Натали Якобсон
И имя ему Денница

Пролог

– Если у тебя достанет смелости, освободи меня!

Голос как будто звал его из гробницы, но в эту гробницу нельзя было входить никому. Ее воздвигли совсем недавно и в кратчайшие сроки. Но о том, что происходит там, уже боялись заикаться все. О ней не говорили, как будто ее вообще не было, но она была, и злая сила, исходящая из нее, часто заявляла сама о себе.

– Освободи меня! – голос прозвучал уже более четко. Прямо у него в голове. Этот голос был похож на звон золотых монет, падающих на пол гробницы. Не голос, а зов из сказки. Так джинн зовет выпустить его из лампы. Красивый голос отдавал каким-то коварством.

Пиай вздрогнул. Разве не для этого он сюда пробрался. Чтобы увидеть нечто необычное. Пока он только слышал. Он пришел сюда с риском для жизни, чудом миновав пост охраны. Значит, стоит рисковать и дальше. Терять ведь все равно уже нечего.

Он прикоснулся рукой к надписям, выдолбленным на стене гробницы. Под его живыми пальцами они не начали осыпаться, как пыль. Все, что рассказывали, оказалось ложью. Боги не поразили его, едва он ступил на проклятую землю. Огонь не испепелил его на месте. Его тело не сгноила чума. Все это были просто россказни. Город в пустыне не был проклят. Новый фараон приказал сравнять его с землей лишь для того, чтобы искоренить память о своем безумном предшественнике?

Не раз Пиай задумывался: был ли правитель Аменхотеп действительно безумен? Или тут все дело в тонкостях политики? Нельзя было ставить одного бога над всеми, в данном случае бога солнца.

Солнце! Свет! Ослепительная вспышка! Падение! Пиай зажмурился. Все пронеслось перед глазами так быстро. Он чуть не ослеп оттого, что на миг увидел. Какое-то жуткое божество с крыльями, все пронизанное обжигающим солнечным светом.

– Освободи меня! – голос, чуть отдававший усталостью, стал настойчивым.

Пиай послушно кивнул. Этому голосу невозможно было сопротивляться. Он звал со дна могилы, но обладал большей властью, чем все земные правители.

Низложенный бог солнца! Его ли сила здесь похоронена? Пиай многократно ваял из камня его изображения, но никогда не видел ничего подобного тому, что сейчас пригрезилось ему. Такого существа нет среди богов Египта. Оно как будто действительно выше их.

У него закружилась голова. Где-то здесь должен быть вход. Он не знал этого, но кто-то будто ему шепнул. Один из гладких каменных блоков должен податься, раскрываясь вовнутрь, подобно тайной двери.

Пиай водил руками по гладким, местами покрытым барельефами стенам, и чудо произошло, в одном месте стена поддалась, молниеносно, как если бы сдвинули крышку с ларца. Пиай глянул внутрь. Там не было темно. Где-то вдали по бокам прохода горели лампады. Оставалось загадкой, кто зажег их здесь, и как долго они горели в гробнице.

Голос больше не звал, но Пиай все равно шагнул вперед. Ощущение было таким, словно он входит в храм. Запретный храм низложенному богу. Этот бог должен быть силен, как ни один другой.

За стеной закрывшегося прохода одержимо кричала какая-то птица. Похоже, на крик орла. Пиай не подумал, что это может быть предостережение. Он шел вперед. Его привела сюда судьба, он точно это знал. Он чувствовал.

Внутри все было не так, как в обычных гробницах. Никаких изображений привычных богов. Здесь все было иначе. Надписи, колонны, рисунки. Все иное, чем в других пирамидах. А еще каменное ложе в самом центре. Оно стояло здесь вместо саркофага. На нем лежало нечто, куда более драгоценное, чем бесчисленные сокровища, сваленные горами то здесь, то там, словно подношения.

Зачарованный юноша прошел вперед. Света луны, проникавшего сквозь верх пирамиды, хватало, чтобы рассмотреть существо, которое светилось само по себе. Лежащее тело казалось слитым из золота и все еще живым. Казалось, оно только спало. Его уже опутывала паутина, но следов тления не было. Оно производило впечатление чего-то более вечного, чем даже скульптура.

Пиай остановился и задержал дыхание. Это же дочь фараона. Та, о которой столько говорили, и о которой говорить теперь больше было нельзя. Из ее тела не сделали мумию, и оно не разложилась. Оно сияло ярче золота.

– Освободи меня, если у тебя хватит смелости…

Она ничего не говорила и не двигалась, но он слышал голос, больше похожий на шипение кипящей смолы. Он смотрел и начал кое-что понимать. Не все, из того, что говорили, было вымыслом. У мертвого золотого существа действительно были крылья. Они стелились по каменному ложу под ее спиной, как роскошный ореол. И в их обрамлении казалось, что это существо всего лишь спит.

Тень во дворце фараона

Годами раньше

Все осталось прежним, и все же что-то изменилось. Таор чувствовал себя так, как будто пришел во дворец фараона впервые в жизни. Говорили, это испытывают все, кто вернулся сюда из дальнего странствия или с поля битвы. Но сейчас дело было не в этом.

Непривычная роскошь слепила и в то же время поражала каким-то удивительным холодом. Такое бывает, когда переступаешь порог пирамиды, где лежит покойник, над которым уже провели ритуал, но смерть еще рядом, она еще никуда не ушла. Ее присутствие можно ощутить, хоть и нельзя увидеть.

Такого он никогда не испытывал на поле боя, хотя там люди замертво падали на каждом шагу, лилась кровь, пресекались жизни. Но там не было ощущения того, что нечто темное стоит рядом и ждет. Нечто уже наблюдает за тобой.

Таор даже оглянулся через плечо. Ощущение чьего-то присутствия рядом было таким реальным. Он не подумал о том, как могут расценить его жест другие собравшиеся. Он никогда не был суеверен. О нем могли пойти слухи, что он повредился головой. Шрам на виске у него действительно остался, хоть и спрятанный под прядями волос. В одной из битв чужая сабля чуть было не рассекла ему голову. Чуть-чуть… но как будто боги вмешались в тот миг.

А потом первая в жизни большая победа должна была оглушить его настолько, чтобы он забыл о том, как близко было то лезвие от его лба. И, пожалуй, стоило не вспоминать об ощущении того, что в тот миг между ним и нападавшим вмешался кто-то третий. Кто-то нематериальный. Боги могли все, но что если это были не они.

Когда в последнее время он думал о богах? Таор не хотел думать о них сейчас. В голову лезли лишь обрывки битвы, гноящиеся раны, отрубленные конечности и стервятники, совершающие пир на останках врагов. Он даже не знал, к кому отнести этих врагов: к хеттам, нубийцам… Египту до сих пор не было известно то племя, с которым его послали на войну. Их нападение на страну оказалось внезапным и непредсказуемым. Ни царские советники, ни пророки, ни жрецы не могли даже предположить, откуда они взялись, но им было несть числа и это будто не были люди вообще. Таор помнил, как рубил их, а они не чувствовали боли. Каждого из них было так же сложно убить, как в других битвах положить десяток врагов. И после каждого убитого их возникало все больше и больше. Их, как будто плодила пустыня. Войска фараона отчаялись, Таор тоже. Сколько они не убивали врагов, а их количество не иссякало. Разведчики не могли установить, сколько их и где их лагерь. Каждый раз они наступали с закатом, а не на рассвете, как это было положено. Таору и его подчиненным приходилось не спать ночами, а с первыми лучами рассвета поле битвы становилось пустым. Однако ночью все повторялось. Каждый новый отряд, наступающий на Таора, становился все более многочисленным. У этих воинов были непробиваемые доспехи, и кожа под ними еще более твердая, чем кирасы, в которые они были облачены. Он рубил направо и налево, как мясник, и уже знал, что ему не победить, но в одночасье все изменилось. Вражеские отряды вдруг перестали прибывать… и это произошло как раз после того, как кто-то невидимый отвел меч от его лба. Кто-то, кто говорил с ним с небес.

– Идолы, твои боги лишь идолы…

Таор поднес руку ко лбу, желая коснуться шрама. Тот голос все еще звучал в его памяти, никому кроме небес не принадлежавший. В роковую минуту юноша не видел ни одно материальное существо, которое могло бы его защитить. Так, может, ему просто показалось?

Во дворце было непривычно мало народа, но все собравшиеся взирали с любопытством, а часто с едва скрываемой завистью. Ведь он вернулся живым и победившим.

Все было задумано иначе. Его, юного и наивного, послали туда, откуда он не должен был прийти обратно. Он стал бы первой жертвой в борьбе с народом, доселе никому неизвестным, и прославившимся своей сверхчеловеческой жестокостью и силой. Поэтому главный военачальник фараона остался во дворце, других не менее почетных главнокомандующих сохранили в резерве, а самый младший по званию и наименее родовитый юноша отправился воевать с демонами. Иначе их было не назвать. Хоть они состояли из плоти и крови, но сколько в них было нечеловеческой силы и упорства.

Он испытал к врагам невольное уважение. Ни одного воина взять в плен живым не удалось, но он увел в полон множество стариков и женщин. И он уже знал, о чем попросит фараона. Сегодня был его день. Он имел право обратиться к царю с любой просьбой.

Но на душе у него все равно было трепетно. Исполнит ли фараон такое грандиозное желание, которое назрело у него. И в моральном, и в материальном плане это могло оказаться неисполнимым, но он все равно собирался попытаться. Его просьба чиста. Она исходит от самого сердца. Боги должны дать ему шанс.

– Твои боги идолы…

И опять этот навязчивый голос. Голос с небес, как он привык его называть. Хорошо, что этого голоса, кроме него, никто не слышал. Таор это точно знал. Лежа в военном шатре уже после победы, он многократно спрашивал, слышат ли его подчиненные чьи-то слова, произнесенные как будто из пустоты, но они каждый раз недоуменно качали головой. Как-то раз он спросил об этом старуху, с трудом плетшуюся по дороге, она даже испугалась, приняв юношу за умалишенного. И это даже несмотря на то, что на нем были латы царского полководца.

Хорошо, что этого голоса никто больше не слышит. За слова, произнесенные им, жрецы могли бы покарать человека смертной казнью. Фараон бы с ними согласился. Ведь он тоже бог, земной и смертный бог, как принято почитать в Египте.

Таор чтил законы страны, в которой жил, хоть сейчас и собирался их немного преступить. Против этого небесный голос не возражал, но он начисто оставил юношу, едва тот вошел в церемониальный зал.

Там собрались самые почетные гости, также в небольшом количестве. Казалось, что стражей с алебардами здесь больше, чем мирной знати.

Зал был торжественно украшен. Дорога к трону, где восседал фараон, свободна. Сегодня должны были чествовать его, но Таор не привык к таким почестям. Ему неловко было ехать во дворец в подаренной ему богатой колеснице и тем более неприятно принимать другие царские подарки. Все это казалось каким-то незаслуженным, доставшимся как бы случайно, лишь потому, что у него внезапно появился невидимый небесный покровитель.

Фанфары, лепестки лотосов, усыпавшие дорогу, крики празднующей толпы внизу под окнами… Все, как во сне.

Ты должен помнить, что у тебя здесь много врагов, которые послали тебя на верную смерть, незримо напутствовал его кто-то у входа в зал. Но здесь он был один.

Таор откинул с взмокшего лба угольно-черную прядь волос. Его считали очень красивым и что с того? У него даже до сих пор не было собственного гарема. Средства не позволяли. Так может попросить о том, чтобы фараон позволил ему оставить себе часть завоеванных сокровищ? Нет, нельзя. Он ведь уже решил обратиться к нему с другой просьбой. Прошение может быть только одно.

– Встань! – фараон велел не падать ниц, когда Таор уже опустился на колени. Странно, но обычный церемониал сегодня был нарушен во многом. Это в честь победы? Или при дворе многое изменилось, пока он отсутствовал. Сам фараон тоже изменился. Страшно подумать, но он больше походил на неодушевленное изваяние на троне. Кто-то будто наклонился к нему и шепнул что-то на ухо, но за тронным возвышением сегодня никого не было, даже рабов с опахалами согнали в самый низ.

– Ты славно себя проявил. Великий воитель достоин многого. Я назначаю тебя главным командующим над всеми своими войсками, и над всеми другими командирами.

Таор не ожидал. Слишком много почестей. Слишком много зависти, почти ощутимой волной витающей над залой. Его съедали гневными взглядами. Царедворец, не успевший зачитать указ фараона до его собственных слов, нервно покусывал губы, канцлер явно был недоволен, главный советник старательно отводил глаза. У них с Таором велись давние счеты.

Только тот, на чье место Таора назначали, угрюмо стоял в стороне. Таор нашел его взглядом. Теперь уже бывший военачальник был озабочен чем-то своим, а не речами фараона. Он старательно прятал под одеждой руку. Вначале Таору даже показалась, что она отрублена, как у вора. Но нет, кажется, рука целиком высохла. Странно, такое обычно бывает с рождения. Таор повидал на полях сражений много различных увечий и эпидемий, но такого еще не видел. Руку будто сожгли, но неподвижная кость осталась и гноилась. Если б кому-то пришло в голову мумифицировать одну лишь кисть руки на теле живого человека, то он получил бы такой вот результат. Уджаи было не узнать. Таор помнил его смелым и задиристым, гордо кидавшим вызов прямо в лицо врагов и соперников, а теперь этот затравленный взгляд, покрасневшие глаза… Что же с ним случилось? Что случилось со всеми здесь вообще? Никто не шептался, не сплетничал, никто как будто ни чем не интересовался. Таор ощутил себя чужаком, не посвященным в курс событий. По сути, так оно и было, ведь он отсутствовал очень долго. Но не настолько долго, чтобы люди вдруг стали другими… они вели себя иначе, чем прежде. Те же самые жители Египта, те же самые знатные люди при дворе, не считая множества сановников, которых фараон выбрал не из знати. К их числу относился теперь и он сам. Таор понимал, что должен быть благодарен. В прежние времена ему бы не позволили так прославиться, теперь все изменилось. Но что если эти перемены не к лучшему?

