# Новая Никея

Алексей Недосекин

Доклад еретика Ария на новом Никейском соборе, составленный им самим в 2008 году.

## Пролог


Иисус сказал: Я – свет, который на всех. Я – все: все вышло из меня и все вернулось ко мне. Разруби

дерево, я – там; подними камень, и ты найдешь меня там.

Евангелие от Фомы, 81


Старые еретики никогда не умирают, они попросту продолжают воплощаться еретиками!


Э. Профет. Реинкарнации. Утерянное звено в христианстве


Шел пятьдесят второй год, отсчитываемый от начала Диоклецианового правления. Сегодня мы могли бы сказать, что шел 336 год новой эры. Еще не родился монах Дионисий Малый, еще не предложил он новое общеимперское летоисчисление, отсчитываемое от предполагаемого рождества Иисуса, позже названного Христом. Но монах ошибся в расчетах примерно на четыре года. Ведь Ирод (избивший сотни новорожденных младенцев) умер в 750 году от основания Рима, что соответствует 4 году до начала нашей эры. Ясно, что Младенец-Христос родился прежде этой даты.


Итак, ранним воскресным утром в Византии, в Константинополе, на пятьдесят втором году от восхождения Диоклециана на императорский престол, в городе не спали два человека. Одного из них звали Александром. Он был вновь назначенным патриархом Константинополя, владыкой Восточной церкви. Человеком он был ровным, каноничным, послушливым; звезд с неба не хватал, но в интригах знал толк. О том, как выглядел Александр, мы ничего не знаем. Другого звали Арием Александрийским. Арий, напротив, был известным ересиархом (переводя с греческого – главой разномыслий), вечным возмутителем спокойствия, неугомонным спорщиком, участником легендарного Никейского собора, состоявшегося за одиннадцать лет до событий сего дня. И он был стар, ему было глубоко за восемьдесят. Высокий, сухой старик, чинный и строгий. Но по временам, словно бы в противоречие самому себе – любящий пошутить, и пошутить отменно, со вкусом. Под старость у него всерьез разболелись ноги, и он еле-еле ходил, опираясь на клюку.


Оба молились, причем двум разным богам. Александр горячо молился Господу Иисусу Христу о том, чтобы злочестивец Арий поскорее сдох, очистил Землю от своего присутствия. Распоряжением императора Константина, данным патриарху Александру, Арий должен был быть возвращен в церковное общение. По мнению императора, предмета для догматических споров больше нет. «Единосущие» Сына и Отца, во избежание нестроений по церквам, следует рассматривать как «подобосущие», и тем самым предмет отчаянной полемики в Никее уходит сам собой, в церкви настает долгожданный мир. Это означало сослужение на литургии с еретиками и совместное причастие Святых Даров. Для Александра причащаться с еретиком Арием было равносильно оскорблению веры, духовному самоубийству. Он не мог себе позволить причащаться с первейшим врагом правоверия. Но неисполнение приказа императора означало немедленное низложение и ссылку (Константин не церемонился с ослушниками своей воли).


Арий тоже молился. Он молился Отцу, чтобы пережить наступающий день. Ему было нехорошо, началось это еще с вечера. А день обещал быть длинным. Воскресная литургия, а затем обед примирения в императорском дворце. Константин дал понять, что больше не потерпит никаких церковных дрязг, никаких разночтений. Решения Никейского собора 41 года от Диоклециана – приняты раз и навсегда, обсуждению не подлежат. Те, кто отказался подписать решение собора (Арий и еще двое) – были сосланы в Иллирию на два года. Увещевание подействовало. Теперь Арий, со своими ливийскими земляками Феоной Мармарикским и Секундом Птолемаидским, возвращены из ссылки, наказание с них снято. Архиепископу Александрии Афанасию – главному оппоненту Ария на Никейском соборе, разработчику никейского символа веры – Константин предложил примириться с Арием и вернуть его в свое общение. Афанасий с негодованием отказался. Тут подоспел Тирский собор. Афанасия обвиняют в приготовлении к убийству мелетианского епископа Арсения, а заодно и в колдовстве. Афанасий сбегает прямо с собора на барже, груженной лесом. Затем он прибегает под защиту Константина. Исход разбирательства – ссылка Афанасия за тридевять земель, на Рейн, в Трир (из Тира да в Трир – каламбур). Афанасий – смелый человек, несдержанный, забияка. У патриарха Александра не хватило духа повторить его маневр – сразу отказаться от общения с Арием. Испугался.


А что же сам Арий? Он совсем обессилел, изнемог в гонениях. Он с горечью сознавал, что дело всей его жизни – проиграно, проиграно с треском. И Тирский собор, со всеми его уступками арианской формуле – не более чем политиканство Константина, его заигрывание с «либералами», за этим не стояло его, Константина, опытного понимания вопроса, внятного осмысления, веры. Умри Константин (а он сильно сдал за последние годы) – власть в церкви окончательно приберут к рукам «троечники», и тогда конец подлинному христианству, христианству Христа. И теперь было уже все равно, с кем причащаться, лобызаться троекратным целованием. Арий не строил иллюзий. Он видел, что Константину нет никакого дела до догматов. Он, язычник до мозга костей, уморивший своего сына Криспа ядом, а жену Фаусту – паром в бане, – никогда не понимал природы Никейского спора и не сочувствовал ему. Константину нужно было только одно – символ новой веры, отличной от западного римского многобожия. Константин получил такой символ – Троицу. И теперь он может начать войну за объединение Запада и Востока под его, Константиновой, рукой, – за объединение веры и земли, за новую империю.


Солнце поднялось над морем. Настало время идти в храм, совершать литургию. Александр и его клир, мрачнеющие, стояли на ступенях храма, дожидаясь Ария и его союзников. Православные, пришедшие на службу, переминались у дверей собора, не решаясь войти внутрь храма прежде патриарха. Но Арий не шел. Вдруг, расталкивая толпу локтями, к Александру подбежал один из молодых учеников Ария, с криком: «Владыко, отец Арий умирает!». «Где?» Ученик махнул рукой куда-то в переулок. Патриарх сделал знак диакону из своего клира, тот помчался вслед за учеником.


Неподалеку от городского рынка располагался общественный нужник. Диакон из Александрова клира и Ариев ученик забежали внутрь. Там, задыхаясь от зловония, они увидели Ария, распростертого на каменном, залитом мочой, каменном полу. Ряса Ария была покрыта изобильной кровавой рвотой. Он был мертв.


Оставив ученика над телом своего учителя, диакон помчался обратно к храму. Подбежал к Александру, нетерпеливо его ожидавшему, сказал несколько слов на ухо. Александр поднял глаза к небу в благоговейном восторге. «Благодарю тебя, Господи! Ты услышал! И какая смерть!» Патриарх повернулся к толпе и властно поднял обе руки вверх, требуя молчания. Когда стало тихо, он провозгласил: «Братия, возрадуйтесь! Злочестивец Арий Александрийский, чья ересь сотрясала церковь многие годы, мертв. Господь поразил его, как Иуду-предателя, чье чрево разверзлось, по Писаниям. Злочестивая жизнь пресеклась нечестивой смертью. Возблагодарим же Господа!» Воодушевленная церковь, вослед за своим епископом, нараспев принялась читать «Верую». Тут же к императору был послан гонец с извещением о смерти старого еретика.


