан. Впрочем, ноты, которые разносятся от него по воздуху, позволяют предположить, что это гитара.

– Получилось просто потрясающе, – шепчу я. – Как вам удалось все это осуществить?

Кришан поднимает руки.

– Ровно так, как ты и предлагала: через поиск спонсоров. Теперь следующие три года мы отвечаем за судейство на играх по сбиванию жестяных банок на летних праздниках одной строительной фирмы. Это условия сделки.

У меня вдруг пересыхает во рту, когда на расписанной стене я замечаю еще одну деталь.

В центре ярко-желтого солнца, которое расположилось в углу комнаты и заняло часть потолка, нарисовано лицо, и я узнаю форму глаз. Только один ребенок рисует серебряные звездочки как блеск в глазах.

– Это Пол нарисовал? – На самом деле мне не нужно спрашивать и даже оборачиваться к Кришану, чтобы знать, что он кивает. И улыбается. Наверное, глаза у него тоже на мокром месте, как и у меня. – Он правда залез на лестницу под самый потолок?

У Пола маленькая умная голова и большой талант по части игры на фортепиано. Но его многочисленные страхи перед всем на свете часто ему мешают, и самым сильным среди них была боязнь высоты. Он не мог даже встать на табуретку.

– Мередит и Энтони держали лестницу, а Робби забрался вместе с Полом и держал его, – рассказывает Кришан. – Он слез вниз раз сто, но поднялся обратно сто один. Это он настоял на том, чтобы нарисовать солнце, несмотря на свой страх.

По щеке бежит слезинка, пока я разглядываю гордый блеск в глазах солнца. Однажды Пол прошептал мне, что хочет сделать так, чтобы солнце улыбалось, если мы раскрасим стену. Я помню все, как будто это было вчера. Я спросила его, уверен ли он, а мальчишка взглянул на меня своими умными карими глазами, набрал полную грудь воздуха и еще больше смелости, а потом прошептал:

– Я тебе обещаю.

Но это было не вчера.

Я вытираю слезы.

– Они все еще регулярно приходят?

– Да, конечно. А еще Софи, Айла, Мо и оба Джорджи. Все младшие по-прежнему здесь… – Я слышу то, что он не произносит вслух и что тем не менее витает в воздухе.

… и ждут твоего возвращения.

Глубоко вздохнув, я раскидываю руки. Внутренний порыв чуть не заставляет меня закружиться от счастья, но я его подавляю.

– Просто с ума сойти, что вы это сделали, Кришан. Я так рада, невероятно рада, что здесь все получается.

И это еще слабо сказано. Я ужасно переживала, устоит ли клуб, который невероятно важен для детей в этом районе. В финансовом плане каждый год приходилось туго, а сотрудников не хватало еще до моего ухода.

– Выпьешь со мной чаю? – спрашивает Кришан. Мы идем на кухню, где он ставит чайник, в то время как я по старой привычке тянусь за черным чаем, который он всегда раньше пил. Себе беру мяту и опускаю пакетики в две чашки.

Вскоре после этого мы садимся за большой деревянный стол, за которым в излюбленные вечера спагетти по понедельникам, прижавшись друг к другу, вмещаются целых двадцать детей. Для некоторых из них это единственная горячая пища за день.

– По средам и пятницам, – говорит Кришан ни с того ни с сего, однако я все равно его понимаю: замечаю по глазам за стеклами очков, что он имеет в виду.

– Серьезно? Вы едите вместе три раза в неделю?

Кришан с довольным видом откидывается на спинку стула.

– Среда – день овощного супа, так что они не испытывают особого восторга от еды, зато от совместной готовки – вполне.

– Совместная готовка! – Раньше из-за нехватки персонала это было невозможно. Если бы я не сидела за этим столом-монстром, то от восторга бросилась бы Кришану на шею. – А это тебе как удалось?

Он качает головой.

– То, что твой план с поиском спонсоров для перепланировки сработал, дало мне толчок. Я снова подал заявку на государственное финансирование и получил несколько одобрений. А это подводит нас к причине, по которой я хотел, чтобы ты обязательно зашла сюда на чай, хотя ты уже написала мне в электронном письме, что больше не можешь быть волонтером.

Я обхватываю руками горячую чашку, потому что внезапно пропало ощущение тепла, которое во мне до сих пор вызывали Кришан и клуб.

