Годар
Пьяный сон

Пролог

«Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело»

– Может, это бог?

Молодой человек, зарывшись лицом в свои неестественно бледные руки, пробормотал слова совсем невнятно. Он смял их на языке, будто желая, чтобы его вовсе не услышали. Однако двое других юношей, сидевших рядом, были достаточно близки, чтобы уловить смятые обломки.

– В каком смысле? – послышалось справа от него. Он тихо выдохнул, пожалев о направлении своей мысли, которую имел наглость и неаккуратность выронить; подняв голову и выпрямившись, он с минуту моргал, пытаясь привыкнуть к оранжевому свету. В студенческой кофейне было тепло, об окна снаружи разбивался дождь – капля за каплей, словно на темечко, – а при мысли о том, что это убогое, все разодранное и старое, но все-таки теплое убежище вскоре надо было оставить, – тогда становилось плохо до тошноты. Голова начинала болеть: он с детства не переносил бессонницу и никогда не понимал, как другие люди могут с ней полноценно жить. У него же – не вязались слова, во лбу горела пустыня, и моргание вызывало желание упасть на пол и там заснуть. Юноше был необходим сон, его отсутствие пробуждало в нем редкую для него злость и в то же время постоянно присутствовавшую – жалость к себе, которая в моменты бессонницы яро обострялась. Видимо, его голова грозилась упасть на его грудь, повиснув в дремоте, когда его толкнули в бок.

– Фэлис, о чем ты говорил? – снова спросили справа.

Фэлис Чейз, к которому обратились, вновь грустно выдохнул и отпил из пластикового стаканчика, взяв тот с темно-коричневого деревянного стола, свою авторскую смесь: крепкий кофе, смешанный с клубничным молочным коктейлем. Он подвинулся на скрипучем стуле, устроившись так неудобно, чтобы кости впивались в старое дерево и отгоняли сон. Его черные волосы, за которые его прозвали «Вороном», вились во все стороны, а глаза, не менее черные, метали камни (камешки – единственное, на что он был способен) в каждый предмет, что попадался на пути, – юноша всем видом показывал свое негодование, как обычно делают люди, которые хотят, чтобы их пожалели.

– Я говорю: может, это бог? – сказал Фэлис, медленно перебирая слова, что было для него делом непривычным: он так привык куда-то бегать, что и речь его, льющаяся, бежала то за ним, то впереди него.

– Это мы уже поняли, – прозвучал другой голос, направленный вперед к Фэлису, не сбоку. – А точнее?

– Вы, когда закрываете глаза, видите разноцветные пленки, полоски, кружки – пятна на черном фоне. Все их видят. Я и говорю: может, это бог?

– Бог – это пятна под глазами? – хмыкнули сбоку.

– Божественная энергия.

– Божественная комедия, – фыркнули спереди. – На тебя так бессонница влияет или физика, если ты умудрился сравнить бога с пятном? В любом случае, тебе следует поспать, иначе ты начнешь бредить и, не дай силы небесные, пойдешь дальше: скажешь, что с помощью этих пятен бог говорит с тобой.

Фэлис усмехнулся, уловив тон высказывания, но воспринял идею как занимательную.

– Отличная мысль.

Два голоса переглянулись. Тот, что находился сбоку, выдохнул, сев прямо на стуле, на котором до этого полулежал, откинув голову на накрытую твидовым пиджаком спинку (Фэлису очень нравился этот пиджак, он называл его щегольским). Голос взял очки с толстого практикума по нейрохирургии и нацепил их на лицо, погружаясь в четкое виденье окружающих его вещей. Закинув ногу на ногу, он заговорил:

– Все французы такие, или ты исключение?

– Я только наполовину француз, Мэрион, – ответил Фэлис, нахмурившись. – Мой отец – немец.

– Значит, исключение, – кивнул названный Мэрион, с рождения – Мэрион Акер, уроженец Чехии, студент медицинского факультета, молчаливый до тех пор, пока капля алкоголя не попадет в рот, а затем – льется латынь с его отравленного языка и какие-то неуловимые фразы про долг, честь и истину. И, судя по набору студентов на его факультете, выявлялась мысль: неотвратимо начнешь делать так же, если эти врата неблагодарности и альтруизма захлопнутся за твоей спиной. Именно поэтому врачей в Ганне, университете на окраине материка, было меньше остальных? Мэрион провел длинными пальцами по русым волосам и немного скривил большой нос, удивительно вписывавшийся в его заостренные, как качественные ножи, черты лица; глаза, привыкнув к четкому обзору, вновь напомнили о своем наличии тяжелой болью за глазными яблоками – они часто ныли, учитывая количество книг, которое Мэриону приходилось читать, чтобы походить на что-то, хотя бы отдаленно напоминавшее умного человека. Впрочем, это было привычкой в каком-то роде медицинской: врачи, неизвестно откуда взявшие такое стремление помогать другим, настолько прониклись человечеством и мыслью человеческой, что их собственная боль превращалась в перманентную, от пренебрежения перерастала в хроническую, и им оставалось только привыкать.

– Быть исключением – просто замечательно, – другой голос, насмешливый, дал о себе знать. Мортимер Мелтон – голос беззаботный, пропитанный самым сильным ядом – смехом. Смехом, направленным на суть жизни, словно она была древним дубом с гнилыми корнями, к которым его смех напрямую рыл себе путь, в самую глубь, чтобы достать зачаток причины всего происходящего на сырой от тихого дождя за окном земле. Мортимер вертел солнцезащитные очки в руках, открывая вид на свои голубые, как самое ясное небо, глаза. С их ярким светом, удивительно невинным и неслабо обиженным, контрастировали темные и страшные синяки под глазами. Смотря на Мортимера, Фэлис сомневался, что тот еще жив.

– Никаких проблем, не правда ли? – продолжал Мортимер. – Ты становишься особенным и можешь ощущать прелести привилегированности, делаешь все, что только душа пожелает.

– А тебя волнует только вседозволенность? – вскинул бровь Фэлис.

– Конечно, – рассмеялся Мортимер. – Иначе жить было бы невыносимо.

“Удивительно, – вновь подумал Фэлис, – как его светлые глаза уживаются с таким грязным ртом.”

Фэлис уж было хотел ответить, но не успел – его открывшийся рот забили чужие слова. То был голос совершенно другой, ранее отсутствовавший, но в конечном итоге дополнивший рассуждения трех юношей, мнения которых никак меж собой не сходились. Тот произнес:

– Умереть от скуки, потому что все испробовал, – это разве не невыносимо?

– Я старше, а он всегда пeререкается, – возмутился Мортимер, смотря вперед на свои друзей. – Теперь такие нравы у молодежи? И куда мораль провалилась?

– Мораль забили до полусмерти, – ответил голос. – И то, что ты родился на пять минут раньше, не делает тебя умнее.

Молодой человек, прежде чем сесть с Мортимером, который, к счастью или к сожалению, являлся его братом-близнецом, положил перед ним на стол толстую книгу, бросив тихое “держи”. Затем он уместился по левую сторону от него.

– А ручка? Внутри была ручка.

– Я ее случайно вытащил, забыл. У тебя ручек мало? – невозмутимо сказал Дилан, раздвигая ноги в стороны.

– Ручки сейчас на вес золота!

– Овидий? – удивился Мэрион, очевидно меняя тему на более его интересующую.

– Это какой класс? – поддержал Фэлис. – Пятый?

– Это жизнь, неучи, – закатил глаза Мортимер, убирая книгу к себе в рюкзак и попутно вздыхая об утраченной ручке. – На этих страницах смысла больше, чем в практикуме Мэриона.

– Моя книга хотя бы объяснит мне, как спасти жизнь.

– Медицина не всегда лечит, еще реже – спасает, – отрезал Мортимер, надевая на лицо ухмылку, которая медленно переросла в злую. Юноша выплюнул слова с такой уверенностью, что за столом стало тихо. Как всем показалось, разговор был закончен; каждый принялся думать о своем. Мортимер нацепил очки на нос, закрыв себя от лишних глаз черными стеклами; он надеялся, что за ними Дилан не заметит, как пронырливые голубые глаза оценивают его на наличие сна, еды, воды и всех возможных человеческих потребностей, но глаза Дилана были пронырливее. Поэтому уголок его губ поднялся наверх, посылая Мортимеру обнадеживающий сигнал об общем состоянии, а потом он сам, повернув голову, подмигнул правым глазом – он светился темно-серым, в то время как левый был таким же, как два у Мортимера. Глаза Дилана могли пугать, добавлять к его взгляду тяжесть, но Мортимер отчего-то находил в этих разноцветных точках успокоение, мысленно качая головой от таких сантиментов.

– Вы слышали, например, миф о Филомеле? – внезапно серьезно, к своему же удивлению, начал Мортимер; и продолжил, когда увидел, как двое напротив покачали головами в отрицании: – Суть такова: царь Терей был женат на девушке Прокне, но ему, видимо, чего-то не хватало. Он, будто бы влюбившись, обманом похитил родную сестру жены, Филомелу, для всех остальных объявив ту умершей. Держал ее взаперти, вдали от дома, подвергал насилию и в итоге отрезал ей язык, когда та грозилась рассказать. Но Терей не был вездесущим: Прокна узнала о сестре, в тайне от мужа помогла ей сбежать, и тогда девушки решили мстить. В один из дней Прокна подала Терею ужин: все шло мирно, царь закончил трапезу и вдруг вспомнил о своем маленьком сыне, приказав позвать того ко столу. Тогда и появилась Филомела, несущая в руке окровавленную голову мальчика, Итиса, который в тот момент уже лежал в желудке своего отца. Смахивает на пятый класс, да? – едко улыбнувшись, спросил Мортимер. – Неужели медицина способна вылечить и такое? Нет. И никогда не будет способна.

– А что тогда может? – тихо, совсем даже уязвимо сказал Мэрион.

– Ничего, – пожал плечами Мортимер, внешне возвращаясь в свой неестественный облик беззаботного смеха. – Ты же такой умный Мэрион, должен понимать, что тут уже ничего не поможет.

Мэрион промолчал. Он привык молчать и слушать.

– Этот миф – один из самых безобидных, а вы головы повесили, – возник Дилан, сложив трясущиеся от усталости руки на груди.

– Ты тоже читал? – поинтересовался Фэлис, глупо смотря в какую-то точку перед собой: то ли от бессонницы, то ли от услышанного.

– Глупый вопрос, Ворон, – ответил Дилан, слабо улыбнувшись. – Я его брат. Брат-близнец. Мортимер пичкал меня этими книжками с детства и заставлял вместе с ним мучаться над латынью и древнегреческим.