Так началась воскресная литургия в Константинополе, в майское воскресенье на пятьдесят втором году Диоклециановой эры.


***


Арий – летит. Он преодолевает тоннель, быстро адаптируется в ярком нетварном свете, заливающем Мир Душ. Здесь для Ария нет ничего необычного или пугающего. Он уже сотни тысяч раз проходил по этому коридору. Он – дома, и каждый закоулок этого дома ему ведом. Он знает, что вот-вот появится Гид – ангел, который вел Ария на протяжении всех его воплощений, сколько Арий себя помнил. Помнил? Да! К радости и изумлению своему, Арий вдруг начинает отчетливо припоминать себя. На Земле, в последнем воплощении, его звали Арий. Но это была еще не вся правда о нем. Всей правды ему не довелось узнать при земной жизни, а жаль – легче было бы носить тяготы. Но зато сейчас все единовременно встает на свои места, открывается таким, каковое оно есть на самом деле, воистину.


Арий видит себя Оригеном, учителем церкви, одно воплощение назад. И именно Оригена – себя – Арий должен благодарить, что он здесь – свой. Арий безоговорочно верит в перевоплощения (к счастью, все подтверждается). И безоговорочно не верит – в Страшный суд, описанный неким «Иоанном». В то, что «апостол любви» Иоанн мог написать такую отвратительную стряпню, как «Апокалипсис» – Арий верить отказывается. Разве что в состоянии сильного аффекта, в безудержной обиде – на мир, не желающий следовать за Христом. Вот и вся любовь, что называется.


Арий видит себя Валентином, главой гностиков. Видит себя архитектором Апполодором Дамасским, при императоре Адриане (который его и казнил). Припоминает себя Фомой, апостолом Иисуса Христа, – самым непоседливым из апостолов, ищущим самому дойти до сути вещей и попробовать ее на вкус, эту суть. И – чудеса! – он узнает себя Соломоном, сыном Давидовым, автором Песни Песней, Притч, Екклесиаста, Премудрости, строителем Первого Храма Единому в Иерусалиме. Из жизни в жизнь – апостол, архитектор, академик, аналитик. Ну и аферист, чего уж там говорить, из песни слова не выкинешь. Арий улыбается, припоминая свои художества Фомой – в Индии, когда он взял деньги на храм у раджи – и раздал их нищим (чуть не содрали с него кожу за такие инвестиции). Пять «А», пять векторов внутри одной души, точно вершины в соломоновом пентакле.


Начинается движение. Ария окружают души, дорогие ему, с которыми он взаимодействовал сотни и тысячи раз, в этом воплощении и в предыдущих. Души из его, Ария, кармической группы. С неподдельной радостью они аплодируют возвращению Ария Домой (в Мире Душ так принято). Многие из них умерли еще до Ария, многие продолжают жить и после того, как умер Арий. Но здесь это не имеет ровно никакого значения. Потому что душа воплощается в теле не полностью, а лишь отчасти, процентов на тридцать-пятьдесят; с этой точки зрения, ее пребывание в Мире Душ – вечно. Некоторые наиболее продвинутые души умудряются воплотиться в двух телах одновременно. Но это не система.


Вот – император Константин. В одном из воплощений он – апостол Андрей; в другом – Давид, отец Соломона; в третьем – Моисей. А вот и Николай Чудотворец, разбивший Арию нос на том самом Никейском соборе, он же – апостол Петр. А вот и непутевый Афанасий, враг номер один; ну здравствуй, дружище Симон Зилот! Вся апостольская группа – в сборе. Недостает Марии Магдалины, но она на задании, подлетит чуть позже.


Я должен был догадаться! – радостно заявляет Арий, он же Фома. Ухмыляется. Посылает импульс любви всему собранию. В ответ Арий получает удвоенную порцию любви, водопад любви. Какие там враги, какие там убийцы?! Одни лишь вечно-родные физиономии (если можно это здесь так назвать), с которыми съеден пуд соли, выпито море радостей и горестей. Все они идут друг другу на воплощение матерями, сестрами, отцами, племянниками, оппонентами, судьями, карателями, учителями и учениками. Регулярно меняют пол, чередуются женщинами и мужчинами. Но ничего не происходит из жизни в жизнь по большому счету, кроме театра, кроме карнавала. Спрашивается, зачем же мы играем во все эти игры? Уроки! Мы извлекаем уроки, мы тренируем наши души любовью. Чтобы однажды мы смогли вернуться в свой окончательный дом, слиться с Творцом и стать Им.


Из-за спин присутствующих выглядывает Александр Константинопольский (приглашенная душа, из соседнего кармического круга). В астральных своих ладошках он держит пузырек (вернее, астральную проекцию пузырька). Он тоже улыбается, но загадочно, если не сказать – глумливо.


– Как договорились, – говорит он Арию.


– Спасибо, добрый человек, – улыбается Арий. – Пособил старику. Но яд у тебя – мадера. Бочкой отдает.


– Химия еще плохо развита на этой планете, – констатирует «Александр». – Со временем мы научимся делать это лучше.


– Арий, на Совет!


А вот и Гид. В Мире Душ у него трудно выговариваемое имя, наподобие эльфийского. Арий зовет своего учителя Феодос. Когда воплощается в Руси-России (а такие случаи известны) – кличет Федотычем.


– Готов! – отзывается Арий. – Здорово, Феодос! Как вы тут без меня, справляетесь?


– Твоими святыми молитвами, – отвечает Феодос меланхолически-иронично.


– Проваливай, гнусный еретик, – говорит Константин-Андрей от лица всего собрания. – На Совете дадут тебе тумака, и полетишь прямой дорогой в ад, в кипящее озеро. Будете там вместе с Иудой Искариотом жариться, точно барбекю.

– Не слушай этого пустомелю! – Арий не успел заметить Иуду из Кариафа; тем временем, Иуда (когда-то Иуда) перемещается из-за спин собравшихся и встает рядом с Андреем. – Все будет отлично, вот увидишь.


– Да знаю я, – говорит Арий-Фома. – Пересечемся после Совета. Без меня ничего не планируйте, сразу предупреждаю. Чтобы потом не было жалоб, что я вам все испортил.


***


В этот момент все правоверные христиане, читающие труд сей, плюнули, перекрестились и пошли прочь. Счастливого пути, братья и сЕстры. Мы продолжаем с теми, кто остался. Никто не остался, все ушли? Превосходно. Я, некогда Арий, буду говорить сам с собою, словно бы старый брюзгливый дедок, в абсолютной пустоте.