Таор до крови прикусил губу. Вот и настал момент, когда ему следует высказать свою основную просьбу. На него тут же устремились несколько пар выжидающих глаз. Перед этими людьми он давно был в долгу за свое продвижение по службе, но он не хотел сейчас думать о том, что на руку им. Он отплатит им чем-нибудь другим потом, а сейчас он собирался просить не за себя, а за целую провинцию. Теперь побежденные земли стали провинцией Египта, такой богатой и плодородной, что вряд ли хватило бы всего захваченного золота, чтобы ее выкупить. Выгода не имела значения. Он просто хотел, чтобы отпустили всех пленных.

Если б все зависело от него, то он бы уже это сделал, но решать будет не он, а человек, подобный богу, восседающий на троне. Все здесь испытывали невольное уважение перед символами царской власти в его руках, его именем, его уреем. Как решит он, так и будет немедленно сделано.

Рядом с фараоном на троне не было царицы. Ее отсутствие, правда, не бросалось в глаза, потому что кресло из слоновой кости для нее было убрано, как будто ее не ждали совсем. Фараон решил остаться один. Или так только казалось? Кто-то склонялся над ним, кто-то, будто сделанный из мрамора и золота. Вначале Таору не удалось рассмотреть. В глаза словно светило солнце, и было больно зрению… но потом он заметил изящную голову, и то, как над ней взмахнули роскошные черные крылья. Мраморные руки скользили по плечам фараона, как змеи, красивые губы склонялись к его уху, чтобы что-то шепнуть. Казалось, из этих губ сейчас вырвется огонь, а не дыхание. Золотое существо вдруг устремило взгляд прямо на Таора, и, боги, как же оно было красиво.

Фараон ждал его слов, но он забыл, о чем собирался попросить. Губы не двигались. Так, наверное, чувствует себя человек, обращенный в статую: и хочется говорить, а не можешь. И все же он собрался с силами. От него зависит будущее целого народа: обратят их в рабство или отпустят. Он должен быть сильным. Таор заговорил.

– Я не посмел бы ни о чем просить для себя самого, и все же у меня есть одно желание. Пусть кровопролитная война закончится миром, пусть земли, которые опустошены сражением, останутся независимыми, а все пленные получат свободу.

Вот и все, больше нечего сказать. Просьба или наглость? Как к этому отнесется правитель Египта? Сочтет ли фараон, что его полководец слишком многого желает? Оставит ли решение на потом или ответит сейчас? Согласием или отказом?

За других Таор всегда переживал больше, чем за себя. Это отличало его от большинства людей. Говорили, что такое качество когда-нибудь его погубит. Иногда над ним открыто смеялись. Но золотое создание за спинкой трона вдруг посмотрело на него с интересом. Как оно похоже на божество, ожившее и восхищающее. Божество с девичьим телом, темными крыльями и змеящимися прядями цвета золота. Видел ли ее хоть кто-нибудь еще? Таор не смел оторвать взгляд от ее золотых ногтей, скользящих по предплечьям правителя. Она наклонилась к уху фараона и что-то шепнула.

– Пусть будет так, – ответ правителя потряс всех собравшихся. – Пленные получат свободу, а захваченные тобою земли независимость. Никакой дани, ни одного раба… если кто-то захочет остаться на правах гостя, ему это позволял, если кому-то понадобятся средства, чтобы добраться назад на родину, им выделят их из захваченных тобою богатств. Таково твое желание?

Таор смутился. Он не высказал просьбу до конца, потому что постеснялся, а фараон все уже знал. Золотое создание выпрямилось за спинкой трона. На его губах играла лукавая улыбка, руки по-хозяйски лежали на плечах правителя. Оно ли читало мысли собравшихся и передавало их фараону? Кто оно? Вернее, она. Таор видел стройное тело, едва прикрытое украшениями и одеянием, мало напоминающем одежду египтян. А крылья… они были живыми, они двигались, они то взмахивали, то складывались в черный ореол над головой. Они действовали, как две большие руки, абсолютно подвижные и грациозные. Даже крылья птиц не бывают такими. Они были, как два пушистых лоскута тьмы, как отдельное живое существо над божественным телом.

С трудом Таор смог кивнуть на слова фараона.

– У тебя есть еще пожелания?

Второй вопрос фараона уж точно его поразил. Он не смел надеяться на то, что исполнят и первое, а ведь по традициям оно должно было быть единственным.

– Это все, о чем я мечтал – о мире для всех, – язык его почти не слушался.

Вот и все, миг его торжества кончился. Золотое существо смотрело него, казалось, смеясь. Оно ждало, что он пожалеет о том, что растратил свою просьбу впустую. Но он не жалел.

Зерно граната

У выхода он столкнулся с Уджаи. Бывший военачальник двигался, как во сне. Таор даже испугался того, как странно он выглядит. Уже похож на мумию, хоть еще и живой. Казалось, что высохшая рука пожирает его самого, как змея, прижившаяся на теле. Как такое могло произойти? Что с ним стало? Ведь он в последнее время даже не был на поле боя, вместо него воевал Таор. Юноша был знаком со многими эпидемиями. Он видел, как заражались и заболевали воины, коснувшиеся нечистой крови. У всех, кого он убивал в последних битвах, кровь была нечистой. От нее исходили скверна и зараза. Даже скорпионы сторонились лужиц такой крови. Но Уджаи не мог заразиться таким путем. Здесь во дворце было безопасно: ни поединков, ни эпидемий, никого зараженного сюда бы просто не пропустили. Поэтому он даже не задался вопросом о том, а не может ли оказаться заразным сам бывший военачальник?

Может, он выезжал в пустыню, и что-то случилось там? Таор не знал, будет ли прилично спросить о чужом недуге. Вероятно, будет лучше сделать вид, что он ничего не заметил. При дворе свой церемониал. Любопытные недостойны доверия. К тому же, бесчестно смеяться над проигравшим соперником. Таор считал, что Уджаи заслуживает высокого поста намного больше, чем он сам. Хотя, возможно, именно из-за болезни его и сместили.

Их взгляды встретились всего на миг. Уджаи первым отвел запавшие воспаленные глаза. Он хотел что-то сказать, но не осмелился и просто прошел мимо. Таор долго смотрел ему вслед. Этого убогого высохшего человека он как будто и не знал. Куда девался рослый могучий воин, который всегда и ко всем относился с высокомерием?

– Ты кого-то ищешь? – к нему уже спешил старый друг. Сменхкара, как обычно, околачивался при дворе, хоть ничего и не надеялся здесь получить. Всего лишь сын одной из наложниц фараона, он хоть по праву и считался царевичем, но мало на что мог рассчитывать. Зато он всегда был в курсе происходящего.

Таор подумал, не спросить ли его о том божестве, что стоит за троном фараона и дает ему советы, как управлять страной. Спрашивать почему-то было неудобно, как если интересуешься чем-то запретным. Возможно, не стоило спрашивать вообще, чтобы не нажить себе больше врагов, чем уже есть. Таор знал, что после сегодняшних почестей многие здесь готовы разорвать его живьем.

– Ты герой этого дня, но что будет завтра, – Сменхкара хлопнул его по плечу, мелодично звякнули граненые браслеты. Его темные волосы были красиво уложены в тонкие косы, лицо выглядело непривычно бледным, как если бы его давно не касались солнечные лучи. Кругом стояла жара, даже большие бассейны с лотосами, голубевшие по всему дворцу, не источали прохлады, а от царевича почему-то исходил неприятный холод. На коже не было ни бисеринки пота, и его рука на ощупь оказалась ледяной. Он признался Таору, что недавно разогнал свой гарем.

– Кого-то прогнал, кого-то подарил, но большую часть принес в жертву.

– Но почему? – Таор был слегка поражен. Сменхкара никогда не производил впечатление жестокого человека.

– Просто я хочу нечто большее, – загадочно пояснил он.

– Большее?

– Да, – его глаза сверкнули, как два обсидиана, навеки погребенные в пирамиде. – Плоть это так грязно, так низко. Божества сделаны из золота…

– Но, – Таор хотел возразить, что Сменхкара не бог, но вспомнил о его родстве с фараоном и промолчал.

– Скульптуры богов, я думаю только о них… Даже если бы они ожили, они ведь не физические существа, не люди… Однако, теперь у нас будет только один бог. До тебя, должно быть, уже доходили слухи, как бы далеко ты не находился.

– Один бог? – Таор до сих пор не хотел в это верить. Сама мысль казалась ему дикой. Хотя если вспомнить то божество, что стоило за троном. Одно оно могло стоить всех других богов. Живое божество вместо пантеона из статуй. Хотя нет, наверное, он ошибся. Боги не оживают и не приходят в царские дворцы. Скорее всего, это была одна из дочерей фараона. Таор даже не помнил их всех по именам. Сменхкара мог бы перечислить по именам всех. Нужно его спросить… Но даже у дочери фараона не могли вырасти из спины крылья, а из пальцев золотые когти. Такими чертами обладают только боги, не восседавшие на земном троне.

– Бог солнца Атон теперь правит здесь всем, – Сменхкара указал на солнечный диск, выгравированный на стене. Таор смутно помнил, что раньше на этом месте красовался другой символ. Теперь все изменилось. Солнце! Диск солнца! Заря! Почему прекрасный свет солнца кажется ему таким похожим на зарево кровопролитной битвы? Свет солнца, цвет крови, крики пораженных и убитых – все это как одно. Солнце и бог это тоже одно. Божество солнца! Золотая фигура за троном фараона! Она будто соткана из солнца.

Может, она ему только привиделась? Что если тот роковой удар лезвием по виску в разгаре сражения повредил его разум?

– Бог не может быть одним-единственным. Как же другие боги? – Таор ощутил лихорадочный бред.

– Тише, – Сменхкара оттащил его чуть в сторону. – Если хочешь молиться им, то молись про себя. Если станешь упоминать их вслух, то рискуешь нажить себе неприятности. С тех пор, как ты отсутствовал, все сильно изменилось. Возможно, оно и к лучшему.

– Как ты можешь так говорить?

– Просто! Я принимаю все новое, так же как здесь приняли тебя. Ты не из знати, но ты можешь подняться выше самых знатных людей, потому что теперь настала пора новых традиций.

– У меня нет высоких устремлений.

– Тогда ты сильно отличаешься от всех людей, которые мне известны. А я знаю многих.

Сменхкара поднял руку, чтобы коснуться подвески на своей шее, но рука так и повисла в воздухе. Он о чем-то задумался или внезапно что-то ощутил. Подвеска на его шее слегка блеснула. Таор только сейчас заметил, какая она странная, прямо, как зерно граната. Конечно, это не зернышко, которое вытащили из плода, а твердый рубин, которому мастера придали затейливую форму. От камня исходили какие-то токи.

– Нравится? – Сменхкара перехватил его взгляд.

Таор нехотя кивнул.

– Весьма изобретательно. Что за ювелир его изготовил?

Друг загадочно усмехнулся.

– Ювелир? – его черные брови разошлись так насмешливо, будто он услышал жуткую глупость. – Как мало ты еще знаешь.

– Я вижу, что камень редкий. Он что-то символизирует? Это ведь не солнечный диск, который, наверное, теперь положено носить всем. Знак другого божества?

Сменхкара не счел нужным отвечать.

– Этот камень еще более надежен, чем магнит. Он всегда вернется к своему владельцу, даже если ты проиграешь его или пропьешь, или подаришь, он все равно останется твоим, потому что обожжет чужие руки и снова притянется к тебе. У него может быть только один хозяин, но достать такой камень практически невозможно. Его нельзя ни сорвать, ни украсть. Только если она сама тебе его даст.

– Кто?

Сменхкара молчал, как будто вовсе не слышал вопроса. Его черные брови идеальной формы задумчиво сошлись на переносице, мускулистые руки в браслетах почему-то казались скованными.

– Я тоже хотел бы такой камень.

– Еще рано. Приходи ко мне позже, когда пройдут торжества. Тогда, вероятно, будет самое время.

Почему не время сейчас? Таор смотрел, как Сменхкара удаляется. Больше у него здесь не было друзей. Так что ему не от кого было ожидать добрых слов, но и открытого нападения вроде бы ожидать тоже было не от кого.

Он не обратил внимания на человека, стремительно продвигавшегося к нему через толпу. Лишь когда острое лезвие разрезало воздух в миллиметре от его лица, Таор отшатнулся. Оружие вонзилось в колонну. Юноша ощутил, как по щеке из пореза бежит кровь. Все, как тогда на поле боя, когда его могли убить, но только ранили в висок. Будто кто-то невидимый оттолкнул его и сейчас. Еще раз! Все повторяется. Все замкнуто, как в круге.

Таор ошеломленно смотрел, как стражи-нубийцы скрутили нападавшего. Из его руки выпал и звякнул об пол еще один кинжал. Судя по всему, он собирался ударить уже с близкого расстояния. Таор видел этого человека впервые. Смотреть на него он смог недолго. Стражи быстро его увели. Какой безумец мог решиться напасть на него прямо во дворце. Ведь сразу было ясно, каким будет исход событий.