– Древнегреческий и латынь помогают тебе сейчас в изучении других языков, а в остальном я лишь привил тебе любовь и терпение к учебе и чтению, так что единственный правый тут – это я.

Дилан отчего-то усмехнулся, на что Мортимер в ответ улыбнулся. В промежутках между потемневшими налетами облаков проскакивала гроза, и гром сопровождал ее редким и коротким рёвом. Вдалеке послышалось карканье ворон. Студенты продолжали молчать, мимолетно улавливая звуки то открывавшейся, то закрывавшейся двери помещения.

Молчание может быть успокоением, может быть заостренным ножом, занесенным над горлом. В тот момент оно было иным: оно было страшным. Не парализующим, а ужасающим тихо и холодно. Такое молчание говорило о том, что земля, на которой они, юноши, жили, должна была вот-вот сотряснуться, пасть замертво. Все четверо это чувствовали. Фэлис отгонял мысли, Мэрион принимал их смиренно, Дилан – устало, а Мортимер – с трепетом. Но одно объединяло всех. Им было пусто.

– У меня вообще-то мистер Беннет через пять минут, – оборвал полушепотом Фэлис тишину, – и долги по всей учебной программе. Еще с прошлого года. Мне нужно бежать, – закончил он и остался сидеть на месте.

Мэрион кивнул, не обращая на него своих серых глаз: – Беги.

Фэлис кивнул в ответ. Он медленно встал на ноги и забрал свой пустой стаканчик, незаметно закинув тот в открытый карман сумки прошедшего мимо студента. Тот ничего не заметил, и Фэлис направился к выходу, но потом внезапно обернулся, привлекая действием внимание друзей.

– Может, это бог? – повторил он свои слова, осознавая их слабость в своей неуверенности.

На него поглядели две пары обеспокоенных глаз и одна – удивленных, принадлежавшая Дилану.

– Ты действительно сошел с ума? – вскинул бровь Мэрион.

– Может, – повторил Фэлис, игнорируя чужие слова, – бог способен помочь?

И вдруг неожиданно ему в лицо рассмеялись. Это был Мортимер. Смех его был сначала тихим, а потом, разрастаясь, как волна, превратился почти в громкий, и, хоть юноша всегда смеялся заразительно, этот смех был резкий, сквозил обидой, и ничего, кроме смущения, не вызывал. Он смеялся долго, тяжело, и под конец смех его сделался таким же тихим, как и в начале.

Только когда дверь за Фэлисом захлопнулась, Мортимер прекратил; он криво улыбнулся в последний раз – что больше походило на плач, запечатленный в губах, – а затем поднялся с места и молча ушел следом, однако на развилке на выходе двинувшись в противоположном от ушедшего друга направлении.

– И зачем я приходил? – спросил в воздух Дилан, у которого от напряжения в воздухе закружилась голова. – О чем вы говорили до моего прихода и почему Фэлис, французский атеист, вспомнил про бога?

– Не знаю, – пожал плечами Мэрион, обнадеживающе улыбаясь. – Он не спал всю ночь, а потом что-то твердил про пятна под глазами. Устал, наверное.

Дилан в тихой насмешке вскинул бровь, но перевел тему, сказав:

– Ты же помнишь, что мы сегодня собираемся?

– Конечно, – усмехнулся Мэрион в ответ. – Про алкоголь я помню всегда.

Оба юноши улыбнулись, но над столом по-прежнему висело черное облако страха, непонимания, резкого смеха и крови. Вороны вновь закричали, в то время как за дверью послышался удар камня об асфальт, а затем – громкие восклицания: кто-то разбил голову какой-то старой статуи на входе.

Глава 1. Святая тишина

Говорят: во что веришь, то и будет. У того, кого при рождении назвали Дилан Мелтон, всегда случалось наоборот. Во что бы он, маленький или повзрослевший, ни верил, жизнь выворачивала это наизнанку. Ребёнок, он невинно пытался верить в бога, иногда ходил в церковь, носил крестик и ни в чем не сомневался. Им с Мортимером не исполнилось даже десяти, когда вера пропала: мать отвернулась, чтобы отец избил их сильнее обычного, и бог почему-то быстро, даже мгновенно и неожиданно исчез из детского сознания и больше не появлялся. Мысли о нем, конечно, проскакивали время от времени, впрочем, редея все глубже. Последний раз Дилан вспомнил его на сырой земле кладбища, но внутри сразу почувствовал, что теперь ему было не суждено принять веру, если грязи в нем было больше, чем той, которой засыпали могилу его умерших родителей. Какая-то неизвестная часть, происхождение которой он так и не смог выведать, в нем окончательно после того осознания испарилась.

В юности, однажды, он пытался верить в судьбу – стало еще тяжелее. Дилана переполнял немыслимый, ранее ему невиданный гнев, вызванный некой жаждой справедливости и детским непринятием ее полной противоположности. Это случалось со всеми. Он снова проиграл. Он был изнеможден идеей фатализма и тем, что едва ли мог что-то изменить; чтобы отделаться от мысли и не сожрать себя заживо, он убедил свою голову, что ему наскучило. «Чего-то» неопределенного в его теле, голове, сердце и душе осталось еще меньше.

В какой-то момент Дилан нашел другой ориентир. Удача – более склизкая, чем улитка, и мораль ее – серее не придумаешь. Однако Дилану почему-то казалось – или ему просто отчаянно хотелось во что-то верить, – что он был чрезвычайно любим Фортуной. Он знал, что она предаст, когда он не может ожидать; что она разобьет вдребезги остатки «чего-то» в нем, но до сих пор она была единственной вещью, поддерживающей его в рамках (или близко к ним) той жизни, в которой он существовал. Пока Удача не захочет уйти, он найдет достаточно уродства в себе, чтобы воспользоваться ею в полной мере.

Когда юноша приблизился к заброшенному корпусу, откуда доносилась музыка, он нашел удачу странной. Внеплановое сообщение из ведомства, съезд членов департамента, преподавателей сыграли студентам со всего кампуса на руку, но в душе юноши не было спокойствия. Дилан не хотел идти и чувствовал, как с каждым шагом его грудь становилась тяжелее и тяжелее, словно в нее кидали камни. Подойдя к лестнице, Дилан остановился, глубоко вдохнув и выдохнув. Перед ним, на той самой лестнице, горизонтально на верхней ступеньке лежали люди – очевидно, студенты. Девушка и юноша указывали наверх, смеясь, и Дилан, глазами последовав за указанием, обнаружил огромный, ослепляюще белый диск луны на чистом, безоблачном темно-синем небе. Ему стало еще страшнее: полнолуние никогда не сулило ничего хорошего. Впрочем, он не хотел смотреть на него, поэтому отвел глаза и перешагнул через два тела, которые не обратили на чужака никакого внимания, и двинулся дальше. «Ворон уже здесь», – подумал он, мельком оглядываясь на головы, покрытые пеленой. Слова эти стали для всех студентов неким тайным ключом и могли означать лишь одно: Фэлис действительно был здесь, но не один – он пришел с запасами самокруток и других, более сильных и страшных веществ, чтобы заработать. Ворон, как его называли все в округе, торговал наркотиками, но откуда он их брал – никто не знал. Даже его друзья. Фэлис уже приехал в Ганн с чемоданом, наполовину заполненным «травой» и остальным, что добавляло еще больше вопросов. Приехал-то он четыре года назад, все истратил в первые месяцы, а где брал еще, не говорил. За ним пытались повторять, до сих пор пытаются, но никому не удавалось нарыть столько же денег, как ему.

Эти студенты, на вид не старше второго курса, явно стали жертвами его плодов. Дилан покачал головой и отвернулся. В миг, как он ступил за порог открытой массивной двери, терпкая и стойкая вонь алкоголя и травы ударила ему в нос.

«Чертовщина», – раздраженно прошептал он, чувствуя, как начала кружиться голова. На его памяти, происходящее было одним из самых тошнотворных сборищ, если не самым тошнотворным. Может, остатки Бога еще сидели в нем с далеких малых лет, потому он и противился всему, что так яростно на него влияло.

Не успел он пройти вглубь, как перед ним возник силуэт. Карл, которого Дилан видел второй раз в жизни, улыбался от уха до уха. Он поднял руку и потряс маленьким пакетиком перед лицом Дилана, не переставая улыбаться. Будто улыбка была вырезана ножом, будто она приклеилась к нему навеки. Дилан молча потряс головой.

– От такого отказываешься, – проорал Карл, хотя Дилан его прекрасно слышал сквозь громкую музыку: настолько близко тот стоял. Дилан почти усмехнулся, хотел было ответить, что друг его – Ворон, чтобы все встало на свои места, чтобы ему не предлагали всякую дрянь, от которой легко можно было отойти в мир иной; но он промолчал, лишь вскинув бровь и не сомневаясь, что торчок не помнил ни его имени, ни Фэлиса, да и лицо Дилана тот явно от прихода не распознавал. Карл пожал плечами, ни на секунду не убирая улыбку с лица, и переключил внимание на других студентов. Проследив за шагами косвенного убийцы, Дилан понял, что студенты, согласно кивнувшие на предложение, были первокурсниками, которые впервые шагнули в этот мир грязи, пота, слез и слюны, текущей по подбородку.

Дилан отправился вперед. С огромными усилиями он пробрался сквозь тесную толпу, собравшуюся ближе ко входу, и облегченно выдохнул, когда, словно будучи выплюнутым толпой, очутился в достаточно просторном помещении – в гостиной корпуса. Здание действительно было заброшенным, стояло вдалеке, невидимо отделенное от остальных, и о причинах слагали глупые легенды, вызванные желанием покидать дрова фантазии в полуразрушенный камин учебных обязанностей и трудностей студенческой жизни. Стены во всех учебных зданиях Ганна, обросшие мхом, чистили каждое лето, но в некоторых закоулках мох все равно оставался. Это же место не чистили вовсе: мох проел каждый промежуток между темно-серыми камнями. Пол здесь невыносимо скрипел, и музыка не могла перебить этот скрип. Все здесь душило. И мох, и музыка, и скрип, и чужие тела, иногда врезавшиеся в Дилана. Все они походили на призраков: белые, веселые и покрытые неизвестной дымкой. Ад. Это был самый настоящий ад.