Но нет, пустоты не будет. Из темноты беспамятства выходят души. Еретики, сгоревшие на всевозможных кострах (в том числе тамплиеры). Сгнившие в тюрьмах философы. Женщины и дети, убитые только за то, что осмеливались исповедовать свою (катарскую) веру, отличную от официальной, – там, у Монсегюра, на юге Франции. Зарубленные мечом, запытанные в подвалах, утопленные в каналах Амстердама и Брюгге. Повешенные. Сожженные в своих раскольничьих скитах. Красивейшие женщины Европы, истребленные под видом ведьм. В большинстве случаев – просто отказавшиеся спать со своими будущими палачами. Мыслители, запуганные и запутавшиеся; мистики, не получившие ответов на свои вопрошания о Боге. Тысячи людей, проклявшие Бога и Его творение, осудившие Бога за то зло, которое Он отказывается сдерживать, – и сгинувшие в своем отчаянии. Люди, по глупости открывшие свои тайны на исповеди – и наказанные за это казнью своих друзей. Царевич Алексей, «Овод». Не счесть таких историй.


Кажется, Дэн Браун что-то говорил об иллюминатах? Верно, они тут как тут. Джордано Бруно, сгоревший как свеча на площади Цветов в Риме. Галилей, которому заткнули рот, показав орудия пыток. Ньютон, обнаруживший приписки к Евангелию и испугавшийся печатать эту правду. У них тоже свой счет, и этот счет – подлежит оплате.


(А потом простецы с изумлением вопрошают, отчего это монахи вылетают из парижских окон, да прямо на якобинские пики. А чему тут удивляться? А то, как складно в России горели и рушились православные храмы после 1917 года, когда священники тысячами гибли от пуль красных дьяволят – спросите себя, к чему была устроена эта вакханалия? А Тридцатилетняя война? Неужели католики всерьез рассчитывали, что можно безнаказанно сотнями лет жечь людей, и это сойдет им с рук?)


Души однажды загубленных людей сосредоточились вокруг души, которая когда-то называла себя Соломоном, Фомой, Оригеном, Арием, Несторием, Максимом Исповедником, Антонием Падуанским, Якобом Беме, Боттичелли, Карло Гоцци, Шуманом. Словно бы армия мертвых встает за спиной у Арагорна, будущего короля Гондора. Мы рассчитываем на тебя в этом воплощении, говорят они. Ведь ты – один из нас. Ты был пытан, ты горел. И мы хотим, чтобы ты отомстил за нашу бесславную смерть. Чтобы ты сказал за нас слово на Новом Никейском соборе. Чтобы ты довел свое дело, начатое Арием, до логического конца – упразднил ублюдочную троицу, во имя которой нас убивали. Чтобы ты низверг с алтарей позорное орудие казни, именуемое у них орудием нашего спасения. Чтобы ты заставил их отказаться от вздорной мысли, что Иисус из Назарета – Бог, что Он искупил наши грехи своей крестной смертью, что мы – грешны и прокляты от Адама. Пепел Клааса стучит в наше сердце, и этот пепел – мы сами. Сделай то, к чему ты призван, – и наша гибель не будет напрасной. Тогда мы успокоимся.


Братья мои и сестры мои, отвечает им некогда Арий. Месть – скверное чувство, сотканное из низких вибраций агрессии, обиды и страха. Поверьте: вы все уже не по одному разу рождались, чтобы мстить за себя. Последний раз вы приходили сюда гестаповцами, а ваши жертвы – некогда ваши палачи – затравленными евреями прямиком отправлялись в печи Освенцима. Это бессмысленно, говорю я вам. Те, кого вы убивали в прошлый раз, готовятся к реваншу, и они получат такую возможность, помяните мое слово, – но этому не будет конца, если кто-то не остановится первым. Остановитесь. Вспомните у апостола Павла: «Не мстите за себя, возлюбленные». Правда, потом он смешно написал: «… но дайте место гневу Божию». Бог – не гневается, вы должны знать. Если Он гневается, то это – никакой не Бог. Савл из Тарса может гневаться, не переставая, что он и делает всю дорогу, из жизни в жизнь; Бог – никогда. Удивительно, но когда-то Павел был Гомером и Франциском Ассизским. Как это примиряется в одной душе – не могу знать, здесь тайна. Но однажды я узнаю.


А сейчас – давайте немного постоим в молчании и поразмыслим. Мертвые молчат, и Арий молчит вместе с ними. Наконец, Арий говорит:

Братья и сестры! Все на этом свете идет своим чередом, своим кармическим темпом, и ускорить ничего нельзя. Я, со своей частной правдой, слишком поторопился на Никейском соборе. Народы не готовы были принять Иисуса-человека, им нужен был Христос-Бог. Человечество не может так просто отказаться от веры в идолов. Оно еще очень незрелое, как капризные дети. Им, народам, по большому счету, все равно, во что верить – в раскрашенный пень, в золотого тельца, в Артемиду Эфесскую, в Божью Матерь или в Никейскую Троицу, невелика разница. Важно, как человечество верит. Если оно запросто готово, ради своей частной правды, сжечь своего оппонента или заткнуть ему рот – вера дефективна и убога. Миллиарды верят убого; это – факт истории, многажды доказанный войнами и кровью. Напротив: если единичные люди из миллиардного сонма правоверующих готовы поступиться своей частной правотой во имя любви, во имя ненасилия – считаем, они готовы принять новое слово, подняться над собой. Старая Никея была не готова принять, и мой сломанный Николой Чудотворцем нос – тому пример. Посмотрим, откликнется ли Никея Новая, и останется ли в порядке мой нос. Честно говоря, не уверен. Так для кого же я стараюсь: для миллионов или для единиц? Для единиц. Но это меня не страшит. Как Иисус часто говорил нам: не бойся, малое стадо! Нас было 12, потом 70, потом 500. И мы – перевернули мир. Вернее, мы вспучили его, как закваска вспучивает тесто. Теперь мы рискуем угореть, задохнуться в собственной вони. Надо скорее открывать окно, проветривать.


Недостаточно указать человечеству на то, что оно задыхается в своем идоловерии, под видом веры в самых благих и милосердных богов. Выдуманных богов, лакированных богов, утилитарных богов, богов от хворей, от бедности и от бессилия – больных, бедных, бессильных, ущербных богов – как и те, кто их выдумал. Что люди и до сего дня падки на чудеса и знамения, в ущерб слову истины и состоянию просветленной души. Чудеса – это те же идолы, идолы-события. Истина выше чудес и знамений, выше экстаза, выше догмы. Свидетельствовать об Истине, свидетельствовать о Свете, свидетельствовать об Огне, свидетельствовать о Любви – вот к чему призывает нас наша вера.