Таор рассеянно стер кровь со щеки ладонью. Может ли оказаться так, что этот человек и впрямь безумен. Да, врагов у него здесь много: влиятельных, богатых, высокопоставленных. Естественно, никто из них не стал бы убивать его собственноручно. Достаточно было нанять кого-то. Убийцы дождались бы его в темном переулке. Тело сбросили бы в Нил. Он слышал о таких случаях. Так убирали людей, неугодных влиятельным особам. Убийц всегда подсылали несколько, чтобы у жертвы не осталось шанса спастись. Никто не нападал прилюдно. Ни один человек в своем уме не стал бы так делать.

– Его казнят прямо сейчас, – распорядился главный визирь.

Несложно будет предсказать, что произойдет дальше: виновного поставят на колени, наклонят ему голову и острое лезвие рассечет его шею. Таор не мог этого допустить.

– Нет! – он решительно поднял руку. – Сегодня день торжества. Пусть этого человека помилуют.

– Но…

– Я сам готов просить фараона об этом.

Ну вот, он опять выбрал путь прямого конфликта, как когда-то давно. Визирь смотрел на него с легким осуждением, но старался ничем не выдать своего возмущения. Он быстро отдал распоряжение, чтобы схваченного поместили в темницу. Там он пробудет до тех пор, пока ему не вынесут приговор. Визирь Панахеси был твердо уверен, что фараон прислушается к его советам больше, чем к прошениям своего полководца. Пусть думает так. Таор не собирался вступать в споры. Пока что он добился отсрочки казни, потом, возможно, сумеет сделать и большее.

Хотя зачем ему стараться для совершенно чужого ему человека, который к тому же собирался его убить? Он и сам не знал. Просто для него пожертвовать своими интересами ради кого-то другого было так же естественно, как дышать.

Кровь текла по щеке все сильнее. У Таора возникло ощущение, что кто-то смотрит на него из толпы, кто-то, кого не может увидеть он сам.

У выхода его догнал главный визирь. Панахеси был в гневе. Сейчас, когда рядом почти не осталось свидетелей, он уже не старался держать себя в руках.

– Ты не можешь просить, чтобы помиловали того, кто собирался тебя убить.

– Но мое прошение скоро будет в твоих руках. Тебе придется передать его фараону, хочешь ты или нет.

– Ты и так перешел сегодня все допустимые границы.

Границы?! Кто их установил? Таор отвел взгляд. Он знал, что просит слишком много, он ожидал, что его просьбу отклонят, но его право хотя бы попытаться заступиться за всех этих людей.

– Они не будут тебе благодарны, все эти люди…

– Мне это и не нужно.

– Только не говори, что ты никогда не мечтал о собственной власти, пусть это будет власть даже над небольшой провинцией Египта.

– Никогда, – ответ дался ему легко, потому что он всегда был честен и прямолинеен. Многих такая честность обезоруживала, вот и Панахеси внезапно отступил на шаг.

– Значит, ты не такой, как все.

– Как все, во дворце, это вы хотите сказать? Вам знакомы только те люди, которые рано или поздно приходят сюда. Я же общался с простыми людьми во всех частях света, мне встречались такие, кто был готов пожертвовать собой ради другого.

– При этом будучи не влюбленным в него?

Вопрос был ядовитым, как раздавленная змея, потому что Таор не понял его значения.

– На поле боя никто и ни в кого не влюблен, но кто-то всегда готов пожертвовать собой, чтобы спасти товарища, даже если не знает его имени, даже если никогда больше его не увидит по окончанию войны.

– Это все простые солдаты, но поднявший руку на тебя поднял ее на самого фараона, так как ты представляешь его.

– Но я хочу для всех мира и прощения, потому что знаю, что такое война. Так пусть его простят.

– Это глупая доброта.

– И все же так правильно, – Таор развернулся и хотел уйти. Чувство, что кто-то следит за ним, не проходило, и это был вовсе не великий визирь, приставший к нему так некстати с ненужной дискуссией. Он все решил для себя, он не хотел ничего менять в своих поступках или мировоззрении. Судьба сделала его воином, но он не хотел войны. Он умел сражаться, как если бы сам был одним из богов, но не видел необходимости в кровопролитиях. Если бы люди умели соблюдать честность, то они могли бы договориться обо всем мирным путем. Так он считал и не собирался изменять своего мнения.

Его доспехи мелодично звякнули, когда Таор уходил. Сандалии чуть царапнули пол.

– Ты не можешь спасти весь мир, – догнал его в дверях разгневанный голос Панахеси.

– Но я имею право попытаться.

Таор возразил ему, лишь слегка обернувшись, но золотая тень вдалеке поразила его, как вспышка молнии. Голову обожгло, сердце опалило… Что же это такое? Наваждение! Или возле уже опустевшего трона фараона действительно кто-то стоял и смотрел на него, будто на насекомое, которое когда-нибудь непременно будет раздавлено.

Всесокрушающая власть

Одним днем раньше

Они не хотели подчиняться. Бунты случались и до этого. Алаис привыкла. Новый фараон хотел слишком многого. Едва взойдя на престол, он уже повел себя не так, как все его предшественники: его отцы, деды, прадеды, вся царственная династия Египта, почитаемая наравне с богами. Аменхотеп тоже почитался земным богом, но Алаис знала, что он им не был. И он тоже это знал. С тех пор, как темный крылатый любовник покинул его, Аменхотеп, нынешний Эхнатон, сознавал, что он, так же, как и каждый простой представитель его народа, всего лишь смертный. Он не хотел с этим мириться. Уже на второй год правления он выбрал себе другое имя и другую судьбу, чем у всех, кто сидел до него на египетском троне. Он захотел стать богом в действительности. Алаис нисколько не возражала его слабым попыткам видоизмениться, ведь, в конце концов, все, что он делал, он делал ради нее.

Теперь Египтом правила она, как и всеми его провинциями. Но кому-то это не нравилось. Хоть они и видели крылья за ее спиной, но неискренне поклонялись ей, как божеству. Им становилось жутко при виде ее лица, гипнотизировавшего неземной красотой, но их смущало девичье тело.

Особенно оно смущало главнокомандующего Уджаи. По давно установленным неписанным законам преимуществ здесь он чувствовал себя самым сильным. Причем дело было не только в физической мощи, которая могла показаться всесокрушающей. Он ощущал себя главным над всеми военными силами страны, и это давало ему безоговорочное преимущество. Со всеми, кроме правителя, он вел себя бесцеремонно и заносчиво. К дочери фараона, как вначале ему представили Алаис, он зажегся низменной симпатией, но как только получил отказ, люто ее возненавидел. Когда-то он присылал ей драгоценности и цветы, а теперь готов был сокрушить стены голыми кулаками, лишь бы только причинить ей вред. Алаис питалась его яростью, как источником живительной энергии. Когда люди злятся, гневаются, неистовствуют или просто переживают из-за чего-то, их силу так легко воровать. Это все, что ей было нужно от людей – выпить из них всю жизнь, как сок из фрукта.

Хорошо, что Уджаи об этом не знал, иначе он сделал бы над собой усилие и сдержал свои эмоции. Сегодня он собрал целый полк людей, разделяющих его мнение. Он легко подбивал других на рискованные поступки. Поэтому следовало его устранить. Он в свою очередь мечтал устранить ее. Кто кого? Алаис смотрела на него, и глаза ее смеялись. Смертный не знал, с какой силой связался.

– Я понимаю, почему я должен исполнять приказы фараона, но почему я должен слушаться тебя? Почему все мы должны?

Другие не поддерживали его одобрительным гоготом лишь потому, что немного побаивались высокомерного создания с крыльями и золотыми когтями, но они продолжали стоять чуть поодаль от Уджаи. Целое маленькое войско, расположившееся полукругом в большой дворцовой зале.

Стоило изучить их всех перед тем, как уничтожить, хоть времени было и мало. Что-то подсказывало Алаис, что зачинщик здесь совсем не Уджаи. Кто-то, более скрытный и опасный, притаился за скопищем человеческих голов и тел. Она втянула ноздрями запах жестокости и зла. Кто бы не был этот человек, но сейчас он поранился, как ему показалось, совершенно случайно. Всего лишь булавочный укол. Так действовали служившие ей существа с железными когтями. Они шастали по полам дворца, и никто не отличил бы их от кошек. По запаху крови будет легко его обнаружить.

– Ты! – Алаис вытянула руку вперед и указала прямо на пораненного. – Говори сам за себя! Никто не обязан озвучивать за тебя твои мысли и желания, даже если ты привел его с войском в эту залу.

Уджаи ничего не смог на это возразить. Он вдруг ощутил, что теряет способность говорить вообще. Горло сдавило, как удавкой. Другие собравшиеся украдкой переглядывались. Они-то знали, кто их сюда привел. Но откуда узнала она? Страх и подозрение это первое оружие, чтобы смутить врага. Алаис осознавала свою силу.

Зачинщику никуда было от нее не деться. Его кровь притягивала, как изысканный аромат вина. Он обрек себя, едва выступил против нее. И уже не важно было даже, кто был он сам: один из жрецов, не поддерживавших культ Атона, недовольный чиновник или затерянный в гареме сын фараона, позавидовавший, что она выбрала Сменхкару, а не его. Алаис пошла на запах крови, попутно парализуя взглядом всех, кто попадался на пути. Те, кто видел ее, теперь знал: божеству не возразишь, ты просто не сможешь раскрыть рта, когда оно будет произносить свою истину, с божеством не вступишь в противоборство, потому что в его присутствии оцепенеешь. Глупы были те, кто посчитал иначе.

Зачинщик изошел кровью еще до того, как она его коснулась. Тело покрылось красными волдырями, словно его облили кипятком. Он разложился еще до того, как умер. Но вместе с ним сыпью покрылись еще с десяток воинов. Они то ей ничего не сделали, но погибали так же. Их число все увеличивалось, пока не превысило половину собравшихся. Уджаи смотрел и не верил своим глазам. Его лучшие люди опускались на колени или падали, распластавшись, на пол, и в мгновение ока превращались в мерзкие гниющие останки, будто кто-то выпивал из них всю жизнь.

– Вместе с каждым не подчинившимся я убью еще сорок невиновных, – пояснила Алаис. Безразлично. Как безразлично она это сказала, как будто раздавила насекомых, которые того заслуживали.

Ее золотые ногти не были в крови, но, смотря на это создание, Уджаи невольно представил, что когда-нибудь на нем будет кровь всего мира. И это существо он когда-то любил. Считал, что любил?

А разве сам ты поступал лучше, спрашивал голос совести в отдаленном уголке его сознания, разве сам ты не рубил людей сотнями в сражениях, не отдавал приказы наступать и не щадить никого. Уджаи заливал память о сечах вином. Алаис никогда ничего не ела и не пила, разве только человеческую кровь. Она не зарубила в битве сотен людей, всего извела колдовством сорок человек. Но как она это сделала… С каким удивительным равнодушием! Как будто отнять жизни людей всего мира было ее священным правом.

– Сорок это число моего бога, – все так же спокойно пояснила она, но так что б слышали все. – Запомните, что вместе с каждым виновным будут умерщвлены сорок ни в чем не повинных людей из его ближайшего окружения. Или просто дорогих ему людей.

– И так велит Атон? – Уджаи наконец-то снова обрел дар речи.

– Атон? – ее изящные брови изумленно изогнулись. – При чем тут Атон?

Казалось, сейчас раздастся ее смех, но в зале царила удивительная тишина.

– Ты сказала «твой бог», – все-таки вымолвил Уджаи. – То есть бог солнца?

И опять коварная улыбка. Что за ней скрывалось? Это существа знало, куда больше, чем говорило им всем, и даже фараону. Как ловко оно манипулировало здесь всеми и всем! Как восхитительно оно выглядело! Он ненавидел Алаис и все же не мог отвести от нее глаза. Хотелось смотреть на нее и смотреть, пока окончательно не лишишься рассудка. Так смотрит на солнце тот, кто обречен сгореть в его лучах. Уджаи чувствовал себя сейчас таким приговоренным, которого подвесили высоко в горах в пустыне, чтобы дать ему целиком обгореть – долгая мучительная казнь. Он знал об этом не понаслышке. Алаис взмахнула темными крыльями, развеивая все его иллюзии. Создание из золота, мрака и силы солнечного огня.

– Первое имя бога солнца не было Атон, – Алаис смотрела на него, уже не смеясь.

– Какая разница? Египтом правишь ты, а не он. От его имени, но все равно нам всем придется поклониться тебе. Вместо культа Атона потом будет культ Алаис, и не важно есть ли бог вообще.

– Не в твоей власти посмотреть на того, кто считался богом изначально и при этом не лишиться рассудка, человек.

Последнее слово вызвало у него гнев. Насекомое, вот, как она хотела его на самом деле назвать. Люди были для нее всего лишь насекомыми. И не важно, кто они: рабы, таскающие блоки для пирамид или царские приближенные – все они просто люди. Просто те, кто живут и умрут, от кого в итоге останется лишь горстка гниющего мяса и костей, а она – другая. В ней нет ничего человеческого.

Она больше была похожа на скульптуру, отлитую в золотых тонах. Каменные черты ничего не выражали, и вместе с тем холодное лицо казалось чем-то уязвимым, почти беззащитным. Он не мог любить ее. Ему захотелось ударить это соблазняющее лицо, такое гордое и такое невинное, в лазурных глазах промелькнула даже какая-то наивность, а потом они вдруг стали зелеными, как изумруд, как кошачьи глаза Бастед. Он не вспоминал о богинях давно, грубость в его опыте была главным, он бил женщин в своем гареме, бил шлюх на ночных берегах Нила, бил рабов и рабынь, но не посмел бы замахнуться на дочь фараона, пусть даже не настоящую, однако его рука невольно сжалась в кулак, и тут Алаис ловко перехватила ее, как будто собиралась пожать. Его поразила даже не сила этого пожатия, а то, что вся рука вдруг вспыхнула, как в огне. Какая боль! Он зажмурился, стиснул зубы, чтобы не кричать, но крик все равно прорвался. Рука пузырилась и шла багровыми пятнами. Пятна превращались в язвы, разъедающие плоть. Всего несколько секунд, и от руки не осталось ничего, кроме обуглившихся останков. Теперь он кричал во все горло, уже не сдерживая себя. А Алаис смотрела все так же безразлично, и уже не ясно было, куда устремлен ее взгляд: на искалеченного вояку или на все скопище человеческих существ в целом, абсолютно лишнее в этой зале, где поселилось божество.

