Александр Татаринцев
Самая долгая литургия – 1

Новость

Новость лилась отовсюду. Валентина весь день слушала, о чём говорят дикторы, журналисты, попутчики в маршрутке, но отдельные слова никак складывались в общую картину. Её упрямый и твёрдый в убеждениях разум весь день судорожно выискивал в бесконечных сообщениях о найденной планете что-то очевидно неверное, что позволило бы не поверить, отмахнуться и вернуться в привычный мир. Но всё же понимание пробивалось через все преграды.

Новость постепенно просочилась в сознание и попутно размыла такую устойчивую ещё вчера картину мира, которая рассыпалась на кусочки, как старая мозаика, а потом начала собираться в новую, непривычную реальность. Валентина перекрестилась. Она, как и почти все вокруг, с удивлением поняла, что вся её прежняя жизнь была совсем не тем, чем казалась ещё вчера. Она поймала себя на детском чувстве одновременного понимания и разочарования, которое последний раз испытала, когда узнала, что подарки под ёлку кладёт не Дед Мороз, а родители. Тогда она своим детским умом осознала, что их утреннее радостное удивление – лишь игра, притворство, обман знающих. Теперь же оказалось, что вся её жизнь, как и всех землян, на самом деле была затянувшимся детством, где некто умело управлял судьбами из-за двери. Двери размером с Солнце.

– Да мы, в общем-то, никогда и не утверждали, что знаем всё о строении Вселенной, – то ли оправдывался, то ли отчитывал нерадивых слушателей очевидно умный и потёртый мужчина, сидящий рядом с перевозбуждённым и сияющим ведущим. – Наоборот, каждый серьёзный учёный говорит, что мы знаем лишь малую, ничтожную часть того, что нас окружает. Да и само это понятие – «знаем» очень условное, ведь если разобраться, то наука постоянно себя опровергает…

– Но здесь-то совсем другое дело, – ведущий цепко держал нить разговора и не давал собеседнику уйти в сторону. – Это же всегда было рядом с нами. Как теперь можно верить учёным?!

– Да, – в сотый раз за день согласился гость студии, – это действительно сенсация. Обнаружить обитаемую планету – само по себе событие эпохальное, а обнаружить её совсем рядом, по соседству, так сказать, это совсем поразительно… Но не забывайте, что это стало возможным совсем недавно, только когда мы смогли заглянуть за Солнце, если так можно выразиться.

– Да уж, – опять вставил себя ведущий, – Когда решили всё-таки посмотреть, что у нас под боком, а не на краю Вселенной. Понятно, галактики и чёрные дыры за миллиарды световых лет и миллиарды рублей искать интереснее.

– Так ведь благодаря этому и стало возможным обнаружить Глорию! – обрадовался переходу на любимую тему учёный. – Не запустили бы новый сканер, не стали бы зондировать Солнце, ничего не нашли бы.

Ведь учёные почти три тысячи лет спорили о Глории – есть она или нет. Пифагорейцы чертили модели, более близкие нам европейские астрономы Джованни Кассини, Джеймс Шорт, Иоганн Майер утверждали, что наблюдали её серп из-за Солнца, ошибочно думая, что открыли спутник Венеры. И некоторые наши российские учёные настойчиво искали планету-антиземлю, как ещё её называли.

Но потом все решили, что гипотеза Глории отвергнута. НАСА отправило в 2007 по орбите Земли два научных аппарата, один обгонял планету, второй отставал – и ничего. Казалось бы, всё, поиск закончен. Правда, самые горячие сторонники не сдавались – анализировали снимки, писали, что объективы аппаратов смотрят в другую сторону, да и теория заговора, как же без неё.

– Но учёные не сдаются, пока есть хоть малейшие сомнения, – гость расправил плечи и свысока посмотрел на притихшего ведущего. – Как только появился нейтринный сканер, как только стало возможным исследовать космос сквозь небесные тела, даже такие, как Солнце – мы тут же воспользовались возможностью.

Сомнительно, что всё дальнейшее стало совпадением. Более вероятна другая гипотеза. Когда глорианцы поняли, что мы достигли достаточно высокого технологического уровня, такого, что обнаружение их планеты стало вопросом времени – пошли с нами на контакт… Да нет же, Вы просто не понимаете, что произошло! Ведь мы открыли целый новый мир, очень вероятно – более развитый, чем наш. А это огромные новые знания, возможности! И мы наконец-то перестали быть одинокими, нашли братьев по разуму, причём смело скажем – старших братьев!

– Другими словами, братья поняли, что прятаться бесполезно, и решили поговорить, – остудил гостя ведущий и отвернулся к камере. – Тогда сразу же возникает ряд вопросов. Зачем они вообще прятались? И неужели их технологическое превосходство не позволяет им укрыться от одного телескопа (или как там вы его называете)? Можем ли мы им доверять? Какими они окажутся, и будут ли нас считать своими братьями? Чего нам всем будет стоить любознательность учёных? Не окажемся ли мы в роли ныне исчезнувших аборигенов, которые радушно встречают высокоразвитых колонизаторов?

Впрочем, эти вопросы лучше задать самим представителям Глории, визит которых ожидается в ближайшее время. Следите за нашими новостями, а мы будем следить за всем интересным!

Затем последовал сжатый пересказ событий. Называть происходящее настоящим контактом было рано. Обитатели Глории, как на скорую руку назвали учёные удивительную планету, прятавшуюся от землян за Солнцем многие тысячелетия, сообщили, что их посольство вскоре прибудет на Землю. Из чего, в частности, следовало, что они не только прекрасно осведомлены о наших обычаях и правилах этикета, но и не имели ни малейшей трудности в том, чтобы появляться у нас тогда и когда им бы этого захотелось.

Сама по себе такая способность вызывала уважение и говорила об огромном превосходстве. Комментатор подчёркивал, что земляне в одночасье превратились в провинциалов, встречающих столичных гостей. Или во что-то вроде населения индейской империи, из-под высокомерия которого в один миг выбита почва с приходом европейцев.

Можно также было сделать вывод, что гости следили за нами давно, зачем-то прячась – ничем иным невозможно было бы объяснить их немедленную реакцию на новый прибор. Это, конечно, тоже было немного унизительно и вызывало злорадные комментарии обывателей и экспертов. Особенно тех, кто не был допущен до власти политической или научной.

Жизнь изменилась, это понимали все. Не терпелось лишь узнать, кем и как.Новость лилась отовсюду. Валентина весь день слушала, о чём говорят дикторы, журналисты, попутчики в маршрутке, но отдельные слова никак не складывались в общую картину. Её упрямый и твёрдый в убеждениях разум весь день судорожно выискивал в бесконечных сообщениях о найденной планете что-то очевидно ошибочное, что позволило бы не поверить, отмахнуться и вернуться в привычный мир. Однако понимание пробивалось через все преграды.

Новость постепенно просочилась в сознание и попутно размыла такую устойчивую ещё вчера картину мира, которая рассыпалась на кусочки, как старая мозаика, а потом начала собираться в новую, непривычную реальность. Валентина перекрестилась. Она, как и почти все вокруг, с удивлением поняла, что вся её прежняя жизнь была совсем не тем, чем казалась ещё вчера. Она поймала себя на детском чувстве одновременного понимания и разочарования, которое последний раз испытала, когда узнала, что подарки под ёлку кладёт не Дед Мороз, а родители. Тогда она своим детским умом осознала, что их утреннее радостное удивление – лишь игра, притворство, обман знающих. Теперь же оказалось, что вся её жизнь, как и всех землян, на самом деле была затянувшимся детством, где некто умело управлял судьбами из-за двери. Двери размером с Солнце.

– Да мы, в общем-то, никогда и не утверждали, что знаем всё о строении Вселенной, – то ли оправдывался, то ли отчитывал нерадивых слушателей явно умный и потёртый мужчина, сидящий рядом с перевозбуждённым и сияющим ведущим. – Наоборот, каждый серьёзный учёный говорит, что мы знаем лишь малую, ничтожную часть того, что нас окружает. Да и само это понятие – «знаем» – очень условное, ведь если разобраться, то наука постоянно себя опровергает…

– Но здесь-то совсем другое дело, – ведущий цепко держал нить разговора и не давал собеседнику уйти в сторону. – Это же всегда было рядом с нами. Как теперь можно верить учёным?!

– Да, – в сотый раз за день согласился гость студии, – это действительно сенсация. Обнаружить обитаемую планету – само по себе событие эпохальное, а обнаружить её совсем рядом, по соседству, так сказать, это тем более поразительно… Но не забывайте, что это стало возможным совсем недавно, только когда мы смогли заглянуть за Солнце, если так можно выразиться.

– Да уж, – опять вставил себя ведущий. – Когда решили всё-таки посмотреть, что у нас под боком, а не на краю Вселенной. Понятно, галактики и чёрные дыры за миллиарды световых лет и миллиарды рублей искать интереснее.

– Так ведь благодаря этому и стало возможным обнаружить Глорию! – обрадовался переходу на любимую тему учёный. – Не запустили бы новый сканер, не стали бы зондировать Солнце, ничего не нашли бы.

Ведь учёные почти три тысячи лет спорили о Глории – есть она или нет. Пифагорейцы чертили модели, более близкие нам европейские астрономы Джованни Кассини, Джеймс Шорт, Иоганн Майер утверждали, что наблюдали её серп из-за Солнца, ошибочно думая, что открыли спутник Венеры. И некоторые наши российские учёные настойчиво искали планету-антиземлю, как ещё её называли.

Но потом все решили, что гипотеза Глории отвергнута. НАСА отправило в 2007 году по орбите Земли два научных аппарата, один обгонял планету, второй отставал – и ничего. Казалось бы, всё, поиск закончен. Правда, самые горячие сторонники не сдавались – анализировали снимки, писали, что объективы аппаратов смотрят в другую сторону, да и теория заговора, как же без неё…

– Но учёные не сдаются, пока есть хоть малейшие сомнения, – гость расправил плечи и свысока посмотрел на притихшего ведущего. – Как только появился нейтринный сканер, как только стало возможным исследовать космос сквозь небесные тела, даже такие, как Солнце, – мы тут же воспользовались возможностью.

Сомнительно, что всё дальнейшее стало совпадением. Более вероятна другая гипотеза. Когда глорианцы поняли, что мы достигли достаточно высокого технологического уровня, такого, что обнаружение их планеты стало вопросом времени, – пошли с нами на контакт… Да нет же, Вы просто не понимаете, что произошло! Ведь мы открыли целый новый мир, очень вероятно – более развитый, чем наш. А это огромные новые знания, возможности! И мы наконец-то перестали быть одинокими, нашли братьев по разуму, причём смело скажем – старших братьев!

– Другими словами, братья поняли, что прятаться бесполезно, и решили поговорить, – остудил гостя ведущий и отвернулся к камере. – Тогда сразу же возникает ряд вопросов. Зачем они вообще прятались? И неужели их технологическое превосходство не позволяет им укрыться от одного телескопа (или как там вы его называете)? Можем ли мы им доверять? Какими они окажутся и будут ли нас считать своими братьями? Чего нам всем будет стоить любознательность учёных? Не окажемся ли мы в роли ныне исчезнувших аборигенов, которые радушно встречают высокоразвитых колонизаторов?

Впрочем, эти вопросы лучше задать самим представителям Глории, визит которых ожидается в ближайшее время. Следите за нашими новостями, а мы будем следить за всем интересным!

Затем последовал сжатый пересказ событий. Называть происходящее настоящим контактом было рано. Обитатели Глории, как на скорую руку назвали учёные удивительную планету, прятавшуюся от землян за Солнцем многие тысячелетия, сообщили, что их посольство вскоре прибудет на Землю. Из чего, в частности, следовало, что они не только прекрасно осведомлены о наших обычаях и правилах этикета, но и не имели ни малейшей трудности в том, чтобы появляться у нас и тогда, когда им бы этого захотелось.

Сама по себе такая способность вызывала уважение и говорила об огромном превосходстве. Комментатор подчёркивал, что земляне в одночасье превратились в провинциалов, встречающих столичных гостей. Или во что-то вроде населения индейской империи, из-под высокомерия которого в один миг выбита почва с приходом европейцев.

Можно также было сделать вывод, что гости следили за нами давно, зачем-то прячась – ничем иным невозможно было бы объяснить их немедленную реакцию на новый прибор. Это, конечно, тоже было немного унизительно и вызывало злорадные комментарии обывателей и экспертов. Особенно тех, кто не был допущен до власти политической или научной.

Жизнь изменилась, это понимали все. Не терпелось лишь узнать, кем и как.

Священник

Валентина вздохнула, перекрестилась и зашла в кабинет. Отец Пётр уже переоделся в мирское и приводил себя в порядок перед зеркалом. Он покосился на звук её шагов, затем снова принялся расчёсывать ухоженную бороду и волосы. Настоятель тихонько напевал сегодняшний тропарь – похоже, он был единственным человеком на Земле, который ещё ничего не знал о пришельцах.

– Простите, батюшка. Уходите уже, да?

– Конечно. – Настоятель искоса посмотрел на Валентину, закончил с причёской и бородой, убрал щётку и повернулся к старосте. – И уже опаздываю, матушка и дети ждут. Так что Вы хотели?

– Батюшка, про новости хотела…

– Стоп, – голубые глаза настоятеля потемнели, а обычно румяные пухлые щёки побледнели. – Я не смотрю и не слушаю новости во время Святого Поста, не до суеты в это святое время.

– Батюшка, это важно, – затараторила Валентина, – инопланетяне прилетели…

– Да что с вами? – Круглое, почти мультяшное лицо настоятеля побагровело. – Валентина Фёдоровна, неужто не можете пару недель Богу посвятить, о душе подумать? Инопланетяне?! Об этом вы в пост читаете? У вас внуки уже в школу пошли, а вы всё глупости про инопланетян в интернете выискиваете? Да ещё в пост! Ладно бы ещё что важное случилось, помощь кому нужна была… Вы же староста Храма!

– Как скажете, батюшка, простите, – поджала губы Валентина. – Благословите, пойду и я домой.

Отец Пётр пристально посмотрел на старосту, покачал головой и вздохнул.

– Бог благословит. Потерпите до воскресенья хотя бы, после молебна всё на трапезе и обсудим. К тому времени и новость Ваша горячая остынет немного, так всегда бывает, уж поверьте.

Валентина прикусила губу, выпрямилась и быстрым движением отёрла глаза. Затем отвернулась и пошла в кладовку за своими вещами.

Машина всегда успокаивала настоятеля. Добротная, уютная и ухоженная она никогда не подводила его и не раздражала – в отличие от людей. Даже в долгой дороге батюшка за рулём больше отдыхал, чем уставал. Почему люди не могут вести себя так же – заниматься своим делом и слушаться указаний пастырей своих, как хорошая машина слушается водителя? Пусть не все люди, но хотя бы те, кто просит окормлять их, наставлять на путь истинный – они-то почему не способны послушать доброго указания, лезут с глупостями и рушат мир душевный? Машина согласно урчала.

Настоятель бросил взгляд на матушкино кресло и усмехнулся своим мыслям. Да, “матушкино”. Он уже и не помнил, когда последний раз сидел на пассажирском месте, а на водительском частенько, что называется, «гонял», особенно в неспокойном состоянии духа.

Инопланетяне, надо же! Сколько раз нужно объяснить человеку, чтобы он понял – так будет всегда, всегда во время поста будет что-то смущать христианина? «Седмижды семьдесят»? Да он немногим меньше раз и говорил. В каждый пост, на многих и многих проповедях, в беседах за трапезой, объяснял всем, что делать с таким странными новостями – «не хули, и не верь», что проще-то? А лучше сразу забудь. Не торопись бояться, не дай себя отвлечь от Бога. Правдивая новость всегда дорогу найдёт, а ложная сама развеется, если набраться терпения. Терпения – вот чего им всем не хватает! И веры, конечно.

Батюшка посмотрел на спидометр и сбросил скорость. Опять несётся куда-то, зачем? Обычно он оправдывал себя и занятостью, и уважением к машине – не дело, когда хорошей вещью не пользуются. Но сейчас торопиться было некуда, а никак не отпускал этот глупый, ненужный разговор со старостой.

Впрочем, дорожной полиции батюшка не боялся. Во-первых, у него стоял детектор радаров, а во-вторых, в бумажнике лежала визитка большого полицейского начальника, что помогало в 90  % случаев. Остальные десять процентов были, конечно, непредсказуемы, но обычно Бог миловал. А на машине ездить приходилось хорошей – успешные в миру прихожане настаивали на этом, и жертвовали приходу с «пожеланиями». Как тут откажешь?

Хотя грешно это, себя оправдывать, да ещё в пост. Грешен, любит автомобили, о чём нередко напоминала матушка и сыновья – спаси Господи их за это, «врачуют» от этой страсти, пусть и в форме насмешек. И всё же здесь, за рулём, он чувствовал себя почти дома, да вдобавок – сильным и молодым, будто у самого урчит под капотом 3,5 литра железа и сам он несётся по улицам.

Отец Пётр подъехал к дому и посмотрел наверх. Окна светились спокойствием, всё было в порядке – слава Богу. Только бы Саша сегодня опять не начал расстраивать матушку.

Сыновья о чём-то спорили, отец Пётр слышал их голоса от входной двери. Александр, как обычно, напирал на старшего брата, а Фёдор защищался немногословно, без особой охоты. Иногда примиряюще отзывалась матушка.

– Да нет в этом ничего нормального, Федя! Какая может быть у тебя семья, если ты архиепископ, монах! Либо так и оставайся белым священником и живи с матушкой и детьми, либо принимай постриг и забудь их. А то видишь, как удобно устроились – дочку вырастили, сами развелись притворно, вроде и монахи оба, а вроде и нет.

– Саня, тебе-то что? Канонов они не нарушили, начальство не наказывает, нам-то с тобой какое дело до них?

– Мне есть дело. И тебе должно быть. А то так и получается – никому дела нет, а они одни каноны под себя выворачивают, а другие, которые им удобны, незыблемые, как скала…

– Ты лучше скажи, дочка-то понравилась тебе? Может, женишься наконец?

– Федя, ты что, – вмешалась матушка. – Они же только познакомились, куда жениться-то? Вот у нас на приходе девушка одна появилась…

– Да не собираюсь я жениться! – возмутился Александр. – А это не отец пришёл?

Матушка торопливо вышла навстречу отцу Петру, поцеловала его в щёку и забрала сумку. Всё как всегда, он пострался незаметно понять, хорошо ли она себя чувствует, она постаралась не заметить его тревоги. Впрочем, матушка выглядела свежее, чем утром, у настоятеля отлегло от сердца. Слава Богу!

– Что, опять невест обсуждаете? – спросил отец Пётр, входя в комнату.

– Да, Саша с дочкой архиепископа познакомился, впечатлился, – объяснил Фёдор, игнорируя яростный взгляд брата. – Теперь объясняет нам, как Церковь на пусть истинный вернуть.

– А что тут думать, – отозвался Александр. – До нас всё придумали. Нужно вспомнить, за что Церковь назвали когда-то Святой, Истинной. Понятно, если бы всё было как в первые века – люди жизнь отдавали за веру, не имели ничего своего, молились сутками, жили впроголодь. А что общего у сегодняшних сытых и важных чиновников с первыми, настоящими христианами? Нам они рассказывают о мучениках и праведниках, а сами только о земном заботятся.

Александр ещё делал вид, что сердится, но отец Пётр хорошо знал своего сына. С самого малого детства Саша не мог спокойно переносить неправду, даже намёк на лицемерие, но долго злиться обычно не мог. Правда, иногда всё же случалось, что кто-то пробивал его доброту. Тогда Александр словно застывал – мрачнел, погружался в свои мысли и держал обиду долгие годы. Сейчас был не тот случай.

– Пойми, Саша, Церковь – не какая-то корпорация или политическая партия. Это даже не обычный живой организм. Да, Церковь – одно тело, где каждый из нас его член, а глава – Христос. Но организм вечный, который уходит на тысячелетия в прошлое и в самое дальнее будущее. И Церковь свята целиком, своим духом и всем своим существом, и лишь самые яркие, светлые и очень редкие её члены тоже могут быть названы святыми.

Отец Пётр заметил, что и матушка, и Фёдор придвинулись поближе. Значит, он взял верную ноту.

– Конечно, ты прав. Львиная доля нынешних христиан, в том числе и мы с тобой, совершенные грешники. И наши иерархи тоже не из космоса прилетели, такие же люди.

При упоминании космоса сыновья переглянулись.

– Не буду развивать тему об их порочности, чтобы не впасть в грех осуждения. Да и что мы знаем о чужой жизни – вспомни житие святого Виталия. Скажу только главное. Каждого из нас можно уподобить горящему угольку – малая искорка света и чёрный камень всё остальное. Так вот, Церковь – эти огоньки и из прошлого, и из настоящего, и из будущего. Разгоришься сильнее – войдёшь в Царство небесное, даже если сделаешь это подобно евангельскому разбойнику в последние часы жизни земной. Потухнешь – выпадешь и из Царства небесного, и из Церкви.

Ты же помнишь примеры из житий святых. Палач, всю свою жизнь проведший на пытках и казнях, мог уверовать в последний день и получить венец мученика, а епископ, прошедший много мук, но испугавшийся в последний момент, терял всё. Не только в праведной жизни, но и в решении умереть или нет за Христа собрана вся наша внутренняя, сердечная, а не разумная, логическая, а потому холодная и ненадёжная, вера.

– Почему ненадёжная? – Встрепенулся Александр. – Разве не нужно понимать, во что веришь?

– Конечно, нужно. Но понимать – одно, а основывать свою веру на этом понимании – совсем другое. Нельзя нашей логикой, то есть падшим, испорченным разумом доказать ни одну христианскую истину, и самую главную – о воскресении Богочеловека. Рассказать, объяснить, растолковать – можно, а доказать, заставить человека отказаться от «не верю!» – никак. Это истина такого порядка, что превышает всё, что знает и может даже теоретически знать всё человечество вместе взятое.

А логика… Наука наиглавнейшим своим правилом постановила доказывать новые истины через уже известные, разбирать большое на совокупность малых. А если большое – целостное и никак не распадается на части?

– О чём это ты? – Вмешался Фёдор. – Что такого большого, чего науке не понять?

– Да много чего. Вот мы часто говорим о сердце и понимаем под ним самую суть, сердцевину человека. И Евангелие постоянно говорит именно о сердце, а найдёшь ли ты там что-то о разуме? Наука – это же про разум, верно? Думаю, что в человеке гораздо важнее его сердцевина, сущность, чем устроение ума. Говоря проще, лучше быть хорошим, чем умным. Поэтому благоразумный разбойник на кресте был достоин рая. Да, он всю свою жизнь совершал страшные преступления – но не потерял до конца это своё доброе устроение. И оно заставило его осудить самого себя на кресте – подлинно, без надежды на какую либо пользу, а не притворно, – и оно же показало ему ненормальность, несправедливость распятия рядом безгрешного Христа.

И разбойник отправился в рай. Сразу, без условий и правил. А мудрые фарисеи и саддукеи, которые жили почти безупречной жизнью, разбирали любые споры по Закону Божию и по логике, что получили в награду? Осуждение, за очень редким исключением. Вот куда завела их надежда на логику.

– И почему так? – вмешался Фёдор, любивший докапываться до самых корней, – Ты ничего не сказал о причине, почему сердце важнее разума?