***


Итак, я, некогда Арий, сижу в одном из питерских офисов и сочиняю доклад для нового Никейского собора. Раннее утро, непривычно холодный май 2009 года. У меня не выходило сберечь свои книги, их постоянно жгли, затыкая мне (нам) рот. Но рукописи, как известно, не горят; они печатлеются на скрижалях сердца и однажды проступают на свет. Можно сжечь книгу или человека. Но нельзя истребить душу, ибо она бессмертна. И она вернется, чтобы завершить дело, к которому была призвана тысячелетия назад. Доклад написан в свободной форме, на стыке философского эссе, площадной проповеди и юмористического рассказа. Юмористического? Еще бы! Среди нас, в нашей обойме – О.Генри, мастак на такие дела. И потом: кто хоть однажды побывал на средневековых соборах – тот в цирке не смеется. Клоунада еще та; клоуны – мы, а зрители – весь мир.


Посмотрим, насколько мы – Арий и другие персонажи внутри одной моей личности – готовы к манифестации универсализма, к докладу на Новом Никейском соборе. Отмечаем: готовность – выше среднего, но надо усилиться.


Труды Ария – уничтожены. Но сейчас он может говорить открыто. У него есть Интернет и персональный сайт.


Труды Валентина – уничтожены. Но нынче он в состоянии восстановить свою систему и улучшить ее. А заодно и упростить, потому что гнозис – самая запутанная доктрина на свете. Одна только «Пистис София» чего стоит. Но, в самом средоточии ментальных гностических нагромождений – сияют алмазы первой величины. Их надо там сыскать, очистив от наслоений. Блаватская – пыталась, и небезуспешно.


Труды Оригена – испорчены ревностными учениками (вымарываниями и дописками). Исходный текст столь же похож на нынешний, как носилки Мак-Горни на косилку Мак-Кормика. Сегодня Ориген готов не просто восстановить свою доктрину, но существенно усилить ее по целому ряду пунктов.


Соломон за свою недолгую жизнь написал 1005 песен, как свидетельствует Третья книга царств (3 Цар. 4.32). В Библию попала всего одна. Зато какая! Ориген пытался толковать «Песнь Песней», но немного заплутал. Выберется.


Книги Нестория – уничтожены. Восстанавливать их – резона нет. Но давний спор о Христородице – следует освежить. Дабы Несторий не обиделся на невнимание, приведем здесь название его последнего опуса: «Трактат Ираклида Дамасского».


Труды Максима Исповедника – меркнут перед тем, что он предпринял, оставшись один на один со своей правдой. И чем он заплатил за эту правду (языком и правой рукой).


Проповеди Антония Падуанского – сохранились в целости. Потребного для нынешнего синтеза в них мало (оттого, видимо, и сохранились). Но Антоний – спас от разгрома общину катаров в Римини, вел

переговоры с альбигойцами в Тулузе. Неспроста. Антоний искал вторую точку зрения, его гнал внутренний инстинкт, чутье на правду.


Сандро Боттичелли книг не писал. Он рисовал языческих богинь, иногда сбиваясь на иконы (по заказу от дома Медичи). Однажды ему позировала Мария Магдалина. Правда, тогда ее звали Симонеттой Веспуччи.


Книги Якоба Беме – читать невозможно. Есть расчет, что в этом воплощении Якоб одумается – и напишет проще. Ссылки на инвольтацию эгрегором Гнозиса – несостоятельны, Яша.


Карло Гоцци был венецианским драматургом. Он, как никто, понимал игровую природу Вселенной. От персонажей до Божественной Комедии – ровно один шаг: перестать быть персонажем, сорвать с себя маску и сделаться тем, что ты есть на самом деле – Атманом.


Важно подчеркнуть: мы попали в информационную эпоху. Резко возросла скорость сбора и анализа данных, расширились горизонты обзора. Мы можем одновременно открыть десять книг и читать их вразбивку, не выходя из дома. А сами книги – будут храниться на противоположной стороне земного шара. Очень удобно.


Еще одно. Сегодня за ереси – не сжигают. Могут проломить голову топором, как Александру Меню, – но это не система. За писания, подобные моим, еще пару сотен лет назад меня бы истребили, факт. Сегодня максимум, что сделают – отлучат от церкви. А я – их (и такое кармическое право у меня есть, не надо сомневаться). Как там у Кэрролла, Траляля и Труляля: «Подеремся часов до шести, а потом пообедаем».


Что есть Новый Никейский собор в нашем понимании? Виртуальное место для дискуссии, размером с планету Земля. По правую руку от Председателя Собрания расселись все участники организованных религий: правоверные христиане, правоверные иудеи, правоверные мусульмане, правоверные индуисты, правоверные буддисты, правоверные конфуцианцы, правоверные коммунисты, правоверные либералы. Они правы друг перед другом, считают вправе считать себя правыми (а всех остальных – неправыми), оттого и место им – по правую руку, а не по левую. И вообще они не понимают, на каком основании они должны присутствовать на этом соборе. Они спасают свою душу, и им ничто не в силах помешать. Разве что треклятые еретики, которые вьются вокруг их неколебимых установок, точно навозные мухи.


По левую же руку собрались все те, кто сомневается в собственной правоте – и в правоте конфессии, от которой они однажды отпали, будучи изначально инициированы в ней по праву местности, где родились, и по праву семей, в которые пришли рождаться. Те, кому недостаточно частной правоты одной веры, одной точки зрения. Кто не станет отрекаться от своих убеждений во имя принадлежности к группе или партии, для сохранения плохо понимаемого единства. Те искатели и интеграторы, кто готов примирить в своем синтезе правоту двух и более вер – и пренебречь обоюдной, взаимной неправотой этих вер. Это – люди направления New Age, теософы, пограничники-универсалисты. Они сектанты? Возможно. Но что есть секта? И обусловлена ли правота секты численностью ее членов? Коли так, то Максим Исповедник – сектант, состоящий в секте из одного себя. Вселенская Церковь Христова оказалась неправой. И однажды она признала правоту Максима. Одновременно, она тем самым признала, что по вопросу о монофелии Вселенская Церковь однажды превратилась в многомиллионную секту, вставшую поперек Истины.


Эти люди, сидящие по левую руку – еретики? Еще бы. Потому что их синтез не предполагает полного или даже частичного согласия с установками организованных религий. Разночтения, разномыслия, разногласия – неизбежны. Но этому не следует ужасаться. Ересь – это норма жизни. Истина, довольная собою в своей окончательности – это ложь. Еретики – в меньшинстве? Как и всегда. Апостолы тоже когда-то были в меньшинстве, ничего нового.


За спинами у спорящих стоят свидетели. По правую руку – сонмы святых, подвижников, мучеников за веру. Так было и при Старой Никее, когда в первых рядах сидели страстотерпцы, пострадавшие во время Диоклециановых гонений (выколотые глаза, сожженные руки, выбитые зубы). Сегодня, в Новой Никее, за креслами левой руки стоят все мученики новой волны, потерпевшие от религиозного насилия, из разных концов земли. Стоят там и духовидцы, чьи пророчества были прерваны церквями, от лица которых они выступали. Дух, угашенный таким образом, пророчество, уничиженное таким образом, – ищут выхода. Согнутая ветка ищет распрямиться, арестант просится на волю. Стоят матери самоубийц, которых не дали похоронить на освященной земле, запретили отпевать. Стоят матери умерших младенцев, которых не успели окрестить, а священник сказал: извини, мать, твой ребенок в аду. В православии каждый мученик – на учете, за ним закреплена поминальная дата, точно персональная пенсия. Мучеников самого православия никто не учитывал, и календаря на них нет. Есть только незастывшая боль, что стучится в сердце, как пепел Клааса, и хочет быть услышанной и разделенной.