Пусть оставшиеся живут, как предупреждение для других. Их меньше сорока. Алаис поманила золотым когтем того, кто на вид был самым юным и наивным. Из ее поля зрения он уже никогда не уйдет. Возможно, у него останутся целыми и руки, и ноги, но… Алаис искала место, на котором она поставит свою печать. Ухо, палец, плечо, шея… лучше прямо на лбу, под прядью волос. Она поднесла свои когти к его лбу. Они острые, как бритвы и горячие, как раскаленный диск солнца. Нужно прижать их к человеческой коже всего лишь раз, и человек станет ее рабом на всю свою жизнь.

Первое впечатление

Таор не знал, что ему здесь делать. Вроде бы он выполнил все, к чему обязывал его церемониал, и волен был уйти, но ему велели остаться во дворце на правах почетного гостя.

– Впереди дни празднеств, – объяснил ему Сменхкара.

– Каких празднеств? – юноша был изумлен. На это время года не приходилось никаких праздников, разве только… он забыл о том, что вместо всех прежних богов теперь остался только один, а значит и даты религиозных торжеств тоже перенесены на другое время. Он не стал расспрашивать об этом подробно, чтобы не показать себя простаком. В хитросплетениях светской и религиозной жизни он действительно разбирался плохо. Военное дело – вот единственное, в чем он что-то понимал.

Жаль, что воспоминания о победе были чем-то омрачены. Он часто закрывал глаза и представлял себе темную тучу над полем боя, где мертвые оживали и снова кидались в схватку. На свете, должно быть, происходит много чудес, но такого он не наблюдал раньше никогда. Многое на последней войне могло показаться странным и неправдоподобным. Казалось, что темные дворцовые зеркала в сумерках снова начинают отражать ту битву. Но кругом было спокойно. Единственным напоминанием о войне здесь были люди в убогих одеждах, снующие по праздничной толпе – то были пленники, которых он предложил отпустить, и которые пожелали остаться тут на правах гостей на время торжеств. Их можно было понять. Угощение и выпивка – вот, что прельщало здесь людей, оставленных войной без крова и лишившихся всего нажитого. Останутся ли они в Египте навсегда, подыскав места слуг? Или же, отдохнув, отправятся назад на разоренные земли, откуда они родом?

Таор даже до сих пор не знал названия этого племени. Он не понимал их языка и не мог ничего у них спросить, да и не осмелился бы вступать в разговор с побежденными. От них исходила какая- то озлобленность, что-то мрачное, и он каждый раз отводил глаза, наткнувшись взглядом в толпе на кого-то из них.

Их лица оказались на вид удивительно неприятными, кожа землистой, глаза какого-то неприятного оттенка, отдающего краснотой. Черты лица тоже имели мало общего с лицами египтян и представителей любых других знакомых ему народов. Заостренные носы, заостренные уши, брови, похожие на крылья, безгубые рты… со стариками это еще было объяснимо, но он никогда не видел таких уродливых женщин и детей. Возможно, для их племени подобные особенности внешности и считались нормальными, но египтянину было неприятно на это смотреть.

Таор внезапно вспомнил Уджаи, его высохшую конечность и безнадежное отчаяние в глазах.

Возможно, эти люди и не родились такими уродцами, а что-то случилось во время войны, что изуродовало их лица и тела. Но что? Что могло случиться с женщинами и детьми, которые сами не выходили на поле боя и даже близко не подходили к опасным территориям, где дрались мужчины. Таор недоумевал… Вероятно, в местных пустынях таилось нечто нездоровое, что так отражалось на внешности местного населения. Каждый человек красиво выглядит до тех пор, пока ничем не болен. Один наставник как-то давно в детстве говорил ему, что все люди мира, как плоды или цветы, посади их на не благодатную почву, и от внешней красоты ничего не останется. Плод сгниет, цветок зачахнет, а человек от тяжелого труда и отсутствия комфорта станет немощным и непривлекательным на вид. Насколько Таор заметил, в этом состояла доля правды. Женщины, родившиеся в бедности, действительно дурнели поразительно быстро, а вот те, что обитали во дворцах, напоминали прекрасные цветы.

Лотосы в дворцовых садах тоже казались более красивыми, чем в любом другом месте. Таор присел прямо на земле перед одним из прудов. Здесь его и нашел царский посыльный, принесший маленький свиток в золотой оправе. Он думал, что это приглашение на очередное торжество, но нет – дочери фараона прислали ему приглашение явиться и рассказать о своих военных подвигах. Внизу стояли подписи. Таор вздрогнул, ожидая увидеть новое имя, которое до этого не знал – имя того золотого создания из тронной залы. Она ведь тоже должна быть царевной, так ему показалось, по крайней мере. Но в списке были лишь уже известные ему имена царевен: Меритатон, Сетепенра, Нефернефриатон-ташерит, Анхесенпаатон. Все, кто одаривал его своим вниманием задолго до этого. Единственным странным было последнее имя: Макетатон – уже мертвая дочь фараона. Сама она никак не могла подписаться под этим приглашением. Наверное, это ошибка.

Таор не знал, что ответить на это приглашение. Сейчас он никому не мог составить компанию. В голове была свистящая пустота. Наверное, после последней битвы он немного обезумел. Вероятно, те пустыни были прокляты и не стоило туда ехать, но он должен был защищать земли Египта от нападавших. В тех пустынях он растерял всю свою привычную жизнерадостность, а вынес с собой что-то мрачное и давящее. Каждый раз, когда он пытался заснуть, битва в его снах продолжалась: свистели стрелы, вставали мертвецы, звучал голос с небес, только куда более четко, чем он слышал давно в реальности. Голос, как золотой луч, раздиравший черные облака. Кажется, вместо дождя во снах с небес лилась кровь, и он ощущал ее потоки на своем лице. Кожа окрашивалась алыми сгустками, мир вокруг становился уродливым, а голос с небес был божественно красив.

– Я выбираю тебя, – произносил он, и Таор просыпался с ощущением того, что меч, который кто-то вложил в его руку, должен истребить всех и в том числе его самого в поисках одной единственной жертвы.

Это просто сны, утешал он себя. В прежние времена он сходил бы в храм, принес жертвы и спросил у жреца совета, как истолковать эти сновидения, но сейчас остались лишь храмы Атона. Этот бог почему-то его отталкивал. Вероятно, потому что занял место всех остальных. Такая абсолютная власть пугала, и то, как внезапно это случилось. Не стало ничего, осталось только солнце. Весь пантеон знакомых богов отныне отсутствовал, был заменен лишь одним. Как будто кто-то один из членов большой семьи вырезал всех остальных, чтобы утвердиться в своей власти.

Таору это не нравилось. Но что он мог сделать? Все решает фараон, который сам почитается, как бог на земле, а простые смертные должны ему лишь подчиняться. Так устроен мир. Так устроен Египет. Но кто и почему устроил все так? Кто в действительности тот, кто прячется там, в небесах, как золотой голос? Один обитатель небес или их множество?

Раньше ему в голову никогда не приходили такие мысли. Он был простым юношей, смыслящем только в военном ремесле и самых разных боевых искусствах. Правление страной – не его удел. Переосмыслить нормы религии или структуры власти тоже ему не дано. Он просто в этом ничего не понимает.

Единственное, что привлекло его внимание в тронном зале это золотой силуэт за спинкой трона. Ничего красивее он в свой жизни не видел. Где увидеть ее еще раз? Таор озирался по сторонам. Где-то во дворце ее, конечно же, можно встретить, но где? Пока что ему не везло, хотя он слонялся туда – обратно целый день. Возможно, она до сих пор не выходила из своих покоев или из покоев самого фараона. Может ли она быть ему женой, а не дочерью, очередной царицей Египта выше Кийи и Нефертити. Но тогда, почему никто о ней не говорит, не прославляет ее имя, как это положено? Впрочем, о Нефертити и Кийе тоже никто ничего не говорил, как будто их больше и не было. А в тронном зале не присутствовал даже никто из гарема. Фараон был один, не считая золотого крылатого создания рядом с ним, которое как будто никто не видел.

Таор хотел спросить у кого-нибудь о ней напрямую, но все никак не решался. Нутром он чувствовал, что этого не стоит делать. Есть такие вещи, о которых живым людям лучше не говорить вслух, как о мертвецах, оживающих на поле боя в битве, из которой он сам недавно вернулся.

Лотосы в садовом пруду источали странный аромат, как будто запах смерти. Они все были белыми. Никакого разнообразия. А раньше здесь царило буйство красок.

Юноша откинул иссиня-черные пряди волос со лба и посмотрел на свое отражение в воде. Его лицо осталось красивым и без шрамов, как будто он не побывал только что в самой гуще сражения. Отметина на лбу в зеркале воды почему-то не отражалась. Таор нахмурился.

– Я выбрал тебя!

Что значили эти слова? Они ведь должны были что-то означать? Сейчас он тоже видел отражение неба в воде, но голос с небес не звучал. Возможно, он звучит лишь во сне. Или в том состоянии в битве, которое близко к вечному сну. Так зовут в иной мир сами боги. Именно боги, а не бог. Таор все еще считал, что их много. Но единственное божественное создание, которое он видел своими глазами, находилось где-то здесь во дворце. И оно не было истуканом, оно было живым. Как жаль, что там, в тронной зале, нельзя было подойти близко и прикоснуться, чтобы убедиться существует ли оно на самом деле. Оно говорило что-то на ухо фараону, но он не слышал слов, оно двигалось, но с места не сходило, оно обладало соблазнительными женственными чертами, но он не ощущал физического влечения, лишь какое-то безумие. Ему будто дали по голове, и он двигался, как в бреду.

«Красота богов должна пугать смертных». Надпись иероглифами была высечена на колонне недавно и неаккуратно, как будто ее нацарапали чьи-то когти, глубоко рассекшие камень. Таор заметил ее лишь потому, что сел рядом. Интересно, сколько еще во дворце появилось таких символов, которых не было раньше.

Сад пополнился изумительными зверями и птицами, названия которых Таор не знал. Наверное, путешественники завезли их сюда из таких далеких мест, о которых он и не слышал. Маленькие обезьянки, снующие по померанцевым деревьям, были черными, как демоны.

Где-то далеко зазвучал гимн Атону.

– Славься…

Какое монотонное песнопение. Вокруг как будто сразу стало темнее. Все дело в сумерках и в усталости, решил Таор, ему хотелось спать.

Страшный праздник

Его разбудило странное чавканье. Это две роскошные птицы, которых он заметил днем на деревьях, клевали на земле куски свежего мяса. Они делали это так агрессивно и злобно, что уже не казались такими прекрасными. На оперении сверкали капельки крови.

Интересно, а мясо человеческое? Таор не мог понять причину такой мысли.

Только что ему пригрезился странный сон – то золотое крылатое существо, которое он искал, сидело напротив него на земле у пруда и совершало какой-то жуткий обряд. Оно резало черных птиц и что-то шептало, а потом зарывало крылатые трупы прямо в земле. Кругом были символы, начерченные кровью и зажженные факелы. Сейчас Таор не видел ни того, ни другого. Земля была нетронута, факелы пылали лишь в скобах на стенах за садом. Где-то снова звучал гимн Атону. Когда он засыпал, то тоже его слышал. Пение неприятно резало слух.

– Славься! Твое величие вечно, прекрасный Атон. Ты сияешь над всеми, но все твои тайны ведомы лишь одному Эхнатону. Никто не знает тебя так, как познал он.

Странный гимн. Таор приподнялся на локтях. В темноте дворцовый сад выглядел совсем не таким прелестным, как днем. Мрак смыкался над прудами с лотосами почти ощутимо. Кругом стояла жара, ни дуновения ветерка. Кому бы пришло в голову сейчас выстраивать плотным кольцом факелы воткнутые в землю и резать птиц в их кругу? Но именно это он и видел в полудреме. Наверное, ему просто показалось. Все происходило в жуткой тишине, птицы не кричали, потому что клювы у них были стянуты чем-то металлическим. Ритуальный нож, который обычно использовали для разрезания рта мумий, впивался им в оперение, разрезая плоть. Золотое крылатое создание не поднимало головы от своего занятия. Оно делало все механически и как-то одержимо, как будто от этого завесила чья-то жизнь, или больше, множество жизней.

– Множество жизней чьих-то врагов, – это тоже были слова гимна Атону или кто-то произнес их прямо в тишину. – Можно всего лишь резать черных птиц, а воины на поле битвы будут погибать сами собой. Или, напротив, вставать из мертвых. Что я пожелаю. Мой выбор решает все, а твой ничего.

Таор недоуменно огляделся по сторонам. Сон был жутким, и от него теперь осталось тяжелое впечатление. Казалось, из памяти никогда не уйдут изящные пальцы, раздирающие туши птиц, а потом копающие им могилы. Красивое существо во сне само двигалось как-то по-звериному. Так хищно!

Где-то вдали раздался ритмичный бой множества барабанов, спустя некоторое время к нему присоединились звуки лир, флейт, свирелей и цитры. Похоже на праздник. В такое время? Сейчас ведь глубокая ночь.

