Мелисса Перрон
Пообещай мне весну

Переводчик Мария Великанова

Редактор Елизавета Чебучева

Главный редактор Яна Грецова

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Руководитель проекта Анна Василенко

Арт-директор Ю. Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Татьяна Редькина, Анна Кондратова

Верстка Александр Абрамов

Фото на обложке Getty images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2019, Éditions Hurtubise inc.

Опубликовано по соглашению с SAS Lester Literary Agency & Associates

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Мадам Савар, которая когда-то разглядела во мне искорку жизни

Горькая закуска на день рождения

В каждый день рождения мать по крупицам рассказывала мне, как я родилась. Из года в год она добавляла подробности, и даже когда я уверяла, что ей необязательно звонить ровно в тот момент, когда я издала первый крик, можно было не сомневаться, что 28 января в 00:14 я буду говорить с мамой по телефону. И этот год не стал исключением.

– Фабьена. Мы так долго ждали тебя. Мы с отцом знали, что из тебя выйдет прекрасный человек. Достойная личность.

– Мама…

– Фабьена, дай мне сказать. Я знаю, тебе не нравится мое увлечение эзотерикой, но такова уж моя природа.

– Сейчас четверть первого. Я жаворонок. Это тоже моя природа. Я устала.

– Ну конечно, ты устала, дорогая. А представь, как я устала тридцать лет назад, в это же время!

– Окей, продолжай, я слушаю.

– Мы сидели в гостиной и думали, как тебя назвать. Шли часы, но никакого озарения, ни одно имя не нравилось нам больше других. Тогда я попросила твоего отца написать на листочке какие-нибудь определения и сама сделала то же самое. Ты его знаешь, он всегда был рад игре! А потом выбрали друг у друга одно качество наугад.

– Тридцать лет назад не было словарей имен?

– Дай мне договорить! Отец выбрал «несравненную», а я – «фантастическую».

– Несравненную? Ты серьезно?

– Если честно, отец не обрадовался, но послушай, что было дальше! Я взяла оба листочка и долго смотрела на них. Вертела в уме слова. И вдруг они соединились. «ФАнтастическая» и «несравнЕНная» – получается «Фабьена»!

Мать ликовала, а я не могла вымолвить ни слова.

– Фабьена, ты понимаешь? Я приберегла этот сюрприз на твои тридцать лет. Тебе понравилось? Ты Фантастическая и Несравненная. Ты всегда была не как все, но в хорошем смысле! Только вот почему ты бросила Фридриха, я не понимаю.

– Пока, мама. Спасибо за новые подробности.

– С тобой что-то не так, по голосу слышно. Только не говори, что ты в депрессии. У женщин в твоем возрасте есть дети, и работают они полную неделю. Многим не хватает денег до конца месяца. Понимаешь, насколько тебе повезло, что ты получила наследство?

– Как же мне в голову не приходило? Может, отправить благодарственную открытку водителю, который сбил папу насмерть?

– Перестань… Я только прошу тебя, будь благодарна за то, что имеешь. Ты много знаешь людей, у которых есть целых два дома?

– Мама, я всего-навсего построила мастерскую за домом. Ты же знаешь, это мое рабочее место.

– Мастерская-дом, да. Не тебе бы впадать в депрессию, вот и все, что я хочу сказать. У тебя нет на это никаких причин.

– Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи, Фантастическая и Несравненная.

Вдох, выдох

– Фабьена Дюбуа, кабинет 23.

Часы в коридоре показывали 14:14. У моих старых сапог ободрались носы. Почти как мое сердце. Я сидела, ждала и смотрела вокруг. Может, поменять имя?

– Фабьена Дюбуа, кабинет 23.

Голос звучал нетерпеливо. Я медленно поднялась и отправилась на поиски 23-го кабинета, чтобы познакомиться с новым семейным врачом. Что мне в таких местах нравится, так это голые стены – никаких картинок из жизни, никаких счастливых лиц, напоминающих о том, что мы несчастны. Я думала о нашем разговоре с матерью и все больше укреплялась в мысли, что она права. У меня есть все для счастья. И тем не менее мой мир рушится.

Стоило мне войти в кабинет, как мой шарф превратился в голодного удава, готового задушить меня, а сердце заколотилось. Очень быстро.

– Мадам Дюбуа? Садитесь, прошу вас.

– Простите, я должна выйти, мне плохо.

Голова кружилась, меня бросило в холодный пот и затошнило.

– Я умираю!

– Умираете? Нет, вы не умираете. Сядьте, снимите пальто и шарф. Закройте глаза и глубоко дышите.

Не знаю почему, но я ему поверила и послушалась. Я не могла умереть – только не сегодня, не в день рождения. Я закрыла глаза и представила, что я на озере. Я сидела на длинной набережной и смотрела, как на воде танцуют птицы. Я слышала, как вдыхаю и выдыхаю. Спустя несколько минут я вздрогнула, услышав голос врача.

– Вам лучше?

– Немного, да.

– Хорошо. Похоже на паническую атаку. С вами так часто бывает?

Я попыталась улыбнуться, но тут же разрыдалась.

– Да, я каждый день вот так умираю…

Переписка

В почтовом ящике меня ждал маленький желтый конверт. Я села на заснеженное крыльцо, чтобы вытащить и прочитать записку.

Фабьена,

Тебе тридцать!

С днем рождения! Здесь жаркое и тяжелое оранжевое солнце. Как будто на небе висит огромный фрукт. Я не скучаю по вашей зиме, но с удовольствием бы съела сейчас кусок праздничного торта и размазала тебе крем по лицу. Никогда не могла удержаться, ты же знаешь! Я вернусь весной. Не терпится уже!

Ты чувствуешь себя бодрее, чем в прошлом месяце?

Расскажи мне о своих новых картинах.

Привет твоему красавцу Фридриху,

Анна

Я аккуратно положила записку в конверт и прижала к груди. Моя лучшая подруга Анна всегда помнила о моей любви к бумажным письмам, посылкам и открыткам. И хотя ее жизнь была гораздо насыщеннее моей – она ужинала на одном континенте, а просыпалась на другом – она всегда улучала момент, чтобы отправить мне пару писем каждый месяц. Я смотрела на падающий снег и гладила бродячего кота, которого уже несколько месяцев подкармливала. Он был чем-то похож на меня – такой же потерянный.