– Не сказал. Здесь уже мои совсем вольные мысли. Смотрите, как в течение жизни меняется разум человека – то остреет, то тупеет к старости. Не говорит ли это о его вторичности? И наши знания, которыми ум питается, чаще всего, – выводы из наших или чужих наблюдений.

А что будет, когда мы узнаем всё, да ещё и наш разум заработает в полную, непредставимую сейчас силу? Для чего будет нам этот багаж, не превратится ли он в обузу? Например, не благословение ли старческое слабоумие? Может, это освобождение слабеющего разума от лишнего, от знаний, которые совсем скоро станут ненужными? Сердце же, устроение человека по верным правилам, наоборот, позволяет и новым знаниям, и новым умственным силам влиться в человека, наполнить его без риска «порвать мехи ветхие». Или дать лишнее злому – тому, кто может использовать новые возможности во зло.

– Так что же, опять долой образование? – Вмешался Александр. – Предлагаешь, словно в средневековье, книги прятать от простецов?

– Вот я и боялся, что не так поймёте мою мысль. Не умею хорошо объяснять. Я же не говорю о том, что нужно делать, со своими бы грехами разобраться. Просто предполагаю, что разум и все его действительно могучие инструменты менее дороги Богу, чем чистое сердце, которому он даром даст и разум, и знания, и славу.

– Подожди,– нахмурился Александр, – давай вернёмся к моему вопросу. Ты говоришь, что церковное славное прошлое оправдывает ничтожное настоящее… Но я-то сегодня живу! И мною управляют эти потухшие угольки!

– Не передёргивай. Не совсем уж они и потухшие. Ты меряешь их по святым, потому недоволен. Но согласись, всё же в Церкви гораздо приличнее люди служат и работают, чем вцелом в обществе?

– Пожалуй, – нехотя согласился Александр, – не хватало, чтобы было наоборот.

– Вот именно. Так что можно сказать, что относительно лучшая часть в Церкви. Хотя и не идеальная, мягко скажем. Но даже не это главное. Я мог бы и сам привести тебе тысячу примеров, подтверждающих твои слова, но всё равно не соглашусь с тобой. Знаешь почему?

А вот потому. Ты же видишь, насколько Церковь неизменна, хранит тысячелетние традиции, консервативна! Мы служим по книгам, написанным тысячелетия назад, читаем Евангелие, в которое столько времени не вписывалась ни одна буква! Цитируем и сверяемся со святыми отцами и строго следим, чтобы наше слово, особенно письменное, не расходилось с ними! Да, Церковь часто упрекают в «несовременности», но это защита не только от гибнущего мира, но и от грехов служителей, от нас самих, от падшего гордого нашего современного разума. Грехи священников гложут не меньше, а то и больше, чем других – это защита тех, кого Господь нам доверил пасти. Священнослужители говорят правильные, нужные и полезные слова, будучи сами грешниками. И в этом великая польза для всех.

И в этом, думаю, корень твоих сомнений. Ты видишь грешного человека, вещающего святые слова, и понимаешь, как это неестественно, противоречиво, не цельно или, как ты говоришь, лицемерно. Задумайся – обычно «лечением» от лицемерия считается изменение слов, то есть хорошо, когда человек начинает говорить, то, что действительно думает. Но не в нашем случае. Говоря правильные, мудрые, святые слова, проповедник должен меняться сам, внутренне начинать соответствовать тому, что говорит. Происходит изменение внутреннего человека через изменение внешнего, понимаешь? Тогда исчезнет и лицемерие, и грех, насколько это возможно.

А богатство… На самом деле, что из того? Каждый ответит за свою жизнь на Страшном Суде. Чего ты-то беспокоишься? Ты же, как и эти бабушки, несешь жертву Богу, то есть смысл жертвы в том, чтобы отдать, а не что-то купить, построить и так далее. Иначе было бы достаточно построить себе хороший и красивый дом – тоже красиво, тоже в могилу не заберёшь.

Образно говоря, смысл жертвы в её бессмысленности для обычного, «мирского» взгляда на вещи. Ты не получаешь никакой выгоды здесь – значит, ты трудишься для мира иного, для Бога!

Они ещё долго сидели и разговаривали, спорили, не соглашались, потом переходили на другие темы. Сложно было сказать, кто кого убедил тогда, тем более, что спор никогда не заканчивается словами. Каждый, наверняка, ещё долго продолжал мысленно доказывать свою правоту уже в одиночестве, но главным для отца Петра было то, что его детей живо волновали эти действительно главнейшие вопросы. Лучше спорить о путях спасения души, чем о футболе.

Уходящий день был, как обычно, длинным. Священник давно смирился с постоянными хлопотами, необходимо в любой момент быть готовым помочь прихожанам – выслушать, поддержать советом или мудрым словом, а то и отругать как следует. Это ведь раньше, хотя бы сто лет назад, батюшек уважали за один «статус», за службу Богу. А сейчас люди даже в храмах ощущали себя такой великой ценностью, что не переносили невнимания, долгого ожидания или необходимости в чём-то ограничить себя любимого. Добросовестный священник уже не мог жить своими чувствами – если у кого-то горе, то нужно было скорбеть с ним, а если радость – радоваться. Строго говоря, по-христиански так и надо бы поступать, здесь не о чем спорить. Но как же трудно не обращать внимания на собственные беды, заботы и хлопоты, постоянно жить чужой жизнью! И иначе нельзя, отец Пётр знал, что Господь спросит за каждого, кого оттолкнул.

Впрочем, он знал, какую судьбу выбирал, поэтому что уж тут жаловаться… У прихожан вечером в субботу не только день, а вся неделя заканчивается, все отдыхают, как любят и могут, а в Храме – самая работа. Отслужить вечернюю службу, потом несколько часов исповедовать готовящихся к завтрашнему Причастию… Хорошо ещё, что кроме настоятеля в Храме двое других батюшек, поэтому исповедь шла в три «ряда», а то бы и до полуночи не управиться.

Сегодня всё было уже позади. Час назад настоятель попрощался с бабушкой, оставшейся «дежурить» в Храме, а, вернее, своим присутствием отпугивать мелких воришек, и уехал, внутренне собираясь на вечерние домашние молитвы накануне самой важной службы – воскресной Божественной Литургии.

Матушка уже была дома и готовила ужин, она не оставалась с ним на исповедь, добиралась в такие дни с дьяконом. Вопросов Наталья не задавала – знала, что нужно сначала накормить мужа, а потом уже расспрашивать. Всему своё время. За это её качество и за много-много других, которые отличали «потомственную матушку», то есть дочь и жену священника, отец Пётр часто хвалил в шутку не только её, но и себя самого – кто ж её выбрал в жёны? Но и не забывал каждый день благодарить Бога за то, что Он свёл его с Натальей.

Сегодня в их небольшой квартирке ощущалось что-то необычное. Конечно, приезд сыновей на родительский ужин – всегда радость, но и день был неурочный, и оба они были озадачены и явно хотели о чём-то важном поговорить. Воспитание и семейные традиции делали своё дело, все ждали общего приглашения к столу, по мелочам помогая матери.

Ужин не был особенно богатым – шёл пост. Помогать было не особенно нужно, но и дети стремились сделать маме приятное, показать заботу о ней, и ей было всегда радостно видеть, что они «такие хорошие». Как говорится, все всё понимали, но друг друга любили, поэтому играли в эти взрослые игры. Батюшка заметил настроение детей, но тоже не стал спешить с расспросами, зная по опыту, что поспешность редко бывает полезной.

Все собрались за столом, прочитали молитву и приступили к трапезе. Сыновья тихо переговаривались с матерью о каких-то мелочах, поглядывая на отца. Он задумчиво ужинал, постепенно «приходя домой» не только телесно, но и мысленно. Матушка, как всегда, была на высоте, стараясь даже в пост проявить свои кулинарные таланты, поэтому настроение отца Петра неуклонно поднималось. – Ну, как живёте? – наконец обратился он к детям, показав, что готов к разговору. Вообще-то ужин ещё не закончился, но чего молча-то сидеть, верно? Сыновья переглянулись, улыбнулись, что, мол, всё хорошо.

– Да нормально живём, – взял разговор в свои руки более энергичный Александр, – вы-то как?

– Ничего, ничего, слава Богу.

– А прихожане не досаждают с вопросами?

– Ну, как обычно. Люди же. Вот помню… – собрался батюшка рассказать небольшую поучительную историю, но сын перебил его. – Это понятно, но я про Глорию спрашивал, – быстро сказал Александр, – неужели никто не интересовался твоим мнением?

Судя по тому, с каким вниманием на него смотрели оба сына, вопрос был именно «этот», ради него дети решили потратить свой выходной на поздний визит.

– Ладно, раз никто больше ничего не хочет, помолимся! – внешне спокойно ответил батюшка, вставая для благодарственной молитвы. Матушка и дети тоже встали, зная, что отец не любит, когда его перебивают в такой момент – ничто не должно стоять между человеком и молитвой.

А отец Пётр, читая по памяти благодарственные молитвы, одновременно приводил себя в состояние, наиболее подходящее для важных (и, возможно, плохих) новостей – состояние «мира душевного». Конечно, ему хотелось бы сразу всё узнать, но, как потом отвлечься, как молиться? Поэтому, подождёт сенсация, сколько уже их было…

– А теперь рассказывайте, в чём дело, – повернулся отец к братьям, одновременно начав передвигать тарелки, помогая матушке убирать со стола.

– Странно, что ты ничего не слышал, – спокойно начал Фёдор. Сейчас все только об этом говорят. Телевизор, интернет, газеты…

– Ну, положим, сейчас пост, – назидательно вставил отец.

– Да-да, пост, я помню. Но тут такое… Короче говоря, нашли планету, которая находится от нас на другой стороне относительно Солнца. Как бы прячется от нас за ним. Двигается по той же орбите, тот же период обращения, даже размеры такие же.

– Ну, молодцы, что нашли, – пожал плечами священник, – Библия никогда не говорила, что других планет нет, наоборот, в «Откровении» говорится о Новой Земле…

– Она обитаемая, – тихо вмешался Александр.

– Обитаемая? – не сразу понял батюшка. – Кем? Людьми?

– Ещё не ясно. Они не говорят, как выглядят, но прибывает делегация, покажут себя, – продолжил Фёдор.

– Подожди, я не совсем понял. Как их обнаружили?

– NASA какую-то штуку новую запустили, сканер. Кто-то догадался заглянуть сквозь Солнце. Получили картинку – чуть с ума все не посходили.

– Хорошо, мы их увидели, а дальше что? Как с ними связались?

– Да в том-то и дело, что не мы связались, а они. Как только их обнаружили, они связались с кем-то из важных и сообщили о себе.

– Не совсем понимаю, – батюшка явно терял терпение. – Мы с ними не связывались, а лишь посмотрели на них, а они уже вышли на связь? Увидели мы что-то, пока смотрели? И как можно выйти на связь, но не показать себя? Не по телефону же они звонили?

– Батюшка, да дай ты им досказать, – взволнованная матушка даже не заметила, что назвала мужа не по-домашнему, по имени, а так, как обращалась к нему на людях.

– Так вот, они всё время следили за нами, не попадаясь на глаза – их технологии позволяют такое. Теперь, когда мы смогли их увидеть, то есть дошли до такого уровня развития, они считают ненужным прятаться и вышли на контакт. В ближайшее время ожидается посольство – они заявили, что прибудут в Москву.

– А в Москву-то почему? – задал самый нелогичный вопрос озадаченный священник.

– Они сообщили, что выбрали самую большую страну. В принципе, это понятно – наше богатство их мало интересует, поэтому, что им делать в Америке?

– И технологии у них покруче, – заметил Александр.

– Да, они сообщили, что технологии у них несравнимо мощнее, чем наши, поэтому не надо ничего готовить к прилёту – ни площадки, ни заправки. Объявили время, сказали, чтобы прессы было побольше и апартаменты для проживания.

– Апартаменты? – опять переспросил о. Пётр. – Значит, они всё-таки люди?

– Не ясно, не торопятся они говорить. Или нам не говорят «эти», – показал подбородком вверх Фёдор на правительство и иных власть имущих, всегда умещающихся в ёмкое определение «эти».

– Так что получается, папа, – Александр пристально всматривался в отца, – мы не одни во Вселенной?

– Видимо не одни, раз так говорят. Хотя, кто знает, может быть, это телевизионщики выдумали… Вон, помните, как фальшивый метеорит в Прибалтике искали?

– Нет, такое не выдумаешь, – не согласился сын, – да и сами они скоро заявятся. Я о другом. Эти-то точно не от Адама произошли, верно?

Вот оно. Плохо уловимое опасение, разлитое по всей душе священника, наконец, собралось в одну мысль, которую ещё не произнёс сын, но которая просилась уже у него с языка.

– Другими словами, – медленно, как можно спокойнее, стараясь не поддаваться нахлынувшим чувствам, произнёс батюшка, – если они не от Адама, то человек не венец творения, а вера наша неверная? Ты об этом?

– Не знаю, – пожал плечами сын, – ты знаешь моё отношение ко всему этому. Что ты думаешь по поводу происходящего?

– Думаю, что ещё рано думать, – всё-таки рассердился священник. – Они же собираются прилететь? Вот прилетят – тогда и думать будем.

– Ну что ты на них накинулся, – примирительно сказала матушка, всегда знавшая, когда и как «остудить» мужа. – Они же к нам пришли за советом, не к кому-то другому!

– Ладно, ладно, – присмирел отец Пётр, осознав правоту жены. – Конечно, надо разобраться во всём. Давайте, я всё же сделаю на этот раз послабление, посмотрю новости. Хотя, какое тут послабление – это моя работа. Сегодня вы пришли, а завтра, чувствую, все придут с теми же вопросами.

– Да, батюшка, давай посмотрим. Всё же такое событие.

Внутренне ворча на себя и на весь мир за то, что не дают ему нормально подготовиться к завтрашней службе, священник отправился к телевизору. Вся семья потянулась следом и устроилась, как в старое доброе время – каждый на своём месте. На душе у батюшки потеплело, казалось, что вернулась небольшая частичка того самого прошлого, которое всегда кажется замечательным и добрым, каким бы на самом деле ни было.Валентина вздохнула, перекрестилась и зашла в кабинет. Отец Пётр уже переоделся в мирское и приводил себя в порядок перед зеркалом. Он покосился на звук её шагов, затем снова принялся расчёсывать ухоженную бороду и волосы. Настоятель тихонько напевал сегодняшний тропарь – похоже, он был единственным человеком на Земле, который ещё ничего не знал о пришельцах.

– Простите, батюшка. Уходите уже, да?

– Конечно. – Настоятель искоса посмотрел на Валентину, закончил с причёской и бородой, убрал щётку и повернулся к старосте. – И уже опаздываю, матушка и дети ждут. Так что Вы хотели?

– Батюшка, про новости хотела…

– Стоп, – голубые глаза настоятеля потемнели, а обычно румяные пухлые щёки побледнели. – Я не смотрю и не слушаю новости во время Святого Поста, не до суеты в это святое время.

– Батюшка, это важно, – затараторила Валентина, – инопланетяне прилетели…

– Да что с вами? – Круглое, почти мультяшное лицо настоятеля побагровело. – Валентина Фёдоровна, неужто не можете пару недель Богу посвятить, о душе подумать? Инопланетяне?! Об этом вы в пост читаете? У вас внуки уже в школу пошли, а вы всё глупости про инопланетян в интернете выискиваете? Да к тому же в пост! Ладно бы ещё что важное случилось, помощь кому нужна была… Вы же староста Храма!

– Как скажете, батюшка, простите, – поджала губы Валентина. – Благословите, пойду и я домой.

Отец Пётр пристально посмотрел на старосту, покачал головой и вздохнул.

– Бог благословит. Потерпите до воскресенья хотя бы, после молебна всё на трапезе и обсудим. К тому времени и новость Ваша горячая остынет немного, так всегда бывает, уж поверьте.

Валентина прикусила губу, выпрямилась и быстрым движением отёрла глаза. Затем отвернулась и пошла в кладовку за своими вещами.

Машина всегда успокаивала настоятеля. Добротная, уютная и ухоженная, она никогда не подводила его и не раздражала – в отличие от людей. Даже в долгой дороге батюшка за рулём больше отдыхал, чем уставал. Почему люди не могут вести себя так же – заниматься своим делом и слушаться указаний пастырей своих, как хорошая машина повинуется водителю? Пусть не все люди, но хотя бы те, кто просит окормлять их, наставлять на путь истинный – они-то почему не способны послушать доброго указания, лезут с глупостями и рушат мир душевный? Машина согласно урчала.

Настоятель бросил взгляд на матушкино кресло и усмехнулся своим мыслям. Да, «матушкино». Он уже и не помнил, когда последний раз сидел на пассажирском месте, а на водительском частенько, что называется, «гонял», особенно в неспокойном состоянии духа.

Инопланетяне, надо же! Сколько раз нужно объяснить человеку, чтобы он понял: так будет всегда, всегда во время поста будет что-то смущать христианина? «Седмижды семьдесят»? Да он немногим меньше раз и говорил. В каждый пост, на многих и многих проповедях, в беседах за трапезой, объяснял всем, что делать с таким странными новостями – «не хули и не верь», чего проще-то? А лучше сразу забудь. Не торопись бояться, не дай себя отвлечь от Бога. Правдивая новость всегда дорогу найдёт, а ложная сама развеется, если набраться терпения. Терпения – вот чего им всем не хватает! И веры, конечно.

Батюшка посмотрел на спидометр и сбросил скорость. Опять несётся куда-то, зачем? Обычно он оправдывал себя и занятостью, и уважением к машине – не дело, когда хорошей вещью не пользуются. Но сейчас торопиться было некуда, а никак не отпускал этот глупый, ненужный разговор со старостой.

Впрочем, дорожной полиции батюшка не боялся. Во-первых, у него стоял детектор радаров, а во-вторых, в бумажнике лежала визитка большого полицейского начальника, что помогало в 90 % случаев. Остальные десять процентов были, конечно, непредсказуемы, но обычно Бог миловал. А на машине ездить приходилось отменной – успешные в миру прихожане настаивали на этом и жертвовали приходу с «пожеланиями». Как тут откажешь?

Хотя неправильно это, себя оправдывать, да ещё в пост. Грешен, любит автомобили, о чём нередко напоминала матушка и сыновья – спаси Господи их за это, врачуют от этой страсти, пусть и в форме насмешек. И всё же здесь, за рулём, он чувствовал себя почти дома, да вдобавок – сильным и молодым, будто сам он несётся по улицам и у него под капотом урчит 3,5 литра железа.

Отец Пётр подъехал к дому и посмотрел наверх. Окна светились спокойствием, всё было в порядке – слава Богу. Только бы Саша сегодня опять не начал расстраивать матушку.

Сыновья о чём-то спорили, отец Пётр слышал их голоса от входной двери. Александр, как обычно, напирал на старшего брата, а Фёдор защищался немногословно, без особой охоты. Иногда примиряюще отзывалась матушка.

– Да нет в этом ничего нормального, Федя! Какая может быть у тебя семья, если ты архиепископ, монах! Либо так и оставайся белым священником и живи с матушкой и детьми, либо принимай постриг и забудь их. А то, видишь, как удобно устроились – дочку вырастили, сами развелись притворно, вроде и монахи оба, а вроде и нет.

– Саня, тебе-то что? Канонов они не нарушили, начальство не наказывает, нам-то с тобой какое дело до них?

– Мне есть дело. И тебе должно быть, и не спорь. А то так и получается – никому дела нет, а они одни каноны под себя выворачивают, а другие, которые им удобны, незыблемые, как скала…

– Ты лучше скажи, дочка-то понравилась тебе? Может, женишься наконец?

– Федя, ты что, – вмешалась матушка. – Они же только познакомились, куда жениться-то? Вот у нас на приходе девушка одна появилась…

– Да не собираюсь я жениться! – возмутился Александр. – А это не отец пришёл?

Матушка торопливо вышла навстречу отцу Петру, поцеловала его в щёку и забрала сумку. Всё как всегда, он постарался незаметно понять, хорошо ли она себя чувствует, она постаралась не заметить его тревоги. Впрочем, матушка выглядела свежее, нежели утром, и у настоятеля отлегло от сердца. Слава Богу!

– Что, опять невест обсуждаете? – спросил отец Пётр, входя в комнату.

– Да, Саша с дочкой архиепископа познакомился, впечатлился, – ответил Фёдор, игнорируя яростный взгляд брата. – Теперь объясняет нам, как Церковь на пусть истинный вернуть.

– Ничего я не объясняю, – отозвался Александр. – До нас всё придумали. Нужно вспомнить, за что Церковь назвали когда-то Святой, Истинной. Понятно, если бы всё было как в первые века – люди жизнь отдавали за веру, не имели ничего, молились сутками, жили впроголодь. А что общего у сегодняшних сытых и важных чиновников с первыми, настоящими христианами? Нам они рассказывают о мучениках и праведниках, а сами только о земном заботятся.

Александр ещё делал вид, что сердится, но отец Пётр хорошо знал своего сына и видел, что гнева в нём нет. С самого раннего детства Саша не мог спокойно переносить неправду, даже намёк на лицемерие, но долго злиться обычно не умел. Правда, иногда всё же случалось, что кто-то пробивал его доброту. Тогда Александр словно застывал – мрачнел, погружался в свои мысли и держал обиду долгие годы. Сейчас был не тот случай.

– Пойми, Саша, Церковь – не какая-то корпорация или политическая партия, – сходу вошёл в разговор отец Пётр. – Это даже не обычный живой организм. Да, Церковь – одно тело, где каждый из нас его член, а глава – Христос. Но организм вечный, который уходит на тысячелетия в прошлое и в самое дальнее будущее. И Церковь свята целиком, своим духом и всем своим существом, и лишь самые яркие, светлые и очень редкие её члены тоже могут быть названы святыми.

Отец Пётр заметил, что и матушка, и Фёдор придвинулись поближе. Значит, он взял верную ноту. Впрочем, Александр уже насмешливо приподнял бровь, хотя и не перебивал.

– Конечно, ты прав. Львиная доля нынешних христиан, в том числе и мы с тобой, совершенные грешники. И наши иерархи тоже не из космоса прилетели, такие же люди.

При упоминании космоса сыновья быстро переглянулись.

– Не будем развивать тему их порочности, чтобы не впасть в грех осуждения. Да и что мы знаем о чужой жизни – вспомни житие святого Виталия. Скажу только главное. Каждого из нас можно уподобить горящему угольку – малая искорка света и чёрный камень всё остальное. Так вот, Церковь – эти огоньки и из прошлого, и из настоящего, и из будущего. Разгоришься сильнее – войдёшь в Царство небесное, даже если сделаешь это подобно евангельскому разбойнику в последние часы жизни земной. Потухнешь – выпадешь и из Царства небесного, и из Церкви.

Ты же помнишь примеры из житий святых. Палач, всю свою жизнь проведший на пытках и казнях, мог уверовать в последний день и получить венец мученика, а епископ, прошедший много мук, но испугавшийся в последний момент, терял всё. Не только в праведной жизни, но и в решении умереть за Христа или нет собрана вся наша внутренняя, сердечная, а не разумная, логическая, а потому холодная и ненадёжная, вера.