Таор с трудом поднялся и пошел в направлении, откуда раздавалась музыка. Она была то мрачной, то торжественной. С такими звуками провожают в усыпальницу фараонов. Здесь было больше от похоронного гимна, чем от праздного веселья. Может, кто-то умер? Таору было как-то все равно… Один правитель, другой правитель. Юноша привык не привязываться ни к кому. Он был одиноким человеком, не связанным ни семьей, ни какими-либо материальными ценностями. Его долгом было служить тому, кто в данный момент занимает трон Египта. А кто именно, не важно… Но мысль о том, что хоронить с такими торжествами могут то прекрасное золотистое существо, которое он принял за царевну Египта, отозвалась невыносимым ударом в его сознании. Ему четко представилось, как крылатое тело лежит на роскошных носилках, руки с когтями сложены на груди, а по лбу вместо царского урея вьется настоящая живая змея с золотистой шкурой.

Он заспешил. В помещениях дворца было пусто, как и в темных садах. Никого! Ни слуг, ни охраны, ни единого человека… Но судя по звукам, которые до него доносились, большая толпа собралась в тронном зале. Таор устремился туда, и тут его ждал неприятный сюрприз – двое нубийцев с алебардами, оставшиеся на страже у входа, преградили ему дорогу.

С ними бесполезно было спорить. За опущенными занавесями Таору даже не удалось разглядеть, что происходит там, за проходом, который они так бдительно охраняют. Стражники во дворцах были молчаливыми, как статуи и весьма исполнительными. Мимо них не проскользнешь. Таор хотел уже с этим смириться, но тут заметил странного человека в костюме Гора. Разве сейчас не запрещено почитать этого бога или хранить напоминание о нем? Таор даже засомневался в новых уставах. Незнакомец держался так уверенно. Он поманил Таора за собой, и юноша вдруг осознал, что не может не подчиниться.

Он двинулся за лучшей копией бога, которую, наверное, только можно было воссоздать смертному. Гор двигался, слегка пританцовывая, и непрестанно маня Таора за собой чуть оперенными руками.

Таор заметил на стене новое видоизмененное изображение Атона, живо напомнившее о том, что бог теперь только один. И, тем не менее, Гор был здесь. Либо это всего лишь шутник, если обратить внимание на его развязные позы, либо сегодня та самая ночь, когда традиции по какой-то причине можно нарушить.

На треножниках в углах курились какие-то благовония с необычным запахом, дурманящим сознание. Может, ему только кажется, что танцующий Гор перед ним это и есть настоящий бог, а мерцающий костюм на нем, это на самом деле неотъемлемая часть его тела.

Таор почувствовал, что задыхается. Он потянулся к шее, чтобы разорвать несуществующий воротник, но вместо этого разорвал ожерелье, которое носил очень давно – последнее напоминание о матери, которая умерла. Странно, но он не ощутил даже легкого сожаления. Бусины покатились по полу. Таор переступил их и пошел за Гором, теперь манящим его прочь из дворца.

Так они вышли на улицу. Здесь гомонила толпа. Приятную ночную свежесть развеивали чадящие факелы. Таор изумленно огляделся по сторонам. Как много людей собралось на площади перед дворцом. Весь город не спал по ночам? Такого он еще не помнил. Собравшиеся шумели. Кто-то выражал восторг, кто-то страх. Один Таор не понимал, в чем дело. Он пошел вслед за Гором, перед которым люди без раздумий расступались. Никто не узнавал в нем вчерашнего героя. Или люди просто были чрезмерно увлечены чем-то другим. Он посмотрел туда же, куда и все – на возвышение перед царским дворцом. Туда можно было выйти лишь с балкона тронного зала, тем не менее, охрана в нетипичным красных одеждах собралась и внизу. Факелы пылали высоко в скобах, выхватывая из мрака великолепное изображение Атона. Рядом с ним все казались насекомыми, даже фараон, но не золотое создание с роскошными крылья, гордо занявшее центральное место на возвышении. Все пришли посмотреть именно на него – живое божество. Оно выглядело именно таким.

Оно проводило какой-то ритуал. Золотые когти брали кровь у нескольких жрецов прямо из запястий и смешивали с чем-то в драгоценном кубке. Отсюда был виден столб сверкающих искр, отделившийся от смеси, а еще, как урей на голове крылатого божества превратился в настоящую золотую змею. Она сползла по девичьему телу и обвилась вокруг тонкого запястья, подобно браслету.

Неужели другие тоже видят ее. Таор пытался заглянуть в глаза стоявшим рядом, чтобы определить. Наверное, да. Иначе, чем они все так опьянены.

– Алаис! – это выкрикнул кто-то из толпы. Должно быть, так ее зовут. Он никогда не слышал прежде такого имени, но если это имя божества, то тут нет ничего удивительного.

Рука Алаис с длинными золотыми когтями тут же указала на того, кто ее позвал.

– Она указывает на жертву.

Это сказал некто, переодетый Гором. Он встал рядом с Таором, будто вырос из-под земли. Глаза из-под птичьей маски сверкали подобно сапфирам.

– Но он сам ее позвал, – Таор смотрел на человека, которого уже схватили и тащили к возвышению. Похоже, это был один из жрецов, отказавшихся снять с себя знаки старых богов.

– Так, кажется, всегда, потому что жертвы сами ее зовут каким-то неосторожным словом или поступком.

Рука Гора доверительно легла ему на плечо, но Таор ее скинул. Прикосновение оказалось очень неприятным, будто до тебя дотронулась мертвая птица.

Схваченного уже привели на возвышение и поставили на колени перед новым божеством с двумя роскошными крыльями и живой змеей на запястье. Алаис отказалась принять ритуальный нож, чуть наклонилась и разодрала ему горло прямо ногтями. Они оказались острее ножа. Десять ножей. По пять на каждой руке. Или пальцев у нее было больше? С такого расстояния он не мог точно рассмотреть и сосчитать. А она подставила чашу под струю крови, та лилась множеством потоков из многочисленных ран на шее. Человек под ее ногами умирал в муках, а золотая змея с ее запястья плавно переползла в бокал и обвилась вокруг дужки каким-то причудливым символом.

Снова звучал гимн, но уже не только Атону. Ее имя там было тоже. Таор не мог понять некоторых слов и выражений, а толпа зачарованно наблюдала. Кажется, они видели такое уже не впервые и хотели видеть снова. Алаис сжала руку в кулак, словно собирая остатки крови, а потом раскрыла ладонь, показывая собравшимся какие-то символы, начерченные алым на коже. Перед глазами Таора они вспыхнули, вмиг оживив воспоминание о круге из факелов и зарезанных птицах, о шипении и похоронах. Кажется, там тоже были такие символы.

На секунду ему показалось, что глаза Алаис нашли в толпе его одного, и по ее губам пробежала улыбка, подобная змее.

Ему стало плохо.

– Идем! – некто в костюме Гора поддержал его и помог уйти. Таор не хотел прикасаться к этому человеку. Ощущение того, что костюм это часть его тела было слишком реальным. Возможно, так оно и было. После увидено он начал верить в то, что иногда боги спускаются с небес, чтобы ходить по земле.

– Дальше я пойду один, – Таор отстранился от навязчивого спутника. Тот ничем не выказал своей обиды.

Небо над площадью озарилось золотистыми сполохами искр, совсем, как в ее бокале с кровью. Стражи в красном выхватывали из толпы каких-то людей, на которых Алаис временами указывала рукой, то на одного, то на другого. И никто не возражал, никто не сопротивлялся, хотя всех их ждала та же участь, что и жреца, только что принесенного в жертву. У кого-то отнимали детей, у кого-то жен… но не было ни слова возражения. Создание на верху, как будто загипнотизировало людей, заставляя их отдавать жизнь, как должное.

Жизнь и кровь. Алаис брала и то, и другое. И казалось, что над площадью вместе с искрами летает множество крылатых змей, созданных чьим-то жутким воображением. Таор даже не испугался, что схватить могут его самого. Для Алаис во время жертвоприношений, казалось, не существовало ни титулов, ни рангов. Она просто велела людям отдать ей жизнь, и люди ее отдавали. С покорностью.

Таор ощутил жжение и тошноту.

– Славься дочь солнца, – так назвали ее. Гимн становился все более мрачным. Страшный праздник продолжался, а он убегал, и все же ему захотелось вдруг обернуться и еще раз посмотреть на сегодняшнее божество. Там, на возвышении. Алаис была уже не одна, кто-то темный и мрачный, огромный, как черная туча, склонялся над ней, как недавно она сама над троном Эхнатона. Он вел себя, совсем как она, хищно и высокомерно, под стать самому царю. Если бы был царь у всего мира, то это был бы он. Только издалека он казался нематериальным, больше похожим на плотную тень. И у этой тени тоже раскрывались черные крылья.

Договор с демоном

В это место давно никто не заходил. Никому было не позволено, потому что все здесь осталось, как прежде.

Зала богов. Он называл ее залой скульптур. Круглая, как святилище, она всегда казалась полупустой. Давящие размеры сопутствовали ощущению, что люди здесь – насекомые. По периметру круга меж колонн занимали свои ниши величественные фигуры из бронзы. Сет, Анубис, Хатор, Изида, Бастед – мертвенные божества вокруг одного-единственного живого, которое возникло будто из ниоткуда.

Алаис могла войти через один из проходов меж колонн, больше напоминавших пустые ниши, но он точно знал, что она этого не делала. Она словно родилась из ничего прямо здесь. В зале полной скульптур богов, которых будто и нет. Во всяком случае, ни один человек на земле никогда не видел, чтобы статуи двигались. В отличие от них, Алаис была живой и подвижной, но еще более сильной, чем если б тяжелая статуя ожила и сошла с постамента. Он боялся ее.

Он – верховный жрец Амон-Ра. При виде статуи своего бога в нише он виновато отвел глаза. Он, как и многие жрецы, давно осознал для себя одну истину. Боги – это скорее символ силы, чем сама сила. Алаис это представление полностью перевернула. Бог солнца, как будто ожил в ней. Здесь в полутемной зале он был реальным, живым. У него было стройное женское тело, державшееся слишком самоуверенно, крылья за спиной, светящаяся золотом кожа и еще более золотые волосы. Ее будто целиком изваяли из жидкого расплавленного золота, которое почему-то, приняв форму, не застыло, а продолжало обжигать, продолжало двигаться, и внутри этого поразительного творения сама по себе вдруг пробудилась какая-то злая всесокрушающая сила.

До нее фараоны считались богами лишь символично. Но многие во дворце не из простого народа, например, жрецы, сознавали, что фараоны смертны, как и обычные люди, их можно убить, можно устроить заговор, никакой бог не сойдет с пьедестала, чтобы их защитить. С появлением Алаис понятие о божественности вдруг стало буквальным. Она не была из плоти и крови, как все фараоны. Ее нельзя было ранить, нельзя и убить. Но она сама может творить произвол со всеми. Абсолютное божество! Не человек! Без чувств. Без эмоций. Без слабостей. Неуязвимая. Беспощадная. Не знающая боли и сострадания. Она никогда не состарится. Никогда не умрет. Что же будет тогда с Египтом.

По сути ничего. Один бессмертный правитель сменит династию смертных. Вот и все. Но с ней придет тьма. Реки крови. Темные чудеса.

– Кто посмеет ее убить, сам покончит с собой, тот, кто посмеет поднять на нее руку, тут же своей руки лишится, – так сказало ему крылатое создание в песках. Зачем же он осмелился проверить эти слова.

– Тот человек, что выкрикнул мои имя в толпе ночью на площади, вы послали его зря, – голос Алаис тоже обжигал ему уши, как расплавленная ртуть. Было больно ее слушать, но и уйти тоже было нельзя. Если он попробует, то она одним небольшим усилием вернет его назад. Она всего лишь сожмет свою красивую руку в кулак, а он при этом как будто наткнется лбом на стенку и упадет прямо к ее ногам. Так и ведут себя боги. Настоящие боги. Смертные для них лишь насекомые. Когда-то в юности он жаждал появления настоящего божества, даже разыскивал его во всех концах света и не находил нигде, но сейчас, в старости, когда оно явилось во дворец само, он ощутил леденящий страх. Такое существо не стоило искать, потому что при всей своей красоте оно внушало ужас.

Какое-то время он не смел ей ничего ответить.

– Так легко послать собственного человека на казнь, – Алаис провела ногтями в воздухе так, будто на них все еще сверкала кровь. – Люди так легко жертвуют себе подобными ради каких-то выдуманных целей и при этом считают себя справедливыми. Кто же вы такие после этого, раз земля до сих пор терпит вас, невзирая на все ваши мелкие и крупные грехи?

– А кто такая ты? – он сам не знал, как осмелился упрямо поднять на нее глаза.

– Недостаточно произнести мое имя, ни в праздник новолуния, ни во время жертвоприношений, чтобы меня погубить, – лишь отметила она. – Я не одно из ваших египетских чудес, и тем более не человек, порожденный плодами земли, имя не имеет надо мной никакой власти.

– Ты зло!

– Люди – зло, – как естественно она это сказала, будь он разумом чуть слабее, и не смог бы ей не поверить. – Люди и любые боги, голосующие за то, чтобы населить эту землю людьми. Посмотрите на себя: вы отправляете на гибель своих друзей, предаете избранников, идете на любые хитрости и подлости, чтобы занять место поудобнее, даже не задумываясь о том, что оно будет временным, как и жизнь, а из зависти готовы изничтожить человека самыми коварными способами. Бог создавал вас злом, дал вам способность врать, притворяться. Я вот, например, этого не умею.