Чтобы сохранить удобства в старинных стенах, неподготовленных к изменению веков, приходилось творить. Барная стойка была сделана из двух продолговатых широких досок, положенных на несколько высоких табуретов. Планировка заброшенного здания не совпадала с другими корпусами, заселенными людьми, хотя заброшенный корпус в теории тоже считался общежитием. Первое, что встречалось на пути, – гостиная, затем, в отдаленной ее части – кухня, перед которой расположилась импровизированная барная стойка. В центре гостиной стоял квадратный мраморный стол, чудом еще не разбитый, а напротив стола – синий бархатный диван, весь порезанный и оплеванный. В одной из стен, в той стороне, куда смотрел стол и где находилась кухня, виднелась черная дыра – длинный коридор, вдоль которого, в глубине, располагались одноместные комнаты. Несмотря на все различия, комнаты были такими же, как и все привычные жилые.

Дилан вышел к барной стойке. Полутень накрывала целое помещение, скрывая из виду стеклянные бутылки и стаканы, стоящие на продолговатых досках. Одна перегоревшая лампочка шаталась на проводе за спиной Джойс Декер, которая находилась за стойкой; она, заметив подошедшего друга, усмехнулась ему, прикусив белыми ровными зубами сигарету. Это была средневысокая, стройная девушка, с длинными прямыми темно-коричневыми волосами, которые спереди были немного короче, чем сзади, поэтому пара коротких прядей спадала на ее лицо. На ее губах часто играла улыбка, которой доверяли люди, но серыми глазами она смотрела до высокомерности снисходительно, и другим надо было сильно постараться, чтобы эта снисходительность сменилась на злость или принятие. Джойс умела управлять взглядом так, что ее красота превращалась в завораживающую. Лицо ее, при всей отображавшейся на нем внутренней силе, было хотя и с почти впалыми щеками, но мягкое и нежное, и вообще девушка производила впечатление внешне самое приятное. Она была одета в сплошной черный брючный костюм, с длинными рукавами и небольшим треугольным вырезом на груди. На открытой шее ярко выделялся продолговатый ожог, шедший вниз, конец которого скрывался за тканью костюма.

Джойс, заправив прядь волос за ухо, выставила указательный палец перед лицом юноши: жди. Быстро смешав содержимое нескольких бутылок в стакане, она протянула нечто темно-коричневого цвета вперед. Дилан, сдержав порыв устало вздохнуть, выпил залпом – и его голова закружилась пуще прежнего, за закрытыми глазами черти водили хоровод, гнусно улыбаясь. Горечь сильно жгла горло. Дилана выдали лишь крепко сжатые глаза – все остальное лицо было непроницаемым. Впереди послышался довольный смех Джойс, будто это было единственным интересным событием на “мероприятии”.

Ганн был местом самым лживым по своей натуре. Его омывало далекое море, легкие, почти прозрачные ветры с которого доносились до бескрайнего вечно зеленого луга два раза в день: в полночь и на рассвете. И казалось, даже если и было по существу абсурдом чистой воды, что первые студенты, которые открыли университет для других поколений, были рождены в этих каменных стенах; словно Ганн изверг их из себя и начал выращивать, заставляя призывать все больше и больше людей. И остальные, которые неведомым образом соглашались приехать сюда, то ли приплывали на пене далекого океана, то ли спускались с пушистых облаков, которые почти всегда пеленой покрывали бездну луга, видневшегося с невысокого обрыва одной из местных скал. Все как на подбор: дикие, потерянные, обиженные.

Ганн не привлекал. Он заманивал, затаскивал клешнями, поэтому Дилана с ног до головы окутала непривычная дрожь, когда они с Мортимером вошли в ворота. Красота этих мест была лживая. Она скрывала за внешней безупречностью гнилые стены, сырую почву, тихое равнодушие людей и безобразное отчаянье – и все было покрыто эфемерной пленкой блеска, удивительным образом скрывающей гниющие корни. Студенты, как бы ни противились, в конце концов все равно перенимали гниющую суть, которая врастала в их грудь, поэтому никому в Ганне нельзя было доверять. Даже самому себе. И Дилан понимал, что Джойс в любой момент могла отравить его. Он все же не думал, что это произошло бы в комнате, забитой людьми, но, накрыв слова юмором, сказал:

– Надеюсь, ты не решила меня убить.

Девушка усмехнулась, неопределенно покачав головой, но ответить не успела. Дилан почувствовал вес на своей спине, заставивший его чуть наклониться вперед. Ему в ухо закричали:

– Тебя не убьют, потому что труп убить невозможно!¹ – и громко рассмеялись.

Дилан, совсем не обратив внимания на слова, улыбнулся: он знал этот голос лучше своего собственного, и этот смех был единственным исключением во всей его гнусной жизни, за этот смех он был готов умереть без сомнений. Мортимер поцеловал повернувшегося брата в висок и повис на его шее одной рукой; в другой виднелась полупустая стеклянная бутылка. На лице играло почти счастье забытья, глаза, вечно прятавшиеся за черными очками, сейчас были открыты миру – и голубой блеск окутывал все вокруг. Дилан любил этот голубой блеск. Он с детства чувствовал, что Мортимер несчастлив. Он не мог объяснить причину, но душа ныла, ныла не из-за собственных мучений, просто в какой-то момент что-то треснуло и стало не так, как было прежде. Мортимер молчал, а у Дилана не хватало смелости спросить. Оставалось только наслаждаться мгновениями хоть и мимолетной, но радости.

– Привет, Морти.

– Ты опять припозднился, – покачал головой Мортимер, – всё так давно началось, что скоро закончится. Вот, например, смотри, – он покачал рукой с бутылкой, – уже третья.

– Много пить – вредно.

– Да, – рассмеялся Мортимер, закатывая глаза, и следом указал пальцем на центр гостиной, прямо на бархатный диван. Там сидел Мэрион, откинув голову на спинку мебели, с расстегнутыми верхними пуговицами белой рубашки, вытянутой – им или кем-то еще – из черных брюк. – Вот, – продолжал Мортимер, не спуская глаз с друга, – говоришь, как врач, а настоящий медик с трудом букву «а» может произнести: вусмерть пьяный.

– Фэлис опять притащил все с собой? – перевел тему Дилан, отводя взгляд.

Мортимер кивнул, прислонившись головой к близнецу; когда они так стояли, скрывая в тени глаза, их было не отличить.

– Конечно, – сказал Мортимер. – Как обычно. Знаешь, у него столько последователей, что он скоро станет настоящим наркобароном. Я до сих пор удивляюсь, как его не вычислили.

– Не верю я, что сам он держится вдали от сильных веществ.

– Ты его видел? Фарфоровый, не ест и только пьет, худой просто страх. Конечно, он не справляется. Вообще, ты завязывай. Не читай мораль и меньше думай о других. Главное – ты против наркотиков, а остальное должно проходить мимо тебя.

– А ты, – Дилан повернулся к брату, взглянув тому в глаза, – против наркотиков?

– Волнуешься, да? – насмешливо улыбнулись в ответ. – Я не хочу умереть с пеной во рту, это, как минимум, некрасиво, и существует множество других способов. Но я пробовал – дрянь редкостная.

– Верю.

– Спасибо.

Настала очередь Дилана усмехаться. За ту минуту, что они разговаривали, к ним подобрался Мэрион. Слегка шатаясь, он придерживал указательным пальцем очки на носу, чтобы они не упали, когда он пробирался через людей с опущенной головой. Добравшись до стойки, он плюхнулся на одну из табуреток – три табуретки стояли вдоль досок – и взглянул на близнецов. Ослепительно улыбнувшись, он сказал:

– Рад видеть.

– Видишь, – прошептал Мортимер на ухо Дилану, – он даже разговаривает так, будто отработал двадцать часов в операционной.

– Он всегда так разговаривает.

Мортимер пожал плечами, мгновенно подлетая ближе к отвернувшейся Джойс, чтобы украсть другую, целую бутылку прямо из-под ее носа. Когда та повернулась обратно, макушка Мортимера уже нагло удалялась в глубь потока. Девушка разразилась тихими оскорблениями. Дилан недовольно выдохнул, оставив силуэт пропавшего брата, и присел рядом с затихшим Мэрионом. В молчании время текло медленно. Всего от одного стакана глаза уже не успевали за движением людей, уши – за музыкой, а мозг – за мыслями, которые от большого количества превратились в пустоту.

– Что ты мне налила? – спросил Дилан, повернувшись к Джойс вполоборота. На самом деле приходилось перекрикивать музыку.

– Куба либре, – пожала плечами Джойс, наклонившись ближе.

– Целый стакан рома?

– И немного колы.

Девушка усмехнулась, доставая пачку сигарет из кармана и прикуривая каждому по очереди. Мэрион, выдохнув дым, счастливо рассмеялся, и Дилан, признаться, тоже почувствовал облегчение от табака. Неведомым образом тот его успокаивал, и Дилан однажды сделал второе исключение в своей жизни. Их стало два: Мортимер и сигареты.

Они не нашли слов для разговора. Докуривали сигареты, теряясь в своих мыслях или их отсутствии, думали, что музыка чересчур громкая, что толпа становилась все больше, что от тяжести алкоголя хотелось спать. Дилан посмотрел в толпу, Мэрион, уловив движение, проследил за чужим взглядом и остановился на вошедшем в коридор с комнатами Мортимере. Того за руку вела вперед какая-то девушка.

– Нашел, – пробормотал Мэрион.

– Кто же его найдет, если он сам себя найти не может? – ответил Дилан, затушив сигарету в стеклянной пепельнице на барной стойке.

Мэрион слабо улыбнулся, отворачиваясь и закуривая снова. Он много пил, молчал и еще больше – курил. И Дилан всегда мысленно интересовался, наблюдая за другом, что такого серьёзного у него в жизни случилось, если он целиком и полностью состоял из таких отвратительных привычек.

– Зачем искать? – вдруг спросил Мэрион. – Не проще ли создать?

Дилан покачал головой в разные стороны.

– Я за все время так и не увидела Софи и Фэлиса, – вновь появилась Джойс, которая куда-то отходила.

– Да, – кивнул Дилан, – я тоже.

– Я видел, – сказал Мэрион. – Недавно. Они ушли в коридор, потом пропали.

Джойс, посмотрев на Мэриона, вскинула в удивлении бровь, но ничего не сказала. Дилану в тот момент было все равно и на Фэлиса, и на Софи, которая была последним, шестым звеном в картине. Ее рыжие волосы и яркие зеленые глаза всегда мелькали то в одном месте университета, то в другом – их невозможно было не заметить; но сейчас Дилан не хотел их замечать и был рад, что мог этого не делать. Не то чтобы он был суеверным, но зеленый с детства был для него проклятым цветом.

В тот момент, когда Дилан и Мэрион заговорили о чем-то бессмысленном, маленьком и неинтересном, Джойс отлучилась на кухню, а за Мортимером закрылась дверь в комнату на замок.