– Почему ненадёжная? – не вытерпел Александр. – Разве не нужно понимать, во что веришь?

– Конечно нужно. Но понимать – одно, а основывать свою веру на этом понимании – совсем другое. Нельзя нашей логикой, то есть падшим, испорченным разумом доказать ни одну христианскую истину, и самую главную – о воскресении Богочеловека. Рассказать, объяснить, растолковать – можно, а заставить человека отказаться от «не верю!» – никак. Это истина такого порядка, что превышает всё, что знает и может даже теоретически знать всё человечество, вместе взятое.

А логика… Наука важнейшим своим правилом постановила доказывать новые истины через уже известные, разбирать большое на совокупность малых. А если большое – целостное и никак не распадается на части?

– О чём это ты? – вмешался Фёдор. – Что такого большого, чего науке не понять?

– Да много чего. Вот мы часто говорим о сердце и мыслим под ним самую суть, сердцевину человека. И Евангелие постоянно говорит именно о сердце, а найдёшь ли ты там что-то о разуме? Наука – это же про разум, верно? Думаю, что в человеке гораздо важнее его сердцевина, сущность, чем устроение ума. Говоря проще, лучше быть хорошим, чем умным. Поэтому благоразумный разбойник на кресте был достоин рая. Да, он всю свою жизнь совершал страшные преступления – но не потерял до конца это своё доброе устроение. И оно заставило его осудить самого себя на кресте – подлинно, без надежды на какую-либо пользу, а не притворно, – и оно же показало ему ненормальность, несправедливость распятия рядом безгрешного Христа.

И разбойник отправился в рай. Сразу, безо всяких условий. А мудрые фарисеи и саддукеи, которые жили почти безупречной жизнью, разбирали любые споры по Закону Божию и по логике, что получили в награду? Осуждение, за очень редким исключением. Вот куда завела их надежда на логику.

– И почему так? – Фёдор всегда старался докопаться до самых корней. – Ты ничего не сказал о причине, почему сердце важнее разума?

– Не сказал. Здесь уже мои совсем вольные мысли. Смотрите, как в течение жизни меняется разум человека – то остреет, то тупеет к старости. Не говорит ли это о его вторичности? И наши знания, которыми ум питается, чаще всего – выводы из наших или чужих наблюдений.

А что будет, когда мы узнаем всё, да ещё и наш разум заработает в полную, непредставимую сейчас силу? Для чего понадобится нам этот багаж, не превратится ли он в обузу? Например, не благословение ли старческое слабоумие? Может, это освобождение слабеющего разума от лишнего, от знаний, которые совсем скоро станут ненужными? Сердце же, устроение по верным правилам, наоборот, позволяет и новым знаниям, и новым умственным силам влиться в человека, наполнить его без риска «порвать мехи ветхие». Или дать лишнее злому – тому, кто может использовать новые возможности во зло.

– Так что же, опять долой образование? – насмешливо спросил Александр. – Предлагаешь, словно в Средневековье, книги прятать от простецов?

– Вот я и боялся, что не так поймёте мою мысль. Не смогу хорошо объяснить, устал. Я же не говорю о том, что всем нужно делать. Со своими бы грехами разобраться. Просто предполагаю, что разум и все его действительно могучие инструменты менее дороги Богу, чем чистое сердце, которому Он даром даст и разум, и знания, и славу.

– Подожди,– нахмурился Александр, – давай вернёмся к моему вопросу. Ты говоришь, что славное церковное прошлое оправдывает ничтожное настоящее… Но я-то сегодня живу! И мною управляют эти потухшие угольки!

– Не передёргивай. Не совсем уж они и потухшие. Ты меряешь их по святым, потому недоволен. Но согласись, всё же в Церкви гораздо приличнее люди служат и работают, чем в целом в обществе?

– Пожалуй, – нехотя признал Александр, – не хватало, чтобы было наоборот.

– Вот именно. Поэтому можно сказать, что относительно лучшая часть общества в Церкви. Хотя и не идеальная, мягко говоря. Но даже не это главное. Я мог бы и сам привести тебе тысячу примеров, подтверждающих твои слова, но всё равно не соглашусь с тобой. Знаешь почему?

Ты же видишь, насколько Церковь неизменна, консервативна, хранит многовековые традиции! Мы служим по книгам, написанным тысячелетия назад, читаем Евангелие, в которое столько времени не вписывалась ни одна буква! Цитируем и сверяемся со святыми отцами и строго следим, чтобы наше слово, особенно письменное, не расходилось с ними! Да, Церковь часто упрекают в «несовременности», но это защита не только от гибнущего мира, но и от грехов служителей, от нас самих, от падшего гордого современного разума. Священников грехи гложут не меньше, а то и больше, чем других, – это защита тех, кого Господь нам доверил пасти. Священнослужители говорят правильные, нужные и полезные слова, будучи сами грешниками. И в этом великая польза для всех.

И здесь, думаю, корень твоих сомнений. Ты видишь грешного человека, вещающего святые слова, и осознаёшь, как это неестественно, противоречиво, не цельно или, как ты считаешь, лицемерно. Задумайся – обычно лечением от лицемерия считается изменение слов, то есть хорошо, когда человек начинает говорить то, что действительно думает. Но не в нашем случае. Произнося мудрые, святые слова, проповедник должен меняться сам, начинать соответствовать тому, что говорит. Происходит изменение внутреннего человека через изменение внешнего, понимаешь? Тогда исчезнут и лицемерие, и грех, насколько это возможно.

А богатство… На самом деле, что из того? Каждый ответит за свою жизнь на Страшном Суде. Чего ты-то беспокоишься? Ты же, как и эти бабушки, несешь жертву Богу, то есть её смысл в том, чтобы отдать, а не что-то купить, построить и так далее. Иначе было бы достаточно воздвигнуть себе роскошный дом – тоже красиво, тоже в могилу не заберёшь.

Образно говоря, смысл жертвы в её бессмысленности для обычного, «мирского» взгляда на вещи. Ты не получаешь никакой выгоды здесь – значит, ты трудишься для мира иного, для Бога!

– Так, батюшка, ты ужинать собираешься? – спросила матушка.

Все наконец-то собрались за столом, прочитали молитву и приступили к трапезе. Сыновья тихо переговаривались с матерью о каких-то мелочах, поглядывая на отца. Он постарался выбросить из головы спор, задумчиво ужинал и постепенно «приходил домой» не только телесно, но и душевно. Матушка, как всегда, была на высоте, даже в пост смогла проявить свои кулинарные таланты, поэтому настроение отца Петра неуклонно поднималось.

– Как живёте, рассказывайте, – наконец обратился он к детям, чем показал, что снова готов к разговору.

Сыновья переглянулись и улыбнулись – мол, всё хорошо.

– Да нормально живём, – опять взял разговор в свои руки Александр, – вы-то как?

– Ничего, ничего, слава Богу.

– А прихожане не досаждают с вопросами?

– Как обычно. Люди же. Вот помню… – собрался батюшка поведать небольшую поучительную историю, но сын перебил его.

– Я про Глорию спрашивал, – быстро сказал Александр, – неужели никто не интересовался твоим мнением?

Судя по тому, с каким вниманием на него смотрели оба сына, вопрос был именно главным, ради этого дети решили потратить свой выходной на поздний визит.

– Ладно, раз никто больше ничего не хочет, помолимся! – как мог спокойнее ответил батюшка и встал для благодарственной молитвы.

Матушка и дети тоже поднялись. Они отлично знали, что отец не любит, когда его перебивают в такой момент – ничто не должно стоять между человеком и молитвой. А потому за столом наступила особая домашняя тишина.

Отец Пётр читал по памяти благодарственные молитвы и одновременно приводил себя в состояние «мира душевного», которое, похоже потребуется для важных (и, возможно, плохих) новостей. Он отлично знал, что поспешность в таких делах только вредит – конечно, хочется всё узнать сразу, но как потом отвлечься, как молиться? Любая сенсация может подождать, сколько уже их было на его веку…

– Рассказывайте, в чём дело, – повернулся отец к детям и передвинул тарелки матушке, которая принялась убирать со стола.

– Странно, что ты ничего не слышал, – начал Фёдор. – Сейчас все только об этом говорят. Телевизор, интернет, даже газеты…

– Положим, сейчас пост, – назидательно вставил отец.

– Да-да, пост, я помню. Но тут такое… Короче говоря, нашли планету, которая находится на другой стороне от нас относительно Солнца. Как бы прячется от нас за ним. Двигается по той же орбите, имеет тот же период обращения, даже размеры такие же.

– Молодцы, что нашли, – пожал плечами священник. – На то им и деньги дают, чтобы искали. А Библия никогда не уверяла, что других планет нет, наоборот, в «Откровении» говорится о Новой Земле…

– Она обитаемая, – перебил Александр.

– Обитаемая? – после секундной паузы переспросил батюшка. – Кем? Людьми?

– Ещё не ясно, но кем-то разумным,– сказал Фёдор.– Они не сообщили, как выглядят, но скоро прибывает делегация оттуда. Вот и увидим.

– Подожди, ещё раз. Я не совсем понял. Как их обнаружили?

– НАСА какую-то штуку новую запустило, сканер. Кто-то догадался глянуть сквозь Солнце. Получили картинку – чуть с ума все не посходили, сенсация.

– Хорошо, они их увидели, кому-то сообщили. А с чего решили, что обитаемая?

– Да в том-то и дело. Как только их обнаружили, они связались с кем-то из важных наверху и сообщили о себе.

– Всё равно не понимаю, – батюшка уже терял терпение. – Мы с ними не связывались, а лишь посмотрели на них, а они сразу вышли на связь? Увидели мы что-то, пока смотрели? И как можно выйти на связь, но не показать себя? Не по телефону же они звонили?

– Батюшка, да дай ты им досказать, – матушка уже разобралась с посудой и тоже внимательно слушала.

– Как я понимаю, они всё время следили за нами, но умели не попадаться на глаза, их технологии позволяют такое, – терпеливо объяснял Фёдор. – Теперь, когда мы смогли их увидеть, то есть доросли до такого уровня развития, они перестали прятаться и вышли на контакт. В ближайшее время ожидается посольство – они заявили, что прибудут в Москву.

– А в Москву-то почему? – задал нелогичный вопрос озадаченный священник.

– Как пишут, выбрали самую большую страну. Да и понятно – скорее всего, богатство землян их мало интересует, поэтому что им делать в Америке?

– И технологии у них явно покруче, – вставил Александр.

– Да, они сообщили, что технологии у них несравнимо мощнее, чем наши, поэтому не надо ничего готовить к прилёту – ни площадки, ни заправки. Объявили время, сказали, чтобы прессы было побольше и попросили апартаменты для проживания.

– Апартаменты? Значит, они всё-таки люди?

– Наверное. Но не ясно, не торопятся они себя раскрывать. Или нам не говорят «эти», – показал вверх Фёдор.

– Так что же получается, папа, – Александр пристально всматривался в отца, – мы не одни во Вселенной?

Уходящий день был длинным, и сил у отца Петра оставалось мало. Но, как и любой опытный священник, он давно смирился с такой жизнью – постоянными хлопотами, необходимостью всегда быть готовым помочь прихожанам, тем более детям. Выслушать сомнения, поддержать советом или мудрым словом, а кого и отругать как следует. Это ведь раньше, хотя бы сто лет назад, батюшек уважали за один статус, за служение Богу. А сейчас люди даже в храмах ощущали себя такой великой ценностью, что не переносили невнимания, долгого ожидания или необходимости в чём-то ограничить себя любимого. Любой добросовестный священник уже не мог жить своими чувствами – если у кого-то горе, то нужно было скорбеть с ним, а если радость – радоваться. Строго говоря, по-христиански так и надо бы поступать, здесь не о чем спорить. Но как же трудно не обращать внимания на собственные беды, заботы и хлопоты, постоянно проживать чужую жизнь! И иначе нельзя, отец Пётр знал, что Господь спросит за каждого отвергнутого. Впрочем, он знал, какую судьбу выбирал, поэтому что уж тут жаловаться.

– Видимо не одни, раз так говорят, – задумчиво ответил священник. – Хотя, может быть, это телевизионщики выдумали? Помните, как фальшивый метеорит в Прибалтике искали?

– Нет, такое не выдумаешь, – не согласился Александр, – да и сами они скоро заявятся. Я о другом. Эти-то точно не от Адама произошли, верно?

Вот оно. Плохо уловимое опасение, разлитое по всей душе священника, наконец собралось в одну мысль, которую ещё не сформулировал сын, но которая явно просилась уже у него с языка.

– Другими словами, – как можно спокойнее, стараясь не поддаваться нахлынувшим чувствам, произнёс батюшка, – если они не от Адама, то человек не венец творения, а вера наша неверная? Ты об этом?

– Не знаю, ты скажи, – пожал плечами сын, – Моё отношение ко всему этому ты знаешь. Что думаешь по поводу происходящего?

– Думаю, что ещё рано думать, – всё-таки рассердился священник. – Они же собираются прилететь? Вот прилетят – тогда и будем решать.

– Да что ты на них накинулся, – примирительно сказала матушка, которая всегда знала, когда и как остудить мужа. – Они же к нам пришли за советом, не к кому-то другому!

– Ладно, ладно, – успокоился отец Пётр, когда осознал правоту жены. – Конечно, надо разобраться во всём. Благословляю нынче послабление поста, глянем новости. Хотя какое тут послабление – это моё послушание. Сегодня вы пришли с вопросами, а завтра, чувствую, все придут, надо самому видеть.

– Да, батюшка, давай посмотрим. Всё же такое событие.

Внутри гнездилось недовольство и на себя, и на весь мир за то, что не получается нормально подготовиться к завтрашней службе, но священник отправился к телевизору. Семья потянулась следом и устроилась как в старое доброе время – каждый на своём месте. От этого на душе у батюшки потеплело – казалось, что вернулась небольшая частичка того прошлого, которое из настоящего всегда кажется замечательным и добрым, каким бы на самом деле ни было.

Контакт

Новостные каналы захлёбывались от восторга. Сенсация и не думала сходить на нет, репортёры и комментаторы по кругу пересказывали историю открытия новой планеты – кратко, торопливо, без перерывов, чтобы не выпускать внимание зрителей.

Новой информации появилось мало, поэтому её выдавали небольшими порциями. МИД сообщило, что «гости» определили место своего визита ещё более точно и, надо сказать, немного банально – на Красной площади. Немедленно в эфире заметались версии причин такого решения, споры, комментарии – вся та суета, которая покрывает нехватку полноценной информации.

Полиция действовала по своему плану для массовых мероприятий и, видимо, в соответствии с полученными от пришельцев инструкциями. Ситуация была необычной – высокие гости обычно прибывали в аэропорты или на вокзалы, где всё предусмотрено для соблюдения протокола. Теперь же приходилось очищать пространство. Полицейские отгородили порядочный кусок площади ленточками, за которыми редкой цепочкой стояли люди в форме, а затем плотным и скоморошным слоем разместила репортёров.

Позднее время исключало почётный караул, а оркестр и флаги были бы бесполезными – никто не знал, есть ли они вообще у пришельцев гимн или символы государственности. Несколько негостеприимным выглядело отсутствие ковровой дорожки, но причину объяснили комментаторы – дорожку неясно было куда стелить, пришельцы ничего не написали о виде транспорта или точном месте встречи.

Объективы камер и микрофоны в основном были направлена в небо, чтобы уловить миг появления корабля. Небольшая часть техники следила за огороженной площадкой, а третья уставилась в разноязычных журналистов, вещающих на весь мир о происходивших событиях. Пищи для комментариев было мало, потому каждое движение полицейских или протокольными лиц с бейджами подробно рассматривалось с точки зрения приближения времени контакта.

Никто не знал, как и когда именно появятся гости, и камеры рыскали во все стороны в надежде на несколько секунд опередить конкурентов. Профессиональное любопытство легко победило осторожность – борьба шла за место поближе, а не подальше от ленточек. Правительственных чиновников пока видно не было – всё-таки службы безопасности были начеку, а лишиться руководства в момент контакта с иной цивилизацией было бы не по правилам… Хотя, не было и не могло быть никаких правил на случай контакта с внеземными цивилизациями. К моменту, определённому глорианцами, напряжение достигло наивысшей точки. Площадь сверкала, жужжала, щёлкала, говорила, а света было столько, что только часы в углу экрана убеждали зрителей, что уже довольно поздно, практически ночь.

В воздухе на высоте около трёх метров появился чёрный шарик. Его не сразу заметили, поскольку вырос он из точки, но камеры наткнулись на него и остановились – шарик продолжал расти, не обращая внимания на слепящий свет многочисленный ламп. Чернота его была какой-то особой, бесцветной, больше похожей на вырезанную дыру в светящемся воздухе. Направленные светильники усиливали впечатление – освещали площадь, но ничуть не меняли цвет необычного объекта.

Шар начал распухать и менять форму. Растянулся в горизонтали, из-за чего стал похож на палку для гимнастики, а затем резко «поехал» нижним краем к земле, превращаясь в тончайший, если смотреть сбоку, правильный прямоугольник, висящий в воздухе. Низ всё же не достиг поверхности, так и остался в нескольких сантиметрах над землёй.

Площадь притихла, как и миллиарды прильнувших к экранам зрителей по всему миру. Даже комментаторы совершили страшную профессиональную ошибку – замолчали.

Прямоугольник начал меняться. На ровном чёрном фоне проступило яркое переливающееся разными цветами пятно, которое отчётливо двигалось к зрителям, стоящим лицом к Кремлю. Неудачники, которые оказались по другую сторону, всё ещё видели сплошную чёрную поверхность и неясные блики, отражённые витринами ГУМа. Кто-то из оживших комментаторов предположил, что перед ними не что иное, как экран, поставленный на бок. Но пятно приняло человекообразную форму и просто «вышло» из прямоугольника, вызвав бурю эмоций, вспышек и щелчков многочисленных камер, стремившихся увековечить первый шаг инопланетной ноги (или что там у них?) на земную поверхность. Впервые не мы что-открыли, а нас.

Как оказалось, огоньки имели земное происхождение – отражение света странным костюмом пришельца, который закрывал его полностью, с головой. Можно было бы, конечно, предположить, что инопланетянин прибыл голым, и это его кожа, но складки при ходьбе выдавали материал, да и не вписывалось в образ могучей цивилизации хождение без одежды на официальных приёмах. Цвет костюма был странным – переливающийся материал походил на зеркальную плёнку и вспыхивал тысячей фотовспышек, софитов и прочей осветительной техники, направленной на него.

Пришелец оказался обычного роста, двигался вполне уверенно и безмолвно. Не теряя ни секунды, он направился к ближайшему от прямоугольника полицейскому и встал перед ним, отделённый каким-то метром и охранной ленточкой.

Камеры крупным планом показывали лицо полицейского – обычного парня с двумя небольшими шрамами на правой скуле и дорожкой пота, сбегающей по виску. У отражения на пришельце шрамы казались гораздо длиннее, а само лицо безобразно растянуто.

Полицейский был явно не готов к такому повороту, но мужественно выдержал и первый визуальный контакт, и навалившееся бремя всемирной славы – миллиарды людей увидели стоящих друг напротив друга человека и пришельца. Журналисты бросились было наводить справки о счастливчике, но из портала вышел новый пришелец, что сразу же отодвинуло полицейского с экранов.

Второй был одет так же, как и первый, но пошёл не направо, а налево. Полицейский, который стоял в той стороне, замер в непомерном напряжении, но, к удивлению и его, и окружающих, пришелец прошёл мимо и встал напротив следующего. Теперь журналисты старались не выпускать из виду не только обоих гостей, продолжавших хранить полное молчание, но и чёрный прямоугольник.

И они не ошиблись. Один за другим выходили всё новые радужные фигуры и становились напротив оцепления через одного, пока внутри полицейского кордона не образовался, отгороженный от него красной ленточкой, кордон пришельцев. Одинаковая форма не давала понять, на одно ли они лицо – если и были у них лица. Но всё же это были явно не роботы и не клоны – у каждого была своя походка, стояли они почти неподвижно, да и рост не был одинаковым, то есть можно было сделать первый вывод – «они» действительно живые и, судя по всему, разумные.

Полминуты ничего не происходило – ни слов, ни жестов, ни каких-либо осмысленных движений. Затем из портала появился пришелец, непохожий на остальных. О нём можно было увереннее сказать, что это человек, если бы не болезненная землисто-зеленоватая кожа лица.

Но это было, несомненно, лицо и, несомненно, кожа! Иссиня-чёрные волосы инопланетянина были тщательно уложены в короткую причёску, чуть прикрывающую уши. Он, похоже, знал земные обычаи, но не до конца их понял – оделся в европейский, по виду очень дорогой и щегольской, костюм светлых тонов, совершенно неуместный для официальных визитов. Роста он был невысокого, но держался так, что сразу стало ясно, кто в этой делегации главный.

Лицо было видно частично. Глаза (или что там у него?) закрывали большие чёрные очки, что было бы не очень уместным ночью, но не когда на тебя со всех сторон светят прожекторы. Видимой части лица хватало, чтобы разглядеть живую мимику. Гость так же молча, как и его предшественники, вышел из прямоугольника, сделал несколько шагов и осмотрелся вокруг. Было видно, что он доволен.

Портал стал резко сворачиваться. Нижний край пополз к верхнему, затем «палка» стянулась в мячик, который стремительно уменьшился в размерах до крошечной точки, и растаял в воздухе. Пришелец в костюме остался внутри линии свиты, по-прежнему повёрнутой к нему спиной и не издавшей за всё время ни звука. Он ждал ответного шага землян.

Началось движение в толпе, отделённой полицейским кордоном. По узкому коридору, образованному в сверкающей вспышками массе, впереди небольшой группы разношерстных чиновников шёл походкой волевого человека, который очень боится показать свой страх, вице-премьер российского правительства. В обычное время он мало мелькал перед камерами и предпочитал делать карьеру в тиши кабинетов. Но сегодня было исключение – очень неприятное.

Вообще-то, считалось, что вице-премьер вызвался сам. Но это был как раз тот случай, когда не быть добровольцем можно было, только если ты собираешься в отставку. А в отставку он явно не собирался – и возраст ещё самый-самый, и амбиции соответствующие. И самолюбие было задето той лёгкостью, с какой руководство согласилось отправить его на задание, которое могло стоить жизни.

Конечно, пару дежурных фраз о подлинном героизме и неоплатном долге они сказали, но каждый опытный аппаратчик понимал, что послали того, кем можно было пожертвовать без особых сожалений. И вот молодой и перспективный чиновник равномерно приближался к ограждению, мысленно проклиная свою неразворотливость, поспешное решение и незавидную роль.

МИДовцы оказались умнее. Сначала отговорился от участия во встрече заместитель министра, хотя это была его работа. А в последний момент запротестовал и отказался директор департамента государственного протокола – а ведь именно он должен был первым подойти к гостю и привести его к ожидающему главе делегации. Понятно, раз нет самолёта, то и вести неоткуда. Нет ни посла, ни дипломатов, ни почётного караула, ни оркестра, ни флагов. Что это за межпланетная встреча такая?

Но вице-премьер был опытным управленцем, не раз выступал перед агрессивной аудиторией и давно научился прятать эмоции. Поэтому сейчас лишь походка выдавала намётанному глазу злость и волнение, по всем остальным признакам казалось, что встреча инопланетных делегаций, выходящих из портала посреди столицы, дело хотя и ответственное, но рутинное и всем известное.