Пока я отпирала дверь, зазвонил телефон.

– Алло?

– С праздником!

– Спасибо.

– Видишь, я не забыл тебя. Я никогда тебя не забуду.

– Спасибо…

– Пока.

– Пока…

Мне хотелось постоять в тишине, чтобы мы послушали молчание друг друга, но просить об этом было бы странно. Я аккуратно положила трубку, словно раненого птенца.

Анна,

Твоя открытка пришла вовремя. Если хочешь, я подожду, не буду есть без тебя торт, а когда ты приедешь, устроим кремовую битву. Мне необходимо посмеяться.

Помнишь, я рассказывала тебе о рыжем коте? Я стала его подкармливать. Не знаю, как у него это выходит, но не удивлюсь, если однажды обнаружу у него на лапке часы: он приходит утром и вечером всегда в одно и то же время. Ты поможешь мне придумать ему имя? У меня сейчас плоховато с воображением. Я пишу тебе, а на улице тихо падают снежинки, и мне хотелось бы быть столь же легкой, как они. Наверное, скоро так оно и будет, я потеряла несколько килограммов, есть больше совсем не хочется.

Ходила сегодня к врачу. Плакала, рыдала, задыхалась, а потом начала извиняться, что использовала все его носовые платки. Бедняга узнал всю мою подноготную за первые же несколько минут. Диагноз все еще звенит у меня в ушах: большое депрессивное расстройство. У меня? Так хотелось показать этому диагнозу большой фак!

Я сложила в углу мастерской полотна и кисточки, отменила вернисаж в Нью-Йорке. Этьен еще не знает. Честно говоря, я побаиваюсь его реакции.

Я рассталась с Фридрихом, хоть он и был против. Он только что звонил, поздравлял. Мы любим друг друга, но я не такая, как он думает. Не терпится тебя увидеть.

Фабьена

Вечером мне совсем не хотелось спать, хотя тело и голова налились свинцом. Сидя на подоконнике, я смотрела на вибрирующий мобильник. Меня всё поздравляли и поздравляли, а мне в день моего тридцатилетия хотелось сидеть одной в темноте.

Я пыталась понять, как же так получилось. Я много работала последние пять лет: писала и продавала картины, но никогда не уставала, это было моей страстью. Скорее дело в чувстве пустоты, которое постепенно занимало во мне все больше места, а я и внимания не обратила.

Мне часто напоминали о том, как мне повезло быть материально обеспеченной. Я же не видела связи между достатком и душевным покоем. Мне было плохо без всяких объективных причин, и с тех пор, как это началось, мне просто хотелось исчезнуть.

В шесть утра я внезапно подскочила: болела шея, потому что я заснула сидя, а еще мне казалось, что за мной наблюдают. Снаружи на подоконнике сидел мой красавец кот. Не знаю, давно ли он так наблюдал за мной, но он совсем не шевелился.

Я встала и отправилась искать ему завтрак. Если бы я закричала в холодильник, наверняка услышала бы эхо. Внутри все было совсем грустно: из того, что там завалялось, не сотворил бы чуда и самый опытный повар. Я натянула сапоги и вышла на улицу в пижаме.

– Ну что, приятель, как всегда вовремя? Мне почти нечего тебе дать: два ломтика ветчины и теплое молоко, буквально на донышке. Думаю, назову тебя Петрушкой. Просто это напоминает о лете.

Бедняга страшно проголодался, на улице был сильный мороз. Пронизывающий холод хорош тем, что замораживает даже желание плакать. Чертово желание плакать.

Посмотрев на окружающий меня бардак, вчерашний дрянной кофе и хлебницу с двумя засохшими кусками хлеба, я схватила пальто и ключи. Я не знала, куда отправляюсь, но решила уйти.

Звонок издалека

Был сильный гололед, и всякий раз, как я тормозила, машина превращалась в конькобежца, скользящего до полной остановки. Я всегда боялась водить, особенно зимой, из-за аварии, в которой погиб отец. На улицах не было ни души. Только собачники отважились выйти ранним субботним утром в такой лютый мороз. Несколько минут я ехала сама не зная куда, пока голодный желудок не начал рулить за меня. Припарковавшись у «Café du Mont», я глубоко вздохнула. Его хозяйка Джулия встретила меня так, будто мы сто лет не виделись.

– Фабьена! А я, было, начала беспокоиться! Фридрих уже несколько недель приходит один. У тебя работы полно, милая? Вон он там сидит, в глубине. Не знаю, почему он всегда выбирает дальний столик: народу-то в это время нет! Сейчас принесу два кофе.

Я не сразу поняла, о чем речь. А когда осознала, не смогла сделать ни шагу. Так и стояла между столами: шапка набекрень, растрепанные волосы и распахнутое пальто, не скрывающее, что я еще в пижаме. Стыд кусал больнее мороза и собирался пожрать меня полностью.

Фридрих явно думал о том же. Как же он был красив – блондин с прямым, как школьная линейка, носом! Мне всегда казалось, что длинный нос – гарантия успеха, как будто он выполняет роль штурвала на лице. На собственный крошечный нос фасолинкой я рассчитывать отказывалась: такой направления не задаст.

Я медленно подошла к его столику.

– Привет…

Теперь стыд меня уже переваривал, так что я, вероятно, стала прозрачной: Фридрих продолжал читать в газете раздел некрологов – нашу общую любимую рубрику.

Я прокашлялась, чтобы говорить чуть громче, и показала пальцем на газету:

– Ну что, как они поживают? Полный порядок?

Я пыталась шутить, но ничего не получалось. Я села за столик напротив него. Унизительно, что он не замечал меня. Джулия, наблюдавшая всю эту сцену, положила перед нами меню – так, будто это гранаты, готовые взорваться в любую минуту.

Ситуация напоминала сцену из фильма: за горами вставало солнце, я сидела в ресторане одетая в пижаму, напротив любимого человека, которого только что бросила. Спустя несколько минут Фред наконец-то снизошел до того, чтобы взглянуть на меня. Он выглядел как диктор на телевидении, собирающийся рассказать плохие новости.

– Мне звонила Анна.

– Из Аргентины?

– Из Парижа, из Мексики, из Сан-Паулу – разве это что-то меняет? Мы волнуемся за тебя!