– Поверь, я бы продолжила, если бы могла. Мне не хватает детей и работы здесь.

– Ханна, я тебя понимаю. Я благодарен за каждый час, когда ты нам помогала. Ты ценнее, чем два штатных преподавателя.

– Ты преувеличиваешь.

– Не преувеличиваю, и тебе это известно. На твою страсть к этому клубу невозможно прицепить ценник. Но в случае, если твое решение основано на финансовых причинах и ты просто не можешь больше позволить себе уделять нам столько времени…

От его слов я чуть не вздрагиваю, но сдерживаю себя и только сильнее стискиваю горячую кружку в ладонях.

– … я бы хотел предложить тебе оплачиваемую должность.

Пару секунд я жду, что он рассмеется. Но Кришан лишь в ожидании наблюдает за мной. Похоже, он серьезно. Действительно серьезно.

– Я думал о двадцати часах в неделю. Разумеется, можно и меньше, если для тебя это слишком много. Это обсуждается. И само собой, можешь приступить, когда будешь готова. Мы будем тебя ждать.

Я уставилась на него.

– Ты… ты не можешь…

– Нет, могу. Я открываю вакансию, финансирование подтверждено. И ты первая в моем списке.

Я. Первая в списке.

Момент, когда предложение Кришана наполняет меня гордостью и чем-то вроде радости, краток. Реальность тут же больно вонзает в меня зубы. Я кто угодно, но точно не первая в списке, когда речь идет о том, чтобы наставлять детей на правильный путь. Подавать им пример. Быть той, на кого они смогут равняться.

– Это честь для меня, – выдавливаю из себя я. Кришан не должен почувствовать, какую горечь у меня вызывает этот шанс. Он не виноват, что я не тот человек, которому любящие родители захотят доверить своих детей. И честно говоря, никогда им не была. Я была всего лишь хорошей актрисой. – Но ничего не получится.

Он беззвучно вздыхает. Потом делает глоток чая.

– Если тебе нужно время, чтобы подумать…

– Нет. – Размышляя об этом, я просто буду себя мучить. – Просто я неподходящий кандидат для этой работы.

Кришан мне улыбается.

– Вот тут я бы возразил. Но решать, естественно, только тебе.

– Надеюсь, ты во мне не разочарован.

Он сильно перегибается через стол, для чего ему приходится почти встать, берет меня за руку, мягко отрывает ее от чашки и сжимает.

– Я слишком благодарен тебе за все годы, которые ты провела здесь, чтобы хотя бы подумать о чем-то подобном. Но могу я быть с тобой откровенен, Ханна?

– Ты же и так всегда откровенен.

# Примечания

1

Британская сеть кофеен. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Сеть закусочных в Великобритании.

3

Район Ливерпуля.

4

Скауз – так называемый ливерпульский или мерсисайдский английский; акцент и диалект английского языка, распространенный в графстве Мерсисайд, крупнейшим городом которого является Ливерпуль. Скаузерами называют тех, кто говорит на скаузе.

5

Легкая спортивная куртка-ветровка из непромокаемого материала с капюшоном и крупным карманом-кенгуру на груди; надевается через голову; часто используется как часть альпинистского и туристского костюма.

6

Майкл Эндрю Фокс (сценический псевдоним – Майкл Джей Фокс) – американский актер, наиболее известный по роли Марти Макфлая в серии фантастических фильмов «Назад в будущее» (англ. Back to the Future).

7

Марка виски.

8

Так называемое «матросское рагу» – традиционное блюдо европейской кухни из мелко нарубленного мяса, тушенного с овощами.

9

Имеется в виду профессиональный английский футбольный клуб «Манчестер Юнайтед». «Красные» (The Reds) или «Красные Дьяволы» (Red Devils) – прозвища команды.

10

Традиционный ирландский и шотландский тост; означает примерно то же самое, что и русский «За здоровье».

11

Подразумевается профессиональный английский футбольный клуб «Лидс Юнайтед». «Павлины» – прозвище команды.

12

Платформа для сбора и распределения излишков еды; вместо того чтобы выбрасывать неиспользованные продукты питания, рестораны и магазины передают их этой организации, которая раздает нуждающимся бесплатно.

13

Линейка сортов пива, которое по сравнению с элем изготавливается при более низких температурах и увеличенной продолжительности брожения.