Вице-премьер встал по другую, внешнюю сторону кордона точно напротив главного пришельца. Тем временем спецслужбы незаметно убрали часть ленты, аккуратно оттеснили народ и тихо протестующих журналистов и расширили живой коридор. Со стороны казалось, что земной чиновник пришёл с огромной свитой, щёлкающей вспышками и сверкающей объективами. Кто-то услужливо придвинул несколько микрофонов, мир готовился услышать приветствие.

Чиновник собрался с духом, упёрся взглядом в очки стоявшего в полном молчании пришельца и начал по памяти зачитывать речь, накануне составленную в Кремле – как мы рады такой чести, выбору именно нашей столицы в качестве места контакта, надеемся на сотрудничество и тому подобное. Текст готовился про запас, если что-то пойдёт не так. Как раз пригодился – спасибо струсившим дипломатам.

Гости не произносили ни звука, но слушали внимательно. Похоже, переводчик им не требовался. Наконец глава делегации, который почти успокоился, дошёл до заключительной части.

– И я имею честь приветствовать вас от имени нашей страны и главы нашего государства, президента Российской Федерации… – продолжал он уверенно, но закончить ему не дали.

– Где он? – раздался вопрос, первый вопрос инопланетного разума к разуму земному.

Пришелец произнёс первые слова так, как пугают в фильмах – «голосом как бы сразу многих людей», каким-то противоестественным хором, издающимся одним человеком (человеком?).

– Где твой правитель? – грозно уточнил пришелец тем же странным голосом, но без малейшего акцента.

– Он… Президент… – побледнел вице-премьер и сразу потерял торжественный вид. Было видно, что он никак не может придумать правильный ответ на простой вопрос.

– Страх не пустил его сюда, – глуше сказал пришелец. – Страх не дал ему придти ко мне, как требуют ваши обычаи… И страх должен привести его ко мне!

Чиновник ошарашено смотрел на гостя. Оставшейся частью здравого смысла он понимал, что конечно, можно и даже нужно было предполагать определённые недоразумения и неудобства на первой межпланетной встрече. Да и на правительственном совещании перебирали различные варианты, в том числе и накладки с переводчиками. Потом, правда, положились на возможное всесилие гостей, которые смогли же написать грамотное послание сразу на нескольких языках, включая давно забытую латынь. И хотя в послании на встречу ясно приглашался правитель, предполагалось, что пришельцы не сразу разберутся с тонкостями протокола, ведь вице-премьера можно было считать кем-то вроде сопровождающего лица к президенту. Именно так работает обычный протокол, президент очень-очень редко сам встречает гостей.

Словом, рассчитывали на то, что гости, если и заметят накладку, проявят определённую деликатность и не будут заставлять лидера крупнейшей страны мира дожидаться неизвестно кого на площади. Да и унизительно это было как-то, если честно. Ведь статус гостя был неизвестен – то ли правитель, то ли курьер. А если убийца? А называть обычные соображения безопасности страхом, то есть обзывать Президента трусом, вообще было несправедливо, на это можно было бы и обидеться вполне официально. Но стоило ли?

Впрочем, в данный момент никому не было дела до мыслей и сомнений вице-премьера. Наступила тишина, камеры и микрофоны старались уловить каждое слово…

Позже телевизионщики по всему миру удивлялись, что пришелец свободно говорит на их родном языке. И лишь через несколько часов журналисты сообразили, что не только слышали, но и записали инопланетянина на разных языках, а точнее, каждый канал записал слова гостя на своём родном. Русские получили русский звук, англичане – английский, причём и американцы, и австралийцы, и даже новозеландцы получили речь в своём родном, «исправленном» английском. То же касалось китайских, испанских, арабских и прочих каналов. Даже изображение гостя в записи немного отличалось – его губы шевелились в точности так, как произносились слова. То есть и картинки на разных каналах были разными.

Но это выяснилось позже, а сейчас операторы и корреспонденты, позабыв о необходимости развлекать зрителей пустой болтовнёй и красивыми кадрами, всё внимание направили на пришельца в костюме. Тот помолчал, окинул взглядом, скрытым за очками, толпу, и продолжил, в упор смотря на вконец оробевшего вице-премьера.

– Я – Вестник. Это, – показал он подбородком на других пришельцев, – моя свита. Не охрана, я в ней не нуждаюсь.

– При желании я мог бы одним движением перевернуть вверх дном весь ваш мир, – будто устало произнёс Вестник своим странным голосом, и эти слова не вызывали сомнений у слушателей по всей Земле,– а вы не смогли бы ни остановить меня, ни защититься. Вы не смогли бы даже навредить мне, хотя и гордитесь своим оружием. К счастью для вас, я пришёл не за этим.

– Я пришёл дать вам знания, – подобравшись и смотря на толпу, ещё громче сказал инопланетянин. – Я дам вам цель жизни, цель существования. Каждому из вас.

Вице-премьер не знал, куда себя деть. Понятно, что перебивать сердитого пришельца было бы неуместным, а, кто знает, может и опасным. Но первый контакт цивилизаций всё больше начинал походить на проповедь иностранного миссионера. Он опять пожалел, что рядом нет дипломатов – те бы подсказали, что нужно делать по протоколу.

– Знаю, вы гордитесь своей наукой, тем, что уже открыли. Но это – ничто. Я дам вам гораздо больше. Когда-то мой Господин сотворил вас и ваш мир, а я помогал ему, поэтому у нас есть и власть над вами, и ответственность за вас. И теперь настал тот момент, когда лучшие из вас будут знать всё. А остальные забудут то, что знают сегодня, потому что это – пустое. Лучшие из вас будут править планетой. Худшие примут их власть или покинут её. Время пришло.

Вестник замолчал и огляделся по сторонам, но тишина не нарушилась. Ощущение угрозы и опасности повисло в воздухе. Страх, о котором он говорил вначале, материализовался где-то над головами. Теперь казалось совершенно нормальным, если бы произошло то, что называется «демонстрация силы».

Громкие слова воспринимаются лучше, если подтверждаются громкими делами. Поэтому каждый на площади, хоть и сгорал от любопытства и желания поскорее узнать, «лучший» он или «худший», старался сделаться как можно незаметнее, спрятаться за другими. Вице-премьер же в сотый раз проклял свою чиновничью трусость, не позволившую ему отказаться от сомнительной чести и сейчас следить за происходящим по телевизору. Хотя кто знает, на что способны эти пришельцы? И что было бы, если бы здесь стоял кто-то другой, более важный и храбрый…

Вестник жестом подозвал вице-премьера к себе. Свита чуть повернулась, открывая проход. Чиновник поспешно приблизился. Его сердце готово было выскочить из горла, ноги не слушались, но лицо выражало чрезвычайную любезность и почтение. Наверное, он бы даже не удивился, если бы его сейчас разрезали на куски или распылили, но неожиданно (и довольно тихо) Вестник задал простой и логичный вопрос:

– Едем в отель? Ведите.

Жестом, исполненным максимально возможного почтения, чиновник пригласил гостя следовать за ним и направился в сторону кортежа, который, следуя годами отработанной процедуре, быстро, но без спешки, выехал к ним навстречу. Три лимузина и несколько машин попроще, но вместительнее, которые стояли чуть дальше, готовились вместить делегацию. Протокол знал свою работу, поэтому ещё немного, и всё превратилось в обычный государственный визит, разве что без гостевых флага и гимна, но с положенными девятью мотоциклистами эскорта.

Журналистам не удалось задать ни одного вопроса, несмотря на обещание Вестника, но и без того репортаж получился что надо.Новостные каналы захлёбывались от восторга. Сенсация и не думала сходить на нет, репортёры и комментаторы по кругу пересказывали историю открытия новой планеты – кратко, торопливо, без перерывов, чтобы не терять внимания зрителей.

Свежей информации появилось мало, поэтому её выдавали небольшими порциями. МИД сообщило, что гости определили место своего визита ещё более точно и, надо сказать, немного банально – Красная площадь. Немедленно в эфире заметались версии причин такого решения, споры, комментарии – вся та суета, которая покрывает нехватку полноценной информации.

Полиция действовала по своему плану для массовых мероприятий и, видимо, в соответствии с полученными от пришельцев инструкциями. Ситуация была нестандартной – высокие гости обычно прибывали в аэропорты или на вокзалы, где всё предусмотрено для соблюдения протокола. Теперь же приходилось очищать пространство. Полицейские отгородили порядочный кусок площади ленточками, за которыми редкой цепочкой стояли люди в форме, а затем плотным и скоморошным слоем разместила репортёров.

Позднее время исключало почётный караул, а оркестр и флаги были бы бесполезными – никто не знал, есть ли вообще у пришельцев гимн или символы государственности. Несколько негостеприимным выглядело отсутствие ковровой дорожки, но причину объяснили комментаторы – неясно было, куда её стелить, пришельцы ничего не написали о виде транспорта или точном месте встречи.

Объективы камер и микрофоны в основном были направлены в небо, чтобы уловить миг появления корабля. Малая часть техники следила за огороженной площадкой, а третья уставилась в разноязычных журналистов, на весь мир вещающих о происходящих событиях. Пищи для комментариев было мало, потому каждое движение полицейских или протокольных лиц с бейджами подробно рассматривалось с точки зрения приближения времени контакта.

Никто не знал, как и когда именно появятся гости, и камеры рыскали во все стороны в надежде на несколько секунд опередить конкурентов. Профессиональное любопытство легко победило осторожность – борьба шла за место поближе, а не подальше от ленточек. Правительственных чиновников пока не просматривалось – всё-таки службы безопасности были начеку, а лишиться руководства в момент контакта с иной цивилизацией оказалось бы не по правилам… Хотя не существовало и не могло существовать никаких правил на случай контакта с внеземными цивилизациями. К моменту, определённому глорианцами, напряжение достигло наивысшей точки. Площадь сверкала, жужжала, щёлкала, говорила, а света было столько, что только часы в углу экрана убеждали зрителей в очень позднем времени.

В воздухе на высоте около трёх метров появился чёрный шарик. Его не сразу заметили, поскольку вырос он из точки, но камеры наткнулись на него и остановились – шарик продолжал расти, не обращая внимания на слепящий свет многочисленных ламп. Чернота его была какой-то особой, бесцветной, больше похожей на дыру, вырезанную в светящемся воздухе. Направленные светильники усиливали впечатление – освещали площадь, но ничуть не меняли цвет необычного объекта.

Шар начал распухать и трансформироваться. Растянулся в горизонтали, из-за чего стал похож на палку для гимнастики, а затем резко поехал нижним краем к земле, превращаясь в тончайший, если смотреть сбоку, правильный прямоугольник, висящий в воздухе. Низ его всё же не достиг поверхности, так и остался в нескольких сантиметрах над землёй.

Площадь притихла, как и миллиарды прильнувших к экранам зрителей по всему миру. Даже комментаторы совершили страшную профессиональную ошибку – замолчали.

Прямоугольник тоже начал меняться. На ровном чёрном фоне проступило яркое, переливающееся разными цветами пятно, которое явно двигалось к зрителям, стоящим лицом к Кремлю. Неудачники, оказавшиеся по другую сторону, всё ещё видели сплошную чёрную поверхность и неясные блики, отражённые витринами ГУМа. Кто-то из оживших комментаторов предположил, что перед ними не что иное, как экран, поставленный на бок. Но пятно приняло человекообразную форму и просто «вышло» из прямоугольника, вызвав бурю эмоций, вспышек и щелчков многочисленных камер, стремившихся увековечить первый шаг инопланетной ноги (или что там у них?) на земную поверхность. Впервые не мы что-то открыли – открыли нас.

Как выяснилось, огоньки имели земное происхождение – отражение света странным костюмом пришельца, который закрывал его полностью, с головой. Можно было бы, конечно, предположить, что инопланетянин прибыл голым и это его кожа, но складки при ходьбе выдавали материю, да и не вписывалось в образ могучей цивилизации хождение без одежды на официальных приёмах. Цвет костюма был странным – переливающийся материал походил на зеркальную плёнку и вспыхивал тысячей фотовспышек, софитов и прочей осветительной техники, направленной на него.

Пришелец оказался обычного роста, двигался вполне уверенно и безмолвно. Не теряя ни секунды, он направился к ближайшему от прямоугольника полицейскому и встал перед ним, отделённый каким-то метром и охранной ленточкой.

Камеры крупным планом показывали лицо полицейского – обычного парня с двумя небольшими шрамами на правой скуле и дорожкой пота, сбегающей по виску. У отражения на пришельце шрамы казались гораздо длиннее, а само лицо безобразно растянуто.

Полицейский был явно не готов к такому повороту, но мужественно выдержал и первый визуальный контакт, и навалившееся бремя всемирной славы – миллиарды людей увидели стоящих друг напротив друга человека и пришельца. Журналисты бросились наводить справки о счастливчике, но из портала появился новый пришелец, что сразу же отодвинуло полицейского с экранов.

Второй был одет так же, как и первый, но пошёл не направо, а налево. Полицейский, который стоял в той стороне, замер в непомерном напряжении, но, к удивлению и его, и окружающих, пришелец проигнорировал его и встал напротив следующего. Теперь журналисты старались не выпускать из виду не только обоих гостей, продолжавших хранить полное молчание, но и чёрный прямоугольник.

И они не ошиблись. Один за другим выходили всё новые радужные фигуры и становились напротив оцепления через одного, пока внутри полицейского кордона не образовался отгороженный от него красной ленточкой кордон пришельцев. Одинаковая форма не давала понять, на одно ли они лицо – если у них существовали лица. Но всё же это были явно не роботы и не клоны – каждый имел собственную походку, стояли они почти неподвижно, да и рост был разным, то есть напрашивался первый вывод: «они» действительно живые и, судя по всему, разумные.

Полминуты ничего не происходило – ни слов, ни жестов, ни каких-либо осмысленных движений. Затем из портала появился пришелец, не похожий на остальных. О нём можно было с большей уверенностью сказать, что это человек, если бы не болезненная, землисто-зеленоватая кожа лица.

Но это, несомненно, лицо и, несомненно, кожа! Иссиня-чёрные волосы инопланетянина были тщательно уложены в короткую причёску, чуть прикрывающую уши. Он, похоже, знал земные обычаи, но не до конца их понял – оделся в европейский, по виду очень дорогой и щегольской, костюм светлых тонов, совершенно неуместный для официальных визитов. Со своим невысоким ростом он держался так, что сразу стало ясно, кто в этой делегации главный.

Лицо виднелось лишь частично. Глаза (или что там у него?) закрывали большие чёрные очки, что выглядело бы не очень уместным ночью, но не тогда, когда на тебя со всех сторон светят прожекторы. Видимой части лица хватало, чтобы разглядеть живую мимику. Гость так же молча, как и его предшественники, вышел из прямоугольника, сделал несколько шагов и осмотрелся вокруг. Было заметно, что он доволен.

Портал стал резко сворачиваться. Нижний край пополз к верхнему, затем «палка» стянулась в мячик, который стремительно уменьшился в размерах до крошечной точки, и растаял в воздухе. Пришелец в костюме остался внутри линии свиты, по-прежнему повёрнутой к нему спиной и не издавшей за всё время ни звука. Он ждал ответного шага землян.

Началось движение в толпе, отделённой полицейским кордоном. По узкому коридору, образованному в сверкающей вспышками массе, впереди небольшой группы разношерстных чиновников походкой волевого человека, который очень боится показать свой страх, шёл вице-премьер российского правительства. В обычное время он мало мелькал перед камерами и предпочитал делать карьеру в тиши кабинетов. Но сегодня случилось исключение – крайне неприятное.

Вообще-то считалось, что вице-премьер вызвался сам. Но это был как раз тот случай, когда отказ означал скорую отставку. А в отставку он явно не собирался – и возраст ещё самый-самый, и амбиции соответствующие. И самолюбие было задето той лёгкостью, с какой руководство согласилось отправить его на задание, которое могло стоить жизни.

Конечно, пару дежурных фраз о подлинном героизме и неоплатном долге они сказали, но каждый опытный аппаратчик понимал, что послали того, кем можно пожертвовать без особых сожалений. И вот молодой и перспективный чиновник равномерно приближался к ограждению, мысленно проклиная свою неразворотливость, поспешное решение и незавидную роль.

Мидовцы оказались умнее. Сначала отговорился от участия во встрече заместитель министра, хотя это было его прямой обязанностью. А в последний момент запротестовал и отказался директор департамента государственного протокола – а ведь именно он должен был первым подойти к гостю и привести его к ожидающему главе делегации. Понятно, раз нет самолёта, то и вести неоткуда. Нет ни посла, ни дипломатов, ни почётного караула, ни оркестра, ни флагов. Что это за межпланетная встреча такая?

Но вице-премьер считался опытным управленцем, не раз выступал перед агрессивной аудиторией и давно научился прятать эмоции. Поэтому сейчас лишь походка выдавала намётанному глазу злость и волнение, по прочим признакам казалось, что встреча инопланетных делегаций, выходящих из портала посреди столицы, – дело хотя и ответственное, но рутинное и всем известное.

Вице-премьер встал по другую, внешнюю сторону кордона точно напротив главного пришельца. Тем временем спецслужбы незаметно убрали часть ленты, аккуратно оттеснили народ и тихо протестующих журналистов и расширили живой коридор. Со стороны смотрелось, словно это земной чиновник нагрянул с огромной свитой, щёлкающей вспышками и сверкающей объективами. Кто-то услужливо придвинул несколько микрофонов: мир готовился услышать приветствие.

Чиновник собрался с духом, упёрся взглядом в очки стоявшего в полном молчании пришельца и начал по памяти зачитывать речь, накануне составленную в Кремле: как мы рады такой чести, выбору именно нашей столицы в качестве места контакта, надеемся на сотрудничество и тому подобное. Текст готовился про запас, если что-нибудь пойдёт не так. Как раз пригодился – спасибо струсившим дипломатам.

Гости не произносили ни звука, но слушали внимательно. Похоже, переводчик им не требовался. Наконец глава делегации, который почти успокоился, дошёл до заключительной части.

– И я имею честь приветствовать вас от имени нашей страны и главы нашего государства, президента Российской Федерации… – продолжал он уверенно, но закончить ему не дали.

– Где он? – раздался вопрос, первый вопрос инопланетного разума к разуму земному.

Пришелец произнёс первые слова так, как пугают в фильмах – «голосом как бы сразу многих людей», каким-то противоестественным хором, издающимся одним человеком (человеком?).

– Где твой правитель? – грозно уточнил пришелец тем же странным голосом, но без малейшего акцента.

– Он… Президент… – побледнел вице-премьер и сразу потерял торжественный вид. Было видно, что он никак не может придумать правильный ответ на простой вопрос.

– Страх не пустил его сюда, – глуше сказал пришелец. – Страх не дал ему прийти ко мне, как требуют ваши обычаи… И страх должен привести его ко мне!

Чиновник ошарашенно смотрел на гостя. Оставшейся частью здравого смысла он понимал, что, конечно, можно и даже нужно было предполагать определённые недоразумения и неудобства на первой межпланетной встрече. Да и на правительственном совещании перебирали различные варианты, в том числе и накладки с переводчиками. Потом, правда, положились на возможное всесилие гостей, которые смогли же написать грамотное послание на нескольких языках, включая давно забытую латынь. И хотя в послании на встречу ясно приглашался правитель, предполагалось, что пришельцы не сразу разберутся с тонкостями протокола, ведь вице-премьера можно было считать кем-то вроде сопровождающего лица к президенту. Именно так работает обычный протокол, президент очень-очень редко сам встречает гостей.

Словом, рассчитывали на то, что гости, если и заметят накладку, проявят определённую деликатность и не будут заставлять лидера крупнейшей страны мира дожидаться неизвестно кого на площади. Да и унизительно это было как-то, если честно. Ведь статус гостя оставался неизвестным – то ли правитель, то ли курьер. А если убийца? А называть обычные соображения безопасности страхом, то есть обзывать президента трусом, вообще было несправедливо, на это можно было бы и обидеться вполне официально. Но стоило ли?

Впрочем, в данный момент никому не было дела до мыслей и сомнений вице-премьера. Наступила тишина, камеры и микрофоны старались уловить каждое слово…

Позже телевизионщики по всему миру удивлялись, что пришелец свободно говорит на их родном языке. И лишь через несколько часов журналисты сообразили, что не только слышали, но и записали инопланетянина на многих языках, а точнее, каждый канал записал слова гостя на своём родном. Русские получили русский звук, англичане – английский, причём и американцы, и австралийцы, и даже новозеландцы получили речь в своём собственном, «исправленном» английском. То же касалось китайских, испанских, арабских и прочих каналов. Даже изображение гостя в записи немного отличалось – его губы шевелились в точности так, как произносились слова. То есть и картинки на разных каналах были разными.

Но это выяснилось позже, а сейчас операторы и корреспонденты, позабыв о необходимости развлекать зрителей пустой болтовнёй и красивыми кадрами, всё внимание направили на пришельца в костюме. Тот помолчал, окинул взглядом, скрытым за очками, толпу и продолжил, в упор смотря на вконец оробевшего вице-премьера:

– Я – Вестник. Это, – показал он подбородком на других пришельцев, – моя свита. Не охрана, я в ней не нуждаюсь.

– При желании я мог бы одним движением перевернуть вверх дном весь ваш мир, – будто устало произнёс Вестник своим странным голосом, и эти слова не вызывали сомнений у слушателей по всей Земле,– а вы не сумели бы ни остановить меня, ни защититься. Вы не смогли бы даже навредить мне, хотя и гордитесь своим оружием. К счастью для вас, я пришёл не за этим.

– Я пришёл дать вам знания, – подобравшись и смотря на толпу, ещё громче сказал инопланетянин. – Я дам вам цель жизни, цель существования. Каждому из вас.

Вице-премьер не знал, куда себя деть. Понятно, что перебивать сердитого пришельца было бы неуместным, а может, и опасным. Но первый контакт цивилизаций всё больше начинал походить на проповедь иностранного миссионера. Он опять пожалел, что рядом нет дипломатов – те бы подсказали, что нужно делать по протоколу.

– Знаю, вы гордитесь своей наукой, тем, что уже открыли. Но это – ничто. Я дам вам гораздо больше. Когда-то мой Господин сотворил вас и ваш мир, а я помогал ему, поэтому у нас есть и власть над вами, и ответственность за вас. И теперь настал тот момент, когда лучшие из вас будут знать всё. А остальные забудут то, что знают сегодня, потому что это – пустое. Лучшие из вас будут править планетой. Худшие примут их власть или покинут её. Время пришло.

Вестник замолчал и огляделся по сторонам, но тишина не нарушилась. Ощущение угрозы и опасности повисло в воздухе. Страх, о котором он говорил вначале, материализовался где-то над головами. Теперь казалось совершенно нормальным, если бы произошло то, что называется «демонстрация силы».