Бог! Она всегда говорила о каком-то одном боге, даже тогда, когда о культе Атона еще не заходило и речи. Он хорошо помнил те годы, когда Аменхотеп Четвертый, нынешний Эхнатон был соправителем своего внезапно занемогшего отца, вот тогда и появилась она, вначале похожая на дух, сотканный из светлой тени. Сперва она держалась скрытно и ни во что не вмешивалась. Кто бы знал, к чему ее появление в итоге приведет?

В ее устах бог всегда был одним-единственным. И не ясно было: любит она его или люто ненавидит. Ее чувств и мыслей вообще было не угадать. Алаис не отрицала наличия самых разнообразных высших сил, витающих над вселенной, не возражала тому, что другие боги Египта тоже существовали, но кто-то один, по ее мнению, стоял над ними всеми, кто-то, кого она ни разу не назвала, и это был вовсе не Атон. Атон был частью ее самой.

Божество ли она? Или есть другое название. Незнакомец в песках назвал ее иначе, и ему это слово почему-то показалось невероятно пугающим. Ангел! Незнакомый звук. Если не объяснить, что это значит, то и не поймешь. Для него это было созвучно словам: убийца, душегуб, совратитель, видоизменяющий мир перед тобой, как это делала Алаис. Ангел – это зло с холодной сущностью и обжигающей красотой.

Это не было имя, просто название, потому что незнакомец сказал ему, что таких существ еще много и не все они злы, но одно является главным над всеми. И этим главенствующим созданием была Алаис. Этим объяснялась ее заносчивость и ощущение абсолютной власти над всеми: и людьми, и даже богами. Она была уверена, что и физические и бесплотные творения покорятся ей. У нее в мизинце силы больше, чем у целой армии. И она не хочет употреблять эту силу во благо. Как не испугаться ее?

– Мерира – бывший верховный жрец Амона-Ра, нынешний верховный жрец Атона, скажи, тебя чем-то не устраивает твое нынешнее положение? В нем есть какие-то лишние привилегии, которых ты считаешь себя не вполне достойным?

Как легко она произнесла его имя, как будто, правда, имела над ним какую-то тайную власть. Стоит назвать предмет или человека по имени, и обретаешь незримую власть над ним. Мерира до сих пор в это не верил. Но рядом с Алаис менялось все. Вся привычная действительность разлетелась в прах. Существо под названием ангел затмило всех богов, к которым он привык.

– Скажи мне, стоило ли смешать их всех, – он обвел глазами круг изваяний. – Хатор, Изиду, Осириса, Амона и Мут, всех их, эту груду мертвенных камней и заложенного в них живого смысла, заставляющего толпы падать ниц перед ними, и помогающего фараонам удерживать их власть. И все это ради появления одного-единственного живого ангела.

Существо с золотыми когтями, статью божества и крыльями недоверчиво изогнуло брови.

– Ангел! – она повторила это так, будто впервые слышала само слово. – Вы знаете, что означает это название?

– Он… – то есть незнакомец в песках. – Он сказал, что оно значит вестник, посланник с вестью…

– Для нашего рода да, – золотая голова снисходительно кивнула в знак согласия. – Но для вас это слово значит другое… – мгновенный бросок руки, как змеи, которая перехватила его горло, сдавила. Губы Алаис, дышащие огнем, наклонились к его уху, чтобы прошипеть всего одно слово. – Зло!

Абсолютное зло! Он это скорее ощутил, чем воспринял слухом. Ушную раковину обожгло. Каким жаром обдает ее дыхание! Она могла бы спалить целый город, если б всего лишь дохнула. Но пока что она держала себя в рамках холодного царственного поведения. Как долго продлится это пока?

Он взволнованно потирал шею после того, как она его все-таки отпустила. Мерира и до этого подозревал, что существо, называемое ангел, несет в себе неописуемое зло. Стоило только посмотреть на Алаис, чтобы это зло ощутить. От ее красоты исходило нечто злобное, давящее, всесокрушающее… Те, кто на нее смотрели, чувствовали себя раздавленными насекомыми у ее ног. Возможно, так оно и должно быть, если существо перед тобой из ангельского рода. Но кто же все-таки такие эти ангелы? Если они выше и богов, и людей, и земных правителей, то откуда же все-таки они взялись?

Все вопросы ни к чему не вели, а красивые уста Алаис холодно усмехались. Когда она улыбалась, то казалось, что по ее губам пробегает не улыбка, а змея. И в то же время что-то в ней невыразимо притягивало.

– Тогда, что значит твое имя? То имя, которое ты носишь сейчас? – не сдавался он, пробуя выпытать у нее хоть что-то. Есть же что-то такое, что имеет власть и над ней. Во всяком случае, всегда есть надежда отыскать хоть одно слабое место.

– А вот это вас уже не касается.

Мерира смотрел, как она неуловимо кружит по зале, движения были нарочито медленными и в то же время казались стремительными. Трепещущие за спиной крылья напоминали о буре в песках. Алаис держалась самоуверенней любых царей. Она тоже заглядывала в неподвижные лица статуй, но ощущала только торжество. Никаких угрызений совести. А ведь это она их всех отсюда прогнала.

– Ты, наверное, хочешь, чтобы из-за тебя разразилась война.

– Война? – Алаис жестоко усмехнулась. – Война для меня это значит непререкаемая победа. Рука, поднявшаяся на меня, тотчас отсохнет, меч, устремленный в меня, мгновенно обернется против своего владельца. Я знаю, кто мой отец, и это не один из мертвенных египетских богов, а вы знаете его имя.

Она склонилась и прошептала ему на ухо. И это были слова ангела.

Кажется, то же самое говорил ему и крылатый мужчина в песках, но то, как она это произносила, звучала страшно, почти по-змеиному. Точнее, она бы напугала и змею своим шипением. Какой резкий контраст с такой красотой. От такого сочетания почему-то становилось еще страшнее.

Алаис знала себе цену, и осознавала до конца собственную силу. Она сокрушит весь мир, просто наступит на него своей пятой, и он треснет под тяжестью ее гнета.

– Может, он того стоит, – лукаво заявляли ее глаза. – С мелочностью людей и их интригами, с их лицемерием. Покажите мне хоть одного бесконечно доброго человека, и я пощажу мир ради него, как Михаил (это имя того крылатого стража, которого вы видели в песках) готов сделать ради одного лишь верующего в целом скопище нечестивцев. Он неоднократно заявлял, что лишь один преданный богу человек стоит того, чтобы ради его искренней веры пощадить целую страну безбожников. Он считает, что вера одного окупает бесчинства многих. Допустим, я готова поступить так же, но мне нужна одна абсолютно чистая душа. Человек, который никогда и никому и ни при каких обстоятельствах не пожелает зла. Если я увижу такого человека и не разочаруюсь в нем, как бог разочаровался во мне, тогда я, возможно, избавлю человеческий мир от уничтожения, которого именно всевышний сейчас и хочет. Ведь он создал дьявола, как кару для зазнавшихся людей. Он создал меня, – кончик змеиного языка лизнул ему щеку. – Я карающая сила, потому что люди стали слишком жестоки. Нужно пролить реки крови, чтобы очистить мир, который бог так неосторожно создал. Он уже жалеет об этом, хоть и не хочет открыто признаться. Лицемерие его конек, но не мой. Я говорю открыто, хоть правда и больно ранит. Я не буду жалеть о людях, только о красивых вещах, сделанных их руками, но их уже в мире есть предостаточно. Покажите мне кого-то, о ком я смогу пожалеть, чтобы остановить меня. Время ограничено. Тринадцать восходов, потому что тринадцать мое любимое число.

Ее крылья снова взмахнули, грациозно и как-то опасно, будто могли обвиться вокруг него и задушить в смертельных объятиях. Мерира нехотя отступил.

– Это честная сделка, – кивнул он. Если только она выполнит ее условия…

– Всего один человек, – повторила Алаис. – Вам нужно разыскать всего лишь одного, но того, кто меня не разочаруют. Он один должен быть настолько чист, чтобы стать достойным искупить грехи всего человечества.

Жрец боялся ее. Алаис это знала. Пятясь, он оступился и пал. Какой неловкий! Где ему что-то разыскать.

Но сделка была неплоха. Всего одна душа! Алаис до сих пор не встречала такой, хотя позади нее, казалось, осталась вечность. Всего один человек, непохожий на всех людей, мог бы ее представление о вечности изменить.

И этим человеком чуть было не стал юноша, произнесший странную просьбу на днях в тронном зале, но он ее чем-то разочаровал.

Кровавый иероглиф

– Если бы Нил был наполнен кровью, а не водой, то она обитала бы там.

Это был голос Уджаи. Таор не сразу его заметил, а тот, кажется, вообще не замечал ничего, кроме своей больной руки, которую запеленал бинтами и укачивал нежно, как ребенка. Сам он как будто прятался ото всех и все равно разговаривал с кем-то в пустоте. Похоже, он был абсолютно уверен, что видит перед собой какого-то собеседника, хотя дворцовый коридор был пуст. Должно быть, у него помутился рассудок из-за полученной травмы.

Разумнее всего было бы пройти мимо, но Таор решил проявить участие и опустился перед пострадавшим на корточки.

– Я могу чем-то тебе помочь?

Уджаи посмотрел на него, как на врага и даже оскалился, как зверь. Таор не обиделся. Перед ним и так было печальное зрелище. Человек жив, а его рука уже мумифицирована, хоть и не оторвана от тела. Под бинтами что-то шевелилось. Как странно! Не может же отсохшая рука двигаться, как живое существо. Или под бинтами похоронено что-то, кроме сухой плоти. Таор вспомнил птиц, которых резали. Вдруг рехнувшийся от горя Уджаи забинтовал там живую птицу, и та теперь копошится в предсмертных судорогах? Или нечто вырывается из его тела? Абсурдная мысль, но такая настойчивая.

Юноша не знал, что сказать, чем развлечь или утешить человека, которому вроде ничего уже и не нужно, но Уджаи вдруг заговорил сам.

– Ты сталкивался с чем-то подобным там, на поле сражения, куда тебя посылали?

Какая осмысленная фраза для безумца. Таор насторожился. Так человек перед ним все же не утратил разум?

– А с чем необычным я мог там столкнуться? – там ведь и впрямь происходило много неописуемого, но пусть Уджаи затронет эту тему сам.

– С существами, которые калечат или сжигают людей одним своим прикосновением, и при этом выглядят бесподобно, хотя это те еще твари, – его язык заплетался, но мысль была трезвой. Таор припомнил мертвых, которые воскресали и тех, кого, казалось, невозможно убить.

– Я видел многое, – осторожно заметил он.

– Здесь ты увидишь еще больше, – насмешливо протянул Уджаи. – Потому что здесь, во дворце, поселилась она.

– Кто она? – Таор ни у кого не решался об этом спросить. Почему-то становилось страшно просто задать вопрос о том, что его тревожит. – Дочь фараона? Дочь какого-то жреца, который научил проводить ее мистерии? Дитя кого-то из самих богов?

Уджаи лишь покачал головой. Он не знал, лишь строил предположения.

– Фараон назвал ее дочерью. Вначале. Но она появилась внезапно, уже будучи взрослой и… крылатой. Как ни трудно в это поверить, но крылья живые, они растут у нее прямо из спины.

– Ты проверял?

– Да.

– Как?

– Совершенно случайно. Я прикоснулся к ней, когда она проходила мимо.

– Рука начала усыхать с тех пор? – догадался Таор.

– Нет, – Уджаи печально покачал головой. – Здесь дело в другом. Первый раз я лишь немного обжегся. Нужно было быть предусмотрительнее, но что здесь можно поделать, когда она разгуливает рядом, прямо по дворцу… Теперь ее больше никто не называет просто царевной. Она как будто стала правителем сама. Как если бы бог сошел с небес, чтобы править рядом с фараоном.

– А как же царица Нефертити? До меня доходили вести, что не так давно Эхнатон сделал ее своим соправителем.

– Где ты ее здесь видишь? – Уджаи выразительно обвел взглядом пустое пространство.

В чем-то он был прав. Таор заметил многочисленные изменения в распорядке дворцовой жизни и сам. Все представители царской семьи, имевшие хоть какую-то власть, исчезли, словно их нарочно держали под замком. Сам фараон, сидящий на троне, казался всего лишь марионеткой.

В другом бы случае Таор и не подумал вмешаться в естественный ход чьей-то борьбы за власть, а тем более не стал бы наводить справки. Это не его дело. Расспрашивая о чем-то таком, он нагло лезет в чужие тайны. Но Алаис… Ее лицо… Она как будто вовсе не была ему чужой. Он хотел о ней что-то знать, а что не понимал сам.

Больная конечность Уджаи должна была бы послужить для него предостережением. Что-то подобное может случиться и с ним самим, если он станет совать нос, куда не следует.

Таор немного отодвинулся от Уджаи и смотрел, как сухая рука того слегка вибрирует под бинтами. Что если взять лезвие и срезать их с его руки? Что он увидит тогда?

Таор едва удерживался от искушения проверить. Ведь он воин. Он повидал и страшную гибель, и необычную заразу, и даже оживающих мертвецов на последней войне. То, что он увидит под бинтами Уджаи не должно его после этого слишком сильно напугать.

Это было то самое место в саду у пруда, где Алаис проводила обряд с зарезанными птицами. Уджаи как раз напоминал ему птицу, иссохшую настолько, что ее осталось только зарыть в земле. Он перестал быть похожим на живого человека. Анубис как будто забыл прийти за ним вовремя, и сухая оболочка осталась двигаться жить. Но надолго ли это? Движения живого трупа становились все более вялыми.

Он хотел что-то еще сказать Таору, но язык его явно не слушался. Тогда Уджаи поднес ко рту здоровую руку и прокусил себе палец. Кровь пошла медленно, ее была мало, будто внутри тела она почти иссякла, но ему хватило на то, чтобы начертить на стене иероглиф. Всего один. И, наверное, он начертил его неправильно, потому что не хватило сил для четкости линий. Таор не знал такого знака. Это не прочесть. А большего Уджаи уже не напишет. Его рука безвольно повисла.