Мне хотелось изобразить смех, сказать, что мне бывает трудно в это время года, нет вдохновения. Что ради этого не стоило звонить издалека. Мне хотелось успокоить его, но сил притворяться не было.

На салфетку капнули слезы. Логотип ресторана стало трудно разобрать.

– Я здесь с шести утра. Уже месяц прихожу каждую субботу. Подумал: когда у тебя в холодильнике вообще ничего не будет, я наконец тебя увижу.

– Я не понимаю… Как Анна могла позвонить тебе из-за этого? Она же не читала моего последнего письма, я отправила его вчера.

– Видимо, она достаточно хорошо тебя знает и поняла, что с тобой что-то не так.

Я смотрела на Джулию, которая теперь работала стрелочником, провожая клиентов ресторана от входа к самым отдаленным от нас столикам. Она выразительно подмигнула: ей хотелось помочь нам поговорить наедине.

– Я вчера ходила к врачу. У меня депрессия.

– Не стану делать вид, что удивлен: я давно догадывался. Одного только не понимаю: почему ты меня прогнала? «Подожду, пока станет лучше, а там посмотрим»? Я тебе нравлюсь, только когда все хорошо?

Ну разве это так сложно было понять? Во мне не осталось ничего привлекательного, ничего, что могло бы его возбудить. Я представляла, как он тратит все свои силы ради того, чтобы вернулись мои, и чувствовала себя виноватой. Я больше не знала, кто я, чего хочу, как дожить до конца дня. Разве я могла быть ему хорошей парой в таком состоянии?

– Ты заслуживаешь большего.

Фред нахмурился:

– Ты права.

Он встал, чмокнул меня в лоб и ушел.

Луиза Лебон, чемпионка по экстремальному сплаву

Умиротворенность этого места пленила меня еще в прихожей. Запахи дерева и смолы напоминали о лесе, в котором мы гуляли с Фридрихом.

Кабинет психолога, которого мне посоветовали, находился в старинном здании, и мне это понравилось. Приемная была скромной; на этажерке, заставленной комнатными растениями, стояло маленькое радио, и, пока я ждала свою очередь, тихо играла моя любимая песня. Это был знак. Какой? Я не знала, но мне нужно было найти хоть что-то положительное в этом утре.

Я любила приходить заранее, чтобы немного освоиться в незнакомом месте. Шкаф здесь ломился от книг. Я встала, закрыла глаза и провела пальцем по корешкам, пока не остановилась на одном. Сняла книгу с полки и прочла название: «Кто вы?».

– Фабьена?

Я вздрогнула. Луиза Лебон была готова меня принять. Я поднялась за ней по лестнице, от наших шагов громко скрипели ступени. Ее кабинет был совсем не такой, как я представляла в ожидании встречи: светлый и уютный, полная противоположность моему настроению.

– Здравствуйте, меня зовут Луиза. Если вдруг вам станет нехорошо, если вы почувствуете недомогание, сразу дайте мне знать. Наши встречи не должны быть пыткой, и я надеюсь, что смогу помочь вам почувствовать себя лучше. Видите, у меня всегда есть горячий чайник, много травяного чая на выбор и кружка для вас.

Луиза была высокой блондинкой лет пятидесяти, с настолько проницательным взглядом, что ей не требовалось много знать о вас, чтобы сразу все понять. Волосы были прихвачены золотистой заколкой, туника в цветочек танцевала вокруг нее при малейшем движении. Казалось, она была одета в свой лучший майский наряд. На ее фоне я выглядела еще более запущенной.

Я впервые пришла к психологу и не знала, что делать. Тратить ее время зря не хотелось, я ведь сама решилась записаться к ней. Я надеялась, что у нее получится помочь мне превратить слезы в слова, а потом – в воспоминания.

– Я наткнулась на книгу в вашей библиотеке – «Кто вы?»… Я не знаю… Я больше не понимаю, кто я…

Меня душили слезы. Я пробыла у нее только несколько секунд и уже не знала, что сказать. Жестом я показала, что мне нужно время, чтобы взять себя в руки.

– Не спешите, Фабьена, у нас целый час впереди. Не торопите себя. Если в первую встречу вам говорить трудно, будем просто смотреть в окно. Снег так сияет, что с каждым годом я все больше люблю зиму. Я потому и выбрала для работы именно эту комнату: солнце входит сюда без стука, и мне нравится вслушиваться в шорохи дома в тишине. Не смущайтесь: молчание тоже может быть благотворной частью пути. Я буду сопровождать вас.

Она была идеальна. Мне хотелось попросить ее быть со мной днем и ночью. Не успела я провести в ее кабинете и нескольких минут, как она уже бросилась в самое сердце закрутившего меня водоворота. Луиза была чемпионкой по экстремальному сплаву по бурным рекам жизни своих пациентов. Луиза, а защитный шлем у вас есть? Некоторые участки течения особенно опасны.

– Я больше ничего не хочу.

Она взглянула на меня с грустью.

– А чего вы хотели раньше?

Всего! Я хищно пожирала жизнь, я любила гулять в горах, часами кататься на велосипеде. Я любила принимать гостей, обниматься, готовить, вязать. Я любила баловать любимых. Мне нравилась моя жизнь.

– Жить.

– Вы планируете с этим покончить?

Да уж, Луиза была прямолинейной. Конечно, этот вопрос смутил меня, но я понимала, что его следовало задать. Планировала ли я? Что изменилось бы, если бы я ответила «да»? План – ведь его нужно строить, переделывать. План и сам может поменять планы. Скажи я вам «да», вы ведь отправите меня куда-нибудь, Луиза? Что там со мной будут делать?

– Нет, нет у меня плана. Меня посещала эта мысль. Но я не думаю, что смогла бы пойти до конца. Я хочу жить как раньше. Вот и все. Наверное, я смешная и жалкая, да?..

Я смеялась и плакала одновременно. Тушь превращала слезы в серые капли, которые я пыталась смахнуть. Я знала, что Луиза Лебон уже переживала когда-то то, о чем я рассказывала. Я видела это по ее глазам.

– Нет, вы не смешны и не жалки. И если вам кажется, что вы обуза, знайте, что это не так. Депрессия – это болезнь, которая лечится большой нежностью к себе. Есть ли у вас поддержка?