Громкие слова воспринимаются лучше, если подтверждаются громкими делами. Поэтому каждый на площади, хоть и сгорал от любопытства и желания поскорее узнать, «лучший» он или «худший», старался сделаться как можно незаметнее, спрятаться за другими. Вице-премьер же в сотый раз проклял свою чиновничью трусость, не позволившую ему отказаться от сомнительной чести и сейчас следить за происходящим по телевизору. Хотя кто знает, на что способны эти пришельцы? И что было бы, если бы здесь стоял кто-то другой, более важный и храбрый…

Вестник жестом подозвал вице-премьера к себе. Свита чуть повернулась, открывая проход. Чиновник поспешно приблизился. Его сердце готово было выскочить из горла, ноги не слушались, но лицо выражало чрезвычайную любезность и почтение. Наверное, он бы даже не удивился, если бы его сейчас разрезали на куски или распылили, но неожиданно (и довольно тихо) Вестник задал простой и логичный вопрос:

– Едем в отель? Ведите.

Жестом, исполненным максимально возможного почтения, чиновник пригласил гостя следовать за ним и направился в сторону кортежа, который, следуя годами отработанной процедуре, быстро, но без спешки выехал к ним навстречу. Три лимузина и несколько машин попроще, но объёмистее, которые стояли чуть дальше, готовились вместить делегацию. Протокол знал свою работу, поэтому ещё немного, и всё превратилось в обычный государственный визит, разве что без гостевых флага и гимна, но с положенными девятью мотоциклистами эскорта.

Журналистам не удалось задать ни одного вопроса, несмотря на обещание Вестника, но и без того репортаж получился что надо.

Вестник

Красивый и невероятно дорогой правительственный лимузин возил многих важных персон, но такого и он раньше не видел. Сам же высокий гость, похоже, был вполне доволен – удобно развалился в кресле, осмотрелся, после чего обратился к измученному чиновнику.

– Как тебя зовут?

Вопрос был задан вполне обычным, чуть глуховатым голосом. Да и тон был бытовым, без той помпы, которую Вестник показывал на площади.

– Ми… Михаил, – нервно сглотнул вице-премьер. Задать такой же вопрос собеседнику он благоразумно воздержался.

– Хорошее имя, – задумчиво и как будто пробуя его на вкус, протянул гость, а потом добавил равнодушным тоном исследователя. – Значит, хозяева решили, что могут и без тебя обойтись?

Инопланетянин смотрел внимательно, ожидая реакции. Опыт чиновника опять сказался – Михаил ограничился неопределённой мимикой, что можно было бы трактовать как угодно. Но внутри закипела обида. Почему-то хотелось доказать то ли гостю, то ли себе, что всё не так, не может быть ненужным именно он.

Мысли складывались в возражения, но так и остались не высказанными. Михаил понимал – пришелец просто высказал точное замечание. Одну из тех догадок, которая резонирует с затаившейся в безжалостном подсознании обидой.

– Ты неплохо держишься, – одобрил гость. – Неужели не страшно? А вдруг от меня исходит радиация, страшные неземные болезни, ещё что-нибудь, чем вы любите пугать друг друга? Не боишься?

Чиновник набрал воздуха для осторожного ответа, но опять не успел ничего сказать.

– Ты сам вызвался? – перебил его Вестник.

– Н-нет. То есть формально да, но на самом деле нет, – зачем-то уточнил Михаил.

– А почему? Неужели не интересно? Страшно, конечно, но зато – слава на весь мир! Ты ведь в историю уже вошёл, чувствуешь?

– Я об этом не думал. Просто не стал отказываться, когда решили, что пойду я.

– Верность дорогого стоит, – опять похвалил инопланетянин. – Но неужели ты их так любишь, что не смог отказаться даже при смертельной опасности? Или не смог отказаться – так привык подчиняться?

– Кому-то надо же было пойти, – почти обиделся Михаил. – Пусть буду я.

– Нет, не то, – покачал чёрной головой Вестник. – Не так надо. Нельзя кому-то давать управлять тобой, словно куклой. У тебя же есть свобода – большая ценность, нельзя ею так легко разбрасываться. Ты же понимаешь, да, что твои хозяева тебя похоронили? Но не понимаешь, почему, так ведь?

– Давай расскажу, как всё было, – продолжал пришелец, не дожидаясь ответа. – Они собрались узким кругом, самым узким, без тебя, и решали, что делать. Обычные ваши правила требуют удаления от опасного места вождей и важных учреждений. По возможности – народа. Войска стянуть, ракеты нацелить, стрелков рассадить, что там ещё? Лечебницы развернуть, союзников предупредить – ты знаешь, как это делается. Но вот незадача – Москву никуда не спрячешь, а угроза – неизвестная. А вдруг прилетели захватчики? А вдруг всех болезнью неизвестной заразят и в злобных мертвяков превратят? А вдруг пытать начнут и все тайны узнают у встречающих чиновников?

Вот они и выбрали того, кто мало знает об их намерениях, верно? Того, кто не сможет рассказать ничего для них опасного, даже если его будут пытать до смерти. Но чтобы чин соответствовал обстоятельствам – нарядить, так сказать, покойничка в последний путь.

Михаил почувствовал, как ком подкатил к горлу. Обида жгла изнутри, но Вестник говорил ровным иронично-сочувствующим тоном, почему-то это немного успокаивало. Возражать не хотелось – да, карьера закончилась. Никто не будет ему доверять так же, как и раньше, пока до конца не убедятся, что он остался прежним и ничем не опасен. А те, кто занял его место, постараются, чтобы этот период растянулся надолго. И никому нет дела до его собственных чувств и желаний.

– Я называю вещи своими именами, чтобы ты принял правильное решение. Ты верен, умён, не трус. Это ценно и для меня. Заставить кого-то служить себе легко, но пользы мало. Не будешь же над ним постоянно стоять с плёткой, верно? А если раб не видит плётки, то и страха не чувствует – ещё и навредит хозяину по возможности. Можно, конечно, сломать человека, превратить в полуживотное – но какой толк от него тогда будет? Никакого.

Теперь Вестник говорил ровно, без эмоций, словно учитель на уроке, и ещё успевал рассматривать Москву через окно. Ехать было недалеко, но для длинного кортежа протокольный отдел специально проложил объездной путь, чтобы гость смог увидеть город. Затем пришелец резко повернулся к Михаилу и продолжил доверительным тоном.

– А мне нужны помощники. Здесь, на Земле – не лазутчики, не рабы, не предатели, а мои люди. Верные слуги, но не рабы, что служат из одного страха за свою шкуру. Я могу дать многое, очень многое. Но мои дары оценить может только свободный и гордый человек. А по достоинству оценит лишь тот, кто почти всё потерял – и понимает это, а не цепляется за несбыточные мечты.

– Кстати, – спохватился Вестник, – всё, что я говорил на площади, было всерьёз.

Он пристально смотрел на Михаила, будто сомневаясь в чём-то – особенно неприятно, учитывая прозвучавшие на площади угрозы. Потом откинулся на сиденье и замолчал.

Михаил поёжился – кто знает, что на уме у этих пришельцев, может быть у них нравы нашего Средневековья? И что значат эти разговоры? Попытка вербовки? Так ведь сколько их уже было, знакомо всё. Тогда главное – потянуть время, сориентироваться в обстановке. Очевидно гуманоидный вид гостей и относительно спокойное поведение дают надежду – всё разъяснится без жертв. Ведь не стоило учить наш язык, лететь за миллиарды километров, чтобы всё сорвать из-за некоего надуманного нарушения протокола. Или стоило?

– Как твоя фамилия? – перебил его размышления Вестник.

– Змееедов, – Михаил с детства стеснялся своей странной фамилии, хотя с годами обвыкся.

– Как? – рассмеялся гость странным, неприятным смехом, от которого у землянина пошли мурашки по коже, – Змееедов? Три буквы «е» подряд?

– Да, – натужно улыбнулся Михаил, попутно отметив, что пришелец знает и грамматику, – редкая фамилия. Но родителей, как говорится, не выбирают. Дед в детском доме фамилию получал, у кого-то странное чувство юмора было.

Он немного расслабился, здраво рассудив, что смех, пусть даже над ним – хороший признак. Теперь важно сохранить непринуждённый тон, сгладить начальную неловкость встречи.

– А в детстве как дразнили? Не может же быть, чтобы не дразнили! – не унимался Вестник.

– Змеем. Но это не так уж и обидно, ведь змея у нас символ многого хорошего. В медицине даже на эмблеме изображена. На Востоке – символ мудрости. Так что я спокойно к прозвищу относился.

– «Змей был хитрее всех зверей полевых» – так? Не помнишь?

– Из Библии? Простите, точно не вспомню. Как-то так. Хотя в юности помнил, очень интересовало меня это место.

– Чем же?

– Раз вы знаете нашу Библию… Если коротко, никак не мог понять, почему и Ева, и Адам спокойно восприняли то, что с ними говорит змей – то есть животное, пусть даже и самое хитрое на земле. Причём говорит о важных вещах, поучает их. Даже если принять версию, что дьявол или ещё кто принял облик змеи, всё равно вопросы остаются. Если они знали, что змеи не умеют говорить, то какой смысл кому-то превращаться в говорящую змею? Сразу же подозрение возникнет. А если тогда были животные, которые умели говорить, да ещё и одни были хитрее других, то куда они все подевались? И, кстати, проклятие змея касалось только его, так сказать, внешности и вражды с людьми, но никто не лишал его умения говорить.

– И какой же ты вывод сделал? – гостю разговор явно нравился.

– Вспомнил, как в младших классах нас учили, что такое сказки. Это такие интересные и поучительные истории, которые не могут произойти в реальной жизни. Например, говорила нам учительница, не бывает, чтобы звери разговаривали, но так понятнее, как поступать хорошо, а как – плохо.

– Да ты, Змей, мыслитель! – снова расхохотался пришелец, настроение которого очевидно пошло в гору.

– А веришь ли ты в Бога? Или твои изыскания сделали тебя полным безбожником? – каким-то новым, очень серьёзным тоном произнёс пришелец и пристально, что чувствовалось даже за очками, уставился на чиновника.

«Ну всё, – похолодел Михаил, – конец. Мол, молилась ли ты на ночь, Дездемона? Доболтался!» Странно, но отчего-то стало даже легче на душе, ушло напряжение, и куда-то пропало основное карьерное чувство – предугадать правильный ответ на вопрос начальства.

– Как все. Сложно сказать, – ровным голосом ответил он.

– Как все… – эхом произнёс Вестник и замолчал на несколько секунд. Он помолчал немного, будто размышляя и сомневаясь. – Давай я расскажу тебе одну быль, а не сказку. Когда вожди одного государства решали, кого послать на опасное дело, они долго не могли выбрать. Да, важно, чтобы посланник не знал слишком много по понятным причинам, но всё же жалко терять полезного чиновника. Что же делать? Помог начальник тайной службы. Он выяснил, что есть среди них человек, которого и так скоро придётся терять – из-за болезни, тяжёлой, смертельно опасной. И теперь им оставалось лишь утаить весть про болезнь от чиновника, похвалить его напоследок и отправить на встречу. Разумно ли они поступили, как думаешь?

– Пожалуй, – выдавил из себя Михаил. – Это правда?

– О болезни? – усмехнулся Вестник, – Правда. О смертельной опасности – как посмотреть. А вдруг этот чиновник встретит того, кто может одним пальцем его исцелить. Или руки возложить, или плюнуть на него, или воззвать к высшим силам – всякое в жизни бывает. Так что, Змей, будешь служить мне?

– Вам? А кто вы? – спросил Михаил и осёкся. Вопрос был правильным, но дерзким, чиновник никогда бы не задал его таким тоном, если бы не растерялся от новостей и неожиданности. Стоило, конечно выразиться поделикатнее, да и поблагодарить за высокую оказанную честь.

– Я тот, кто может дать тебе всё, – размеренно и торжественно сказал Вестник, не обратив внимания на неучтивость, – здоровье, деньги, славу, знания, защиту.

– Власть?

– Любишь власть? – усмехнулся пришелец. – Это хорошо, сильные люди смешны без власти. Так будешь служить?

Михаил успел собраться с мыслями. Как опытный аппаратчик, он прекрасно понимал, что сразу на такие вопросы отвечать неправильно. Но и затягивать опасно – шанс можно упустить, а об альтернативе лучше даже не думать.

– И вы сможете меня защитить от них, моих нынешних хозяев?

Внутренне он оправдал вопрос требованиями момента – ведь одновременно могла проясниться сила пришельцев, поскольку речь шла о руководстве самой России!

– Защитить? – удивлённо и весело переспросил Вестник, – Смотри!

Меньше всего вице-премьер России, член правительства крупнейшей державы мира, носитель европейских и общечеловеческих ценностей, потомственный интеллигент с тремя высшими образованиями, ожидал такого – что на него бросится странный инопланетянин в чёрных очках. Поэтому и пикнуть не успел, как тот крепко схватил его за плечи и сильно потянул на себя, будто вытряхивая из дорогого костюма. Пространство вокруг разорвалось и вспыхнуло множеством огней.

Оказывается, довольно сложно из сидячего положения мгновенно оказаться в стоячем не по своей воле – мышцы реагируют с опозданием, ноги подкашиваются, а потому Михаил рухнул в кресло очень не аристократично. Правда, кресло оказалось удобным, гостиничным. Но к горлу подкатила тошнота, а в ушах звенело ещё несколько секунд.

Напротив в таком же кресле сидел Вестник и улыбался во весь рот. Вокруг молча стояли несколько невозмутимых членов его свиты в униформе.

– Это… Это… Где мы? Что это было? – захлопал глазами Михаил. – Сколько времени прошло?

– Да нисколько, – расхохотался Вестник, а вице-премьер еле удержался, чтобы не поморщиться от этого резкого смеха. – Вот, смотри!

По телевизору показывали мирно едущий правительственный автомобиль в окружении эскорта. Кто-то из свиты щёлкал пультом – на всех каналах в разных местах горела одна и та же надпись: «Прямой эфир».

– Неплохая гостиница, – тоном знатока похвалил инопланетянин, – пойдёт.

Теперь и вице-премьер понял, что они находятся в номере, который он сам распорядился на всякий случай приготовить для делегации. «А зачем же тогда…» – чуть не вырвалось у него, но время вопросов, похоже закончилось.

– Я хочу, чтобы ты принял решение добровольно, без принуждения или из страха. Мне нужно, чтобы ты потом, когда страх пройдёт, не жалел, что работаешь на меня, а потому работал добросовестно и увлечённо. Ты должен понять главное – со мной выгоднее. Не потому, что за мной сила, а по другим причинам. О них пока рано говорить.

Такие намёки Михаил отметал сразу. Если не дают, когда сманивают, то вряд ли дадут, когда сманят. Или дадут, но в своих интересах, а не в его – он и сам так умел соблазнять нужных кандидатов.

– Так что? Что ты ответишь на мой вопрос? – строго посмотрел инопланетянин. – Будешь служить мне? И веришь ли в то, что я могу исцелить тебя?

Исцелить? Михаилу на память сами собой пришли все обиды последних лет, вершиной которых казалось это странное поручение. Выбрали самого бесполезного, кого не жалко потерять, даже не попрощавшись… За кого держаться? За них? А кто они? И куда они приведут страну, которой якобы служат из последних сил, да так, что не оторвёшь их от этой службы, не оттащишь от кормушки… А здесь – жизнь, власть, настоящие знания и умения, да ещё и огромная честь – он же Первый! Впервые в жизни – Первый!

– Да, – с трудом произнёс Михаил, – буду служить… Вам…Красивый и невероятно дорогой правительственный лимузин возил многих важных персон, но такого и он раньше не видел. Сам же высокий гость, похоже, был вполне доволен – удобно развалился в кресле, осмотрелся, после чего обратился к измученному чиновнику:

– Как тебя зовут?

Вопрос был задан вполне нормальным, чуть глуховатым голосом. Да и тон был бытовым, без помпы, которую Вестник демонстрировал на площади.

– Ми… Михаил, – нервно сглотнул вице-премьер. Задать такой же вопрос собеседнику он благоразумно воздержался.

– Хорошее имя, – задумчиво и как будто пробуя его на вкус, протянул гость, а потом добавил равнодушным тоном исследователя: – Значит, хозяева решили, что могут и без тебя обойтись?

Инопланетянин смотрел внимательно, ожидая реакции. Опыт чиновника снова сказался – Михаил ограничился неопределённой мимикой, что можно было бы трактовать как угодно. Но внутри закипела обида. Почему-то хотелось доказать то ли гостю, то ли себе, что всё не так, не может быть ненужным именно он.

Мысли складывались в возражения, но так и остались невысказанными. Михаил понимал – пришелец просто озвучил точное замечание. Одну из тех догадок, которая резонирует с затаившейся в безжалостном подсознании обидой.

– Ты неплохо держишься, – одобрил гость. – Неужели не страшно? А если от меня исходит радиация, кошмарные неземные болезни, ещё что-нибудь, чем вы любите пугать друг друга? Не боишься?

Чиновник набрал воздуха для осторожного ответа, но опять не успел ничего сказать.

– Ты сам вызвался? – перебил его Вестник.

– Н-нет. То есть формально да, но на самом деле нет, – зачем-то уточнил Михаил.

– А почему? Неужели не интересно? Страшно, конечно, но зато – слава на весь мир! Ты ведь в историю уже вошёл, чувствуешь?

– Я об этом не думал. Просто не стал отказываться, когда решили, что пойду я.

– Верность дорогого стоит, – опять похвалил инопланетянин. – Но неужели ты их так любишь, что не смог отказаться даже при смертельной опасности? Или так привык подчиняться?

– Кому-то надо же было пойти, – почти обиделся Михаил. – Пусть буду я.

– Нет, не то, – покачал чёрной головой Вестник. – Не так надо. Нельзя кому-то давать управлять тобой, словно куклой. У тебя же есть свобода – большая ценность, не стоит ею так легко разбрасываться. Ты же понимаешь, да, что твои хозяева тебя похоронили? Но не понимаешь почему, так ведь?

– Давай расскажу, как всё было, – продолжал пришелец, не дожидаясь ответа. – Они собрались узким кругом, самым узким, без тебя, и решали, что делать. Обычные ваши правила требуют удаления от опасного места вождей и важных учреждений. По возможности – народа. Войска стянуть, ракеты нацелить, стрелков рассадить, что там ещё? Лечебницы развернуть, союзников предупредить – ты знаешь, как это делается. Но вот незадача – Москву никуда не спрячешь, а угроза – неизвестная. А вдруг прилетели захватчики? А вдруг всех болезнью неизвестной заразят и в злобных мертвяков превратят? А вдруг пытать начнут и все тайны узнают у встречающих чиновников?

Вот они и выбрали того, кто мало осведомлён об их намерениях, верно? Того, кто не сможет рассказать ничего для них опасного, даже если его будут пытать до смерти. Но чтобы чин соответствовал обстоятельствам – нарядить, так сказать, покойничка в последний путь.

Михаил почувствовал, как ком подкатил к горлу. Обида жгла изнутри, но Вестник говорил ровным иронично-участливым тоном, почему-то это немного успокаивало. Возражать не хотелось – да, карьера закончилась. Никто не будет ему доверять так же, как и раньше, пока до конца не уверятся, что он остался прежним и ничем не опасен. А те, кто занял его место, постараются, чтобы этот период растянулся надолго. И никому нет дела до его собственных чувств и желаний.

– Я называю вещи своими именами, чтобы ты принял правильное решение. Ты верен, умён, не трус. Это ценно и для меня. Заставить кого-то служить себе легко, но пользы мало. Не будешь же над ним вечно стоять с плёткой, верно? А если раб не видит плётки, то и страха не чувствует – ещё и навредит хозяину по возможности. Можно, конечно, сломать человека, превратить в полуживотное – но какой толк от него тогда будет? Никакого.

Теперь Вестник говорил ровно, без эмоций, словно учитель на уроке, и ещё успевал рассматривать Москву через окно. Ехать было недалеко, но для длинного кортежа протокольный отдел специально проложил объездной путь, чтобы гость смог увидеть город. Затем пришелец резко повернулся к Михаилу и продолжил доверительным тоном:

– А мне нужны помощники. Здесь, на Земле: не лазутчики, не рабы, не предатели, а мои люди. Верные слуги, но не рабы, что подчиняются из одного страха за свою шкуру. Я могу дать многое, очень многое. Но мои дары оценить может только свободный и гордый человек. А по достоинству оценит лишь тот, кто почти всё потерял – и понимает это, а не цепляется за несбыточные мечты.

– Кстати, – спохватился Вестник, – всё, что я говорил на площади, было всерьёз.

Он пристально смотрел на Михаила, будто сомневаясь в чём-то – особенно неприятно, учитывая прозвучавшие на площади угрозы. Потом откинулся на сиденье и замолчал.

Михаил поёжился – кто знает, что на уме у этих пришельцев, может быть, у них нравы нашего Средневековья? И что означают эти разговоры? Попытка вербовки? Так ведь сколько их уже было, известно всё. Тогда главное – потянуть время, сориентироваться в обстановке. Очевидно гуманоидный вид гостей и относительно спокойное поведение дают надежду – всё разъяснится без жертв. Ведь не стоило учить наш язык, лететь за миллиарды километров, чтобы всё сорвать из-за некоего надуманного нарушения протокола. Или стоило?

– Как твоя фамилия? – перебил его размышления Вестник.

– Змееедов, – Михаил с детства стеснялся своей причудливой фамилии, хотя с годами обвыкся.

– Как? – рассмеялся гость странным, неприятным смехом, от которого у землянина пошли мурашки по коже, – Змееедов? Три буквы «е» подряд?

– Да, – натужно улыбнулся Михаил, попутно отметив, что пришелец знает и грамматику, – редкая фамилия. Но родителей, как говорится, не выбирают. Дед в детском доме фамилию получал, у кого-то оригинальное чувство юмора было.

Он немного расслабился, здраво рассудив, что смех, пусть даже над ним, – хороший признак. Теперь важно сохранить непринуждённый тон, сгладить начальную неловкость встречи.

– А в детстве как дразнили? Не может же быть, чтобы не дразнили! – не унимался Вестник.

– Змеем. Но это не так уж и обидно, ведь змея у нас символ много чего хорошего. В медицине даже на эмблеме изображена. На Востоке – символ мудрости. Так что я спокойно к прозвищу относился.

– «Змей был хитрее всех зверей полевых» – так? Не помнишь?

– Из Библии? Простите, точно не вспомню. Как-то так. Хотя в юности помнил, очень интересовало меня это место.

– Чем же?

– Раз вы знаете нашу Библию… Если коротко, никак не мог понять, почему и Ева, и Адам спокойно восприняли то, что с ними говорит змей – то есть животное, пусть даже и самое хитрое на земле. Причём говорит о важных вещах, поучает их. Даже если принять версию, что дьявол или ещё кто принял облик змеи, всё равно вопросы остаются. Если они знали, что змеи не владеют речью, то какой смысл кому-то превращаться в говорящую змею? Сразу же подозрение возникнет. А если тогда были животные, которые умели говорить, да ещё и одни были хитрее других, то куда они все подевались? И, кстати, проклятие змея касалось только его, так сказать, внешности и вражды с людьми, но никто не лишал его дара речи.

– И какой же ты вывод сделал? – гостю разговор явно нравился.

– Вспомнил, как в младших классах нас учили, что такое сказки. Это интересные и поучительные истории, которые не могут произойти в реальной жизни. Например, рассказывала нам учительница, не бывает, чтобы звери разговаривали, но так понятнее, как поступать хорошо, а как – плохо.

– Да ты, Змей, мыслитель! – снова расхохотался пришелец, настроение которого определённо пошло в гору.