Время близилось к трем часам ночи.

***

В то мгновение в комнате повеяло холодом, но Фэлис с трудом мог дышать. За закрытой дверью шумели люди, в дверь настойчиво стучались, прося очередную дозу, но юношу заботило другое. Софи стояла напротив окна, наблюдая за полной луной, свет которой попадал на ее, и без того бледную, кожу, теперь и вовсе будто бы изнутри подсвеченную. Для Фэлиса девушка казалась недостижимой: в этой вуали света, с этими яркими волосами и глазами, с этой снисходительной улыбкой на гладких красных, всегда красных, даже без помады, губах. Он знал, что улыбка предназначалась ему, и сидел на кровати, опустив голову вниз, как маленький провинившийся, обруганный мальчишка. В нем закипала ярость от такого положения и от неспособности его изменить: Софи была сильнее.

– Лучше быть хорошим человеком, Фэлис, – вдруг произнесла Софи, – чем кому-то нравиться. Хороших людей помнят, а симпатия проходит.

Джин в желудке Фэлиса сказал:

– Тогда это любовь?

В ответ ему рассмеялись, почти громко и по-настоящему. Это сделало его еще меньше, еще ничтожнее и слабее. Один смех.

– Нет, – покачала головой Софи, не отвлекаясь от луны. – После университета, убрав все напоминания обо мне, это пройдет. Это всегда проходит. И мы больше никогда не встретимся.

– Почему ты так уверена?

– Так всегда бывает, – ответила Софи, а потом обратила взгляд на юношу. – Знаешь, я считаю тебя и хорошим человеком, и хорошим другом. Это ли не главное?

– Настолько хорошим, что после университета мы не увидимся? – ком в горле двигался выше, слова давались с болью. Он посмотрел в ответ.

Софи закатила глаза: – Это же не я решаю. Это жизнь решает, кого видеть, а кого нет.

– Ничтожное оправдание твоей слабости, которую ты не смогла прикрыть за отказом, – выбросил Фэлис, выливая последние силы в свои слова. Он себя возненавидел, а она лишь пожала плечами.

– А ты бы выдержал правду? – улыбаясь, Софи смотрела прямо в глаза юноше.

– Какое тебе дело, выдержу ли я?

– Ты мой друг, Фэлис, если ты забыл.

Фэлис вскочил с кровати, направившись к двери, но затем обернулся и подошел к девушке ближе, вплотную, наклонившись до ее роста, так, что кончик его носа касался ее.

Юноша был похож на картину. Люди заостряли свое внимание на ней и открывали рты в восхищении – настолько красива картина была; но красота была единственным ее качеством, за ней не скрывалось истории, она не была выстрадана художником, она существовала – просто так, просто, чтобы быть. И она быстро наскучивала людям; они бросали картину и переходили к другим, и больше никогда к ней не возвращались, а на их место приходили другие смотрители. Фэлиса нельзя было винить в том, что он такой, какой он есть. Он просто был. И Софи почти жалела, что он, в ее глазах, был такой красивый и в то же время такой слабый.

– Я никогда не был твоим другом. Для тебя – может быть, но для себя – никогда. И я никогда им не стану, – голос его был тихий и горьким, никчемно прикрытый остатками наигранной уверенности. – Я думал, что ты способна дружить, и я ошибся. Я думал, что ты способна любить, но сейчас я вижу, что ты просто пустая и пропитанная злостью маленькая девочка, которой нравится, когда за ней бегают. Родители настолько тебя ненавидели?

С каждым неаккуратным словом в Фэлисе прибавлялась твердость и вместе с тем жалость к Софи, которую, к несчастью для него, ему удалось полюбить. Он пах джином и остатками травы. Она – виски и мятой. Он стоял в тени, а она – на свету, и ветер пробирался в ее кудрявые волосы. Она была не для него. Слишком сильная и слишком красивая. И, увидев это, увидев, что его маленькая тирада прошла мимо девушки, не задев ни одну из масок, которые та надевала; что он сам был настолько мал, что мог бы просто промолчать, и никто бы не заметил, – тогда он усмехнулся и покачал головой.

– К черту, – бросил Фэлис и быстро вышел из комнаты, чувствуя, как слезы – то ли от жалости к себе, то ли от тянущего чувства в желудке – подкатывали к глазам.

Софи осталась стоять на месте. Свет луны все так же бился о ее спину, заставляя рыжие волосы пылать и скрывая зеленые непоколебимые глаза. Через минуту она улыбнулась, следом выходя из комнаты, не обращая внимания на маленькую кучку студентов, ожидавших свою очередь за дверью.

Она не надеялась, но Фэлиса больше нигде видно не было.

***

Зеленый. Зеленый цвет был первым, что Дилан увидел, когда проснулся, а именно – зеленые, широко открытые и до смерти испуганные глаза Софи, которая нависала над его лицом. Когда она резко отодвинулась от проснувшегося, слабый свет из открытого окна бросился тому на зрачки, и юноша дернулся, отвернувшись. Движение сразу заставило комок в горле сжаться, голову закружиться; затошнило. Спина трещала нещадно, и каждое мимолетное движение ресниц отдавалось резкой болью ниже лопаток. Вся боль, изо всех мест, навалилась за раз, единым комом. И Софи, смиренно смотрящая в одну точку в пространстве, не помогала.

Дилан сел на полу; затошнило сильнее. Он не знал, сколько проспал, но по ощущениям прошло часа два с того момента, как он поднялся с той злосчастной табуретки. Последнее его воспоминание было такое: он искал комнату и, найдя, как ему сначала показалось, пустую, смог лечь только на пол, потому что кровать была занята. Теперь он платил за сделанный выбор страшной болью в теле. Собрав остатки имеющихся сил, он вновь открыл глаза. Судя по едва уловимым солнечным лучам, мало-помалу появляющихся в комнате, на часах не пробило и шести часов. Юноша больше не двигался, он продолжал сидеть бок о бок с неподвижной Софи, касаясь ее плеча своим. Он не смотрел на нее, но даже спросонья успел заметить страх, с корнями вцепившийся в ее лицо.

– Говори, – прохрипел Дилан. Горло высохло.

– Там Мона, – прошептала Софи. – Мона Милнз, второкурсница.

– Я очень рад за нее.

– Дилан, – не переставая шептать, Софи подвинулась и посмотрела в глаза другу. Тому пришлось сделать то же самое. – Она мертва.

Дилан не ошибся. Зеленый был его проклятым цветом.

Бывает, когда замираешь, в голове начинает играть мелодия. Ее никогда не существовало в реальности. Но она есть. Мир прячется в ней, в приглушенной и привередливой. Словно она – это ты, воплощенный в нотах.

Дилан услышал ее, когда вошел в грязную гостиную. В углах лежали смятые бумажки, на полу изредка встречались пятна от засохшего алкоголя, около дивана валялись осколки разбитого стекла; воздух пропитался запахом пота, похоти, горечи, духоты – это была норма, но одна деталь явно выбивалась из привычного месива – неподвижное тело, поперек перекинутое через мраморный стол.

Когда он, почти не дыша, будто бы стараясь не спугнуть маленького зверька, подошел ближе, музыка заревела. Она стала чистой истерикой, рваными клавишами, которые наполовину были вытянуты из пианино. Бледное лицо, свисающее с края стола, было почти полностью залито кровью, капля за каплей окрасившей пол; черты женского лица было не разглядеть, тело ее, костлявое и с повсюду выступающими венами, как неестественно сломанная пополам ветка дерева, повисло, закрытое черным платьем до колен, тонкие лямки которого спадали с хрупких плеч, которые, казалось, можно было раскрошить одним лишь нажатием на них.

Неосознанно, юноша представил себя в образе Саломеи, смирно ожидающей, когда палач положит голову Иоанна Крестителя на поднос в ее руках. Ему привиделось, что он стоял в церкви. Мраморный стол заменял алтарь, звуки, отбитые стенами, проникали в тело, а испепеленные огнем, скрученные бумажки были вместо икон. И подвал этот, грязный и старый, вдруг стал церковью. В то мгновение, когда Дилану захотелось встать на колени, он вспомнил, что уже не верил в Бога.

Всего шаг отделял его от лужи крови, к которой змеями тянулись солнечные лучи из приоткрытых штор. Приходилось напрягать все мышцы, чтобы не последовать за ними: тело требовало движения, любого движения, только бы двинуться, но глаза боялись двигаться, они боялись отпустить то, что видели перед собой, словно, сделай они это, тело сразу бы исчезло. Впрочем, Дилану не пришлось долго мучаться. Мгновение – и музыка исчезла. Юноша мелко вздрогнул, когда на плечо ему легла чужая рука. Софи. Он успел про нее забыть.

– Ты в порядке? – мелко прозвучало за его спиной.

– Конечно, в полном.

Софи прожевала ответ и убрала руку. Послышались отдаляющиеся звуки ее каблуков.

– Куда ты? – спросил Дилан, не оборачиваясь.

– За телефоном, – прохрипела Софи, останавливаясь на секунду. – Нам надо позвонить в полицию.

– Не боишься пойти подозреваемой?

– У меня есть ты для этой роли, – бросила Софи, видимо, возвращаясь в комнату, откуда они пришли.

Церковь погрузилась в тишину.

Глава 2

– Её убили, – объявил Мортимер, захлопнув за собой дверь комнаты. Он прошел через сидящих на полу друзей, следом прыгнув на свободную, идеально заправленную кровать, уместившись на подушке и закинув руки за голову. – Я зашел почти в каждую комнату и подобрался ко всем легавым: все говорят, что Мона была зарезана. И еще, – после небольшой паузы добавил он, – на ее груди, над сердцем, вырезали круг, понимаете, как закрученная нить.

– Зачем? —подал голос Фэлис, сидя около шкафа, будто в трансе.

– А мне известно? – вскинул бровь Мортимер.

– Это сделали перед убийством или после? – вмешался Дилан. Он отошел от вида мертвого тела с точки зрения души, но оно все еще непрерывно мелькало перед его глазами для выяснения деталей, которые он мог под моральным гипнозом и оцепенением, присущим каждому человеку, не заметить, упустить из виду. Облокотившись на кровать, где лежал его близнец, он нахмурил брови, пытаясь ухватиться за какую-то мысль, которая привела бы его на правильный путь для размышлений. Не дождавшись ответа, Дилан сразу сказал: – После, верно? Иначе мы бы услышали.

– Совершенно верно.

– Зачем тебе об этом знать? – поинтересовался Мэрион, сидя в углу с книгой в руках. Мортимер, учуявший новый голос, повернул в его направлении голову, следом кивнув на название книги: «Улисс».