– Пойдемте! Я провожу вас в ваши покои, – и нужно будет позвать кого-то, наверное, лекаря, чтобы этому несчастному хоть как-то помогли. Судя по его состоянию, для него уже нельзя сделать много. Вряд ли он протянет долго. Но ведь можно же сделать хоть что-то, чтобы ему стало немного легче. Опытным лекарям известны снадобья, помогающие хотя бы забыться, если не облегчить боль.

– Оставь его! – властный голос заставил Таора вздрогнуть. Он был будто стальным. Таких нот не услышишь даже от командиров на войне. Сам тон заставлял подчиняться.

Таор оставил свои тщетные попытки поднять на ноги тяжелобольного и обернулся. Перед ним стоял сам верховный жрец Атона. Без охраны. Без сопровождающих. Ну, разве не поразительно.

– Ему нравится греться на солнце, – Мерира кивнул на несчастного, как на некий неодушевленный предмет. – Ведь солнце это все, чем мы теперь живем.

– Но он ведь старается держаться в тени, – Таор с недоумением оглянулся назад, на Уджаи прятавшегося в тени, увитой растениями, колонны. Иероглиф, начертанный кровью, как-то странно выделялся на ней.

– Ты знаешь, чего хотел этот человек?

– Прикоснуться к горящему солнечному диску и не сгореть при этом? – пожав плечами, предположил юноша.

Мерира посмотрел на него, как на полного идиота.

– Уничтожить тебя, целиком и полностью. Ты хоть узнал его?

– Его сложно узнать, но это все еще он.

– И если он снова будет чувствовать себя хорошо, то продолжит свою борьбу за первое место, и, скорее всего, уничтожит тебя, как и собирался вначале. Ты допускаешь такое?

– Вполне. Я уже имел опыт общения с ним, когда он был здоров, – Таор хотел обернуться еще раз, чтобы снова посмотреть на кровавый иероглиф, но Мерира так внимательно наблюдал за ним, что это было неудобно.

– Какой человек может хотеть оказать помощь своему злейшему врагу?

– Тот, который видит, что он нуждается в лекаре.

– Он в нем не нуждается, – верховный жрец избегал смотреть назад. – Уже поздно что-либо предпринимать.

Таор и сам это осознавал, но не мог пройти мимо человека, которому больше никто не помогает. Он не мог понять, как во дворце, полном слуг и рабов, никто до сих пор не обеспокоился состоянием почетного гостя, которому вдруг стало плохо.

Рука жреца настойчиво потянула его прочь.

– Пойдем!

– Но куда!

– Если хочешь достигнуть высокого положения здесь, при дворе, то не стоит задавать слишком много вопросов, – снисходительно сообщил Мерира.

– Но я не хочу, – честно признался Таор.

Мерира остановился и внимательно посмотрел на него, как будто проверял, есть ли в этом хоть капля лжи.

– Это я и хотел услышать, – неожиданно признался он.

– Простота! – верховный жрец привел его в странное место, больше похожее на святилище старых богов, расположенное в углублении цокольного этажа дворца, далеко от всех. – Простота это как раз то, что я ищу в человеке. Мне нужен кто-то похожий на тебя. Тот, кто не ищет каких-то выгод конкретно себе. Человек выше всех людей.

Кажется где-то меж столбов, расписанных иероглифами, взмахнули огромные крылья, размером с человека. Таор устремил взгляд туда. Нигде больше ни шороха, ни движения. Он смотрел на низкие потолки, расписанные все еще не соскобленными изображениями Амона, Мут и Хонсу.

– Эту комнату еще не успели переделать должным образом, – Мерира провел его чуть вперед. – Скажи, ты когда-нибудь задумывался о том, почему малоизвестный ранее бог стал вдруг единственным богом Египта?

Таор лишь пожал плечами.

– Я мало, в чем разбираюсь. Лучше спросите меня о мечах, о приемах боя, о стратегии, о войне, о том, как защищаться самому и защитить других, о том, как потерять в бою как можно меньше людей и при этом одержать победу. Вот сфера, в которой я смогу ответить на любой вопрос, но все остальное выше моего понимания.

– Например, то, почему люди, здесь, во дворце, готовы без всякой угрозы войны перегрызать друг другу глотки, чтобы пробиться чуть повыше к солнцу, то есть к царскому трону…

– У всех людей свои желания.

– И все они противоречат друг другу, поэтому нельзя сделать довольными всех. Кто-то все равно станет злиться на другого, который, по его мнению, получил больше, и чинить козни.

– Возможно, новый бог предпримет что-то для того, чтобы это изменить.

– Атон! – Мерира, казалось, искренне изумился.

– Ну, да! Ведь солнце равно согревает лучами всех, – Таор вспомнил новое изображение Атона с царским уреем на голове и лучами, тянущимися от него. Почему-то эти лучи больше напоминали отрубленные человеческие руки, чем источник все согревающего тепла. – Когда оно встает, рассеивая тьму, можно поверить, что его свет приносит одинаковое благо для каждого. И злых желаний просто не остается.

Он вспоминал рассвет над полем своего последнего боя. До его лучей, все трупы в темноте казались одинаковой клоакой. Тела соратников, разъеденные стервятниками, вызывали жалость, животные, которым нет названия, казалось, выползали прямо из земли и раздирали плоть еще живых раненых, а мертвые враги, которые больнее не воскресали, но смотрели пустыми глазами в небо, как будто манили к себе, требуя лишь одного, чтобы он попробовал на вкус их мертвую плоть. Он едва удержался тогда. Желание есть мертвечину и пить кровь было почти невыносимым, но солнце встало, и оно прошло.

– Возможно, это к лучшему, что бог солнца теперь стал единственным, – искренне заявил Таор.

Почему же верховный жрец Атона смотрел на него с легкой жалостью, как на человека, который заведомо ошибался?

– Ты уже знаешь, что фараон собирается перенести столицу из Фив в другой город?

– В Мемфис?

– Нет, в город, который еще даже не существует, но строительство вот-вот начнется, – Мерира поманил его рукой к папирусам с какими-то чертежами, небрежно разложенными на низком столе. – Город, который будет назван в честь Атона. И он не будет похож на все те города, которые ты видел до сих пор. Его население тоже не будет состоять исключительно из людей, – Мерира осекся, будто кто-то ударил его по рту.

– То есть население города не будет состоять только из египтян?

– Вероятно, – Мерира стал выбирать слова осторожнее. – Что, если бы ты знал, что бог солнца сделает город и весь Египет благополучным для всех, но это будет стоить жизни кому-то особенному, например, победителю недавней войны, герою, равному которых нет… Что если бы ты знал, что его кровь настолько дорога для богов, что, принеся ее в жертву, можно купить мир и процветание на столетия. Ты дал бы принести себя в жертву?

– Все когда-нибудь умирают, – Таор все осматривался по сторонам, ища взглядом огромные крылья, но тщетно. – Каждый раз, когда отправляюсь в бой, я знаю, что больше шансов за то, что я не вернусь живым. И что с того? Разве я отказался хоть от одной битвы? Жизнью дорожат лишь люди, слабые сознанием, и подлецы. Достойный человек не должен бояться смерти. К тому же, смерть это то, что неизбежно ждет каждого.

– Увы, не все помнят об этом. Многие полагают, что будут жить вечно, как боги…

Вот они! Опять! Он слышал шорох крыльев. Но взглядом за ними не проследить.

– Если Атон потребует мою жизнь, я ее отдам, без сожалений, – признался Таор, – только скажи, видел ли ты бога солнца вживую, прямо пред собой или возле трона царя. Живое божество с крыльями, кожей, светящей золотом, золотыми ресницами и волосами. Кому, как ни тебе, оно могло явиться воплоти, ведь ты его главный жрец.

И тишина. Мерира не спешил произнести что-либо в ответ.

Таор все еще озирался по сторонам, в надежде заметить где-нибудь крылатый силуэт, хоть такая рассеянность и была неуважением к собеседнику. Однако ему, как безмозглому вояке, могли многое простить. Он часто вел себя нелепо, но на это старались не обращать внимания.

– Фараон велел оказывать тебе особые почести, – очень кстати припомнил верховный жрец. – Говорят, то, что ты совершил там, в пустынях, далеко от Египта, очень много значит для всех нас. До тебя ведь туда посылали других, которые не справились и погибли. Ты видел там их останки?

– Нет, – Таор пытался точно вспомнить. – Кто-то из нападавших снял с трупов военное облачение и продолжал сражаться в нем, очевидно, чтобы запутать нас.

– Дикари, – констатировал Мерира. – Но лучше никому не рассказывай об их выходках. Твои недоброжелатели могут решить, что ты нарочно добил еще живых конкурентов.

– Как конкурентами могут быть те, кто сражается на твоей стороне?

– Поверь мне, всегда могут.

Таор хотел снова спросить про золотое божество, но с трудом сдерживался и молчал. Мерира, наверняка, расслышал и первый его вопрос. Если жрец захочет, он ответит. Он не может ничего не знать об Алаис. Но вместо нее он старался обратить внимание юноши на разрозненные чертежи на папирусе.

– Всех тех храмов Атона, что возводятся сейчас по всем городам Египта, как будто мало, – констатировал он. – В Мемфисе, в Гелиополе, в Фаюме, в Гермополе, в Гемм-Атоне, здесь, в Фивах. Всюду по храму для нее.

Для нее!? Таор нахмурился. Мог ли он ослышаться? Вполне мог, учитывая то, что слушал невнимательно. Все это его мало заботило, он хотел поговорить совсем о другом. Даже Уджаи, хоть и был немного безумен, а выдавал информации куда больше, чем этот скрытный жрец. Мерира старался говорить о многом, но в целом ни о чем. Он как будто ждал инициативы от самого Таора, пытался натолкнуть его на что-то.

– А теперь этот новый город, где уже строят храм под названием «Дом Атона». Его строят поразительно быстро. Можно сказать, что строительство продвигается выше человеческих сил. Город растет как из-под песка, а планы других строителей и храмов для других богов все разрушены, – Мерира чуть помедлил, словно обдумывая, сколько можно сейчас сказать. – Город будет находиться к северу от Фив, его назовут Горизонтом Атона, Ахетатон. И все, единственный бог всего сущего навсегда поселится там и станет копить силы, чтобы оттуда управлять всеми землями, и теми, которыми мы уже владеем, и теми, которыми станем владеть. И Верхний, и Нижний Египет, объединенные в одно, и обладающие многочисленными провинциями в итоге станут слишком тесными для нового бога, и он завладеет всем миром.

– Разве это плохо? – Таор не мог понять, предлагает ли Мерира ему занять какую-то почетную должность в недостроенном городе или отправляет его на завоевание новых территорий.

– Все, кто считали, что это плохо… – Мерира замялся. – Знаешь ли, я не первый верховный жрец Атона, с тех пор как этот сияющий бог захватил под свою власть весь Египет, до меня были другие. Есть записи Туту, моего предшественника…

Мерира, нервно оглядываясь, поманил юношу за собой и указал ему на цепь надписей, испещривших одну стену. Таор успел прочесть только первые строки.

– Расправа над неугодными… – это слегка его насторожило, а потом он заметил в центре тот самый иероглиф, который недавно рисовал кровью Уджаи. Он не знал, как его прочесть. Иероглиф четко вырисовывался среди других, и как будто стирал смысл всего.

– Что это значит? – Таор обернулся к собеседнику.

– Ну, как тебе это сказать… – Мерира был предельно осторожен, как если бы их разговор могли подслушать сами стены. – Не всем понравилось отказываться от старых традиций, жертвовать своими храмами и должностями. Разные боги давали куда больше возможностей для разных людей, чем если все принадлежит кому-то одному и лишь ему должно поклоняться, приносить жертвы, как кровавые, так и символические. Те, чьи храмы богатели от приношений Сету, Гору, Мут, Осирису и многим другим богам вначале воспротивились. Но она жестоко подавляет сопротивление…

– Он, – нашел в себе силы поправить Таор, заметив меж колонн новое изображение Атона с царским уреем и лучами, тянущими вниз подобно отрубленным человеческим рукам.

Жреца будто ударили.

– Знаешь, говорят, что боги на самом деле бесполы, – как бы извиняясь, заметил он.

– Никогда о таком не слышал, – черные брови Таора мучительно нахмурились. – Я ведь хотел спросить совсем не о богах, – он обернулся к стене, – а об этом символе.

Всего-то и нужно было ткнуть пальцем в середину, где расположился иероглиф, чуть более крупный по размеру, чем все остальные, но его уже не было. Не мог же он уползти, будто скарабей. Юноша недоуменно смотрел на то место, где знак только что был. Казалось, что все иероглифы теперь припорошены чем-то коричневым, похожим на толченую гвоздику или запекшуюся кровь. Здесь просто мало света и мало воздуха. Таор ощутил легкое головокружение. Затем четко различил в тишине взмахи крыльев.

– Здесь кто-нибудь есть кроме нас?

– Вряд ли, – с нажимом заявил верховный жрец и, тем не менее, настороженно оглянулся, как будто ожидал, что некий свидетель пойдет прямо за ними. – Наверное, тебе становится скучно вдали от людей. Ты ведь привык постоянно находиться с войском.

– Я ни на что не жалуюсь. С тех пор, как я вернулся с войны, здесь во дворце все сильно изменилось, даже не обстановка, сама атмосфера. Вначале это было непривычно, но теперь мне здесь стало нравиться, как будто я, наконец, оказался дома.