Кто подаст сигнал к началу работы нового собора? Вот эта книга. Кто будет председательствовать на соборе? Единый (Константину как модератору доверия больше нет). Никейское дело – не завершено. Арий не подписал орос, символ новой веры. Так что новому собору – быть.

## Картина 1. В поисках Троицы


Тезис 1. Бог – это и Отец, и Мать

М. Фокс. Новая Реформация


Многие религии говорят о Боге в мужском роде.

В моих глазах он и Мать, и Отец. Чтобы встретиться с Богом в его материнской форме,

Мы должны пройти через любовь.

X. Джебран


Если София есть Вся Тварь, то душа и совесть Твари –

Человечество – есть София по преимуществу. Если София есть Церковь, то душа и совесть Церкви

– Церковь Святых – есть София по преимуществу. Если София есть Церковь Святых, то душа и совесть Церкви Святых – Ходатаица и Заступница за тварь перед Словом Божьим, рассекающим его надвое, Матерь Божия, «Миру Очистилище» – опять-таки есть София по преимуществу.

П. Флоренский. Столп и утверждение

истины.

### Антиохия, поместный собор (в кулуарах), незадолго до Никеи. Арий и Афанасий. София


Афанасий. Безумствуешь ты, Арий! Большая ученость доводит тебя до сумасшествия.

Арий. Где-то я уже слышал.

Афанасий. В Деяниях, Фест говорит Павлу. Потому что чем дальше в лес, тем больше ты идиотничаешь и ерничаешь. Надоело уже пререкаться с тобой.

Арий. Полегче. Я в два раза старше тебя. Имей элементарное уважение к оппоненту. Спрашиваю еще раз: куда помещаешь Святую Софию?

Афанасий. Я тебе уже сказал: София – это Логос, Слово, Небесный Христос.

Арий. Тогда почему – «она», женского рода? Премудрость, Художница Творения? Она же – Хокма иудеев? Почему сразу не сказать – Логос?

Афанасий. Вообще не понимаю, из-за чего сыр-бор. Что это меняет.

Арий. Очень просто. Есть два типа премудрости. Премудрость божественная – Логос, и премудрость тварная – София. Логос символизирует Ум Божий, София – Красоту Божию. И они встречаются в творении, как бы совместно образуют его.

Афанасий. Ересь! А Гнев Божий что тогда символизирует?

Арий. Я же и говорю, что вы не в состоянии подвинуться ни на пункт. Уткнулись в свою троицу Отец-Сын-Дух – и носитесь с нею по церквям, как дурни с писаной торбой. Пошире надо смотреть на вещи. Неужели непонятно: как сейчас установим, так и будет жить Церковь тысячелетиями вперед. Ни к чему пороть горячку, а надо немного подумать еще. Помоделировать, так сказать.

Афанасий. Мне так сдается, что ты решил нам навязать Богиню-Мать.

Арий. А почему нет? У иудеев душа – руах – женского рода. У греков, пневма и плерома – среднего, но ближе к женскому, согласись. Я, кстати, отказываюсь ассоциировать      Богиню-Мать и Святой Дух.

Афанасий. Следующий шаг – дьявола в Троицу сосватаешь. Троица – не резиновая, сразу тебе говорю.

Арий. Нет, давай все-таки вернемся. Афанасий, у тебя мама есть?

Афанасий. Есть.

Арий. А папа?

Афанасий. Папа умер.

Арий. Видишь, у тебя есть мама и папа. Почему всему творению отказываешь в таком же самом праве?

Афанасий. Потому что не надо путать дела Божии и человеческие.

Арий. Ты трактаты Гермеса Трисмегиста читал когда-нибудь?

Афанасий. Читал, бросил. Неудобоваримо. Языческая муть. Гностики просто кипятком писаются по нему.

Арий. А мне понравилось. Он так говорит: что наверху, то и внизу. Соответственно, верно и обратное. Есть семьи у животных, есть семьи у людей. Почему не предположить, что и у Бога есть семья?

Афанасий. Это не аргумент. Берем полевой цветок. Кто у него жена?

Арий. Пчела, разумеется. Вернее, наоборот: пчела у нее муж. Залезает вовнутрь, копошится там. Потом цветок зачинает, образует плод. Потом разбрасывает семена. Семена падают в почву, вырастают детишки у цветка-мамочки.

Афанасий. Ну хорошо, допустим. Хотя дурь немыслимая. Я не сказал, что я с тобой согласился, просто пытаюсь довести твою мысль до логического абсурда. Бог-Отец – первая ипостась. Бог-Мать – вторая. Бог-Сын – третья. А куда Святой Дух денешь?

Арий. Никуда. Нет его там.

Афанасий. Почему это?

Арий. Предположим, есть Солнце. И есть – солнечные лучи. Почему я должен лучи приравнивать к Солнцу? Солнце испускает лучи, но лучи без Солнца не живут, и самостоятельной миссии у них нет. Афанасий, ты часто пукаешь?

Афанасий. А ты?

Арий. Глупая еврейская привычка отвечать вопросом на вопрос. Пукаю ли я? Да постоянно! Вообще не держится. Доживешь до моих лет – поймешь, каково старику живется. Вот и прикинь: должен ли я, Арий, рассматривать свое пуканье как некоторую самостоятельную субстанцию, со своей внутренней жизнью, неслиянной и нераздельной с моей?

Афанасий. Ты просто уже нюх потерял, богослов вонючий. Одно дело – Дух Божий, глаголавший пророкам, почивший на апостолах как огненные языки. А другое совсем дело – твоя старческая вонь. Нечего тут и сравнивать.

Арий. Ты, главное, не нервничай. Я, кстати, Бога-Сына тоже не рассматриваю в Троице.

Афанасий. А что, разве Христос – не Бог?

Арий. Нет. С какой стати. Сын Божий – еще не обязательно Бог.

Афанасий. «И Слово стало плотью – и обитало среди нас, полное благодати и истины» – это что, не свидетельство? «Я и Отец – Одно» – не свидетельство?! (Афанасий явно нервничает).

Арий. Это слова, написанные на пергаменте. Иоанн видел перед умственным взором одно, когда писал, ты видишь другое, я – третье.

Афанасий. Дух Божий продиктовал Иоанну! И Дух свидетельствовал Христу о том, что Он – Бог. Какие тут могут быть споры, я в толк не возьму.