– Весело? – усмехнулся он.

– Просто замечательно, – ответил Мэрион с непроницаемым лицом. – Дальше двадцати страниц я не ушел.

– Двадцать? – спросил Фэлис, последовав, заинтригованный, за темой разговора. Он не хотел говорить о серьезных вещах, которые требовали от него холодный рассудок. – Я не прочитал даже десяти.

– Ну, – протянул Мортимер. – Счастливые люди. В меня насильно впихнули эту книгу на втором курсе.

– Не ври, – слабо рассмеялась Джойс с другой стороны комнаты, сидя около туалетного столика. – Прочитал залпом лет в семнадцать, а потом бегал с горящими глазами, не так ли?

– Глаза после таких книг потухают, дорогая, – улыбнулся Мортимер.

В комнате возобновилась тишина.

Когда в заброшенном корпусе пробило шесть часов утра, стол окружили шесть студентов. Стопы их при виде случившегося совсем скоро вросли в пол, запачканный пылью и водкой. Донельзя медленно протащились следующие двадцать минут – и зал начали заполнять люди, как муравьи муравейник: полиция, медики, учебный состав и студенты, постепенно выползавшие из коридорной глубины по мере усиливавшегося шума.

Фэлиса стошнило на месте. Он, кажется, воспринял убийство близко к сердцу, хотя, по его заверениям, никогда не перекидывался с Моной даже парой слов. Мэрион принес ему воды и отошел с ним в сторону, хотя глаза его, изучающие и холодные, не покидали тело. Мортимер следил за Диланом, но тот, в свою очередь, взглядом метался по телу, так же, как и Мэрион, анализируя и изучая, но проделывая это для других целей. Софи слышно не было, а Джойс стояла рядом с Мэрионом, не решаясь подойти ближе, однако не сумев побороть любопытство и изредка поглядывая в ту же сторону.

Тогдашняя церковная тишина, святая тишина, сменилась воем сирен, огнями, потоком громких голосов и мнительными взглядами – все смешалось в один шум; слухи о причастности шестерки расползлись быстрее, чем змеи. «С вами разберемся потом», – объявил им мистер Беннет, ректор, глухим, снисходительным голосом, пробежавшись глазами, скрытыми за пенсне, по каждому из них. Дилан знал, что их могли просто бросить на произвол судьбы, не выясняя их причастность – как делали в любом случае и со всеми в этом месте, – но он быстро заметил чужой пристальный взгляд на своем лице (то, как выяснилось потом, был прибывший позже всех детектив) и понял, что отныне эти глаза будут ходить за ним по пятам.

Специально обученные люди вынюхивали зацепки лучше собак, оградили здание, работали по уставу. Кто-то из вышестоящих закурил прямо над телом, и тогда принялись расчищать местность и выгонять студентов в жилые корпуса. Когда Дилан покидал зал, там воняло кровью и дорогим табаком.

Мэрион предложил пойти к нему. И несчастная шестерка оказалась в такой же тишине, только в пространстве поменьше. В коридоре, отделенным от комнаты закрытой дверью, слышались разговоры, нередко крики и звук тяжелых шагов. Со стола, аккуратно усеянного учебниками, доносился аромат потушенной в кружке с травяным чаем сигареты; дым тонкой струей окутывал комнату, пробираясь от Мортимера к Дилану – и дальше, по кругу, связывая друзей полупрозрачной нитью. Находиться здесь было тяжело; для кого-то именно потому, что он не привык оставаться наедине с кровавыми картинами перед глазами, для других – потому, что беготня заняла бы хоть какое-то время, потраченное в тишину, неизвестность будущего и непонятность настоящего. Впрочем, для Мортимера не было правильной причины: мысленно оправдывая это тем, что пустые стены и выдраенная чистота вокруг вызывали в нем страх, он сбежал под предлогом выведать все возможные теории и слухи; но, с другой стороны, забитые коридоры и пристальные взгляды вызывали в его – обычно насмешливой и сатирически злой – натуре робость, неприязнь ощущаемых чувств, желание скрыться в тени, в одиночестве, яростным противником которого он был. Для юноши не было ни правильной причины остаться, ни правильного места, чтобы уйти, поэтому он вернулся к началу, неуверенный, что его отсутствие вообще кто-то заметил. Голова кружилась во многом от недостатка сна: ему удалось упасть от бессилия лишь в пятом часу; тело гудело, тряслось, мышцы медленно разрывались, и даже лежать на кровати было донельзя больно. Мортимеру отчего-то в тот момент было просто очень больно.

– Нет никаких предположений, почему ее убили? – разрезал тишину Дилан. – Почему вырезали круг?

– Я повторю свой вопрос: зачем тебе об этом знать? – отозвался Мэрион, уже окончательно откинувший книгу подальше.

– Разве лучше сидеть в неведении?

– С какой-то стороны да. У нас и без того много проблем.

– Вам не интересно? – нахмурившись, Дилан оглянулся на друзей. Все молчали. – Не может быть.

– Мэрион прав, – выдохнув, произнесла Софи. – Не стоит лезть в это сейчас, особенно когда нас будут допрашивать как наиболее подходящих для роли подозреваемых. Захочешь поиграть в детектива – пожалуйста, но после того, как мы все придем в чувство и поспим хотя бы самую малость.

– А ты разве сможешь уснуть? – Дилан повернулся к девушке. Та вдруг весело усмехнулась.

– Буду спать как убитая.

Дилан попытался сдержать ответную усмешку и отвернулся, но со стороны послышался глухой смех Мортимера, и сдержаться не удалось. Усмешка переросла в улыбку, следом – в тихий смех. Они втроем смеялись, усердно игнорируя пытливые взгляды остальных, вцепившиеся в их лица и не заметившие в словах Софи ничего забавного. Наверное, у кого-то из них смех был спровоцирован внутренней истерикой, но явно не у братьев: для них никогда не существовало морали как таковой.

– Да, – протянул Мортимер, немного успокоившись, но не снимая широкой ухмылки с лица. – И мы еще задаемся вопросом, кто убил?

– Знаешь, а я ведь подхожу на роль больше остальных, – кивнула Софи. – Это же я первая увидела тело, это именно я разбудила Дилана и только я среди нас знала Мону, не так ли? Меня либо кто-то чрезвычайно ненавидит, либо это просто совпадение. А я в совпадения не верю.

Улыбка Мортимера переросла в кривую, когда он подмигнул девушке, а Софи, не поняв намека, не стала разбираться и отвернулась.

– Я тоже знал Мону, – прохрипел Мэрион, который не разделял веселье. – Она ходила со мной на лекции по философии.

– Ты же врач, зачем тебе философия? – спросил Фэлис.

– Я задаю себе тот же вопрос уже четыре года подряд.

Немного погодя, не выдержав, Фэлис вновь заговорил, накрыв слова тоном, походящим на разбитое стекло:

– Я время от времени перечитываю Достоевского, пью очень много кофе и еще больше алкоголя, плохо сплю и не сдался в борьбе за собственную личность. Суть вот в чем: я невротик. И если сейчас мы не переключим внимание на что-то другое, то вы будете ловить меня, бьющегося головой о стены, по всему корпусу. Утрировано, конечно, – он выдержал паузу, будто обдумав что-то. – Хотя нет, пожалуй, не утрировано.

– Я бы посмотрела, – послышался смешок от Джойс.

– Неужели на тебя так наркотики повлияли? – вскинул бровь Мортимер, перед этим бросив мимолетный веселый взгляд на Джойс.

– Наркотики? – криво улыбнулся Фэлис. – Какие наркотики?

– Фэлис прав, – отозвался Мэрион. – Нам действительно стоит отвлечься. У кого-то есть предложения?

Все затихли. Тишина, которая уже стала седьмым звеном в их механизме, прерывалась каплями дождя и ударами веток деревьев об окно снаружи. На достойные разговоры ни у кого не хватало благоразумия, на глупые разговоры – терпения. Страшно невыносимая практика, жестоко бьющая по самоуважению, – молчать, когда даже один выдавленный сквозь зубы, едва слышимый звук может стать последним шагом в пропасть; когда невозможно непоколебимо выстоять перед чем-то таким грозным и всеобъемлющим как слово; когда приходится отдаваться молчанию, обглодав на кончике языка кости своих почти вылетевших наружу мыслей. И все предложения, возникавшие в голове, казались глупыми, маленькими в самом уничижительном значении слова. Они наверняка так бы и просидели до темноты, если бы не три стука в дверь. Шесть голов, как одна, повернулись в направлении раздавшегося звука, дверь отворилась и пред студентами предстал нарушитель спокойствия.

Не сказать, что человек этот был красив, однако статен. Дорогой отпаренный темно-коричневый костюм, чистейшее пальто, вылизанные черные туфли и гелем убранная назад челка светло-коричневых волос. Незнакомец, добросовестно чистоплотный, мог бы выглядеть на двадцать пять лет, если бы не резкие остроты помрачневшего с жизненным опытом лица. Дилан, кажется, единственный из всех обладающий ястребиными повадками, был способен заметить эти остроты, уловить то, как незнакомый мужчина скрывал последствия жестокой жизни за выпрямленной спиной, сильно напоминающей осанку Мэриона, такую же непоколебимую и надменную; и невозможно было не вцепиться в приторно снисходительный, почти перерастающий в садистский, взгляд желто-зеленых глаз. Он напоминал змею, самую проворную и с самым длинным языком.

Два зеленых стеклышка не торопясь прошлись по каждому из сидящих. Остановившись на младшем близнеце, они прищурились, и, когда незнакомец улыбнулся, улыбка не дошла до глаз, и в тот момент можно было ясно увидеть отличительную черту этого лица, которую, при всем желании, едва ли можно было забыть: правый уголок губы его был обезображен небольшим шрамом, который при любом движении губ перерастал в пугающую, злую усмешку. У людей, видевших ее, возникала одна из нескольких возможных реакций: они либо усмехались в ответ, либо отводили взгляд.

Наконец, мужчина заговорил – голос его был глубокий, с той приятной хрипотцой, которая из его рта звучала отталкивающе, в то время как манера речь была намеренно вежливой, моментами уступчивой и настолько сахарной, что даже Софи, ни дня не обходившаяся без сладкого, заметно поморщилась.

– Прошу извинить меня за беспокойство, – сказал незнакомец. – Я могу найти в этой комнате Дилана Мелтона? – помедлив и не заметив ответной реакции, он продолжал: – Меня зовут детектив Карсель. Я хотел бы задать каждому из вас пару вопросов, – поднял правую руку с документами. – Иду по списку, никаких предвзятостей.

