Александр Егоров
Схождение на да

***

У меня была забота –

перелезть через забор.

Только не было забора,

был простор –

степь да степь. Железно веря

в то, что где-то есть лесок,

я ушёл искать деревья

на восток.

В тот же день узрел пригорок,

а на нём – горящий куст.

«Значит, лет так через сорок

доберусь».

Фартануло. Через месяц

я добрался до леска –

отщепенец, чужеземец –

тчк.

Завалил немало сосен,

пару розовых берёз.

Труд казался мне несносным,

но я снёс.

Сердцем важность акта чуя,

на забор полез. Потом

понял: с ним назад лечу я.

Бах – горбом.

…Я очнулся. Ни забора,

ни чего бы то ещё.

Степь да степь. Свобода взора.

Хорошо.

Тоска по себе, или Эгоцентричное

Лагерь имени предателя отца.

Ни работы стылой, ни ковида,

и на теле нету холодца.

Вот он – я, совсем ещё пацан,

за засос едва заметный стыдно.

Дискотека (дрыгаясь, балдей).

Танец жизни. Позабыт макабр.

Выясняли, кто кого живей,

сорок или более детей,

а ещё – кто здесь труслив, кто храбр.

Небо вдруг возьми и разразись.

Молнии и гром. «Пойдём-ка снова

под дождём топтать земную слизь, –

Стрекозе я предложил. – Кажись,

начался». Она была готова.

Пахло хвоей. Заиграл медляк.

Руки вверх? Quest Pistols? Не припомню.

Мы сцепились, мы сцепились так:

намертво. Дождь – афродизиак.

Вспоминать об этом хорошо мне.

Минуло, пожалуй, восемь лет.

Замужем она, люблю другую

я. И мой единственный секрет…

Догадались, думаете? Нет,

не по ней, а по себе тоскую.

***

Девушка с татуировкой

«Молодость» на шее,

ты… Произнести неловко…

Тоже постареешь.

Буквы р а с п о л з у т с я или

слепятся в кмчк.

Почему-то все решили:

молодость – бессрочна.

Нет, увы. И ты, особа,

и пацан, что сбоку

(фейс в татуировках), – оба

отцветёте к сроку.

***

Прощай, моя молодость, феникс из пепла,

Зелёная ветка в костре.

Алексей Цветков

Хоть и нет на лице морщин,

хоть ещё далеко не старый –

ветка молодости трещит,

листья лопаются от жара.

Чем-то можно залить костёр?

Потушить, притушить возможно?

Стал степенным с недавних пор

я, до крайности осторожным,

равнодушным к добру и злу…

Эх, не буду иным, поскольку

ветка молодости в золу

превращается потихоньку.

Сочинённое на ходу

Холодный день.

Сижу один

в иркутском парке,

ассасин –

да-да, накинут капюшон.

Я голубем заворожён.

На шее – радуги кусок

у птицы серой. Смыть не смог

ни дождь, ни утренний туман.

Как надоел анжамбеман!

Разорванностью этих строк

я утверждаю: мир жесток.

Вдруг небосвод синее стал,

ангарский хиус потянул.

Мне захотелось за Байкал,

в родной аул.

Влеком

Хилком,

иду туда,

где поезда.

Иду. Навстречу – лица, лица…

Аж хочется остановиться

да заявить кому-то: «Ты –

нелепый сгусток пустоты!

Шагаешь, будто индивидуум!

Ты мною выдуман!

А я тобою». Вот в Хилке –

я личность, здесь – прозрачней сгустка.

Всё, вырываюсь из Иркутска

навечно, налегке.

Бац – ложка в кружке дребезжит,

вразрез с окном тайга бежит,

кричат детишки, плачут.

«Улисс» повторно начат.

Я скоро буду дома.

Знакомо?

***

Небо в трещинах

и земля.

Деревенщина –

дома я.

Лай и вой собак,

вой и лай.

Сопок обморок,

жаркий май.

В сердце – трепета

торжество.

Что исчезло-то?

Ничего.

Клумбы, деревце,

пёс Байкал…

Мне не верится

в «уезжал».

Где бы ни был я,

связь с Хилком –

нерушимая.

Дом есть дом.

Alea jacta est

Уже июнь. До судорог в кистях

пытаюсь лезть по скользкому канату.

Внизу – весна, прошедшая впотьмах.

Что наверху? Признанье, слава, дата

триумфа, ах!

Как доползу, мгновенно пропадёт

боязнь того, что дар меня покинет.

Авось Олимп (высо́та всех высот)

навстречу мне когда-нибудь низринет

запретный плод.

И я борюсь. Схватившись за канат,

мозолю рук невинные ладони.

Уже июнь. Семь лет тому назад

я начал эту долгую погоню –

меня простят.

Коль упаду, останется пятно,

верней сказать, раздавленная клюква.

Зачем тружусь? По-прежнему темно.

Всё озарит единственная буква:

лихое «О».

Окружность знака станет роковой

(его границы – согнутое жало),

поскольку жребий, брошенный судьбой,

не изменить – во что бы то ни стало –

своей мольбой.

Рывок, рывок. Едва ль со стороны

заметен я, так тянущийся к цели.