– А веришь ли ты в Бога? Или твои изыскания сделали тебя полным безбожником? – каким-то новым, очень серьёзным тоном произнёс пришелец и пристально, что чувствовалось даже за очками, уставился на чиновника.

«Ну всё, – похолодел Михаил, – конец. Дескать, молилась ли ты на ночь, Дездемона? Доболтался!» Странно, но стало даже легче на душе, ушло напряжение, и куда-то пропало основное карьерное чувство – предугадать правильный ответ на вопрос начальства.

– Как все. Сложно сказать, – ровным голосом сказал он.

– Как все… – эхом произнёс Вестник и замолчал на несколько секунд. Он сделал паузу, будто размышляя и сомневаясь. – Давай я расскажу тебе быль, а не сказку. Когда вожди одного государства решали, кого послать на опасное дело, они долго не могли выбрать. Да, важно, чтобы посланник не знал слишком много по понятным причинам, но всё же жалко терять полезного чиновника. Что же делать? Помог начальник тайной службы. Он выяснил, что есть среди них человек, которого и так скоро придётся терять – из-за болезни, тяжёлой, смертельно опасной. И теперь им оставалось лишь утаить весть про болезнь от чиновника, похвалить его напоследок и отправить на встречу. Разумно ли они поступили, как думаешь?

– Пожалуй, – выдавил из себя Михаил. – Это правда?

– О болезни? – усмехнулся Вестник, – Правда. О смертельной опасности – как посмотреть. А вдруг этот чиновник встретит того, кто может одним пальцем его исцелить? Или руки возложить, или плюнуть на него, или воззвать к высшим силам – всякое в жизни бывает. Так что, Змей, будешь служить мне?

– Вам? А кто вы? – спросил Михаил и осёкся. Вопрос был верным, но дерзким, чиновник никогда бы не задал его таким тоном, если бы не растерялся от новостей и неожиданности. Стоило, конечно выразиться поделикатнее, да к тому же и поблагодарить за высокую оказанную честь.

– Я тот, кто может дать тебе всё, – размеренно и торжественно сказал Вестник, не обратив внимания на неучтивость, – здоровье, деньги, славу, знания, защиту.

– Власть?

– Любишь власть? – усмехнулся пришелец. – Это хорошо, сильные люди смешны без власти. Так будешь служить?

Михаил успел собраться с мыслями. Как опытный аппаратчик, он прекрасно понимал, что сразу на такие вопросы отвечать неправильно. Но и затягивать рискованно – шанс можно упустить, а об альтернативе лучше даже не думать.

– И вы сумеете меня защитить от них, моих нынешних хозяев?

Внутренне он оправдал вопрос требованиями момента – ведь одновременно могла проясниться сила пришельцев, поскольку речь шла о руководстве самой России!

– Защитить? – удивлённо и весело переспросил Вестник. – Смотри!

Меньше всего вице-премьер России, член правительства крупнейшей державы мира, носитель европейских и общечеловеческих ценностей, потомственный интеллигент с тремя высшими образованиями, ожидал такого – что на него бросится странный инопланетянин в чёрных очках. Поэтому и пикнуть не успел, как тот крепко схватил его за плечи и сильно потянул на себя, будто вытряхивая из дорогого костюма. Пространство вокруг разорвалось и вспыхнуло множеством огней.

Оказывается, довольно сложно из сидячего положения мгновенно оказаться в стоячем не по своей воле – мышцы реагируют с опозданием, ноги подкашиваются, а потому Михаил рухнул в кресло очень не аристократично. Правда, кресло оказалось удобным, гостиничным. Но к горлу подкатила тошнота, а в ушах звенело ещё несколько секунд.

Напротив в таком же кресле сидел Вестник и улыбался во весь рот. Вокруг молча стояли невозмутимые члены его свиты в униформе.

– Это… Это… Где мы? Что это было? – захлопал глазами Михаил. – Сколько времени прошло?

– Да нисколько, – расхохотался Вестник, а вице-премьер еле удержался, чтобы не поморщиться от этого резкого смеха. – Вот, смотри!

По телевизору показывали мирно едущий правительственный автомобиль в окружении эскорта. Кто-то из свиты щёлкал пультом – на всех каналах в разных местах горела одна и та же надпись: «Прямой эфир».

– Неплохая гостиница, – тоном знатока похвалил инопланетянин, – пойдёт.

Теперь и вице-премьер понял, что они находятся в номере, который он сам распорядился на всякий случай приготовить для делегации. «А зачем же тогда…» – чуть не вырвалось у него, но время вопросов, похоже закончилось.

– Я хочу, чтобы ты принял решение добровольно, без принуждения и не из страха. Мне нужно, чтобы ты потом, когда страх пройдёт, не жалел, что работаешь на меня, а потому работал добросовестно и увлечённо. Ты должен понять главное: со мной выгоднее. Не потому, что за мной сила, а по другим причинам. О них пока рано говорить.

Такие намёки Михаил отметал сразу. Если не дают, когда сманивают, то вряд ли дадут, когда сманят. Или дадут, но в своих интересах, а не в его, – он и сам так умел соблазнять нужных кандидатов.

– Так что? Что ты ответишь на мой вопрос? – строго посмотрел инопланетянин. – Будешь служить мне? И веришь ли в то, что я могу исцелить тебя?

Исцелить? Михаилу на память сами собой пришли все обиды последних лет, вершиной которых казалось это немыслимое поручение. Выбрали самого бесполезного, кого не жалко потерять, даже не попрощавшись… За кого держаться? За них? А кто они? И куда они приведут страну, на которую якобы работают из последних сил, да так, что не оторвёшь их от этой работы, не оттащишь от кормушки… А здесь – жизнь, власть, настоящие знания и умения, да ещё и огромная честь – он же Первый! Впервые в жизни – Первый!

– Да, – с трудом произнёс Михаил, – буду служить… Вам…

Воскресная литургия

Отец Пётр сделал всё, чтобы воскресная служба прошла как должно. Проводил сыновей, затем совершил все положенные приготовления, хоть и позже обычного, но во всей полноте – к себе он старался относиться без поблажек. Да и к неожиданным «переработкам» было не привыкать – в пасхальные дни приходилось и по полутора суток на ногах проводить, выживал как-то. Перед отходом ко сну он размышлял – не посвятить ли проповедь появлению инопланетян. Но разве так было бы правильно? И стоит ли отвлекаться на тленные новости, когда люди пришли для участия в Вечности?

С другой стороны, не сказать ничего значит оставить смущённую паству без духовной пищи, отправить к другим источникам. Всё равно же будут искать ответы. Но не только в этом была беда. Хуже всего, что отец Пётр просто не знал, что сказать об этом событии, тем более, что и официальной позиции Церкви пока не было слышно. А можно ли в таком состоянии кого-то научить или успокоить?

Божественная Литургия – самая главная служба Церкви, которая изначально, в седой древности, строилась как молитва единодушного собрания верующих. Сегодня же она больше походила на католическую мессу, так преподаватели Пети в семинарии обзывали «вычитывание» служб – формально правильное, но без души. «Где нет единого духа, не будет и Духа Святаго» – говорили они семинаристам.

Как ни старался настоятель, не было сегодня единства. Внешне так же чинно двигались алтарники, дьякон Арсений поставленным голосом громко возглашал прошения. Все делали всё потребное – а думали каждый о своём, как и приход. Вернее, все об одном, но ни о Боге, ни о своих грехах, святом посте или службе.

Не все, конечно. То тут, то там были и обычные, возвышенные и сосредоточенные лица. Как всегда, радовал своей недетской серьёзностью алтарник Алёша. Десятилетний мальчик бережно держал свечу, ходил ровно, не отвлекался, чем подавал пример даже настоятелю. Родители мальчика находились здесь же – с левой стороны Храма мать, которая не упускала из виду ни сына, ни службу, и отец – как положено, на правой стороне. Но основная масса «малого стада» была явно растеряна. Вот ведь хорошее слово – «растеряны»! Словно овцы, позабывшие голос своего пастыря, разбежавшиеся в разные стороны и потерявшиеся.

Ещё молодой, но с шикарной чёрной бородой и оперным голосом, дьякон отец Арсений тоже был непривычно рассеян. С тревогой поглядывал на настоятеля, потом спохватывался и чуть громче и старательнее, чем нужно, возглашал ектиньи.

Проповедь настоятель готовил ещё вечером, до новостей про инопланетян. Он посвятил её толкованию текущего отрывка из Евангелия – а теперь смотрел на вчерашние заметки будто на далёкие воспоминания. Интересно, в скольких храмах сейчас говорят о пришельцах? Немало батюшек, наверное, оставили в стороне духовную брань и постарались вместить вчерашние новости в прежнюю картину мира. Правильно ли это?

Отец Пётр прислушался к себе и понял, что волнуется, но не сверх меры. Помогал жизненный опыт, который подсказывал, что торопиться не следует. События только начинали разворачиваться, а их истинный смысл откроется гораздо позже, зачем спешить? Плохо, конечно, если вместо общей молитвы прихожане затеют распрю, но ведь это уж как Бог даст. И Он же даст нужные слова, придёт ответ на сердце в своё время.

И можно положиться на Бога в этом. Всё же зависит от конкретного вопроса – в нём самом можно найти зерно ответа. Если у кого-то пошатнулась вера – укрепить, если накатил страх – успокоить. Пусть лучше самый нетерпеливый начнёт, выскажет, что его гложет. А если никто не спросит, значит, хватает ещё терпения у людей – слава Богу. Вместе и подождём, соборно.

Но полностью от сомнений избавиться не вышло и, чтобы не выдавать волнения, настоятель прибавил к проповоди строгости. Это дало противоречивый результат. Прихожане явно сгорали от нетерпения, но не решились прервать настоятеля – за годы служения он твёрдо вбил им в головы, что любые вопросы задаются либо наедине, либо запиской в специальный ящичек у входа. Храм – место молитвы, а не споров. Наверняка кто-то закинул вопросы в ящик, но отец Пётр решил сегодня его не открывать.

К концу проповеди, перед Святым Причастием, он вдруг ясно понял, что не готов ответить на самый важный вопрос дня. Как вообще можно отвечать, если измучен сомнениями? Крамольные мысли, которые он весь вечер и всё утро гнал из себя, возвращались снова и снова. Простой вопрос, который задал ему сын, поворачивал мир с ног на голову. «А что, если…», – упорно гудел вражий голос в голове. «Господи, помилуй, – беззвучно молился священник, – укрепи веру мою, разреши сомнения, отгони мысли нечестивые, огради меня от помыслов хульных…».

Начался отпуст, ровно падали благодарственные молитвы после причащения, но обычного умиротворения вокруг больше не было. Казалось будто и священник, и прихожане торопились убежать друг от друга, избавиться от взаимной неловкости – словно супруги, что тянут с окончательным выяснением отношений ради ещё одного вечера если не в тепле домашнего уюта, то хотя бы в видимости его.

Отец Пётр задумался – разве такая нерешительность не говорит сама за себя? Разве это не то самое маловерие, которое он бичевал столько лет? Жена, которая полностью верит своему мужу, не будет бояться страшного ответа и спросит его сразу же о причине опоздания. Если же она страшится правды, не говорит ли это о её сомнении в верности супруга? Он понял, что молчание паствы было так же красноречиво, как и молчание пастыря.

Теперь настоятель сожалел, что никто его не спросил о пришельце, а он сам смалодушничал. Духовные чада будут сами искать объяснений, и что они найдут? Если сам священник сомневается – чего ждать от мирян? И разве не придётся ему давать ответ на Страшном суде за такое – оставление паствы волкам? А защитит ли пастырь стадо, если сам дрожит, как овца? Тупик.

– Нет, самому не справиться, – определился отец Пётр, – Пора навестить благочинного.Отец Пётр сделал всё, чтобы воскресная служба прошла как должно. Проводил сыновей, затем совершил положенные приготовления, хоть и позже обычного, но во всей полноте – к себе он старался относиться без поблажек. Да и к неожиданным «переработкам» было не привыкать – в пасхальные дни приходилось и по полутора суток на ногах проводить, выживал как-то. Перед отходом ко сну он размышлял – не посвятить ли проповедь появлению инопланетян. Но разве так было бы правильно? И стоит ли отвлекаться на тленные новости, когда люди пришли для участия в Вечности?

С другой стороны, не сказать ничего значит оставить смущённую паству без духовной пищи, отправить к иным источникам. Всё равно же будут искать ответы. Но не только в этом была беда. Хуже всего, что отец Пётр просто не знал, что сказать о нынешнем событии, тем более официальной позиции Церкви пока не было слышно. А можно ли в таком состоянии кого-то научить или успокоить?

Божественная Литургия – самая главная служба Церкви, которая изначально, в седой древности, строилась как молитва единодушного собрания верующих. Сегодня же она больше походила на католическую мессу, так преподаватели Пети в семинарии обзывали «вычитывание» служб – формально правильное, но без души. «Где нет единого духа, не будет и Духа Святаго», – говорили они семинаристам.

Как ни старался настоятель, не было сегодня единства. Внешне так же чинно двигались алтарники, дьякон Арсений поставленным голосом громко возглашал прошения. Все делали всё потребное – а думали каждый о своём, как и приход. Вернее, все об одном, но ни о Боге, ни о своих грехах, святом посте или службе.

Не все, конечно. То тут, то там были и обычные, возвышенные и сосредоточенные лица. Как всегда, радовал своей недетской серьёзностью алтарник Алёша. Десятилетний мальчик бережно держал свечу, ходил ровно, не отвлекался, чем подавал пример даже настоятелю. Родители мальчика присутствовали здесь же – с левой стороны Храма мать, которая не упускала из виду ни сына, ни службу, и отец – как положено, на правой стороне. Но основная масса «малого стада» была явно растеряна. Вот ведь хорошее слово – «растеряны»! Словно овцы, позабывшие голос своего пастыря, разбежавшиеся в разные стороны и потерявшиеся.

Ещё молодой, но с шикарной чёрной бородой и оперным голосом, дьякон отец Арсений тоже был непривычно рассеян. С тревогой поглядывал на настоятеля, потом спохватывался и чуть громче и старательнее, чем нужно, возглашал ектеньи.

Проповедь настоятель готовил накануне вечером, до новостей про инопланетян. Он посвятил её толкованию текущего отрывка из Евангелия – а теперь смотрел на вчерашние заметки будто на далёкие воспоминания. Интересно, в скольких храмах сейчас говорят о пришельцах? Немало батюшек, наверное, оставили в стороне духовную брань и постарались вместить вчерашние новости в прежнюю картину мира. Правильно ли это?

Отец Пётр прислушался к себе и понял, что волнуется, но не сверх меры. Помогал жизненный опыт, который подсказывал: торопиться не следует. События только начинали разворачиваться, а их истинный смысл откроется гораздо позже, зачем спешить? Плохо, конечно, если вместо общей молитвы прихожане затеют распрю, но ведь это уж как Бог даст. И Он же даст нужные слова, придёт ответ на сердце в своё время.

И можно положиться на Бога в этом. Всё же зависит от конкретного вопроса – в нём самом следует найти зерно ответа. Если у кого-то пошатнулась вера – укрепить, если накатил страх – успокоить. Пусть лучше самый нетерпеливый начнёт, выскажет, что его гложет. А если никто не спросит, значит, хватает ещё терпения у людей – слава Богу. Вместе и подождём, соборно.

Но полностью от сомнений избавиться не вышло и, чтобы не выдавать волнения, настоятель добавил проповеди строгости. Это дало противоречивый результат. Прихожане явно сгорали от нетерпения, но не решились прервать настоятеля – за годы служения он твёрдо вбил им в головы, что любые вопросы задаются либо наедине, либо запиской в специальный ящичек у входа. Храм – место молитвы, а не споров. Наверняка кто-то закинул вопросы в ящик, но отец Пётр решил сегодня его не открывать.

К концу проповеди, перед Святым Причастием, он вдруг ясно понял, что не готов ответить на самый важный вопрос дня. Как вообще можно отвечать, если измучен сомнениями? Крамольные мысли, которые он весь вечер и всё утро гнал от себя, возвращались снова и снова. Простой вопрос, который задал ему сын, поворачивал мир вверх дном. «А что, если…», – упорно гудел вражий голос в голове. «Господи, помилуй, – беззвучно молился священник, – укрепи веру мою, разреши сомнения, отгони мысли нечестивые, огради меня от помыслов хульных…»

Начался отпуст, ровно падали благодарственные молитвы после причащения, но обычного умиротворения вокруг больше не было. Казалось, будто и священник, и прихожане торопились убежать друг от друга, избавиться от взаимной неловкости – словно супруги, что тянут с окончательным выяснением отношений ради ещё одного вечера если не в тепле домашнего уюта, то хотя бы в видимости его.

Отец Пётр задумался – разве такая нерешительность не говорит сама за себя? Разве это не то самое маловерие, которое он бичевал столько лет? Жена, которая полностью верит своему мужу, не будет бояться страшного ответа и спросит его сразу же о причине опоздания. Если же она боится правды, не говорит ли это о её сомнении в верности супруга? Он понял, что молчание паствы было так же красноречиво, как и молчание пастыря.

Теперь настоятель сожалел, что никто его не спросил о пришельце, а он смалодушничал. Духовные чада будут сами искать объяснений, и что они найдут? Если даже священник сомневается – чего ждать от мирян? И разве не придётся ему давать ответ на Страшном суде за такое оставление паствы волкам? А защитит ли пастырь стадо, если сам дрожит, как овца? Тупик.

– Нет, самому не справиться, – определился отец Пётр. – Пора навестить благочинного.

Старец

Строго говоря, отец Иоанн уже несколько лет не был благочинным. Ещё лет десять назад он просился на покой по возрасту, но епископ не сразу благословил оставить должность. Теперь бывший благочинный вёл более спокойную жизнь, которая явно пошла ему на пользу – с тех пор он почти не менялся внешне. Конечно, дело было в том, что отец Иоанн достиг того почтенного возраста, когда прожитые годы прекращают отражаться на человеке. Благочинный, как по привычке его называли многие другие духовные чада, оставался неизменным и внутренне – как камертон всегда выдавал чистую ноту, простыми и ясными словами возвращал мятущиеся души к истине.

Как и всегда, возле дома было многолюдно. Добровольные помощники старца, тоже духовные дети, пытались поддерживать хоть какой-то порядок и заботиться о приезжих. Большинство гостей составляли женщины разных возрастов. Они явно были готовы провести в очереди много часов, а потому не теряли времени – громким шёпотом делились друг с другом проблемами, с благочестивым видом давали строгие советы новичкам, после чего спохватывались и смиренно говорили, что правильно рассудит только старец. Потом повторяли советы и продолжали тот же разговор.

Отец Пётр усмехнулся внутренне, когда вспомнил, как те же активные прихожанки когда-то и нарекли отца Иоанна старцем. После избавления от «административного послушания» благочинного, отец Иоанн остался настоятелем маленького бревенчатого Храма. Людей ездить меньше не стало, застать бывшего благочинного одного было почти никогда невозможно, но всегда радостный, неунывающий священник старался помочь всем, кто приходил к нему. А потом, видимо из-за возраста и внешнего вида, отца Иоанна стали всё чаще за глаза называть старцем. На это он серчал, требовал прекратить «идолопоклонство» и пару раз даже посвятил этому проповеди. Пользы от этого не было никакой. Церковные бабушки дружно кивали, в голос соглашались с ним, но затем на своих совещаниях решали, что «старец» так говорит «по кротости и смирению», что несомненно подтверждает его святость и благодатность. Постепенно народное звание закрепилось, отец Иоанн махнул на это рукой, а старцем его стали за глаза называть даже духовные дети.

Хотя отец Пётр и не помнил благочинного молодым. Это было понятно – молодость бурлит, редко замечает тихо бредущую чужую старость, пока торопится к своей. Даже сейчас, в среднем возрасте, всё бежит так же быстро, не до различий возраста окружающих. Конечно, сложно ошибиться, когда идут рядом дед и внук, но глубокие старики нередко выглядят немногим хуже, чем их состарившиеся дети. Как-то на проповеди отец Пётр назвал стариков «вехами времени, которые погружены в прошлое и почти не замечают настоящего». Он был доволен тогда найденным образом.

Но отец Иоанн был совсем другим. Его старость была без дряхлости, уныния или равнодушия. Он всегда жил, а не доживал, был полон энергии, даже своим видом подбадривал более молодых священников, давал им наглядный пример жизнелюбия. Будучи человеком, безусловно, одарённым, радушным и трудолюбивым, когда-то он стал для молодого батюшки образцом, к которому нужно стремиться. А разница в возрасте только добавляла решимости – ведь нельзя же было работать меньше, чем старик! Потом отец Пётр поймал себя на том, что бессознательно даже в мелочах повторял многое, что видел у благочинного. И сделал чрезвычайно важный и, что уж тут скромничать, очень умный шаг – определился, что лучшего духовника ему не найти. А затем попросил отца Иоанна принять его в число своих духовных детей.

Две почтенного возраста келейницы заметили отца Петра и приветливо закивали. Одна повела его внутрь – дожидаться, когда отец Иоанн освободится, а вторая отправилась доложить старцу о приезде духовного сына. Как бы ни был гость близок, заходить без разрешения не полагалось – мало ли какие сердечные тайны открывались в это время внутри.

Отец Пётр осмотрелся. Внутри большой прихожей тоже сидели в основном женщины. О многих он мог бы сказать сразу, что им нужно. Почти всё всегда было одинаковым. Одни призжали с унылыми нерадивыми детьми и с фотографиями мужа, родных или кого-то из близких. Такие просили не за себя, а за других. С ними благочинный разбирался быстрее всего – первым делом пресекал жалобы, выяснял парой точных вопросов причину духовного недуга и давал совет. Иногда торопился и обходился без вопросов – отчего слухи о нём получали новый толчок. Впрочем, обычно «ходоки» получали стандартное увещевание – нужно и в себе порядок навести, особенно если заботишься о членах семьи, самых родных твоих.

Пара человек сторонились других, явно не торопились зайти. Понятно, эти ищут помощи для себя. С теми, кто приезжал лечить свои духовные раны, отец Иоанн беседовал обстоятельно. Он бережно распутывал клубок невзгод и страстей, постепенно оголял «ту самую» беду, которую гость обычно не только не видел, но даже не догадывался о склонности к ней. Как сказал бы Саша, пациент и не догадывался о болезни, пока старец не ставил «диагноз», после чего гость ясно осознавал, что был слеп, не видел слона за тучей мух. Как раз за это любили отца Иоанна, не оставляли его в покое, слагали легенды о силе его молитвы.

Сам же благочинный старался помогать всем без разбора чинов и званий, но для духовных чад, особенно носящих священнический сан, делал исключение – требовал проводить к себе без очереди. Остальные ходоки к такому порядку привыкли, даже подсказывали несмелым молодым батюшкам, чтобы те «пробирались поближе». Поначалу и отец Пётр стеснялся оставлять позади других, пытался «постоять со всеми», но привык и больше не спорил. Да и хорошо, когда священническое облачение внушает должное почтение – если человек уступает дорогу, то делает доброе дело, не так ли?

Привычный, давно заведённый и ничем не нарушенный даже сегодня порядок умиротворял. Все проблемы, сомнения, с которыми приехал отец Пётр, начали немного отпускать. Они, конечно, не уменьшились и не исчезли, но потускнели и перестали заслонять мир. Через несколько минут келейница пригласила священника.