Услышав это, Дилан, не веря ни единому слову, отметил несколько деталей: легкая улыбка на чужом лице, поднятые брови, будто бы обнадеживающие, уверенное течение речи, – и теперь, узнав, как Карсель лгал, мог сказать:

– Вы ищите меня, – юноша встал с пола, сравнявшись ростом с детективом. – Я весь в вашем распоряжении.

Карсель улыбнулся шире, обнажая белые зубы: – В таком случае, пройдемте со мной.

Надев на лицо насмешливую маску, за которой было надежнее всего прятаться, хотя она и давалась тяжелее остальных, Дилан вышел из комнаты, проходя в дверном проеме мимо детектива, который закрыл за ним дверь. Остановившись в нескольких шагах от комнаты, он обернулся и посмотрел на мужчину.

– Отойдем, чтобы нас не услышали, – произнес Карсель, отводя молодого человека на расстояние пятнадцати шагов.

– О чем вы хотели поговорить, детектив? – дойдя до середины коридора, юноша улыбнулся и спрятал руки в карманы черных брюк, поверх которых висела выправленная белая рубашка.

Детектив Карсель разделил чужую уверенность, прикрытую любезностью, когда ответил, не прекращая улыбаться и не прерывая зрительный контакт:

– Дилан, я могу задать вам несколько вопросов насчет случившегося?

– Конечно, детектив, – хитро прищурился юноша, пока его собеседник доставал звукозаписывающее устройство из внутреннего кармана пальто.

– Не против? – вскинул бровь Карсель.

– Как угодно.

– Благодарю. Так, пожалуй, начнем. Дилан, вы были лично знакомы с Моной Милнз?

– Нет, детектив.

– Где вы были сегодня с трех до пяти часов утра?

– Ближе к четырем часам я отправился спать, в то время в гостиной еще оставались люди. Я проспал почти до шести часов, затем меня разбудили.

– В котором часу вы обнаружили убитую?

– Вскоре после того, как проснулся.

– Вы были один?

– Нет.

Вопросы детектив задавал размеренно, не спеша, времени для него вовсе не существовало. Тон его был медленный, заискивающий, но довольно отстраненный от преступления.

– С кем же?

– С Софи Тинкер.

– Она обнаружила тело первая?

– Это вам стоит узнать у нее, я не привык говорить за других людей.

– Безусловно, – кивнул Карсель. – Так, вы ничего не можете больше сказать о Моне Милнз?

– Зависит от того, что вы хотите знать.

– Вы можете, например, предположить, почему ее могли убить? Недоброжелатели или враги у нее были?

Дилан усмехнулся шире: – Я видел Мону издалека один раз, даже не помню когда и при каких обстоятельствах, знал о ее существовании, но не более. Впрочем, в Ганне все кишит различными слухами, прислушайтесь к ним.

– Разве слухи бывают когда-то правдивы?

– Вы, как детектив, должны знать, что вне зависимости оттого, правдивы ли они, слухи нередко бывают источником информации более полезным, нежели допрос, показания и факты. Вы не пользовались ими в своей практике?

– Не приходилось, – Карселю резко, в одно мгновение перехотелось улыбаться: было нечто издевательское в словах юноши, что превращало проверенную ухмылку детектива в кривую, насильно натянутую. Дилан пожал плечами.

– Детектив, могу теперь я задать вам вопрос?

– Он касается темы нашей беседы?

– Конечно.

– Вперед.

– Вы впервые работаете с чистыми убийствами, я прав, детектив? Уверен, что до этого дела вы служили в другом отделе, – хотя лицо Дилана было расслабленным, улыбка пропала; голос его стал ниже и приглушеннее.

– При всем уважении, Дилан, это нашего разговора не касается, – слегка нахмурился Карсель, уголки его губ медленно опустились.

– Я все думал, как такого молодого офицера допустили до серийных убийств, вы же, право, не из книги вылезли и явно действуете по учебному плану. У вас нет ни метода, ни гения, так в чем же причина?

– Простите меня за мою невнимательность, – Карсель сделал жест рукой рядом с головой и как бы смущенно улыбнулся, – но я мог вас неправильно расслышать. Серийные убийства?

– Серийные? – Дилан повертел головой по сторонам, будто кого-то ища, и наконец вернувшись к детективу, он усмехнулся: – Вы о чем, детектив?

– У нас есть одно тело, Дилан. Вы знаете, что те убийства, про которые говорите вы, как правило, начинаются от трех жертв, и то, единственно в том случае, если их объединяет одинаковый образ действия?

– Я не люблю официальности, но, если вы так хотите, тела будут.

– В каком смысле?

– Из какого отдела вы прибыли, детектив? – спросил Дилан. – Я угадаю, хотите? – и, не дождавшись ответа, продолжил: – Наркотики? Оружие? И то, и другое? – вскинул бровь, как бы догадавшись. – Неужели! Вы ловили контрабандистов! И как, захватывающее зрелище?

– Я еще раз повторяю, – отчеканивая каждое слово, но не слезая с мягкого тона, произнес Карсель, – что мое прошлое не имеет никакого отношения к нашему разговору. Но ваши слова о серийных убийствах… расскажите об этом, пожалуйста, подробнее.

– Убийцы, особенно серийные, – это порода совершенно другая, детектив. Тут мало просто иметь чуйку на людей, которые перевозят товары, тут важны детали. В общем и целом вся информация, которая вам необходима, находится в учебниках – они к вашим услугам. Я могу сказать одно: тело – это подсказка, оттуда можно многое узнать, только вот из-за отсутствия опыта вы едва ли успеете это сделать. У убийцы мало времени, ведь он заперт в этом университете, поэтому, вероятнее всего, будет действовать быстро.

– С такой уверенностью говорить о подобном… – задумчиво протянул Карсель, на что Дилан слабо рассмеялся. – Извините, что смешного?

– Я не виновен, детектив. Был бы я таков, вел бы себя иначе, как минимум, не рассказывал бы вам о том, что убийства – по убеждению.

– В таком случае, вы не хотели бы оказать помощь следствию?

– Смешно, – со снисходительной улыбкой кивнул Дилан. – У вас есть ко мне еще вопросы, детектив?

– Я уже задал один.

– Ну, раз вопросов нет, я тогда пойду. Вы не против? Понимаете, у меня был тяжелый день, хотя время только близится к обеду, ужасно, не правда ли? Я хотел бы отдохнуть. Благодарю за беседу, мне было довольно интересно.

С издевательской усмешкой на лице Дилан развернулся, не доставая рук из карманов, и поплелся обратно в комнату; за спиной послышались шаги – детектив пошел за ним. Юноша прекрасно понимал, что теперь его не оставят в покое, что, впрочем, было ясно еще с момента обнаружения, но сейчас, после проведенной беседы, Дилан превратился в главную мишень. Карсель не спустит с него глаз, более того – вскоре вновь наведается к юноше, попытается сыграть на доверии и не забудет про свое предложение о помощи. Тот уже запутался – все-таки недостаток опыта в подобных делах играл роль, – поэтому цеплялся даже за намеки какого-то студента, любому здравому человеку показавшиеся бы обыкновенным способом ввести собеседника в заблуждение. Впрочем, отчасти так оно и было, но истина в его словах явно проглядывалась: в университете завелся человек, отличающийся крайней жестокостью, и убийство – его рук дело. Тот факт, что Мона была первой, но не последней, был очевиден для юноши с самого начала и прочно укрепился в сознании после объявления о вырезанном на коже символе. На то существовало несколько причин: во-первых, положение тела: на девушке не было синяков – значит, она не упала в драке, ее положили поперек стола, придавая этой детали определенный смысл; к тому же, такая пошлость, как избиение, привела бы к оплошности, нелепо аннулируя все старания, так что убийце это было попросту невыгодно; во-вторых, тончайший разрез на теле был настолько аккуратным, что без преувеличений мог называться работой ювелирной, казалось, он был сделан бумагой, – значит, в него небезосновательно вложили много сил и терпения; в-третьих, убийство было тщательно продумано, сработано быстро, никаких улик, никаких лишних движений – идеальное хладнокровие. Но, прежде всего, отличался именно круг как деталь выдающаяся, как образ, с помощью которого виновник передавал мотивацию, способ и свою личность; вероятно, именно в этой вырезанной фигуре крылся смысл совершенной жестокости. Выведение этих догадок заняло у Дилана какие-то несчастные минуты наблюдения за телом, так что теперь ему оставалось отследить связь между жертвами после второго тела, а после третьего подтвердить свои домыслы. «Ставлю на то, что это не займет много времени, – подумал юноша. – Карсель явится после третьей жертвы». С этими мыслями он вернулся в комнату и, спокойно пожав плечами друзьям, сел на свое место, как бы погрузившись в свою голову, но краем глаза наблюдая за нахмуренным детективом, зазывающим поочередно всех остальных.

Юноша незаметно усмехнулся. Наконец-то, впервые за долгие годы, в жизни назревало что-то, достойное внимания.

***

В Ганне было место, одно из таких, куда ученики не решались заглядывать. Ничего особенного в нем тем не менее не было – холодный квадрат, к которому вел один из коридоров в одном из учебных корпусов, слабо освещенный и одинокий, со стенами, увешанными картинами, что вызывали неудобства у многих студентов. Мортимер любил здесь находиться в большинстве своем именно потому, что сюда практически никогда не ступала нога человека, а если лекции и читались в кабинете за углом, совсем близко, то крайне редко, и в основном предназначались для изучающих искусство, а таких, к счастью, в Ганне было немного. Картины, смотревшие с четырех стен на сидящего на полу юношу, вызывали у того чувство наполненности, которое он редко встречал где бы то ни было. В университете почти везде стены пустовали, часть из них и вовсе была отполирована так же, как в комнате Мэриона, – и это вызывало у Мортимера тошноту. Здесь же он чувствовал себя почти спокойно, настолько, насколько вообще мог оставаться сейчас спокойным.

Он достал из кармана пачку сигарет и трясущимися пальцами подцепил одну, закурив. Воздух вмиг окутался полупрозрачным дымом с ненавязчивым вишневым запахом. В этой части корпуса не было окон, но тихая ночь чувствовалась на коже, бесшумная ночь, в которую, наверное, многие не могли спать, но посторонних шагов слышно не было. Это место, к счастью, не сторожили: стражи порядка сосредоточились на центральных частях жилых корпусов, махнув рукой на коридоры и коридорные отростки, где не было ни окон, ни дверей, видимо, потому что думали, что сюда незачем было пробираться.