Я кивнула, а надо было ответить, что, наоборот, я почти ото всех отстранилась, чтобы быть одной.

– Отлично. Не беспокойтесь, со временем к вам вернется удовольствие от того, что вы любили делать раньше. Пока что, даже если это кажется наилучшим решением, не прячьтесь, не отдаляйтесь от других. Те, у кого никогда не было депрессии, скорее всего вас не поймут, но, если попытаются помочь, принимайте помощь. Депрессия любит оставлять вокруг нас выжженную пустыню. Я рада, что сейчас вы здесь, вы совершили важный шаг, придя сюда сегодня.

Ее слова находили во мне отклик. Мне становилось лучше, когда я слушала, как говорит Луиза. После сеанса я с удивлением обнаружила, что считаю дни до следующей встречи.

Я видела ворону, зайца и свет

Мне везет, я живу у подножья горы. По совету психолога я уже 30 минут гуляла по лесу, глубоко дышала и слушала, как птицы смеются над зимой. Мне тоже хотелось показать язык этому времени года.

Я любила неподвижно стоять и слушать пение птиц, пытаясь угадать, кто же сейчас щебечет. А если мне удавалось разглядеть певца, я доставала блокнотик и записывала его приметы. Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда закаркала ворона. Я дернулась от неожиданности. Мне не хотелось отвечать, но эхо звонка распугало белок, и этого было достаточно, чтобы я почувствовала себя виноватой.

– Алло?

– Это я. Ты была права. Я заслуживаю того, чтобы ты лучше себя чувствовала. Позволь мне заботиться о тебе. Я сходил за покупками и готовлю ужин. Жду тебя дома.

Фридрих повесил трубку. Видели бы вы меня – среди елок, сосен, кленов и лип, с разинутым ртом и круглыми от удивления глазами. Мне хотелось перезвонить, но я вспомнила о том, что сказала мне Луиза.

Я все еще неподвижно стояла, наблюдая за тем, как падает снег и поднимается ветер, когда снова зазвонил телефон. На этот раз он нарушил покой хохлатой желны.

– Алло?

– Это Этьен. Как дела?

– А у тебя?

Я взяла за привычку не отвечать и сразу задавать собеседнику тот же вопрос. Это всегда работало.

– Мои – плохо: ты отменила вернисаж, не обсудив со мной. Фабьена, ты шутишь, что ли?

– Мне сейчас не хватит сил на то, чтобы организовать выставку.

Я смотрела, как садится солнце. Тени деревьев на снегу были так прекрасны!

– Да разве тебе нужны силы для того, чтобы стоять с кисточкой в руках? Ты плюешь на шанс стать известной в Нью-Йорке, потому что у тебя нет сил?

– У меня депрессия.

Я шла и смотрела на свои ноги в снегу. Никто не говорил мне, что депрессия освобождает от гордыни.

– Опять громкие слова. Ты преувеличиваешь! Фабьена, я знаю тебя с твоих восьми лет, и ты всегда строила из себя жертву. Помнишь, как уверяла меня, как та простуда тебя убьет?

– У меня был мононуклеоз!

– Простуда, мононуклеоз, грипп – все одно и то же. У всех периодически не бывает сил. Дай себе пинка под зад, депрессовать будешь после открытия!

Я сбилась с пути. Все это время я шла, опустив голову, с яростью в сердце и в теле из-за того, как он со мной говорил.

– Я строю из себя жертву? Ты правда так думаешь?

Передо мной пронесся заяц. Поднялся ветер, снег шел все сильнее.

– Да! И скажи мне спасибо: иногда полезно, когда тебя спускают с небес на землю. Судя по твоей реакции, я, видимо, первый, кто это сделал!

Почти стемнело, я уже не видела своих следов. Я слышала, как Этьен продолжает вещать, но не слушала его.

– За меня можешь не переживать, я твердо стою на земле. Обеими ногами – они, кстати, замерзли и все в снегу. Быть не может, неужели я заблудилась?

Последние слова я произнесла как будто самой себе.

Я уже не видела дом. Из-за разговора я ушла намного дальше, чем собиралась.

– Чего? – непонимающе спросил Этьен.

– Иди в жопу!

Мне ответило далекое эхо. К черту и лес, и его милых обитателей, наверняка я всех распугала. Да хоть бы и вся гора пустилась бежать, я бы ее не пожалела. Я привыкла плакать, а не злиться, и не знала, что делать с таким ураганом эмоций.

Этьен и раньше, бывало, доводил меня до предела в работе, но я впервые решилась возразить ему. Я подумала: а что бы сказал мой отец об этой ссоре? На чью бы сторону он встал?

Когда двенадцатилетний Этьен постучал к нам и предложил подстричь газон, он и представить не мог, что сразу станет тем самым сыном, которого у моих родителей никогда не было. Он почти все время проводил в нашем доме, чинил, ремонтировал по мелочи, а отец гордился и радовался, что может научить его всему, что знает о ландшафтном дизайне.

На мои восемь лет Этьен подарил мне комикс, и, задувая свечки, я загадала, чтобы он стал моим старшим братом. Он часто приходил к нам ужинать, а если родители уходили куда-то вместе, меня оставляли с Этьеном. Когда отец погиб в автокатастрофе, Этьен еще больше сблизился с матерью и со мной. А когда мне исполнилось 25, он предложил мне помощь в продаже картин и стал моим менеджером.

Сердце у меня так колотилось, что я не могла сосредоточиться. Куда идти? Хорошо бы позвонить Фридриху, чтобы он вышел навстречу, но в ярости я так далеко зашвырнула телефон, что теперь его было не отыскать.

Я знала этот холм как свои пять пальцев – и не могла найти дорогу. Каждый шаг заставлял сжимать зубы от боли. Будто ожог и открытая рана одновременно. Бушевал ветер, снег щипал мне кожу. Простой телефонный звонок – и настолько сбил меня с курса, почему? Мне было никак не отдышаться.

Терапевтическая послеобеденная прогулка обернулась кошмаром.

Остановившись, я увидела, как вдали поблескивает между ветками желтая точка – наверняка свет моей мастерской. В свое рабочее пространство я никого не приглашала, это было мое убежище в лесу, за домом. Я построила мастерскую высоко, чтобы видеть окрестности, но главным образом чтобы быть ближе к птицам. Думать о том, почему там горит свет, было некогда – я поспешила к нему.