Чистая, светлая и всегда убранная комната благочинного была тем местом, где он в последние годы проводил большую часть своего времени. И здоровье было уже не молодецким, и постоянные посетители не давали отлучаться надолго.

Сам батюшка был одет по-домашнему, в знакомой всем чадам тёплой жилетке, которую когда-то ему подарил кто-то из духовных детей. Под несколькими иконами теплились лампадки, стояла та же нехитрая мебель ещё советской эпохи, простые крепкие стулья для гостей. На столике – плетёная вазочка с яблоками и овсяным печеньем.

– Благословите, батюшка! – переступив порог, сказал отец Пётр.

– Бог благословит! – приветливо ответил старец и встал для приветствия. – Ты уж прости меня, отец Пётр, не обессудь, – старец всегда обращался к священникам «отец», даже к самым близким чадам, если они были рукоположены, – времени у нас немного с тобой, да. Сегодня что-то больше обычного гостей приехало, со всеми надо бы поговорить, а день уже к вечеру. Так что давай без предисловий. Вижу же, что не проведать старика приехал. Что тревожит?

Отец Пётр согласно кивнул и постарался максимально полно, но сжато пересказать последние события. Упомянул и о вопросе сына.

Старец слушал с интересом, не перебивал.

– А как, ты говоришь, нашли эту планету? – переспросил он, когда отец Пётр закончил рассказ.

– Учёные открыли. Запустили аппарат какой-то в космос вроде телескопа, который умеет сканировать пространство даже через планеты и звёзды. «Заглянули» сквозь Солнце и увидели её.

– Дивны дела твои, Господи! И что, пошатнулась вера твоя? – ласково спросил благочинный. – Молодёжь, да… Посмотрел священник телевизор в пост и соблазнился?

Отец Пётр встрепенулся и хотел было заспорить, но вспомнил, зачем пришёл. И опустил глаза.

– Угощайся, с дороги ведь, – указал на вазочку отец Иоанн и подождал, пока гость не взял яблоко, – Вот ведь времена настали интересные, фрукты со всего мира везут. Наши-то ещё когда будут, а эти, с другого края мира, – здесь уже, да.

Телескоп, говоришь… Хорошая вещь телескоп – приближает дальнее, если смотреть в него правильно, как творец задумывал, чтобы мы могли лучше познать мир. А что будет, если всё сделать наоборот, посмотреть с другой стороны? Не знаешь?

– Всё уменьшит, как будто далёким сделает, – пожал плечами отец Пётр. – Отодвинет творение.

– Верно-верно. Отодвинет. Ближнее покажет далёким, и вместо истины покажет вымышленную картинку, которой нет и никогда не было на свете, да. Но разве он виноват в том? Перестал ли быть телескопом от того, что мы решили посмотреть с неверной стороны? Нет, конечно.

Отец Пётр заметил, что всё ещё держит яблоко в руке, и положил его на стол. Старец заметил его движение.

– Хорошие яблоки, сладкие. А ведь когда-то наша Церковь не благословляла есть яблоки до Преображения Господня, да. А всё почему? Потому что древняя Церковь запрещала вкушать плоды нового урожая до праздника, а плоды – виноград. Сначала посвяти Господу, потом сам вкушай. Но виноград у нас не рос, потому заменили яблоками, да. А теперь что яблоки, что виноград растят где-то далеко и везут круглый год. Так что и не разберёшь, новый урожай, старый, да и что мы-то можем посвящать, когда не растим ничего? Как думаешь, сломала наука веру?

– Не знаю, – признался отец Пётр. – Точно не сломала. Так что, благословлять яблоки вкушать без ограничений?

– Да я не про яблоки, – покачал седой головой отец Иоанн. – Я про то, что истина – одна, а всё, что ей противоречит – ложь, выдумки или ошибки. Не приспосабливай веру к науке, брось это. Не врастай в науку, она подведёт всегда. Сколько раз учёные кричали, что нашли нечто, из-за чего вера наша ошибочна, ложна – и что? Где эти удивительные открытия, где объяснившие всё учёные?

А вера наша жива, действенна, и неизменна уже третье тысячелетие, да. И не вера должна оправдываться наукой, а наука – верой. Решишь отойти от Единого Источника, поискать доказательств в суемудрии людском – обязательно споткнёшься. Так что брось это. Захочешь проверить Святое Писание новыми знаниями – лукавый будет постоянно подбрасывать поводы для сомнений, он хитёр и очень упорен. И что будет, когда очередное научное «доказательство» развеется, как дым? Ничего, только бесы посмеются, новенькое что-то предложат, да. А вот наоборот поступать – хорошо, полезно. Всегда проверяй новые знания Писанием, не ложны ли они, не во вред ли даются тебе.

– Ты ещё так молод, – старец одним ласковым взглядом остановил запротестовавшего было отца Петра. – Молод, молод, не спорь. А молодость нетерпелива, да. Ей кажется, что старость не торопится от того, что не может, а не от того, что не хочет, верно? Что же, иногда это и правда. И наука очень молода – ей несколько столетий. Что это по сравнению с двумя тысячелетиями христианства и бесчисленными ветхозаветными веками? Нетерпеливая и гордая от первых успехов юность, которой кажется, что с такой же скоростью она сможет жить постоянно, покорять вершину за вершиной. Пусть резвится, дело молодое.

– Так мы, батюшка, до плоской Земли договоримся, – всё же возразил отец Пётр.

– Молодёжь… А ты не думал, почему, раз Церковь считала Землю плоской, «держава» – шар, осенённый крестом? А это ведь один из символов царской власти, такой шар в руках держал ещё святой равноапостольный царь Константин, первый из христианских императоров. Вот, подумай на досуге. Блюдце-то и держать в руке удобнее.

Старец взял блюдце, поставил на него чашку и налил гостю чаю. Затем переставил вазочку поближе к нему. Отец Пётр молча кивнул, принял чай и пригубил вместо ответа.

– История, да, – продолжил благочинный, – Казалось бы, в ней так много поводов для сомнений, столько свидетельств чего-то неудобного. А если копнуть глубже, то окажется, что причинах в нас сегодняшних. Мы умудрились за пару столетий столько всего забыть, смешать разные эпохи и понятия. Столько всего забыли… Кто сейчас знает, что именно в Константинополе, восточной столице Римской империи, появились первые университеты. Которые, кстати, готовили юристов, да. А Западная Европа была варварским краем, который неохотно принимал ценности Востока.

А ещё философия… Тогда оставались старые философские школы, которые умирали – не выдерживали напора Истины, разрушались. Не получалось у них больше блистать мудростью и опираться на языческую ложь – народ тогда был строже к обману, да. Настоящая, как сейчас говорят, фундаментальная наука была именно у нас, в Церкви. Что может быть более важным, чем строение мира, его возникновение, законы существования, пределы познания? Или строения человека, сознания, воли, движущих сил? А вершина всего – спасение души. Что может быть важнее? Ничего.

Отец Пётр заметил, что уже выпил полчашки. Благочинный не забывал ухаживать за гостем и успевал подкладывать печенье. Отец Пётр почувствовал себя подростком, который пришёл за мудростью к взрослым – но было не стыдно, а приятно. Тревоги отходили, хотелось только слушать – очень знакомое ощущение в этой комнате.

– В любых научных спорах нет пользы, если нет любви между спорщиками, да. А любовь редко встречается у учёных, – продолжал будто забывший о времени отец Иоанн. – В старые времена люди были более горячими, живыми, не терпели неверного учения о спасении души. Целые имперские провинции восставали, когда епископ по вражьему наущению начинал учить ереси…

– Ладно, история историей, я вот к чему веду, – спохватился старец. – Брось это. Уважение к науке строится на её пользе для повседневной жизни. За это ей честь и хвала. Когда же неверующий учёный пытается уйти в некое чистое знание, то есть в бесконечно большое либо бесконечно малое, то поневоле вторгается в область веры. А ему там не место. Можно ли взвесить или измерить Любовь? Или Жизнь? И самые упрямые учёные поступают, как их учили – либо отрицают всё, что не могут положить на весы, либо пытаются разорвать на части, чтобы хоть как-то изучить. Разве так они что-то узнают истинное?

А вера никогда не стремилась помогать по хозяйству. Наоборот, весь Новый Завет пропитан призывом вырваться из мирского плена, обратиться к Небесному, и через это спастись. Наука же притягивает человека к земле, да. Если вера видит человека как сосуд божественного огня, то наука либо отвергает сам огонь, либо пытается доказать, что он – часть этого сосуда. А беда пришла из-за тех самых языческих школ, ты помнишь. Они так долго оттачивали приёмы споров и убеждений, что и христианские богословы не удержались, стали перенимать их умения…

Старец помолчал немного, грустно покачал головой, словно вспоминая.

– Они писали прекрасные, мудрые книги, – продолжал отец Иоанн. – Но языческая философия коварна, она изменила снова и повернула науку против Истины. А ведь многие почти позабыли, что основные постулаты веры основаны не на логике, риторике, аксиомах или теоремах. Священное Писание и Священное Предание – это стройная система откровений, идущих от самого Начала, Бога. Потому наша система так гармонична и красива, что её источник – сама Истина. И потому ей не нужно «шаг за шагом» подбираться к главным выводам. Разве не странно решать задачу, когда уже знаешь ответ? Потому говорят о споре веры и науки лишь те, кто не понимает их сути. Либо сознательно искажает их предназначение… Хотя я опять увлёкся.

– Удобно, конечно, осуждать веру, приводя в пример римские решения о строения природы, – усмехнулся старец. – Но так и науку можно осудить, если вспомнить все её нелепые идеи устройства мира или движущих сил человечества.

– Там, где каждый занимается своим делом, противоречия нет, – отец Иоанн заговорил строже, – Молодость должна резвиться и даже воевать, когда придётся. А старость должна направлять и передавать накопленный опыт. Что же до вопроса сына твоего… А разве есть где-то в Писании место, где было бы сказано, что кроме людей нет тварей разумных? Разве не сотворил Господь, например, ангелов?

Отец Пётр уже забыл о чае и почувствовал, как что-то зашевелилось в душе.

– Но не забывай, что человек – венец творения! Хотя грехопадением, жизнью своей испорченной, сломанной, разорванной так ослабил себя, что потерял дарованное достоинство. Впрочем, ты сам знаешь всё это не хуже меня. Не забывай об этом!

– А что Вестник этот говорит о себе, кто он? – неожиданно спокойно спросил благочинный и сам отпил чаю.

Отец Пётр вдруг осознал, что не может вспомнить, что же о себе говорил инопланетянин. Про огромные возможности и знания – говорил. Но вот о том, кто он, «из чего сделан», не сказал ни слова. Хотя нет, кое-что всё же упомянул.

– Он сказал, что видел сотворение мира, – и добавил мрачно. – А это значит, что он вряд ли человек.Строго говоря, отец Иоанн уже несколько лет не был благочинным. Ещё лет десять назад он просился на покой по возрасту, но епископ не сразу благословил оставить должность. Теперь бывший благочинный вёл более тихую жизнь, которая явно пошла ему на пользу – с тех пор он почти не менялся внешне. Конечно, дело было в том, что отец Иоанн достиг того почтенного возраста, когда прожитые годы прекращают отражаться на человеке. Благочинный, как по привычке его называли многие духовные чада, оставался неизменным и внутренне – как камертон, всегда выдавал чистую ноту, простыми и ясными словами возвращал мятущиеся души к истине.

Как обычно, возле дома было многолюдно. Добровольные помощники старца, тоже духовные дети, пытались поддерживать хоть какой-то порядок и заботиться о приезжих. Большинство гостей составляли женщины разных возрастов. Они явно были готовы провести в очереди много часов, а потому не теряли времени – громким шёпотом делились друг с другом проблемами, с благочестивым видом давали строгие советы новичкам, после чего спохватывались и смиренно говорили, что правильно рассудит только старец. Потом повторяли советы и продолжали тот же разговор.

Отец Пётр усмехнулся внутренне, когда вспомнил, как те же активные прихожанки когда-то и нарекли отца Иоанна старцем. После избавления от «административного послушания» отец Иоанн остался настоятелем маленького бревенчатого храма. Людей ездить меньше не стало, застать бывшего благочинного одного было почти невозможно, но всегда радостный, неунывающий священник старался помочь всем, кто приходил к нему. А потом, наверно, из-за возраста и внешнего вида, отца Иоанна стали всё чаще за глаза называть старцем. На это он серчал, требовал прекратить «идолопоклонство» и пару раз даже посвятил этому проповеди. Пользы от порицания не было никакой. Церковные бабушки дружно кивали, вслух соглашались с ним, но затем на своих совещаниях решали: «старец» так говорит «по кротости и смирению», что несомненно подтверждает его святость и благодатность. Постепенно народное звание закрепилось, отец Иоанн махнул на это рукой, а старцем его стали заочно называть даже духовные дети.

Хотя отец Пётр и не помнил благочинного молодым. Это было понятно – молодость бурлит, редко замечает тихо бредущую чужую старость, пока торопится к своей. Даже сейчас, в зрелости, всё бежит так же быстро, не до различий возраста окружающих. Конечно, сложно ошибиться, когда идут рядом дед и внук, но глубокие старики нередко смотрятся немногим хуже, чем их состарившиеся дети. Как-то на проповеди отец Пётр назвал стариков «вехами времени, которые погружены в прошлое и почти не замечают настоящего». Ему понравился найденный тогда образ.

Но отец Иоанн был совсем другим. Его старость выглядела лишённой дряхлости, уныния или равнодушия. Он всегда жил, а не доживал, кипел энергией, даже своим видом подбадривал священников помоложе, давал им наглядный пример жизнелюбия. Будучи человеком, безусловно, одарённым, радушным и трудолюбивым, когда-то он стал для молодого батюшки образцом, к которому нужно стремиться. А разница в возрасте только добавляла решимости – ведь нельзя же было работать меньше, чем старик! Потом отец Пётр поймал себя на том, что бессознательно даже в мелочах повторял многое, что видел у благочинного. И сделал чрезвычайно важный и, что уж тут скромничать, очень умный шаг – определился, что лучшего духовника ему не найти. А затем попросил отца Иоанна принять его в число своих духовных детей.

Две почтенного возраста келейницы заметили отца Петра и приветливо закивали. Одна повела его внутрь – дожидаться, когда отец Иоанн освободится, а вторая отправилась доложить старцу о приезде духовного сына. Как бы ни был гость близок, заходить без разрешения не полагалось – мало ли какие сердечные тайны открывались в это время внутри.

Отец Пётр осмотрелся. В большой прихожей тоже сидели в основном женщины. О многих он мог бы сказать сразу, что им нужно. Почти всё всегда было одинаковым. Некоторые приезжали с унылыми нерадивыми детьми и с фотографиями мужа, родных или кого-то из близких. Такие просили не за себя, а за других. С ними благочинный разбирался быстрее всего – первым делом пресекал жалобы, выяснял парой точных вопросов причину духовного недуга и давал совет. Иногда торопился и обходился без вопросов – отчего слухи о нём получали новый толчок. Впрочем, обычно «ходоки» принимали стандартное увещевание – нужно сначала в себе порядок навести, особенно если заботишься о членах семьи, самых родных твоих.

Пара человек сторонились других, явно не спешили зайти. Понятно, эти ищут помощи для себя. С теми, кто приезжал лечить свои духовные раны, отец Иоанн беседовал обстоятельно. Он бережно распутывал клубок невзгод и страстей, постепенно оголял «ту самую» беду, которую гость, как правило, не только не видел, но даже не догадывался о склонности к ней. Как сказал бы Саша, пациент и не думал о болезни, пока старец не ставил «диагноз», после чего гость ясно осознавал, что был слеп, не видел слона за тучей мух. Как раз за это любили отца Иоанна, не оставляли его в покое, слагали легенды о силе его молитвы.

Сам же благочинный старался помогать всем, без разбора чинов и званий, но для духовных чад, особенно носящих священнический сан, делал исключение – требовал проводить к себе без очереди. Остальные ходоки к такому порядку приноровились и подсказывали несмелым молодым батюшкам, чтобы те «пробирались поближе». Поначалу и отец Пётр стеснялся оставлять позади других, пытался «постоять со всеми», но привык и больше не спорил. Да и хорошо, когда священническое облачение внушает должное почтение – если человек уступает дорогу, то делает доброе дело, не так ли?

Привычный, давно заведённый и ничем не нарушенный даже сегодня порядок умиротворял. Все проблемы, сомнения, с которыми приехал отец Пётр, начали немного отпускать. Они, конечно, не уменьшились и не исчезли, но потускнели и перестали заслонять мир. Через несколько минут келейница пригласила священника.

Чистая, светлая и убранная комната благочинного была тем местом, где он в последние годы проводил большую часть своего времени. И здоровье было уже не молодецким, и постоянные посетители не давали отлучаться надолго.

Сам батюшка был одет по-домашнему, в знакомую всем чадам тёплую жилетку, которую ему подарил кто-то из духовных детей. Под несколькими иконами теплились лампадки, стояла нехитрая мебель ещё советской эпохи, простые крепкие стулья для гостей. На столике – плетёная вазочка с яблоками и овсяным печеньем.

– Благословите, батюшка! – переступив порог, сказал отец Пётр.

– Бог благословит! – приветливо ответил старец и встал для приветствия. – Ты уж прости меня, отец Пётр, не обессудь, – старец всегда обращался к священникам «отец», даже к самым близким чадам, если они были рукоположены, – времени у нас немного с тобой, да. Сегодня что-то больше обычного гостей приехало, со всеми надо бы поговорить, а день уже к вечеру. Так что давай без предисловий. Вижу же, что не проведать старика приехал. Что тревожит?

Отец Пётр согласно кивнул и постарался максимально полно, но сжато пересказать последние события. Упомянул и о вопросе сына.

Старец слушал с интересом, не перебивал.

– А как, ты говоришь, нашли эту планету? – переспросил он, когда отец Пётр закончил рассказ.

– Учёные открыли. Запустили аппарат какой-то в космос, вроде телескопа, который умеет сканировать пространство даже через планеты и звёзды. «Заглянули» сквозь Солнце и увидели её.

– Дивны дела Твои, Господи! И что, пошатнулась вера твоя? – ласково спросил благочинный. – Молодёжь, да… Посмотрел священник телевизор в пост и соблазнился?

Отец Пётр встрепенулся и хотел было заспорить, но вспомнил, зачем пришёл. И опустил глаза.

– Угощайся, с дороги же, – указал на вазочку отец Иоанн и подождал, пока гость не взял яблоко, – Вот ведь времена настали интересные, фрукты со всего мира везут. Наши-то ещё когда будут, а эти, с другого края мира, – здесь уже, да.

Телескоп, говоришь… Хорошая вещь телескоп – приближает дальнее, если смотреть в него правильно, как творец задумывал, чтобы мы могли лучше познать мир. А что будет, если всё сделать наоборот, посмотреть с другой стороны? Не знаешь?

– Всё уменьшит, как будто далёким сделает, – пожал плечами отец Пётр. – Отодвинет творение.

– Верно, верно. Отодвинет. Ближнее покажет далёким, и вместо истины покажет вымышленную картинку, которой нет и никогда не было на свете, да. Но разве он виноват в том? Перестал ли быть телескопом от того, что мы решили посмотреть с неверной стороны? Нет, конечно.

Отец Пётр увидел, что всё ещё держит яблоко в руке, и положил его на стол. Старец заметил это движение.

– Хорошие яблоки, сладкие. А ведь когда-то наша Церковь не благословляла есть яблоки до Преображения Господня, да. А всё почему? Потому что древняя Церковь запрещала вкушать плоды нового урожая до праздника, а плоды – виноград. Сначала посвяти Господу, потом сам вкушай. Но виноград у нас не рос, потому заменили яблоками, да. А теперь что яблоки, что виноград растят где-то далеко и везут круглый год. Так что и не разберёшь, новый урожай, старый, да и что мы-то можем посвящать, когда не растим ничего? Как думаешь, сломала наука веру?

– Не знаю, – признался отец Пётр. – Точно не сломала. Так что, благословлять яблоки вкушать без ограничений?

– Да я не про яблоки, – покачал седой головой отец Иоанн. – Я про то, что истина – одна, а всё, что ей противоречит – ложь, выдумки или ошибки. Не приспосабливай веру к науке, брось это. Не врастай в науку, она подведёт всегда. Сколько раз учёные кричали, что нашли нечто, из-за чего вера наша ошибочна, ложна – и что? Где эти удивительные открытия, где объяснившие всё учёные?

А вера наша жива, действенна и неизменна уже третье тысячелетие, да. И не вера должна оправдываться наукой, а наука – верой. Решишь отойти от Единого Источника, поискать доказательств в суемудрии людском – обязательно споткнёшься. Так что брось это. Захочешь проверить Святое Писание новыми знаниями – лукавый примется постоянно подбрасывать поводы для сомнений, он хитёр и очень упорен. И что выйдет, когда очередное научное «доказательство» развеется, как дым? Ничего, только бесы посмеются, новенькое что-то предложат, да. А вот наоборот поступать – хорошо, полезно. Всегда проверяй свежие знания Писанием: не ложны ли они, не во вред ли даются тебе?

– Ты ещё так молод, – старец одним ласковым взглядом остановил запротестовавшего было отца Петра. – Молод, молод, не спорь. А молодость нетерпелива, да. Ей кажется, что старость не торопится из-за того, что не может, а не потому, что не хочет, верно? Что же, иногда это и правда. И наука очень молода – ей несколько столетий. Что это по сравнению с двумя тысячелетиями христианства и бесчисленными ветхозаветными веками? Нетерпеливая и гордая от первых успехов юность, которой кажется, что с такой же скоростью она сможет жить постоянно, покорять вершину за вершиной. Пусть резвится, дело молодое.

– Эдак мы, батюшка, до плоской Земли договоримся, – всё же возразил отец Пётр.

– Молодёжь… А ты не думал, почему, раз Церковь считала Землю плоской, «держава» – шар, осенённый крестом? А это ведь один из символов царской власти, такой шар в руках держал ещё святой равноапостольный царь Константин, первый из христианских императоров. Вот, подумай на досуге. Блюдце-то и лежит в руке удобнее.

Старец взял блюдце, поставил на него чашку и налил гостю чаю. Затем переставил вазочку поближе к нему. Отец Пётр молча кивнул, принял чай и пригубил вместо ответа.

– История, да, – продолжил благочинный. – Казалось бы, в ней так много поводов для сомнений, масса свидетельств чего-то неудобного. А если копнуть глубже, то окажется, что причина в нас сегодняшних. Мы умудрились за пару столетий смешать разные эпохи и понятия. Столько всего забыли… Кто сейчас знает, что именно в Константинополе, восточной столице Римской империи, появились первые университеты?.. Которые, кстати, готовили юристов, да. А Западная Европа была варварским краем, который неохотно принимал ценности Востока.

А ещё философия… Тогда оставались старые философские школы, которые умирали – не выдерживали напора Истины, разрушались. Не получалось у них больше блистать мудростью и опираться на языческую ложь – народ был строже к обману, да. Настоящая, как сейчас говорят, фундаментальная наука находилась именно у нас, в Церкви. Что может быть более важным, чем строение мира, его возникновение, законы существования, пределы познания? Или строения человека, сознания, воли, движущих сил? А вершина всего – спасение души. Что может быть важнее? Ничего.