Мортимер не мог уснуть битые часы, ему ничего не хотелось сильнее, чем выспаться, но голова его предавала – она не утихала, и что-то в ней постоянно возникало такое, что заставляло держать глаза открытыми, лишь бы не видеть того снова. Понаблюдав недолго в своей комнате за темнотой на улице, за мерными шагами патрулирующих местность полицейских, он быстро выскочил через окно, улочками скользя меж деревьев и кустарников в этот корпус. Ему очень повезло: старый охранник, работающий в Ганне дольше, чем прожил Мортимер, спал, громко храпя и сопя, и не заметил, как юноша пробрался на второй этаж. Ноги сами привели его сюда.

Думать ему оказалось совсем трудно, поэтому он сидел, уложив локти на согнутые колени, как замерший, и уткнулся в полотно напротив уровня его глаз. То был «Демон летящий» – картина, которую Мортимер любил, пожалуй, сильнее всех остальных в этом мире. Может, на него так действовали цвета, может, что-то в этой картине было такое, внутри нее, что приковывало к месту и не позволяло отвести взгляд. Слово «летящий» у юноши бессознательно ассоциировалось с самым приятным в этом мире – с неприкосновенной свободой; с независимостью, за которую не надо было бороться, которая давалась при рождении и которой никогда у него не было; с морским воздухом, который защищал. Представлялось ему в тот момент, что он летает, обозревает с высоты бескрайние зеленые луга, похожие на облака, а потом быстро будто падает, но останавливается перед самой зеленью и летит опять – вдоль луга, так близко к нему, что роса с травинок полностью покрывает его ладони и чуть затрагивает подбородок. Он летит, и для него не существует конца. Луг зовет его к себе, заманивает прыгнуть в свежую траву, у которой не виднеется дна, и погрязнуть в запахе сырой земли, и глядеть снизу на недостижимую радугу; но юноша не хочет предавать небо, поэтому он опять взлетает наверх и отправляется дальше, в поля, где растут прекрасные цветы, подсвеченные яркими, теплыми солнечными лучами. Тепло окружает все вокруг. Небо, переливающееся оттенками голубого, тоже теплое, оно мягкое и родное, не холодно-величественное, каким кажется обычно, а дружественное, так же, как и луга с полями, готовое обнять Мортимера. И солнце! Солнце, оно так близко, но не обжигает; юноша мог подобраться к нему вплотную и не сгореть, он мог протянуть руки, обнять, поцеловать солнце, и то бы сделало то же в ответ. Солнце его любит, небо прощает ему все его деяния и возникающие в голове неправильные мысли, а поля и луга по всему свету жалеют его и защищают. Впрочем, это все ему только представлялось; наяву же он был уверен: все было настроено против него, и он стоял один против целого мира.

Он еще долго смотрел, не отрываясь, подносил сигарету к губам, вдыхал дым через рот и выдыхал через нос, а затем, услышав неуверенные и осторожные шаги со стороны, затоптал носком оксфордов окурок и выкинул его подальше от себя. Как бы ему ни хотелось наорать и прогнать неизвестного идущего, он вряд ли смог бы от бессилия повысить голос; он даже не думал, что был способен промычать или выдавить хоть какой-нибудь звук. Прождав не более минуты, юноша увидел того, кого не ожидал увидеть вовсе. Фэлис, выйдя из-за угла, поймал глазами сидящего друга и неохотно выдохнул, явно почувствовав то же напряжение, что чувствовал Мортимер. Они оба хотели тишины, но тишина, разделенная с кем-то, – это тишина совершенно иная, не та, которая была им сейчас нужна. Однако юноша не развернулся, он молча прошел вперед и уселся недалеко от Мортимера, уперевшись в картину и игнорируя лицо, смотрящее на него справа. Сглотнув, Мортимер наконец отвернулся, и спина Фэлиса расслабилась, согнувшись. Странно было это все. Ужасно непривычно. Неприятно было ощущать неловкость, пустоту, не находить слов даже для какой-то безобидной шутки, чтобы воздух наконец перестал давить. Не хотелось прислушиваться к каждому шороху, прятаться, бояться выйти из комнаты и чувствовать себя закованным в своем же теле. Мортимер понимал, что человек слева боялся, руки у того тряслись сильнее, чем у него, при каждом выдохе тот хрипел, наверное, от усталости, и искривленная спина казалась ненастоящей; увидь он сейчас в темноте лицо Фэлиса, то наверняка нашел бы на чужом лице остатки от влажных полос на белых щеках. Он снова потянулся к бумажной пачке, на этот раз доставая две сигареты, и молча протянул одну из них в сторону, не глядя на приятеля. И тот, не глядя в ответ, принял ее, прикурив собственным огнем – видимо, не хотел, чтобы следы на щеках, пойманные оранжевым светом чужой зажигалки, стали чем-то большим, чем предположение Мортимера.

Фэлис был первым человеком, с кем познакомились братья по прибытии в Ганн. Осень тогда стояла теплая, сухая и безветренная. Близнецы, ближе к вечеру, решили прогуляться по округе – осмотреть местность, узнать корпуса, где будут учиться, познакомиться с людьми, которых здесь, в Ганне, было неимоверное количество – так, по крайней мере, им тогда казалось. Гуляя по широкой дороге (они не любили тротуары, потому что дороги были просторнее и свободнее, не стесняли движения), они доходили до поворотов в улочки, сворачивали туда, пробираясь между корпусами, и выходили на другую дорогу. Ганн был огромен и запутан, точно лабиринт. Так, несколько раз походив кругами, братья пробрались в очередной, не слишком широкий промежуток, но не спешили выходить – они встретили молодого человека, который, облокотившись спиной о стену, в ненасыщенном свете вечернего солнца курил папиросу. Мортимер, уже тогда пристрастившийся к курению, но еще не втянувший в это своего брата, остановился около того черноволосого юноши с болезненно-бледной кожей и спросил сигарету. Рядом с юношей стоял коричневый прямоугольный чемодан, который, как выяснилось впоследствии, был наполовину забит наркотиками. Молодой человек раздраженно зыркнул черными глазами на незнакомца, что прервал его уединение, но сигарету из кармана достал. Он неохотно представился Фэлисом Чейзом. Они одновременно выдохнули дым, пока Дилан молча наблюдал за их разговором: Мортимер что-то рассказывал, а Фэлис изредка бурчал в ответ, что, однако, нисколько собеседника не смущало – он лепетал, не затыкаясь, хотя видел, как отстраненно держался странноватый, закрытый парнишка со взъерошенными волосами. Потом, через несколько учебных дней, выяснилось, что у Фэлиса совпадали некоторые лекции с Диланом, другие – с Мортимером, так что деваться тому было некуда: мало-помалу, они стали друзьями. И сейчас, четыре года спустя, Фэлису очень хотелось верить, что друзьями они все еще оставались.

– Я даже не знаю, как на это все реагировать, – начал вдруг он, собираясь с мыслями. – Сначала я думал о том, чем же Мона заслужила такую жестокость и заслужила ли вообще? Я ее не знал, но все равно жалко. Тяжело видеть вокруг себя смерть, тем более когда раньше никогда с ней не сталкивался. Совсем не к месту ее убили. Столько проблем, а тут еще и это, – он усмехнулся сухо и помолчал с минуту. – А потом я начал думать, что же делает людей такими жестокими? Природа или другие люди? Все перемешалось: когда думаю о людях, все смещается в сторону природы; когда думаю о природе, прихожу к выводу, что это окружение влияет на человека; а потом я полагаю, что ни то, ни другое, что, может, все вместе, но разве возможно, а если и возможно, то от чего зависит? Не вижу ответ. Ищу либо «черное», либо «белое», а в конце концов так выходит, что они друг друга вытесняют, и вообще ничего не остается.

– Нет смысла думать об этом, Фэлис, – отвечал Мортимер. – Действительно, делаешь только себе хуже. Этот мир просто есть, такой он, каким ты его видишь. Несправедливый, страшный и жестокий, но в то же время красивый, необъятный и безграничный. Понимаешь? Зачем что-то искать? Здесь нет одного, здесь нет другого. Все уживается вместе. И люди такие же. Кому-то везет, кому-то нет; кто-то рождается в элитном роддоме, кто-то – на улице, в грязном переулке, да так и живут всю жизнь. Не разберешь уже, кто хороший, кто плохой, да и каких какими считать, и надо ли это делать. Если и есть в людях что-то стоящее… – он хмыкнул, исправившись. – Если и было в Моне что-то стоящее, то не осталось этого больше: на том свете все равны. Да, вот она, единственная правда – перед смертью все равны. Там нет ни роддомов, ни улиц, ни денег, ни власти.

Фэлис сглотнул: – Ничего непонятно.

– Да, – улыбнулся Мортимер, очень уязвимо улыбнулся, впрочем, испугавшись этого и быстро сняв улыбку со своего лица, – мне тоже.

Фэлис незаметно повернул голову в сторону друга. Привыкнув глазами к полутени, он почти не видел чужого лица, но за эти годы запомнил его наизусть. Мортимер был чрезвычайно красив, точно высечен из хрусталя: бледная тонкая кожа, острые скулы, едва заметные веснушки на щеках, нос его был вострый и аккуратный, нижняя губа была пухлее, верхняя – острее, а глаза его… им можно было простить все. И ведь в обоих братьях таилась та прирожденная сила, которая приказывала всем замереть на месте, когда те входили в комнату, повернуть свои головы в их направлении и следить за ними. И все же в голове юноши металась одна назойливая мысль о близнецах, как бабочка в стеклянной банке: чтобы добиться таких безупречно ломаных углов, мастера, должно быть, этот хрусталь сначала вдребезги разбили и только потом принялись склеивать обратно – оттого, наверное, осколки шатались, но удивительным образом продолжали держаться вместе.

Фэлис не заметил, как засмотрелся. Он вздрогнул, когда услышал чужой голос, и отвернулся.

– Но меня, знаешь, интересует другое.

– Что же?

Мортимер приподнято усмехнулся: – Что заставило тебя променять бокалы вина в Бордо, закаты и рассветы Франции, прогулки вдоль реки? Неужели там было хуже, чем здесь? – юноша улыбался, но в голосе слышался едва заметный упрек, который Фэлис, в силу своей ведомости и глубокой неуверенности, правильно заметил и принял на свой счет.

– Я не знаю, где хорошо, а где плохо. Такое ощущение, будто мне плохо везде, потому что я – это я.

– Лучше мириться с собой, гуляя вдоль реки Гаронны. Красиво, словно в фильме.