Я знала, что есть тропка, ведущая к дому, но ее замел снег. Худо-бедно я пробиралась напрямую через лес. Сухие веточки хлестали меня по лицу, но щеки так замерзли, что я не чувствовала боли.

Я была убеждена, что заслужила это испытание. Голова самовольно решила подставить меня и впасть в депрессию? Тогда я накажу свое тело. Вперед! Хотя я с трудом дышала, ноги превратились в две большие ледышки, а легкие углем горели в груди, кипевшая во мне ярость заставляла бежать вперед. Бежать, падать, снова вставать лицом к буре. Вперед! Продолжай! Шагай и не жалуйся!

Наконец я добралась до дома. Фридрих, который уже натягивал сапоги, тут же вскочил.

– Черт возьми, где ты была? Что случилось?

Я не знаю, тепло ли меня так оглушило, но вдруг все потемнело. Как лес февральским вечером.

Спасибо…

Я проснулась от солнечного света. Невозможно было поверить, что накануне нас накрыло самым сильным бураном за всю зиму. Я хотела сесть, но голова так отяжелела, что я не могла даже приподнять ее. Ноги болели как от ожогов, руки распухли, лицо страшно ныло после того, как его отхлестали ветки.

– Как вам спалось?

Медсестра измерила мне пульс, давление, температуру.

В это время в палату вошел Фридрих с двумя чашками кофе.

– Фабьена!

– Почему я здесь?

– Ты пришла домой с окровавленными щеками и потеряла сознание. Я вызвал скорую. Когда тебя привезли сюда, ты говорила…

– Что?

– Что-то странное. Про лес, про выставку. Еще про желтый огонек и Этьена. Абсолютно бессвязно. Они решили оставить тебя под наблюдением.

Я смотрела в окно. Машины были похожи на модельки, которые катают по игрушечным дорожкам. А если жизнь такая и есть на самом деле? Игра? Трудно поверить, что в каждой из этих машин сидит тот, кто каждое утро встает на работу. Одна эта мысль уже нагоняла усталость.

– Фабьена, я не знаю, правильно ли я поступил, но вечером твой бродячий кот ждал ужина перед дверью, я его покормил, а потом решил укрыть от непогоды и запустил в мастерскую. Он тут же свернулся клубком на диване, как у себя дома. Я оставил свет, как ты обычно делаешь.

– Спасибо…

У меня не было сил ничего объяснять. Я повернулась на бок и закрыла глаза. Я была на пределе.

Зонтик

Я хорошо помню, какая была погода, когда я впервые встретила Фридриха. Это случилось рядом с кафе «Thym & Sarriette» у подножия горы. Я ждала Анну на улице под дождем.

– Возьмешь?

Он стоял в дверях и протягивал мне зонт.

– Нет, спасибо, я должна промокнуть.

– Должна?

– Ага! Моя подруга вечно опаздывает, когда мы здесь встречаемся. И я использую каждую возможность напомнить ей, какой это противный недостаток. Если бы она пришла вовремя, я бы не промокла, сидела бы в тепле и ела сэндвич!

Лило все сильнее. Бедняга, похоже, ничего не понимал.

– Но ты и не промокла бы, если бы взяла зонтик…

– Да, но тогда мы бы не разговорились. Я бы тебя поблагодарила, и ты вернулся бы к клиентам. А пока что ты по-прежнему стоишь и протягиваешь мне закрытый зонтик.

Он кивнул, смеясь, и раскрыл зонт.

– На, возьми. Представь, что это букет.

Мне казалось, что я хитрая, но он оказался куда хитрее. Кто же откажется от цветов?

Я стала ходить в это кафе каждый день. Ехала на велосипеде до подножия горы. Садилась за столик в глубине, чтобы удобнее было наблюдать за Фридрихом, который готовил, а иногда и разносил еду по столикам, к огромной радости посетителей. Непонятно, что нравилось людям больше – его акцент или его кухня, но кафе всегда было забито битком.

Я часто встречалась там со своим менеджером, чтобы обсудить возможные места для выставок, но всегда старалась увидеть Фридриха.

– Сядь здесь, так ты его увидишь: вон там, на кухне, в черном джемпере.

– Да, но мы здесь, чтобы говорить о работе, а не о твоем последнем мимолетном увлечении.

– Ну честное слово, Этьен, я столько времени тебе рассказываю о нем!

– Вот именно. Если бы он тобой интересовался, то хотя бы взглянул на тебя.

– Да блин!

– Чего?

– Сиди здесь. Не двигайся.

Я пробралась на кухню в поисках Фридриха. Передо мной возникла официантка.

– Чем могу помочь?

– Могу ли я поговорить с поваром? Я аллергик.

– У него перерыв, он вышел на балкон.

Я знаком попросила Этьена подождать. Издали увидела, как он закатил глаза.

На балконе я заметила Фридриха, он молча улыбался.

– Привет…

Он позвал меня.

– Послушай.

Я не знала, что именно я должна послушать, но подошла. Вдруг я услышала пение птицы. Это было потрясающе.

– Это крапивник. Он где-то тут прячется в подлеске и прыгает с места на место. Я со вчерашнего дня пытаюсь его разглядеть, но, кажется, это совсем маленькая птичка.

Фридрих шептал.

– Там за столиком сидит мой менеджер. Не возлюбленный.

Эти слова я тоже прошептала.

Перешагнуть сплошную

На обратном пути мне казалось, что с тех пор, как я попала в больницу, прошло много месяцев. В палате было четыре пациента, и все спешили выписаться. Все, кроме меня. Мне так нравилось ничего не делать. Когда голова шла кругом, я закрывала глаза. Мне не нужно было думать о еде – все приносили на подносе.

Даже если я пила только чай и ела одни мюсли, этого было достаточно. Моя кровать стояла у окна, я могла наблюдать, как меняются картинки на небе: оно было то серым, то облачным, изредка синим. Если мне хотелось немного развлечься, я смотрела на парковку внизу. У меня кружилась голова от мысли, что все эти люди целыми днями работали. Я не беспокоилась о том, какой мне поставят диагноз: я уже знала его.

У меня было плохо с головой, но лечили тело. Тяжелое обморожение.