– А вот другие все бы отдали, чтобы отсюда сбежать, но бежать в сущности некуда. Изменения, как зараза, из столицы перекидываются во все дальние уголки, а потом и за пределы страны.

Таор не боялся перемен и не собирался выступать против них подобно тем, о ком были сделаны предостерегающие записи. Во-первых, он никогда и ни в чем не стал бы противиться указу фараона, ведь, по сути, правитель, сидящей на троне, это единственный бог для своего народа, только он имеет права отдавать приказы, говорить, что правильно, а что нет, удел подданных – подчиняться ему. Ведь недаром правитель Египта почитается представителем богов на земле. Во-вторых, юноша не был особо религиозен. Боги в различных храмах, сколько бы их не было, существовали для него, как нечто само собой разумеющееся, но неодушевленное. Люди поклонялись им, приносили дары жрецам, совершали обряды, но все это больше было похоже на фон, окружающий истинную власть, не божественную, а царскую. Тем сильнее Таор оказался поражен, когда увидел во дворце живое создание, подобное тому божеству, которое верующие способны описать лишь в словах. Даже статуй таких не было. Божество воплоти. Таор не знал, с кем или с чем его сравнить.

– Ты когда-нибудь был влюблен?

Вопрос жреца удивил его.

– Не припомню такого, – честно признался Таор.

– Тогда странно, как молодой человек вроде тебя, которому не любопытно ничего, кроме военного искусства, может поступать так великодушно.

Таор непонимающе уставился на него.

– В день, когда тебя чествовали, как победителя, ты производил впечатлению влюбленного, который готов отказаться от всех наград ради одного определенного объекта или хотя бы его внимания, – мудро пояснил жрец.

– Ничего подобного, – Таор резко обернулся через плечо. Ему снова послышалось, что где-то взмахнули крылья.

– Объясни мне это: ты возвращаешься с победой и военными трофеями, ты можешь просить о богатстве, о собственном продвижении на самую вершину, хоть о руке царевны, если пожелаешь, но… в миг своей славы ты попытался растоптать сам себя, попросил о том, за что тебя могли лишь наказать – о благе для других, для своих же врагов, если быть честным.

– И что с того? – искренне изумился Таор. Зачем снова и снова возвращаться к событиям прошедших дней? Они его больше не волновали. Он получил удовлетворение своей просьбы.

– Нормальный человек смог бы тебя понять, если бы, скажем, ты был восхищен всеми уведенными в полон женщинами настолько, что решил забрать их в свой гарем, не делясь ни с кем.

– У меня нет собственного гарема.

– И даже нет желания его иметь?

– До сих пор я обходился.

– Почему же?

– Я считаю, воздержание закаляет волю. Физические страсти делают людей слабыми. Хуже всех воинов оказываются те, что ищут по ночам внимания шлюх.

– Но сейчас ведь не война, ты мог бы расслабиться.

– Я предпочитаю держаться в форме.

– Ты здесь такой единственный, – многозначительно заметил Мерира. – Все остальные люди, каких я знаю, ведут себя иначе. Многим нравятся, как девушки, так и юноши. А ты довольно красив. Царские дочери засматривались на тебя. Хочешь узнать, в каких словах они тебя хвалили?

– Нет, – Таор больше хотел спросить о золотом создании, которое видел вначале в тронном зале, а потом на жутком ночном празднестве, но разумно ли снова заводить эту тему, если ему уже не ответили. – А у Эхнатона нет еще одной взрослой дочери, которой меня еще не представили?

– Ну, если говорить о детях, затерянных в гареме, то их десятки, даже сотни… без милости фараона они никто.

– Так может, он решил вдруг возвысить кого-то из них? Или же у него появилась еще одна царственная супруга, не старше его дочерей?

– Что навело тебя на подобную мысль?

– Я… – Таор почему-то не хотел признаваться прямо. – Вдруг выбор нового бога должен быть укреплен и выбором новой супруги, еще более сиятельной, чем все, что были до нее. Под стать богу солнца.

– Эта умная мысль, – отдал должное Мерира. – Но боюсь, что фараона сейчас не интересуют женщины вообще: ни царицы, ни девушки из гарема, ни простые смертные.

– Так что же его интересую я, потому что кто-то назвал мое лицо привлекательным?

– Поверь, если бы Эхнатона заинтересовал вдруг юношей, то это непременно был бы ты, – что-то в медоточивом голосе жреца подсказывало, что то была не пустая похвала. – Видишь ли, ты немного похож на некого гостя, который когда-то давно побывал здесь и навсегда исчез. Но наш правитель не может его забыть до сих пор. Хоть сходство и весьма отдаленное, но ты, наверняка, напоминаешь ему о том друге.

– Значит, поэтому мое прошение было незамедлительно исполнено, и я сам остался гостем здесь. В память о ком-то, кого я не знаю.

– Не совсем, – Мерира осторожно взял его под локоть и указал направление к выходу. – Нам не стоит задерживаться здесь долго. К тому же, ты стал слишком бледен, тебе нужно на свежий воздух.

Таор чувствовал это и сам, горло сдавило, как удавкой, будто чьи-то тонкие пальцы душили его. Это все от спертого воздуха, думал он про себя, но ощущение чьего-то присутствия рядом оказалось поистине давящим. Уходя, юноша внимательно смотрел по сторонам. Символы старых богов были все не соскоблены со стен и колонн, их глиняные фигуры не убраны, а скульптура с крыльями вдалеке вообще не изображала кого-либо из известных ему богов. Так кто же тогда это был? Таор рванулся туда, чтобы посмотреть, но рука жреца с неожиданной силой его удержала. В первый миг юноша опешил, он и не подозревал, что в старике еще столько сил.

– Кто это? – выдохнул он в пустоту.

– Не важно!

– Я не знаю имени этого бога.

– Это просто фантазия безумного скульптора, который давно умер. И не бог, и не фараон, и не кто-либо из царского дома. Всего лишь истукан.

– Я хотел бы его рассмотреть поближе.

– Не стоит! Он здесь ненадолго. И мой тебе совет, если увидишь его еще где-либо во дворце, на любом новом месте, просто пройди мимо, не присматривайся к нему, не задерживайся рядом.

– Он мне понравился.

– Не тебе одному.

Мерира, как и обещал, вывел его на свежий воздух, воспользовавшись каким-то другим входом, а не тем, через который они пришли. От этого царский дворец вдруг стал напоминать Таору лабиринт. Здесь было столько входов и выходов, соединенных комплексом переходов и галерей, которые неизменно приводили в новые сады или огромные залы. Пруд был центром каждого сада, в этом цвели голубые лотосы – ранее священное растение. Осталось ли оно священным и теперь, когда боги исчезли? От цветов и воды исходила свежесть, но тяжесть невидимой удавки на шее не ослабевала.

– В этом пруду недавно нашли утопленницу. Говорят, что от воды исходит свежесть смерти.

Зачем жрец ему это сказал? Таор не понял, но пруд действительно производил впечатление очень холодного места, в саду, где властвовала нестерпимая жара. Стены арок рядом были раскалены, а пруд казался жидким льдом.

Кругом росли яблони и персиковые деревья. Таор вдруг заметил, как чьи-то золотые когти срывают с ветки спелый красный плод. Сонливость и усталость тут же, как рукой сняло. Он смотрел на пышные кроны деревьев то там, то здесь, но больше не замечал никаких движений.

Казалось, что сад кишит змеями, хотя видно их не было. Хотя какое-то скользящее тело светилось в траве, но оно было ярко-золотым. Разве змеи бывают золотыми? Настоящие змеи, а не те, что привиделись во сне. Таор следил за ярким золотым лучом.

– У тебя есть друзья здесь, при дворе? – неожиданно спросил его Мерира.

– Всего один, – он имел в виду царевича Сменхкару.

– А тех людей из дикого племени, которым решил сохранить жизнь, ты, скорее всего, не знаешь даже по именам.

Это было скорее утверждение, чем вопрос, но Таор все равно кивнул. Он не знал даже их языка и, естественно, не мог спросить их об имени. Переводчиков в дороге тоже не нашлось. Странное шипящие наречие оказалось очень редким, и оно чем-то пугало. От сказанного им потом болели уши.

– Ты пощадил необычных людей. Они не похожи на египтян.

– Многие племена и народы не похожи на нас, взять хотя бы население Нубии с их темной кожей. Тем не менее, нубийцы нас сейчас охраняют, стоя с алебардами возле многих дверей дворца.

– Но те недавние пленные с их землистым оттенком кожи… мне кажется, охрана нужна от них самих, – выразил опасения жрец.

Таор тоже на пиру видел, с какой жадностью они хватают когтями еду и набрасываются на сырое мясо ланей и антилоп на кухне. Он отнес это временное безумие на ужасы войны. Какой мирный человек не теряет разум от них?

– Они оправятся со временем и станут вести себя, как все люди, – попытался оправдать он их поведение.

– А те, что не вели себя, как люди с самого начала, – осторожно напомнил Мерира. – Я имею в виду того человека, что напал на тебя в день твоего возвращения. Старший визирь выражает опасения, он считает, что, покусившись на тебя, этот человек нанес оскорбление самому фараону, ведь в тот день ты, как победитель, представлял собой его величие и величие его народа. Преступник теперь не может быть прощен. Но если ты будешь знать, что просьба о его помиловании будет стоить жизни тебе самому, ты ведь все равно ее произнесешь.

– Да, – Таор внимательно посмотрел на жреца, тот, как будто, испытывал его.

– Но почему? Что тебе другие? Почему ты готов забыть о себе ради милости для людей, которых даже не знаешь?

На секунду Таор задумался. Он и сам этого не знал.

– Просто так правильно, – проговорил он, и тут же кто-то будто прижался к его лицу и заглянул прямо в глаза, так долго и глубоко, что стало страшно. Всего секунду нечто нечеловеческое и невидимое прижималось к нему, но эта секунда показалась вечностью. И все. Никого больше нет рядом. Кроме старого жреца.

Таор вздохнул так, как будто это был последний вздох в его жизни. Что-то случилось только что. Что-то, что необратимо изменило все. А он даже не мог понять, что именно это было. Но он видел в лучах солнца фигуру с крыльями у дальней арки сада. Гладкая стена рядом с ней сейчас казалась неким входом неизвестно куда. Крылатое создание собирало на себе весь солнечный свет. Оно сияло. Левая рука плавно двинулась и начертила высоко на стене какой-то неопознанный символ – тот самый иероглиф, значения которого Таор не знал. И опять он был написан кровью. Но не кровью Алаис. В ее руках трепетала обезглавленная гремучая змея.

Пожертвовать собой

Таор видел ее всего миг, и снова пустота. Будто арка, обвитая оливковыми ветвями, всегда была пуста, но раздавленное тело змеи валялось под ней. Было бесполезно спрашивать у Мериры, что значит символ, начертанный кровью. Жрец сделал вид, что ничего не видел. Или он, правда, ничего не видел. Таор вдруг сделался подозрительным. Раньше, он никогда не был таким настороженным, даже на войне, когда напасть на раскинутый лагерь могли в любой момент и с любого конца. Там он верил свои дозорным, а также собственному слуху и чуткости, на случай, если часовых перережут. Здесь, во дворце, он неожиданно понял, что нельзя доверять никому, даже самому себе. Ведь даже собственные зрение, слух и чувства могут обмануть. Он видит то, чего вроде бы и нет. Слышит странные шипящие звуки позади, которые никто слышит, кроме него. Видит создание, похожее на божество, которому все поклоняются по ночам, но про которое никто не осмеливается говорить вслух днем, как будто его вовсе не существует.

Что все-таки происходит? Одурманенные люди забывают наутро о ночных празднествах и жертвоприношениях? Или введен некий этикет, из-за которого нельзя об этом говорить?

Неплохо бы ночью незаметно выйти из дворца и пройтись по ночным улицам города, чтобы посмотреть, что происходит там. К тому же, может, кто-то из простых горожан окажется более разговорчив. Нужно будет поспрашивать у них. Или, вероятно, лучше всего выбрать время и сходить в храм Атона, принести подношения и спросить все у самого молчаливого божества. Вдруг оно окажется живым.

Таор пытался прочесть по лицам обитателей дворца их мысли. Все они были похожи на нарочито спокойные маски. Невозможно было определить, какие эмоции скрываются за ними. Никакой мимики, никаких переживаний. Гости, придворные, чиновники, жрецы – все выглядели такими же бесстрастными, как стражи у входов и выходов из дворца. Они, по сути, ничего не скрывали, просто избегали говорить на одну определенную тему.

Таор улавливал страх. Он хорошо знал это чувство. Над полем битвы оно часто висело, как облако, особенно там, где добивали раненых и угоняли пленных. Там, где решалось жить в муках дальше или умереть прямо сейчас. Он знал выражение ужаса в глазах тех, кого вот-вот настигнет разящий удар и ничего уже нельзя сделать. Все это было ему очень хорошо знакомо в кровопролитных сражениях.

Здесь, в роскошной обстановке дворца, страх был почему-то еще более ощутим, чем на поле завершающегося боя со всеми его кровавыми потерями.

Внутренне все эти люди содрогались, внешне вели себя поразительно спокойно.

Таор уже думал о том, как будет лучше сегодня ночью выбраться из дворца, как вдруг заметил, что навстречу им спешит озабоченный чем-то Панахеси. Его белые одежды с золотой каймой развевались на ходу. В руке был какой-то свиток. У Таора возникло чувство, что великий визирь давно разыскивает его. Мог ли Мерира нарочно подстроить их встречу? Как-то уж очень некстати они с ним столкнулись. Сам Таор не хотел встречаться с давним недоброжелателем, но пришлось. Он уже приготовился к тому, что сейчас на него выльется поток строгих речей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.