– Да, наверное, – пожал плечами Фэлис. – Хорошо там, где нас нет.

От Мортимера послышался слабый смех: – Эта фраза должна принадлежать мне, я же все-таки филолог здесь.

– Жизнь длинная, успеешь еще.

– Ну, тут уж как получится. Кто знает, что нас ждет завтра?

– Твоя правда.

Они сидели в тишине несколько минут, пока опять не прозвучал голос Фэлиса, однако на этот раз сочащийся детской наивностью:

– Мортимер, когда это закончится? – он сильно надеялся на ответ, готовый поверить в любые уверения, чтобы не испытывать той парализующей неизвестности, которая шаг за шагом, медленно ступала в их направлении. Но удача была не на его стороне в этот раз: Мортимер только выдохнул – у него и вовсе не осталось сил, руки всё тряслись и тряслись, глаза закрывались, и не хотелось говорить; особенно он не желал вспоминать всё, что произошло ранее. Более того – ответа на этот вопрос у него не было и быть не могло, ведь, действительно, откуда он мог знать, как жизнь повернется завтра? Врать отчего-то не получалось, слово «скоро» никак не произносилось, и, помимо этого, говорить сейчас вообще было нельзя, поэтому ему пришлось промолчать, оставив своего друга наедине с самим собой. Тот больше вопросов не задавал.

Когда они не выдержали и от усталости развалились на полу, мерно посапывая, рассвет накрыл ярко-розово-оранжевыми красками весь университет, как люди накрывают одеялом больных, за которыми ухаживают. В обыкновенное время, в котором они еще совсем недавно жили, уже требовалось бы вставать (если ночью вообще удавалось выделить несколько часов на сон), но сейчас на улице было тихо: сторожевые прекратили патруль и присели отдохнуть, студенты пользовались удачей и не выбирались из комнат, преподавательский состав, как, впрочем, и всегда, слышно тоже не было. Природа замерла под ранними лучами. Время, казалось, замерло тоже. И молодые люди, сны которым в это утро не снились, надеялись, что удивительно спокойная безмятежность никогда не прервется. Но, к сожалению, жизнь была так устроена, что, услышав хотя бы мысленно произнесенное слово «никогда», она сразу же выдвигалась навстречу говорящему, для того чтобы доказать, что этого слова на самом деле не существовало.

***

Два следующих дня протянулись для Дилана, как две недели. Он твердо разделял мнение, что дьявол мучает грешные души в аду тем, что заставляет их ждать; он ненавидел ожидание – оно вынуждало его чувствовать себя некомфортно в собственном теле, отчего хотелось снять кожу, вылезти из плоти, оставить ее где-то далеко, но он не мог позволить себе такую роскошь, поэтому метался, как бешеный, даже если внешне оставался страшно спокойным, бродил по коридорам, по улице, думал, очень много думал, уставал от раздумий, снова бродил, лежал, пытался отвлечься книгой, несколькими книгами, потом повторял домашнее задание, которое перепроверял перед этим несколько раз, пил кофе, курил, опять бродил, а потом замечал: прошло всего лишь несколько часов. Хотелось выть от неизвестности, гнев к которой рычал в нем, как голодный пес, бился из стороны в сторону и грозился сорваться с цепи. Юношу могли бы отвлечь другие люди, беседы с ними, но почти все, услышав о такой огромной радости как «вынужденный отдых», условно говоря, забились в свои стены и не выходили. «Всего лишь одно убийство, – мысленно возмущался Дилан, шагая вверх по лестнице, – а все попрятались, будто половину университета вырезали. Их даже не проверяют. Идиоты. И не с кем поговорить». Два дня шестеро друзей не виделись, но никто, впрочем, из них не прятался, хотя, может, некоторые и скрывались, желая побыть в одиночестве. Мэрион, к примеру, как можно было предположить, пользовался свободным временем в полной мере – сидел за учебниками; собственно говоря, так, наверное, поступили практически все, за исключением, может быть, Фэлиса, который, скорее, открыто ласково отозвался бы о своей матери, которую всегда звал только по имени, чем взялся бы за гору долгов. Но они мало чем волновали Дилана. Ему был непонятен его брат, с детства не терпевший учебу, неусидчивый, проще говоря, такой же – но и от него не было слышно все эти дни. Направляясь в сторону его комнаты, Дилан предполагал, почему его решительно забыли, но адекватной, с его точки зрения, причины он так и не нашел. Добравшись до двери в конце коридора – первой или последней, как посмотреть, – он постучал по дереву, стараясь делать это так, чтобы стук не выдавал все накопившееся негодование раньше времени.

Через полминуты дверь открылась, и показалась голова Мортимера. Он был взъерошен, щеки покраснели, волосы растрепались; белая футболка съехала с плеча, штаны были натянуты, но не застегнуты – видимо, одевался впопыхах. При виде брата он широко улыбнулся, но внимание Дилана метнулось за его фигуру: там, на кровати, сидела, прикрывшись одеялом, девушка, в которой юноша узнал Еву, свою одногруппницу; увидев Дилана, она отыскала свои вещи и, быстро одевшись, поднялась с кровати. Девушка взяла в руку туфли и тихо протиснулась между близнецами, подмигнув на прощание Мортимеру и кивнув Дилану. Братья проигнорировали невербальные обращения и не проводили ее удаляющуюся спину взглядом.

– Ева? – сказал Дилан. – Ты серьезно? У нее же кокаин вместо мозгов.

– А что? – усмехнулся Мортимер, отходя в сторону и пропуская брата. – Девушки сводят меня с ума.

Закрыв дверь, он прошел к кровати, припрыгнув, сел и смотрел за тем, как Дилан настежь открыл окно, чтобы свежий воздух стер плотный запах пота и постели. После этого Дилан взял стул из-за стола, развернул его спинкой к кровати и сел к брату лицом, расставив ноги в стороны и свесив руки со спинки.

– Объяснишь? – спросил Дилан.

– Что? – вскинул бровь Мортимер.

– Два дня. Я не видел тебя два дня, хотя обычно ты ходишь, прилепленный к моей ноге.

– Так ты скучал! – засмеялся Мортимер. – Я польщен: сам Дилан Мелтон скучает по мне! Надо же! Что, зеркала уже недостаточно?

Мортимер опять рассмеялся, и черты Дилана немного смягчились. Он было закатил глаза, но не смог сдержать глупую усмешку.

– Чем ты занимался?

– С Евой? – опять усмехнулся Мортимер: ему почему-то было очень весело, и хотелось много смеяться; однако, увидев чужой непробиваемый взгляд, он сдался и пожал плечами. – Я всё время спал.

– Спал? Один? Два дня?

– Не успеваю за тобой, подожди, – покачал он головой. – Удивишься, но да. Спал, просыпался, опять спал, опять просыпался. Иногда просто лежал и, в сущности, ничего не делал.

– Как в бреду, – подметил Дилан, нахмурившись. – Что с тобой?

– Все в порядке.

– Когда я задаю тебе, именно тебе, – он указал на брата пальцем, – вопрос: что с тобой? – я делаю это не из вежливости, а рассчитываю узнать, что с тобой происходит на самом деле.

– Ты никогда не спрашиваешь ничего из вежливости, – прищурился Мортимер; смех в один миг прошел.

– Нет, вообще-то бывает. Не делай из меня монстра.

– Не бывает.

– Ладно, ты прав. Теперь отвечай.

У Мортимера не было никакого желания что-то придумывать, но, смотря в глаза напротив, он отчаянно пытался сообразить что-то стоящее, что-то, что не вызвало бы подозрения. Правда же заключалась в том, что, несмотря на такое количество сна и отдыха, он находился в глубокой апатии, иногда погружаясь в нее так сильно, что не хватало сил лежать, но встать и начать что-то делать он тоже был не в состоянии. Он не мог сказать об этом Дилану – он слишком о нем заботился, – и поэтому его мозг, уже не убегающий от гонящегося за ним времени, а уползающий и хрипящий от недостатка воздуха, не смог придумать ничего лучше, чем:

– Дилан, ты же знаешь, как я отношусь к учебе, да? – Мортимер вздохнул, контролируя степень вздоха, чтобы не перейти крайность. – Первый месяц для меня – сущее мучение, особенно на последнем курсе; я просто использовал предоставленную возможность и наконец-то, повторяю, наконец-то выспался. Разве не замечательно? По-моему, это восхитительно.

Дилан сжал губы: не поверил.

– Не верю.

– А вот это уже твоя проблема, да? Я ответил на вопрос, – вскинул руки Мортимер, – дальше – твоя работа.

– Ты ответил неправду, поэтому ответ не принимается.

– Я не врал.

– Но и не сказал правду.

– Вы такой умный, молодой человек, – съязвил Мортимер, напрягаясь сильнее.

– Не хочешь сходить за кофе?

– Чего? – в недоумении открыл рот Мортимер.

– Да так, – пожал плечами Дилан, принимая вид самый добродушный, хотя взгляд его оставался по-прежнему серьезным. – Если ты спал столько дней, надо размять кости, иначе станет еще хуже. Выпьем кофе?

– А ты не будешь устраивать мне допрос? – прищурился Мортимер.

Дилан усмехнулся.

– Нет.

– Отлично. Тогда я хочу горячий шоколад, – сказал Мортимер, спрыгивая с кровати и застегивая штаны.

Он надел ботинки и вышел из комнаты, оставляя дверь открытой. Дилан взглянул ему вслед, поднялся со стула и, скрыв встревоженно-хмурое выражение лица за слабой ухмылкой, последовал за близнецом.

Они шли молча несколько минут, пока Мортимер не нахмурился.

– Ну, и чего ты молчишь? – сказал он. – Сам позвал и сам молчишь.

Дойдя до конца коридора, они повернули направо и направились к выходу из общежития. Погода была прохладная; листва чуть шевелилась под ветром; изредка перед глазами мелькала полицейская форма.

– Я теперь тебе вопросы задавать не буду, сам говори.

– И даже ничего не расскажешь?

– Нет, – пожал плечами Дилан. – Ничего за эти дни не изменилось.

– Хорошо, – ответил Мортимер и затем усмехнулся, когда мысль стукнула в голову. – А что ты думаешь об убийстве?

– А ты о нем думаешь? Я думал, тебя это интересует в меньшей степени.

– Частично, – согласился Мортимер, сворачивая за братом с тротуара на дорогу в направлении кофейни. – Однако появилась тема для разговора, ты так не считаешь? Более того, жизнь хоть немного сдвинулась с места, что-то начало происходить.

– Карселю я сказал, что у нас серийный убийца завелся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

А.Рембо «Одно лето в аду».

Вернуться