В каком-то смысле мне стало легче от того, что я оказалась в руках медиков: ни о чем не нужно было думать, все делали за меня. От меня требовали только, чтобы я отдыхала, а мне это и было нужно. Никто не настаивал, чтобы я выздоравливала быстрее. От меня требовалось посвятить все свое время выздоровлению. А значит, я была идеальной пациенткой, ведь этому критерию я полностью соответствовала.

Меня выписали в понедельник. Когда врач сказал, что мне пора домой, я почувствовала ком в горле. Я хотела сказать, что, хотя мое лицо, руки и ноги чувствовали себя лучше, сама я была не готова. Я хотела остаться у них, на кровати у окна, я бы никому не помешала…

– Ваше обморожение пройдет, не волнуйтесь. Главное, заботьтесь о себе. Вы можете в любой момент прийти в отделение неотложной помощи, если почувствуете себя неважно. У нас изумительная команда. До встречи!

Я в замешательстве села в машину Фридриха.

– Врач сказал: «до скорого».

– Ты записана на прием?

– Нет. Он увидел в карте, что у меня депрессия. И стал рассказывать об их замечательной команде неотложной помощи.

Казалось, Фридриха это озадачило не меньше, чем меня.

– Он сказал мне «до скорого», Фред.

– Это формальность. До свидания, до скорого – для него это одно и то же. Не беспокойся.

Я опустила спинку сиденья и смотрела, как за окном проплывают деревья.

Что, если это дурной знак? А если врач знает, что скоро я окажусь здесь, с панической атакой или, еще хуже, мертвой?

– Останови машину.

– Здесь, сейчас?

– Остановись, мне нужно выйти.

Уже несколько минут я шагала вдоль трассы. Пейзаж был не самым красивым, но мне нужно было подышать ледяным воздухом, чтобы мысли прояснились. Ноги по-прежнему сильно болели. Я смотрела, как мимо на большой скорости проезжают машины, и думала, как легко перешагнуть сплошную линию. Меня собьет машина, как тупого сурка, и я скачусь в кювет. Прощай, жизнь, между нами все кончено.

Когда я дошла до машины Фридриха, который ждал меня чуть дальше, паника слегка рассеялась.

– Дома тебя ждет прекрасный сюрприз.

Мне не хотелось никаких сюрпризов, но я изобразила заинтересованность.

Как маяк во время шторма

Когда Фридрих припарковался, я увидела, что из дома выходит Анна.

– Фабьена!

Она подбежала ко мне, вытянув руки, готовая подхватить. Давнишняя подруга, с кукольным личиком, со светлыми прямыми волосами до плеч и румяными щечками. Раньше я бы запрыгала от радости, рассмеялась бы. Моя лучшая подруга вернулась домой спустя столько времени…

Я открыла дверцу и бросилась в ее объятия, а потом рухнула на землю. Наверное, это было совсем не смешно, никто не засмеялся. Я стояла на коленях, опустив голову, и, наверное, казалось, что я молюсь, но я кричала, колотя замерзшую землю. Это было сильнее меня, нужно было изгнать из головы мысли, которые преследовали меня все последние недели. Чем больше я разрушалась, тем крепче становились они. Нельзя было проиграть эту битву.

Я не знаю, как долго я боролась с паникой в снегу; они подняли меня вдвоем. Мы пошли в сторону дома, но я с трудом проговорила:

– Я хочу в мастерскую.

Я уже забыла, как хорошо у меня в мастерской, в моем втором доме. Он похож на старый маяк, высокий, трехэтажный, со множеством окон. С потрясающим видом на лес. На первом этаже гостиная с диванами, большая библиотека и маленькая кухня, на втором – две спальни и большая ванная, на третьем – мастерская со всем необходимым для живописи.

А еще там был мой прекрасный кот, он явно чувствовал себя здесь как дома. Гулял с этажа на этаж и постоянно мурлыкал.

Первые дни после моей выписки из больницы были очень спокойными. Я много спала, а когда просыпалась, Анна помогала мне встать и умыться. Однажды, когда она ополаскивала мои волосы в раковине на кухне, я заплакала.

– Мне стыдно.

– Мне тоже, – сказала Анна.

– Почему?

Анна взяла отпуск на месяц раньше, чтобы приехать сюда. С тех пор она была со мной, трудилась как пчелка, готовила, убирала, подходила к телефону, присматривала за котом и подкармливала птиц. В общем, ей уж точно нечего было стыдиться.

– Потому что я должна была согласиться стать твоим менеджером пять лет назад. Уже неделю я ежедневно говорю с Этьеном. Это просто тиран. Хуже того – он лгун! Я позвонила хозяину галереи в Нью-Йорке, и он признался, что рад переносу выставки. В галерее прорвало трубы и ремонт не успеют закончить до лета. А Этьен сказал, что хозяин был так зол, что пригрозил внести тебя в черный список и испортить тебе репутацию, если выставка не откроется в назначенное время.

Сидя на столе с полотенцем на голове, я удивлялась своему отражению, но вовсе не тому, что рассказывала подруга.

Выравнивание чакр

По утрам Анна рассказывала мне о своих путешествиях. Я завидовала ее свободе. Я спала на диване у огромного окна; слушая рассказы подруги, я закрывала глаза, и ее слова на несколько мгновений переносили меня в дальние края. Под пальмы, в пещеру или в момент неспокойной посадки самолета…

Фридрих звонил несколько раз в день, спрашивал, как я. Я подбирала слова, чтобы не слишком волновать его, но идеи быстро закончились. Признаюсь, часто меня раздражал попросту сам звонок, его звук.

– Опять на диване?

– Я смотрела на спящего кота, Анна сварила мне суп, я приняла ванну, а еще я видела, как сорокопут напал на синичек в кормушке. Вот и весь мой день.

– Сорокопут? Везет! Ты знаешь, что твоя мать постоянно звонит то домой, то в ресторан? Я говорю, что ты отдыхаешь в мастерской, но скоро я не смогу больше придумывать тебе оправдания. Тебе придется сказать ей, Фаб.

– Ты знаешь маму. Она не поверит, преуменьшит все, что я скажу. Станет твердить, что это зима на меня так влияет или что у меня не выровнены чакры.

– А вдруг она права?

– Про зиму?