«Сизифов труд! Поэты не нужны!» –

орёт душа. Сомнения на деле

подтверждены?

Что делать?

Священный глас природы

не в силах пробудить уснувшей лиры звук.

Тимур Кибиров

Силюсь взяться за перо –

ни фига, блин!

Взгляд усталый на приро-

ду направлен.

Там заросший тиной пруд

(или ряской?),

в коем думы напрочь мрут.

Супервязкой

жижей вымазан мой мозг.

Кто бы вытер…

Дело в том, что я прирос к

граням литер.

Эй, бессмертный алфавит,

ты ли топишь

мысли? Хва! Башка болит,

ноет то бишь.

Раньше, помнится, творил

чаще многих,

ныне – полный дырбулщыл! –

я у ног их.

Скоро буду, тьфу-тьфу-тьфу,

тупо славить,

чтобы вновь родить строфу/

ы. Всегда ведь

людям, пишущим про власть,

деньги, моду

(список куц), живётся всласть.

К чёрту оды!

Только красные от слёз

я закрою –

чернышевсковский вопрос

предо мною.

***

Валяюсь вялым языком,

сказать не в силах ни о ком

и ни о чём – не в силах.

Другие хвалят, матерят

и пустозвонят. Я же, я

безмолвствую уныло.

Красуюсь мёртвым языком

на глиняной табличке – сонм

червеобразных закорючек.

Мои носители во мне

теперь, а были-то вовне.

Земля людей живучей.

Лежу тяжёлым языком,

без колокола, под песком,

и жду, когда отроют.

Однако если и найдут,

то как металлолом сдадут,

решат, что вторсырьё – я.

Сижу упрямым языком

под пытками. То кулаком,

то вдруг коленом с разворота –

удар, удар… «Тащи сюда

сапёрную лопату. Да,

отрубим пальцы идиоту!»

Четыре разных языка.

Я всеми ими был, пока

не кончился творкризис.

Рад: вялость, мёртвость, тяжесть и

упрямство наконец прошли,

в столбцы переродились.

Назиданьице другу

Совершай променад почаще,

соверши променад по чаще,

где вода вдоль стволов бежит

снизу вверх, будто явь лишилась

гравитации; знай, магнит

в виде центра Земли терпимость

проявляет сугубо к тем,

кто безмозгл, статичен, нем…

Нагулявшись, присядь на грунт.

Одержимый судьбой секунд,

ты захочешь помчаться вон.

Время – деньги, которым здесь

делать нечего. Зря пленён

каждый третий призывом «Грезь

о наживе!»… Короче, Стёп,

протори-ка систему троп.

***

Вся моя одежда,

за исключением пары футболок и рубах,

купленных давно на родительские деньги, –

соткана из букв.

Моя шапка

равняется одной статье,

пуховик – шести статьям,

кофта – трём,

джинсы – четырём.

На джинсах, пожалуй, и остановлюсь.

Питаюсь я опять-таки ими,

буквами.

Всё, что ем –

если меня, конечно, не угощают, –

имеет приятный привкус типографской краски,

хотя мои тексты публикуются в интернете.

Был и неприятный момент –

я сломал зуб

об орешек в конфете

(это «ъ» попался).

Да, журналистика –

работа с сиюминутным, актуальным.

Сегодня материал читают и цитируют,

завтра он обязательно канет в информационную Лету.

Поэзия – работа с вечным,

однако за неё не платят,

во всяком случае, мне.

А ходить в обносках

и жить впроголодь –

как-то не хочется.

С детства

я мечтал зарабатывать умственным трудом,

потому что труда физического мне хватало:

приходишь после школы домой –

дров наколи,

воды натаскай.

Летом мы всегда что-нибудь строили.

Ну и за огородом нужно было ухаживать.

Благо скотину не держали –

а то когда бы я читал?

На здании библиотеки Томского госуниверситета

крупными литерами написано:

«МЫ – БУКВЫ, С НАМИ ТЕКСТ».

Мы – люди, с нами Бог,

но мы и буквы.

По последним подсчётам,

на Земле восемь миллиардов «Я».

У каждого «Я» – своё имя.

Моё имя образуют буквы

«А», «Л», «Е», «К», «С», «Н», «Д», «Р».

Схождение на да

У ба́бра гигантского мучаюсь в лапах

и не обоняю живительный запах

черёмухи-памяти. Лишь изо рта,

точнее из пасти, воняет гниеньем.

Есть фотки, конечно,

но лень им, но лень им

прошедшее строить… Das Ende. Черта.

Покамест висит лепестковая перхоть –

окончу (осталось чуть-чуть) универ хоть,

а после помилует города тигр

меня. При таком-то шикарном раскладе

во имя мечты,

возвращения ради

уйду от придурками созданных игр.

С другой стороны, ностальгия чревата

потерей реальности вне аромата.

Господь, умол-я-я-я-ю, довольно химер!

Растают ли дни, что представлены кроной,

всегда белоснежной,

никак не зелёной?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Желудок зверюги бурлит по-ангарски.

Сгущаются краски.

До трапезы, значит, мгновенье осталось,

ну, самая малость…

Ура!

***

Цветущая веточка черёмухи,

сорванная и засушенная мной много лет назад,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.