Арий. Есть научные факты – типа, теорема Пифагора. Есть факты веры. И есть художественные образы. Бог-Слово, однажды приезжал ученый индус, они себя называют «брахманами». Рассказывал, что у них на Востоке у богов есть так называемые аспекты, которые тоже почитаются богами. Например, Шакти – Богиня-Мать. От нее почкуются Кали – богиня уничтожения, Лакшми – богиня достатка, и еще десяток других богинь. Смекаешь? Бог-Логос, Сын Отца – принимается. С таким же успехом, можно придумать Богиню- Софию, Дочь Отца. Иисус из Назарета, воплощенный от Логоса, подобосущный Логосу, аватара Логоса, в восточном смысле слова, – нет возражений. Но причем тут Бог?

Афанасий. Единосущный Богу, а не подобосущный – сколько раз можно твердить! И что за аватара еще такая.

Арий. Пример приведу, на понимание. Ты когда-нибудь видел, как пекут антиохийские вафли на местном базаре?

Афанасий. Видел. И что?

Арий. Пекарь берет вафельное тесто, выливает его на горячую фигурную форму, а затем что есть сил прижимает к этой форме такую же. Держит минуту – а затем отбрасывает получившиеся вафли на поднос. Если вафля пригорает, он ее выковыривает из формы ножиком. На одной стороне вафли – тиснение в форме рыбы, на другой – буква «А». Вопрос на понимание: вафля единосущна с вафельницей – или подобосущна ей?

Афанасий. Арий, знаешь, в чем твоя проблема?

Арий. Знаю. В том, что я трачу свое драгоценное время на таких упертых дебилоидов, как ты. Афанасий. Нет. Ты рассуждаешь о Боге по-человечески. Все твои примеры, что ты привел – они профанация Божественного Промысла, его унижение. Ты сравнил Бога-Логоса с вафельницей, – и у тебя внутри ничего не шевельнулось даже, и мысль не закралась, что пекарь вафлю творит, а Отец Сына – порождает. Ты еретик не потому, что ты дикий язычник или глупый обыватель, а потому, что ты со всей своей ученостью, со всем своим багажом, пытаешься пролезть в Царствие Небесное, как верблюд в игольное ухо. И не пролезешь, заверяю тебя. Арий, ты не прост, ты сложен, но твоя сложность – синоним разъятости. Дети – они цельны, они просты. Будь как дети, Арий. Это не я тебе говорю, но Христос. Прими, если угодно принять.

Арий (через паузу) Устыдил ты меня. Я подумаю над тем, что ты сказал, но позже. Ты навел меня на одну знатную догадку. Написано у Матфея: «Авраам родил Исаака». Это что, истина в последней инстанции или фигура речи?

Афанасий. Это образ. У иудеев так принято считать.

Арий. А кто по факту родил Иисуса, можешь сказать?

Афанасий. Богородица.

Арий. Что-то я плохо расслышал. Как ты ее назвал?

Афанасий. Мария из Назарета, мать Иисуса. У нас повелось Ее так называть, в своем кругу. Раз Христос – Бог, значит Мария – Богородица. По-моему, логично.

Арий (пораженный). Ты даже представить себе не можешь, как это логично. Иисус – Бог. А Мария из Назарета – Богиня?

Афанасий. Нет. Земная женщина.

Арий. Ты всерьез уверен, что земная женщина может родить Бога?

Афанасий. Если она чистая и непорочная Дева – да. Без мужнего семени, без оскверненного соития, без рушения девства при зачатии и рождении.

Арий. Так только Богиня и может родить. Земная женщина – без брака, без мужа, без брачного ложа, без семени, без зачатия и без рушения девства при родах – не родит никогда. Таких примеров нет и не будет. Ты меня все попрекаешь земными примерами. А я смотрю на вас и думаю: ребята улетели в космос, а на землю возвращаться не хотят. Знаешь, что будет, когда вы Христа признаете Богом, когда победит ваша точка зрения?

Афанасий. Что?

Арий. Мария из Назарета будет немедленно признана Богиней. За скобками вашей пресловутой троицы. Возникнет богородичный культ. Ей будут поклоняться, воздвигать статуи и храмы, писать иконы. Христу не будут так поклоняться, как Ей. И знаешь, почему?

Афанасий. Ну?

Арий. Потому что Богиня, рождающая Бога – превосходная пара для почитания. Деваки и Кришна, Изида и Гор. Все бы и ничего, но один вопрос. Какое отношение это будет иметь к Иисусу из Назарета? К Его учению? К Его этике? Скорее всего, никакого. Очень быстро все это выродится в банальное идолослужение, в обряд. Ты любишь Христа, Афанасий?

Афанасий. Да.

Арий. Тогда я призываю вашу группу еще раз все взвесить. Подумайте о Богине-Матери, о Софии. Перестаньте все время оглядываться на иудейский закон, этот закон изветшал. Хватит вам быть иудеями с этим патриархальным уклоном, с этим давлением Отца над Матерью, с беспонтовым обрезанием и бараньей жертвой за грехи. «Авраам родил Иисака». Мужики не рожают, это тупость; Сарра рожает! А до этого она еще и носит Иисака, а потом – кормит грудью, ночами не спит. Возьмите Бога-Логоса (Сына) – и Богиню-Софию (Дочь). Вот вам две ипостаси. Отца рассмотрите как непроявленного Бога, которого «никто никогда не видел», по Иоанну. Не делайте его ипостасью, выведите его за скобки. Закрепите Отца и Мать за Логосом и Софией соответственно. Ведь Сын когда-то становится Отцом, а Дочь – Матерью, это – естественный ход вещей. Тогда Иисус – аватара Логоса-Отца (не Бог), а Мария – аватара Софии-Матери (не Богиня). Отец плюс Мать – двоица, два извечных начала.

Афанасий. А третья ипостась такого Бога?

Арий. Иисус.

Афанасий (обрадовано) Значит, Иисус – все-таки Бог?

Арий. Конечно. В этом смысле, как я сказал. Бог и сын Божий. И Мария, которую вы Богородицей почитаете.

Афанасий (настороженно). Она тоже?

Арий. Конечно. Богиня и дочь Божия. Здесь отличия нет. И ты.

Афанасий (с нарастающим раздражением). А я-то сюда как затесался?! Опять идиотничаешь?

Арий. Вовсе нет. Ты же ведь сын Божий, как и Иисус. Разве Христос не к этому нас звал – делаться как Он, делаться Им? Разве сам пример Марии, стоящей у Распятия – не поучение для всех матерей Земли? Разве мать, рождающая свое дитя несовершенно, в муках, в криках, в испарине, – разве она не заслужила звание дочери Божьей – за все, что она делает?

Афанасий. И что же, я по-твоему – Бог?

Арий. Перечитай Псалом 81: «Бог встал в сонме богов». Ты – бог, с маленькой буквы. Элохим по-иудейски. Сущность, обладающая знанием, волей и властью.

Афанасий. Сталбыть, ты – тоже ипостась Бога?

Арий. Конечно. Вы же без меня пропадете. Я такой же элохим, как и ты.

Афанасий. А где ты – там, разумеется, и сатана!

Арий. Боюсь, что так. Только есть сыновья, а есть – пасынки. Сатана и бесы – пасынки. Но они вернутся. Ориген так считал.