– Нет. Про чакры…

Внезапно я улыбнулась, и сама удивилась этому. Даже губам было непривычно улыбаться.

– Ты же знаешь, я не мастер врать…

– Дай мне еще несколько дней, я позвоню ей.

Метафоры

Дверь открылась, и Луиза Лебон пригласила меня войти.

После выписки из больницы я не покидала мастерскую и отменила несколько сеансов. Одна мысль о том, что придется выйти из дома, вызывала тревогу. Стоило только подумать, что нужно оставить свой диван, свое убежище, свою безопасность, – и становилось нечем дышать.

Садясь в кресло, я чувствовала, что что-то пойдет не так. Луиза, вы дадите мне руку, если под моими ногами разверзнется земля? Вам хватит сил не дать мне упасть?

– Как вы, Фабьена? Я с нетерпением ждала новостей от вас.

Я ощущала внутри себя какой-то гул, который не становился тише от слов Луизы. Сжималось горло и от желания плакать щипало в носу. Мне казалось, что во мне сейчас прорвется плотина, и я жестом попросила Луизу подождать. Мне однажды уже казалось, что я умираю, в кабинете у врача, и сейчас то же чувство вернулось в кабинете психолога.

Станет ли Луиза Лебон последним человеком, который видел меня живой?

– Фабьена, закройте глаза. Глубоко вдохните, сосредоточьтесь на дыхании. Раз два, три, четыре: медленно выдыхайте. Высвободите все.

– Что я должна высвободить? Если бы я сказала вам все, о чем думаю, вы бы упекли меня в психушку. Я не живу: я существую. Я чувствую только пустоту. Нет, на самом деле я переполнена как помойка. Во мне нет ничего хорошего, и гниль захватывает внутри все больше пространства!

Луиза была довольна, что я наконец-то заговорила. Казалось, будто она радуется моим словам. Я не понимала почему, но, начав говорить, я совершенно не могла остановиться.

– Я даже не решаюсь признаться матери, что у меня депрессия, потому что она точно не поверит. Зато наверняка пришлет мне ящик позитивных мыслей в полной уверенности, что этого лекарства достаточно. А еще она скажет, что я должна чаще где-то бывать, весело проводить время, чтобы развеяться.

Вряд ли в кабинете есть звукоизоляция – мне внезапно стало стыдно, что я так громко говорю.

– Вы сильная, Фабьена.

Я не смела ответить, потому что слова наверняка опередили бы мысли. Луиза, ну и что? Да, если подумать, она, наверное, права: когда чувствуешь себя куском дерьма, нужно немало мужества, чтобы просто встать с постели.

Луиза показала на окно, но я не увидела там ничего необычного: улица, деревья, вдали – поля.

– Слышите ветер? Видите, как падает снег? Видите эти деревья – без листьев, но с мощными корнями? Чувствуете холод? А ведь еще несколько недель – и придет весна, природа снова проснется. Вы живете внутри своей зимы, Фабьена. Не отчаивайтесь, ваша весна недалеко. У вас внутри есть все, чтобы вновь обрести здоровье. Я не хочу говорить «прежнее здоровье», потому что, пройдя через все это, вы пустите еще более глубокие корни. Вы станете еще сильнее!

Луиза говорила метафорами, и я очень ярко представила себе мою зиму. Это было холодное время. Мои ноги ушли в мерзлую землю, и я не могла двигаться дальше.

– Но ведь именно весной все течет… Я перестану когда-нибудь плакать?

На этих словах у меня пропал голос, и я снова начала рыдать.

– Это симптом депрессии, но да, когда вам станет лучше, вы будете плакать меньше. У нас еще есть несколько минут… Вы не хотели бы заняться йогой? У вас уже достаточно сил? Одолжу вам эту книгу. Начните с малого, не спешите.

В машине я полистала книгу Луизы. Я давно интересовалась йогой, хотя никак не решалась начать, но сейчас она меня совсем не привлекала. Единственная асана, которую я бы выбрала, была поза равиоли. Обычно ее называют позой эмбриона, но я чувствовала себя скорее разваренной равиолиной.

Обман

– Алло?

– Алло, мама, это я.

– Ну что ж, моя хорошая, я рада, что ты наконец-то мне звонишь. Я много о тебе думала.

– У меня не было сил, Фридрих говорил тебе…

– Я каждый вечер посылала тебе положительные вибрации. Ты их почувствовала?

– У меня рак, мама.

Слово выскочило само собой, просто взяло и вылетело. Я пожалела о нем раньше, чем успела выговорить до конца. Что за странный способ не говорить ей правды? Я чудовище. Манипулятор. Как бы я хотела поймать это слово на лету, крепко сжать в руках и сказать матери, что она ошиблась: не говорила я такого слова.

– Мама?

Она повесила трубку. Я поднялась и начала метаться по гостиной. Всего несколько месяцев назад все улыбалось мне. Что же изменилось так сильно? Врать для того, чтобы защитить себя, – это так же мерзко, как врать без причины? Разумеется. Я злилась на эту Фабьену, я больше не узнавала ее. И вздрогнула от неожиданности, когда в комнату вошла Анна.

– Там Этьен.

У нее было странное выражение лица.

– Я не слышала звонка и только что повесила трубку.

Я протянула руку, чтобы взять телефон.

– Этьен приехал.

Я смотрела на Анну, разинув рот. Она приподняла брови, ожидая бури. Сегодня точно не мой день.

– Если тебе что-то понадобится, я наверху, хорошо?

Анна быстро поднялась на второй этаж, как будто забыла что-то на плите, оставив меня с Этьеном наедине.

– Садись.

Ему явно было неловко. Мое смущение тоже, наверное, было очевидным.

– Извини. Ты должна была сказать мне правду, вместо того чтобы делать вид, что у тебя депрессия.

Ну конечно! Мать повесила трубку, чтобы позвонить Этьену и сообщить ему новость.

– Тебе звонила моя мать?

– Просто ужасно, я не понимал, что она говорит. Она верила в твою депрессию, но вот это – куда серьезнее. Какой шок, бедная Брижит.

– Напоминаю, что она просит называть ее Жизелью с тех пор, как умер папа. Потому что она должна была сидеть в машине вместе с ним и теперь видит свою жизнь как чудо. Жи-Зель, жизнь… Не понимаю, я же не говорила ей о депрессии.