Афанасий. В каком смысле «вернутся»?

Арий. Сделаются сыновьями. Читал у Луки про возвращение блудного сына? Это Христос о них говорил.

Афанасий. Ну и когда они, по-твоему, вернутся?

Арий. В конце времен.

Афанасий. И Христос им обрадуется? Оденет их в пурпур, подарит всем по кольцу, закатит обед?

Арий. Не исключается. Когда их помоют и причешут – они, может, и ничего будут смотреться.

Афанасий. А Страшный суд?

Арий. Отменяется.

Афанасий. Ладно (Через паузу). Я жалею, что затеял этот разговор. Ты все-таки идиот. Старый пропуканный еретик. Умрешь нехорошей смертью, помяни мое слово (Порывается уходить).

Арий. И тебе не хворать. (Зовет) Афоня!

Афанасий (останавливается) Ну чего тебе еще.

Арий. Забыл тебе сказать. Цветочек – бог. Пчелка – тоже бог. Они повсюду!

### Герлиц. Якоб Беме. Дева-София


Из Божественного Ничто, из Ungrund’a в вечности реализуется Бог, Бог Троичный; Бог Троичный творит мир. Это значит, что в вечности существует теогонический процесс, богорождение. Самое время и история есть внутреннее содержание божественной драмы в вечности. Это гениальнее

всего раскрывает Я. Бёме. И менее всего это означает пантеизм.


Н. Бердяев «Философия свободного духа»


Дорогая Фредерика!


Я вернулся домой, в Герлиц, и сажусь писать тебе с первейшей оказией. Прости, что так долго молчал. Тут, конечно, никакие оправдания не годятся. Ты – мой первейший друг и собеседник, а я – просто поросенок. Простишь?


Здешний пастор, отец Герман – очень приятный человек. Какое-то счастливое исключение из всего того, что я видел доселе. Иной раз кажется, что вся эта клоунада с переодеванием сутан, когда католики рядятся протестантами, и обратно, может ввести в заблуждение только простецов. Рыла-то под сутаной не спрячешь. А рыла остались те же самые, как их ни ряди. Но отец Герман – он другой. Мы с ним часто беседуем о всякой всячине. Герлиц – городок маленький, и поговорить тут не с кем, прямо скажем (жена и дети – не в счет, они много устают от моей учености, и я не стремлюсь окончательно довести их до озлобления на меня). Скажу, что отец Герман весьма блистал бы в Гамбурге или в Лейпциге, при наипервейших соборных кафедрах, – но его как бы специально сослали в глушь, чтобы не мозолил глаза. Чем ближе к столицам, кажется, тем меньше приличных людей, такое впечатление.


Ну вот, ты опять будешь сокрушаться, что я всех сужу да ряжу, а в своих очесах бревна не усматриваю. Тут ты права, конечно. Потому что ты ангел, и я – принимаю твои укоры всецело. Но только от тебя, ты вправе меня корить. От остальных – не принимаю ничего. Пусть сначала попасут овец, как я с малолетства, до потачают сапоги до кровавых мозолей, как я же.


Недавно повторно издали сочинения Мартина Лютера, и отец Герман принес мне эту книгу на пару дней. Сказал – тебе нужно это прочесть. Я, честно сказать, Лютера недолюбливаю. Человек мало вменяемый, одержимый, в прямом смысле слова. Видел бесов, швырялся в них чернильницей. И все беды современной Европы – от него. Да, была ложь индульгенций, ложь папства. Но не всякая ложь стоит той крови, которая из-за нее льется по городам. Потому что поверх этой крови встает новая ложь, темнее прежней. Думаешь, кто мне шесть лет не давал проходу, запрещал сочинять и издаваться? Папа? Никак нет! Все те же протестантские морды… И все те же костры смердят горелым человечьим мясом, и все тех же ведьм жгут, все те же святые праведники. Что изменилось- то?.. Прости, больше не буду.


Но Лютер! Я перелистываю, справа налево, слева направо, так беспорядочно шебуршу страницами, словно бы в расчете на то, что за меня это прочитает кто-то другой, а я – просто восприму, без усилий. И тут случайно мой взор падает на кусок из Лютерова комментария на Послание к Галатам. И вот что я читаю:


"Все пророки видели в духе, что Христос будет величайшим разбойником, прелюбодеем, вором, нечестивцем, богохульником – больше которого никогда никто в мире не был".


И дальше о том же:


"Бог послал Своего Единородного Сына в мир и возложил на него все грехи, говоря: Ты – Петр, тот, который отрекся; Ты – Павел, насильник и богохульник; Ты – Давид, прелюбодей; Ты – грешник, съевший яблоко в раю, Ты – разбойник на кресте, Ты тот, кто совершил грехи всех людей".


И тут я сделался словно бы больной. Сперва, в ту же секунду – я простил Лютеру все, за эти его великие слова, все беснование, всю кровь и все костры. Ибо он изрек истину такой силы, которую до него не изрекал никто. Потом я закрыл книгу, надел башмаки и вышел из дому. Я шел, куда глаза глядят, не разбирая дороги, за городские ворота, в поля. Мне надо было остаться одному, чтобы справиться со всем этим, чтобы переварить, вместить, усвоить. Я словно бы взял себе за пазуху горящие уголья. И теперь их следовало тушить, чтобы не сгореть самому.


Громыхнуло в небе, пошел дождь. Я завидел одинокое дерево посреди ржи, спрятался под его кроной. Гроза быстро прошла, вышло солнце. А я так и остался сидеть под деревом. Редкие капли падали с ветвей, прямо мне за шиворот. Но мне это даже нравилось. Словно бы охлаждение посылал мне Господь, на мой воспаленный ум.


Мне надлежало прокомментировать Лютерову мысль. Для начала, самому себе. Да, Христос рождался не на ложах царских, но в хлеву. Посылался – не праведникам, но грешникам. Излечивал – не здоровых, но больных. Умирал – не на царском одре, коего заслуживал сверх всякой меры, но на кресте, распятый меж двумя разбойниками. Он был Агнец, взъемлющий на себя все грехи мира. Но что это означает фактически – принять грехи? Означает вот что: сделаться тем, кто грешит, войти в эту грешную вонючую шкуру. Безгрешному – унизиться до греха. Зачем? Чтобы избыть этот грех – Собою – изнутри грешащего человека.


Пока складывается, пойдем дальше. Кто грешит? Христос? Нет, но человек, в недрах которого живет Христос, как некая альтернатива безгрешия. Христос входит в человека, как Младенец рождается в коровьи ясли. Христос обитает в человеке – и терпит смрад греха, совершаемый человеком по доброй воле. Христос не имеет власти запретить человеку грешить, ибо человек свободен в своей воле. Но Он имеет власть, как Врач, пособствовать исцелению человеческому, коли человек, искалеченный грехом своим, воззовет об исцелении ко Врачу. Ибо человек больной – это человек безвольный, которому недостает сил быть здоровым. И тут требуется помощь Врача.


Но из этого следует много больше, чем высказано Лютером. Мир, первоначально отпавший от Бога, носит в недрах своих не только грех, смерть и проклятие. Но и – Христа. В каждой травинке, в каждом дуновении ветра – Христос как Всетворение, как Слово, образующее Творение. Сказано в сто пятидесятом псалме: «Всякое дыхание да хвалит Господа». Что значит «хвалит»? Значит – носит в себе, и, прозревая Это в себе, поет свою внутреннюю суть. Ибо, если бы не было бы в Творении этой предельной жажды слиться со Творцом, снова о-Божиться, – мир бы давно рухнул. Что удерживает Творение целокупно, как единую сущность, что позволяет тварям – быть? Первичная энергия Создателя, вдунутая Им в творение от Начала? Да, но и не только. Мы знаем, что всякая жизнь, явившись на свет, однажды умирает, уходит в небытие. Но здесь, под солнцем, рождение совершается снова и снова. Создатель не перестает создавать, Он – за работой. И то, что, казалось бы, обречено на смерть, уцелевает. И мало этого – как зерно, падающее в землю, дает много плода.


Что означает евангельское «зерну надлежит умереть»? Означает – старому творению лечь в основу нового. А что означает таинство преломления хлеба? То же самое. Христос становится хлебом, ломимым во имя жизни. И эту жертву Христову нам надлежит вместить в себя, вместе с хлебом, чтобы остаться в живых, опознав Христа внутри себя. Потому что без Христа – мы жизни не имеем. Христос умирает в нас для того, чтобы мы жили. Равноценно – мы умираем Христа ради, чтобы Христос жил в нас. Здесь что-то, напоминающее вечность и бесконечность, змею, кусающую собственный хвост. Христос питает нас, мы – питаем Христа. Наши души, словно бы светящиеся элементы, составляются в гирлянды и в созвездия. А Христос – обнимает все эти наши созвездия, вмещает внутрь себя, словно бы дает нам приют в Своем Сердце. И мы – становимся Одно во Христе, одна Церковь. Творение – это Храм, где мы – кирпичики. Причем Храм, не на века однажды выстроенный от Начала – но творимый каждую секунду, вплоть до обрушения кровель, словно бы Соломонов храм в Иерусалиме. Но немедля – воссоздаваемый в новой красоте, на новом месте.


Ах, как мне сделалось хорошо от этих моих мыслей. И я горячо возблагодарил Бога, что снабдил меня этими открытиями, позволил им проступить во мне. Я возвращался в город, совершенно выздоровевший и окрыленный. Вот такие, собственно, у меня новости.


Я тебя утомил своими умствованиями? Однажды ты спросила меня, в чем я вижу разницу между Христом и Девой-Софией. Мне нечего тебе ответить. Возьмем Троицу: Отец, Сын, Дух. Есть между Ними разница? Нет никакой, ибо Единое – неслиянно и нераздельно. Словами здесь не поможешь и ничего не расскажешь. Это надо было бы увидеть воочию, как Триединое Солнце. Но не всем дано. Да и не всем это полезно. Этот Свет – может и испепелить. «Ибо Бог наш есть Огнь Поядающий», так в Писаниях.


И есть ли различие между Богом и Его Премудростью? Мне было однажды такое видение, я тебе рассказывал, что Дева-София, как Премудрость Божия, спускалась ко мне, навестила меня своей благодатью. Это как история с Авдием, который пас овец, а затем на него снизошла благодать Божия, и он стал пророком. В точности мой случай. Я пас овец, и на меня это снизошло, и накрыло меня, словно покрывалом. Я видел образ – прекраснейший женский образ, из всех образов, видимых мною доселе. Я слышал ее голос – прекраснейший из голосов. Я обонял ее – так не благоухают никакие цветы под солнцем. Сколько это продолжалось? Минуту, час, год? Не знаю, потому что там, куда меня перенесли, время не течет. Потом я уже сообразил, что прошел целый день, пока я находился в беспамятстве, но овцы мои не разбежались. Они словно бы поджидали, когда я вернусь из небесного моего странствия, чтобы вернуться домой вместе со мной.


Это была Божья Матерь? Можно сказать и так. Но – как бы никогда не носившая и не рожавшая Христа, а еще только готовящаяся носить и рожать. Дева от Начала. Она говорила, говорила многое, и то, что словами не перескажешь, этих слов человеческий язык не знает. Эти неизреченные слова легли мне в самое сердце, и теперь я ношу их, они мне – словно бы маяки, по ним я веду свой маленький кораблик. Что она говорила явно? Про жемчужину – как драгоценный дар, посланный людям с небес, которым они пренебрегли. И теперь ищут эту жемчужину. Покупают целые поля, чтобы ее обрести. И – не находят, потому что не готовы найти, нечисты. Жемчужина – это не бисер, чтоб метать его пред свиньями, и не святыня, которая опрометчиво бросается псам. Это сокровище сокровенного знания и сокровенного блаженства, которое охраняет само себя, не дается в нечистые руки, и нечистый ум не в состоянии помыслить о нем.


И, прежде чем обрести сию жемчужину, нам, несовершенным, надлежит еще многое пройти и испытать, соделаться словно бы сталью, плавимой в горниле, горшками, обжигаемыми в печи. Все, что мы нажили, весь наш суетный опыт – все должно пройти испытание и переосмысление. Ибо мы должны приуготовить себя к принятию бесценного дара. В нас должна выковаться словно бы оправа под эту жемчужину, и эта оправа – ювелирное украшение души нашей.


Она говорила о целомудрии тела, о целомудрии души и ума. Мы все это понимаем настолько неправильно и убого, что и не поправишь в одночасье. Мы не понимаем, что девушка может носить природное девство – и оставаться невозможно порочной в своих помыслах, так что ее девство от природы выступает ее как осуждение, как укор. Что целомудрие – это не бесполость и не удерживание себя от соития, – но содержание своего состава в целости и в сохранности. И любая мать, которая любит своего мужа, своих детей и свой дом, которая ищет удержать все это в целости – девственная в своей основе, и пусть муж хоть каждую ночь восходит на ее ложе, ее девственность не нарушается. Напротив, горе тем женам, которые, во имя ложно понятого долга, под гнетом несусветных правил и требований, превращают жизнь своих домочадцев в ад кромешный. Они оскопляют жизнь и опресняют ее, думая тем самым, что так они служат Богу. У нас в Герлице все приходы забиты этими одурманенными своей мнимой праведностью старухами … даже заходить не хочется.


Много я наговорил, пора остановиться. Фредерика, я поросенок, я тебе пишу редко, через раз. Но это не значит, что я тебя забыл. В тебе самой живет Дева-София, ты ее как бы приютила в своем сердце, и это проступает сквозь тебя, делает тебя ангелом во плоти. Объяснить не могу, я просто это вижу. Спасибо Богу за то, что ты у меня есть. Привет от меня Карлу. Если он все еще ревнует тебя ко мне, то это просто глупо, так ему и передай.