– Это я ей сказал.

– И как она отреагировала?

– Ее успокоило, что это всего лишь депрессия. У нас с ней одинаковое мнение на этот счет.

– Какое?

Я не должна была спрашивать, уже после первых слов мне захотелось, чтобы он замолчал.

– Только слабаки останавливаются, Фабьена. Эгоисты. Сильные люди, как ты, я и Жизель, продолжают идти, как бы ни было трудно. Понять не могу, зачем ты выбрала именно депрессию в качестве запасной версии. Тебя не смущает, что все сочли бы тебя слабачкой?

– Меня вообще не волнует, что вы обо мне думаете.

Это была ложь. Я огляделась, смутно надеясь увидеть тяжелый тупой предмет, чтобы ударить Этьена, но, по иронии судьбы, меня окружали подушки.

– Фабьена… Ты?..

– Что я?..

Я догадывалась, о чем он собирается спросить, но хотела, чтобы он сам задал вопрос полностью.

– Ты умираешь?

Я решила на несколько мгновений погрузить Этьена в тревожную неизвестность. Мне всегда было неловко смотреть людям прямо в глаза, но сейчас я с легкостью сверлила его взглядом. Как можно быть таким твердолобым? В этот момент я могла бы во всем ему признаться. Сказать, что больным было не мое тело, а голова. Я могла бы прочитать ему краткую лекцию о том, что такое депрессия, рассказать о ее биологических механизмах, о проценте больных депрессией в мире, но после всего, что он наговорил, я решила пойти в своей лжи до конца. Обманом защититься от них.

– Меня ведет хороший врач. Умру ли я? Да, однажды. Умру ли я от этого? Не знаю…

Это было правдой. Я не знала, когда умру. Одной ногой я стояла на проволоке, пытаясь удержать равновесие, словно канатоходец, другая была над пропастью. Я должна была жить настоящим мгновением, чтобы меня не накрыло, и в эти моменты смерть казалась единственным выходом.

– Не дави на себя. И если тебе что-то нужно, я всегда рядом, не стесняйся просить.

– Если бы у меня обе ноги были в гипсе, ты сказал бы то же самое?

– Нет, я бы сказал: «Давай, пиши картины, у тебя все еще две руки!» И я докатил бы твою инвалидную коляску до вернисажа в Нью-Йорке.

Этьен смеялся. Невежество уродовало его.

– А если бы мне прооперировали мозг?

– Что за странные вопросы? У тебя… этот… в мозгу? Фабьена, ты можешь положиться на меня.

– А если бы у меня правда была депрессия?

– Я никогда не изменю своего мнения. Людям в депрессии нужен пинок под зад. И я бы дал тебе пенделя не раздумывая.

Его лицо стало жестким.

Как в кино, на последних словах Этьена появился Фридрих.

– Всем привет!

Он принес тарелки с едой.

– В ресторане сегодня тишь да гладь, я наготовил нам кучу всего! Этьен, ты остаешься?

– Этьен как раз уходит.

По моему тону Фридрих сразу понял, что я не хочу приглашать Этьена. Этьен тоже это понял.

– Ага, я ухожу. Давай, береги себя и держи меня в курсе.

Наш сговор

Фридрих приготовил ужин на десяток гостей. Все было вкусно, но есть мне особо не хотелось.

– Зачем приходил Этьен?

– Узнать, умираю ли я.

Сложно было бы разинуть рты шире, чем Анна и Фридрих.

– Вы же знаете маму. Если сказать ей правду, она силой потащит меня на вечеринку, и ее подруги атакуют меня лучами добра и всякими кристаллами со странными названиями. Может, это и работает, но точно не со мной. Я хотела, чтобы она восприняла мои слова всерьез, и мне пришло в голову только одно: сказать, что у меня рак. Она тут же позвонила Этьену, и он заявился сюда…

Если бы я могла их сфотографировать, точно бы это сделала; жаль, момент был неподходящий, а то я попросила бы их замереть, пока бегаю за фотоаппаратом. Анна застыла с брокколи на вилке, а Фридрих – не дожевав куска.

– Мы что, в музее восковых фигур? Погодите, я не заплатила за вход.

– Фабьена, сейчас не время для шуток! Они думают, что у тебя рак? И что я скажу твоей матери, когда увижу ее в ресторане?

– Ты ей скажешь правду: я лечусь.

Фридрих смотрел на меня не мигая, Анна строила у себя в тарелке рисовый холмик. Я откровенно разочаровала двух своих сообщников. В конце концов Анна разрядила обстановку:

– Ты все сделала правильно. Я хорошо знаю твою мать – это лучшее, что ты могла ей сказать. Можешь на меня положиться, я не выдам твой секрет.

Анна часто говорит фразами точными и острыми, как лучший поварской нож. А вот Фридрих продолжал на меня таращиться.

– Фридрих?

– Да, да, прости. Конечно же, ты можешь рассчитывать на меня.

Все мы подняли вилки, и фрикадельки под соусом терияки соприкоснулись в знак согласия. Я была недовольна собой, но чувствовала облегчение. Казалось, теперь мой путь к исцелению начался.

Ночное купание

В два часа ночи у меня начало безумно колотиться сердце. Бог знает почему, я проснулась с чувством надвигающейся катастрофы. Обычно вид с моего маяка на лес успокаивает меня даже в темноте, но этой ночью он только усиливал тревогу. Мне хотелось зажечь звезды одну за другой, чтобы стало светлее и немедленно взошло солнце, – убедиться, что за деревьями не прячутся чудища. Я села и сделала глубокий вдох. Почему же не помогает? Чем больше я вдыхала, тем меньше воздуха в меня проникало.

– Фред? Фред!

Фридриха не было на маяке. Обычно он поздно возвращался из ресторана, и я привыкла засыпать одна на своем островке-диване, но этим вечером, после нашего сговора, мне захотелось уснуть рядом с ним. Я не сошла с ума, несколько часов назад он был со мной. Анна спала в доме.

Голая, дрожащая, я взобралась по лестнице в мастерскую, где у окна стояла ванна на ножках. Кому еще придет в голову принимать ванну по ночам? Я наполнила ее и погрузилась с головой. Горячая вода обжигала веки, но я держала голову под водой. А когда вынырнула, закричала изо всех сил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.