Отец Пётр заметил, что уже выпил полчашки. Благочинный не забывал ухаживать за гостем и успевал подкладывать печенье. Отец Пётр почувствовал себя подростком, который пришёл за мудростью к взрослым, – но было не стыдно, а приятно. Тревоги отходили, хотелось только слушать – очень знакомое ощущение в этой комнате.

– В каких угодно научных спорах нет пользы, если нет любви между спорщиками, да. А любовь редко встречается у учёных, – продолжал будто забывший о времени отец Иоанн. – В старые времена люди были более горячими, живыми, не терпели неверного учения о спасении души. Целые имперские провинции восставали, когда епископ по вражьему наущению начинал учить ереси…

– Ладно, история историей, я вот к чему веду, – спохватился старец. – Брось это. Уважение к науке строится на её пользе для повседневной жизни. За это ей честь и хвала. Когда же неверующий учёный пытается уйти в некое чистое знание, то есть в бесконечно большое либо бесконечно малое, то поневоле вторгается в область веры. А ему там не место. Можно ли взвесить или измерить Любовь? Или Жизнь? И самые упрямые учёные поступают, как их учили: либо отрицают всё, что не могут положить на весы, либо пытаются разорвать на части, чтобы хоть как-нибудь изучить. Разве так они что-то узнают истинное?

А вера никогда не стремилась помогать по хозяйству. Наоборот, весь Новый Завет пропитан призывом вырваться из мирского плена, обратиться к Небесному и через это спастись. Наука же притягивает человека к земле, да. Если вера видит человека как сосуд божественного огня, то наука либо отвергает сам огонь, либо пытается доказать, что он – часть этого сосуда. А беда пришла из-за тех самых языческих школ, ты помнишь. Они так долго оттачивали приёмы споров и убеждений, что и христианские богословы не удержались, стали перенимать их умения…

Старец помолчал немного, грустно покачал головой, словно вспоминая.

– Они писали прекрасные, мудрые книги, – продолжал отец Иоанн. – Но языческая философия коварна, она изменила снова и повернула науку против Истины. А ведь многие почти позабыли, что главные постулаты веры основаны не на логике, риторике, аксиомах или теоремах. Священное Писание и Священное Предание – это стройная система откровений, идущих от самого Начала, Бога. Потому наша система так гармонична и красива, что её источник – сама Истина. И потому ей не нужно «шаг за шагом» подбираться к основным выводам. Разве не странно решать задачу, когда уже знаешь ответ? Потому говорят о споре веры и науки лишь те, кто не понимает их сути. Либо сознательно искажает их предназначение… Хотя я опять увлёкся.

– Удобно, конечно, осуждать веру, приводя в пример римские решения о строении природы, – усмехнулся старец. – Но так и науку можно осудить, если вспомнить все её нелепые идеи устройства мира или движущих сил человечества.

– Там, где каждый занимается своим делом, противоречия нет, – отец Иоанн заговорил строже. – Молодость должна резвиться и даже воевать, когда придётся. А старость обязана направлять и передавать накопленный опыт. Что же до вопроса сына твоего… А разве есть где-то в Писании место, где было бы сказано, что кроме людей нет тварей разумных? Разве не сотворил Господь, например, ангелов?

Отец Пётр уже забыл о чае и почувствовал, как что-то зашевелилось в душе.

– Но не забывай, что человек – венец творения! Хотя грехопадением, жизнью своей испорченной, сломанной, разорванной так ослабил себя, что потерял дарованное ему достоинство. Впрочем, ты сам знаешь всё это не хуже меня. Не забывай об этом!

– А что Вестник этот говорит о себе, кто он? – неожиданно спокойно спросил благочинный и сам отпил чаю.

Отец Пётр вдруг осознал: он не может вспомнить, что же о себе говорил инопланетянин. Про огромные возможности и знания – говорил. Но вот о том, кто он, «из чего сделан», не сказал ни слова. Хотя нет, кое-что всё же упомянул…

– Он сказал, что видел сотворение мира. – И добавил мрачно: – А это значит, что он вряд ли человек.

Михаил

В новой жизни непривычным было многое. Свита Вестника оставалась в своих блестящих комбинезонах, но уже с открытыми лицами – вполне человеческими, если не обращать внимания на глаза. В «домашней» обстановке все были более раскрепощёнными, чем на площади, и сняли свои то ли шлемы, то ли головные накидки. Михаил обратил внимание на тонкость материала – похоже, головной убор был декоративным, никакой защитной функции не выполнял. Хотя можно ли было что-то с уверенностью сказать о неземных технологиях?

Кожа пришельцев была зеленовато-землистого оттенка, как у алкашей, которые когда-то собирались возле школы Михаила. Но глаза были совсем иными. Устроены они были так же, как у землян – зрачки, белки, ресницы. Но зрачки были чёрными, а белки в какие-то моменты темнели и почти сливались по цвету с зрачком. И сам взгляд, эмоции, которые выражали пришельцы, были точно внеземными. Глаза будто жили отдельно, горели внутренним мрачным огнём и заставляли смотреть куда угодно, только не на них. Вместе с подвижными лицами, резкими движениями, они создавали полумистический, ненастоящий образ, который тускнел лишь под очками.

Вестник не был исключением. Михаил подумал, что такие бешеные глаза, как и у его соотечественников, действительно, лучше было прятать за тёмными стёклами. Хотя возможно, что всё объясняется разностью культур – они же инопланетяне. Может быть, в их цивилизации такие выражения глаз считаются верхом сдержанности или даже симпатии? И можно ли вообще подходить к пришельцам с человеческой меркой, относиться к ним как людям? Михаил вдруг понял, что впервые видит тех, для кого сравнение с человеком может оказаться унижением. А Вестник точно не трепетал перед мощью человеческой цивилизации, так какое ему дело до чувств зевак из-за необычных глаз?

Но всё же вели они себя странно. Иногда Михаил ловил себя на мысли, что попал в прошлое – у инопланетян оказывалось столько правил общения, соблюдался между собой почти дворцовый этикет, которого он совершенно не понимал. Например, при «визите» или при встрече с Вестником, обязательно нужно было поклониться, высказать почтение. Это было непривычно, но, собственно говоря, почему бы и нет? Один только возраст нового хозяина вызывал уважение, а власти, судя по всему, у него было полно. Да и свита вела себя точно так же – по первому требованию заходили, кланялись, выслушивали распоряжения, уходили.

Но всякий раз, когда Михаил замечал свиту без шефа, он словно наблюдал обрывок какой-то сложной церемонии. Инопланетяне чинно раскланивались друг с другом и с ним, выписывали руками сложные фигуры и изображали самые разные чувства на лице – от восторга до холодного презрения. Иногда Михаилу начинало казаться, что происходящее – что-то вроде поклонов английской королеве со стороны иностранных туристов, шоу для собственного развлечения. Спохватившись, он возвращался в реальность и пытался сдержанно повторять движения инопланетян, чем приводил их, похоже, в бурный восторг. По крайней мере, они улыбались во весь рот и одобрительно кивали. Но всё же не говорили ни слова, даже когда открывали ему порталы в квартиру за вещами.

Впрочем, Михаил знал, что важнейшее умение аппаратчика – всегда серьёзно относиться к поручениям и причудам начальства. А с этикетом ещё будет время разобраться.

Поскольку российские власти не понимали статус гостей, инопланетян послелили в отеле, а не в резиденции, но выделили для проживания целый этаж. Места было много, и Вестник поселил своего нового работника в роскошный трёхкомнатный люкс.

– Как поживает мой Великий Змей? Как обустроился? – спросил с довольным видом пришелец, оглядывая номер.

– Благодарю, – Михаил усвоил, что простое «спасибо» инопланетянам почему-то не нравится. – Замечательно. И только что вышел в отставку.

– Правда? Рассказывай, как всё прошло? – загорелся Вестник и уселся в кресло.

– Позвонил своему руководителю, премьер-министру. Объяснил ситуацию, что теперь работаю на вас. Собственно, всё.

– Правда? – хохотнул пришелец, – Так просто объявил, не пытался посидеть на двух стульях, не сказал, что стараешься для всех? Ох, Змей, лукавишь!

– З-зачем мне пытаться на двух стульях сидеть? – покраснел уже бывший вице-премьер. – Тогда бы пришлось ехать с докладом, рассказывать обо всём. Не думаю, что так было бы правильно.

– Не думаешь, что это бы мне понравилось, – поднял палец Вестник. – И правильно рассуждаешь, хвалю. Начальник не сильно расстроился?

Михаил вдруг сообразил, что звонил из отеля, по обычному телефону. А если пришельцы прослушивали разговоры, что более чем вероятно? Тогда любую ложь ему поставят в вину.

– Его не поймёшь, человек такой, – пожал он плечами. – Но понятно, что хотел, чтобы я приехал с докладом. Собственно, даже приказал приехать, пригрозил увольнением за невыполнение – тогда я и сказал, что ухожу сам. Да, намекнул ещё про болезнь, которую они от меня же скрывали. Тогда он сказал, что мою отставку примут, пожелал удачи на новом месте и даже разрешил звонить ему напрямую. Но только по вопросам визита.

– Вот как? – пришелец изобразил удивление довольно неумело.

– В переводе – после окончания визита знать меня не хочет, – голос Михаила всё же дрогнул. – Да, ещё одно. Он спросил, добровольным ли было моё решение. Наверное, пытался понять, не принуждает ли кто меня. Чтобы глупостей не наделал…

– Не бойся, ты в полной безопасности, – отмахнулся Вестник. – И сейчас, и потом, пока мне верно служишь. Держи пока на расходы и не беспокойся о мелочах.

В руках у пришельца была чёрная банковская карта. Он бросил её на стол Михаилу.

– Карта? Спаси… Благодарю, – поправился Змей. – Умеете вы удивлять. А сколько здесь, если не секрет?

– Много. Тебе столько не потратить, – усмехнулся пришелец. – Будешь ею и по моим поручениям платить, и на свои нужды используй, не стесняйся. Чтобы не переживал из-за хлама своего, который оставил.

– Хлама? – переспросил Михаил.

– Тебе здесь придётся пока побыть, в гостинице, – пояснил Вестник. – Твои хозяева только на словах такие добренькие. Ещё раз домой заявишься – не выйдешь, пока всё не расскажешь, если мои тебя не вытащат. А мне сейчас незачем войну развязывать, и много о чём с тобой поговорить нужно.

– П-понятно, – расстроился Михаил. – А звонить или гостей принимать можно?

– Змей, ты же не в темнице! – захохотал пришелец своим неприятным смехом. – Я же о твоей сохранности забочусь. А звонить и общаться тебе и так придётся – надо собрать рабочую группу. Я правильно назвал?

– Рабочую группу? Да, так и называется. Она обычно с гостями приезжает, до высокого гостя. Вы хотите собрать из местных?

– Да. На твоё усмотрение. Так что получай свой первый пост – руководитель нашей рабочей группы! – инопланетянин говорил серьёзные вещи, но его тон оставался насмешливым. – Или назначить тебе Великим Змеем? Только скажи!

– Благодарю, руководителем рабочей группы достостаточно, – поспешно уточнил Михаил. – Какие будут указания?

– Пока привыкай, занимайся собой, вещи заказывай, народ ищи себе в помощь, осваивайся. Работы у нас много впереди.

Такой подход впечатлял – стало ясно, что инопланетяне подготовились к контакту. Настроение Михаила улучшилось, всё складывалось неплохо. Он не был женат, так что бытовые вопросы не мешали строить новую жизнь. А вот приобретённое здоровье, неограниченный лимит, могущественный покровитель и, главное, – сладостное чувство посвящённости, причастности к чему-то важному, настоящий аромат власти – очень даже помогали.

Со стороны могло показаться, что Михаил и Вестник бездельничают. Они целыми днями, а то и ночами, разговаривали, легко перескакивая с одной темы на другую, смотрели новости.

Поначалу Михаил думал, что в разговорах инопланетянин хочет больше узнать о Земле и людях, хотя это и противоречило заявлениям на Красной площади о давнем наблюдении и всезнании. Но Вестник действительно много знал и больше походил на местного эрудита, чем на жителя другого мира. Беседы пришелец строил непривычно – больше всего интересовался не фактами, а вещами легковесными по мнению Михаила. Например, отношением людей к тому или иному событию, уверенностью или сомнениям в той или иной идее, парадоксам логики и психики. Вестнику особенно нравились истории, когда земляне массово уверялись в совершенном абсурде или наоборот, категорически не верили очевидной правде – тогда он откровенно веселился, переспрашивал и просил больше подробностей.

При этом интерес пришельца был многосторонним и глубоким. Иногда казалось, что знать мнение или чувства Михаила ему было так же важно, как и мнение целого народа или общества. А иногда и мнение собеседника о самом обществе в тот или иной момент.

Вестник общался не только с Михаилом. Иногда к инопланетянину приходили гости, тогда у руководителя рабочей группы появлялось время для своих дел – например, наконец-то набрать кого-то в эту группу. Но всё же пару раз он намеренно пересёкся с визитёрами в коридоре, но толку от этого не было – ни один не был ему знаком или чем-то примечателен. Обычные люди.

Пришельцам явно было известно о Земле очень многое, что немало успокаивало совесть Михаила. Хотя у него практически не было выбора, когда он соглашался на новую работу, Михаил понятия не имел о целях инопланетян. И теоретически мог оказаться предателем, чего хотелось бы избежать. Но из разговоров казалось, что он слишком мало может сообщить важного.

Расспросы Вестника можно было бы отнести к простому любопытству или стремлению понять человеческую природу, но и это было бы неверно. Пришелец прекрасно «читал» людей, давал им меткие характеристики, но при этом подчёркивал совершенно другие качества, непривычные для Михаила. Например, очевидно ценя знания, Вестник пренебрегал людьми, котрые ими обладают. Это можно было бы объяснить тем, что он знал так много, что земные мудрецы для него мало отличались от невежд, но дело было явно не только в этом. Открытое пренебрежительное отношение к известным историческим личностям сочеталось у пришельца с искренним уважением к другим.

Особенно непривычным для Михаила было частое смешение у Вестника противоречивых оценок – уважения к кому-то из-за его достижений и крайне неприязненного отношения к нему же. Люди так себя не ведут. Когда обычный человек возненавит кого-нибудь, то старается хотя бы на словах унизить его. Пришелец же никогда так не поступал, он умел сочетать уважение с очевидной ненавистью.

Их разговоры никогда не были скучными или монотонными. Инопланетянин часто провоцировал Михаила, заставлял прямо отвечать на сложные вопросы и не давал отделываться уклончивыми фразами. А собственную позицию высказывал далеко не всегда, словно упражнялся в словесных турнирах.

– Христианство, которое господствует в твоей стране, проповедует уход от ответственности, правда? – продолжил как-то Вестник начатый ещё в машине разговор. – Если вникнуть, то получается, что плохое – от бесов, а хорошее – от Бога. А где же человек, где верующий видит себя? Целыми днями он кается и молится о чём? Бесы остаются бесами, ангелы – ангелами, все борются друг с другом, ничего не меняется. И он может не переживать об ответственности. Поступил плохо – значит, бесы победили, хорошо – ангелы сильнее оказались. Сам же ни в чём не виноват, но и никаких заслуг не имеет. И зачем тогда святым молиться? Просто им ангелы посильнее достались.

– Как я помню, предполагается, что человек может склониться к добру или злу, как-то так, – неуверенно возразил Михаил. – И все должны устоять в добродетели.

– Правда? Так как же он склонится? – удивился Вестник. – Рассуждают о свободе выбора, а где эта свобода? Если бесы опутали бедного человека, то и свободы у него нет. Опять кто-то другой виноват. Удобно, но глупо. Если не виноват, то и менять ничего не нужно, плыви по течению. И что, при этом люди гордятся своим разумом? Так вы же не пользуетесь им – кто-то снаружи за вас думает постоянно.

Последние слова инопланетянин произносил через свой неприятный смех. К которому Михаил уже начинал привыкать.

Пожалуй, единственной серьёзной обязанностью Михаила было общение с официальными лицами из внешнего мира. Он пообщался с администрацией отеля и устранил почти все нарушения обычного протокола. Местная служба безопасности обеспечила внешнюю охрану, а внутри постоянно дежурил кто-то из радужных. Поступающие звонки и корреспонденция проходили сначала через службы отеля, а затем к Михаилу. Жизнь возвращалась в привычное для чиновника русло, хотя пока не хватало привычных помощников.

– Как ты, Змей? Не считаешь, что пора навестить твоего бывшего хозяина? – спросил Вестник через неделю после прибытия. – Достаточно уже мы его ждали, а он всё не идёт. Где он сейчас прячется, как думаешь?

Вообще-то, бывший вице-премьер точно знал, где президент пережидает потенциальную угрозу. Но годы работы в правительственном аппарате не прошли впустую – выдавить из себя государственную тайну он не смог. Тем более, что это заставило бы его окончательно определиться, покинуть удобное положение относительно независимого посредника, нужного обеим сторонам. Поэтому Михаил постарался изобразить копание в памяти, после чего пожал плечами.

– Правда? – ледяным тоном спросил Вестник. – Змей, я и без тебя знаю, где он. Но запомни, это был последний раз, когда ты меня ослушался безнаказанно.

Михаил нервно сглотнул и попытался что-то сказать, но Вестник уже отвернулся и начал жестами отдавать распоряжения свите. Похоже, что на этот раз инопланетянин решил взять с собой только двоих.

Радужные, оба снова одетые по полной форме, встали лицом к окну посреди гостинной в метре друг от друга. Вестник выбрал место сзади – все вместе образовали треугольник, повёрнутый вершиной к стене.

Михаил из бокового рабочего кабинета наблюдал за происходящим. Он видел, как открылся портал, радужные одновременно сделали шаг вперёд, «обрезались» по невидимой стене и быстро «стёрлись» из комнаты. Вестник бросил мрачный взгляд на Михаила, после чего сделал шаг вперёд. Затем проделал тот же фокус – «стёрся». Михаил вдруг понял, что точно знает, где они «вынырнули». И порадовался, что остался в отеле.В новой жизни непривычным было многое. Свита Вестника оставалась в своих блестящих комбинезонах, но уже с открытыми лицами – вполне человеческими, если не обращать внимания на глаза. В «домашней» обстановке все были более раскрепощёнными, чем на площади, и сняли свои то ли шлемы, то ли головные накидки. Михаил обратил внимание на тонкость материала – похоже, головной убор был декоративным и никакой защитной функции не выполнял. Хотя можно ли было что-то с уверенностью сказать о неземных технологиях?

Кожа пришельцев имела зеленовато-землистый оттенок, как у алкашей, которые когда-то собирались возле школы Михаила. Но глаза очень отличались. Устроены они были так же, как у землян – зрачки, белки, ресницы. Но зрачки были чёрными, а белки в какие-то моменты темнели и почти сливались по цвету с зрачком. И сам взгляд, эмоции, которые выражали пришельцы, носили уж точно внеземной характер. Глаза словно жили отдельно, горели внутренним мрачным огнём и заставляли смотреть куда угодно, только не в них. Вместе с подвижными лицами и резкими движениями они создавали полумистический, ненастоящий образ, и только очки могли его закамуфлировать.

Вестник не был исключением. Михаил подумал, что такие бешеные глаза, как и у его соотечественников, действительно лучше прятать за тёмными стёклами. Хотя, вероятно, всё объясняется разностью культур – они же инопланетяне. Может быть, в их цивилизации такое выражение глаз считаются верхом сдержанности или даже симпатии? И можно ли вообще подходить к пришельцам с человеческой меркой, относиться к ним как людям? Михаил вдруг понял, что впервые видит тех, для кого сравнение с человеком может оказаться унижением. А Вестник определённо не трепетал перед мощью цивилизации людей, так какое ему дело до чувств зевак?

Но всё же держались они странно. Иногда Михаил ловил себя на мысли, что попал в прошлое – у инопланетян оказалось столько правил общения, они соблюдали почти дворцовый этикет, которого он совершенно не понимал. Например, при «визите» или при встрече с Вестником обязательно нужно поклониться, высказать почтение. Это было непривычно, но, собственно говоря, почему бы и нет? Один только возраст нового хозяина вызывал уважение, а власти, судя по всему, у него было полно. Да и свита вела себя точно так же – по первому требованию заходили, кланялись, выслушивали распоряжения, исчезали.

Но всякий раз, когда Михаил замечал свиту без шефа, он словно наблюдал обрывок какой-то сложной церемонии. Инопланетяне чинно раскланивались друг с другом и с ним, выписывали руками сложные фигуры и изображали самые разные чувства на лице – от восторга до холодного презрения. Иногда Михаилу начинало казаться, что происходящее – нечто вроде поклонов английской королеве со стороны иностранных туристов, шоу для собственного развлечения. Спохватившись, он возвращался в реальность и пытался сдержанно повторять движения инопланетян, чем приводил их, похоже, в бурный восторг. По крайней мере, они улыбались во весь рот и одобрительно кивали. Но всё же не говорили ни слова, даже когда открывали ему порталы в квартиру за вещами.

Впрочем, Михаил знал, что важнейшее умение аппаратчика – всегда серьёзно относиться к поручениям и причудам начальства. А с этикетом ещё будет время разобраться.

Поскольку российские власти не понимали статус гостей, инопланетян поселили в отеле, а не в резиденции, но выделили для проживания целый этаж. Места было много, и Вестник предоставил своему новому работнику роскошный трёхкомнатный люкс.

– Как поживает мой Великий Змей? Как обустроился? – спросил с довольным видом пришелец, оглядывая номер.

– Благодарю, – Михаил усвоил, что простое «спасибо» инопланетянам почему-то не нравится. – Замечательно. И только что вышел в отставку.

– Правда? Рассказывай, как всё прошло? – загорелся Вестник и уселся в кресло.

– Позвонил своему руководителю, премьер-министру. Объяснил, что теперь работаю на вас. Собственно, всё.

– Правда? – хохотнул пришелец, – Так просто объявил, не пытался усидеть на двух стульях, не сказал, что стараешься для всех? Ох, Змей, лукавишь!

– З-зачем мне пытаться на двух стульях сидеть? – покраснел уже бывший вице-премьер. – Тогда бы пришлось ехать с докладом, рассказывать обо всём. Не думаю, что так было бы правильно.

– Не думаешь, что это бы мне понравилось, – поднял палец Вестник. – И правильно рассуждаешь, хвалю. Начальник не сильно расстроился?

Михаил вдруг сообразил, что звонил из отеля, по обычному телефону. А если пришельцы прослушивали разговоры, что более чем вероятно? Тогда любую ложь ему поставят в вину.

– Его не поймёшь, человек такой, – пожал он плечами. – Но, понятно, хотел, чтобы я приехал с докладом. Собственно, даже приказал приехать, пригрозил увольнением за невыполнение – тогда я и сообщил, что ухожу сам. Да, намекнул ещё про болезнь, которую они от меня же скрывали. Тогда он сказал, что мою отставку примут, пожелал удачи на новом месте и даже разрешил звонить ему напрямую. Но только по вопросам визита.

– Вот как? – пришелец изобразил удивление довольно неумело.

– В переводе – после окончания визита знать меня не хочет, – голос Михаила всё же дрогнул. – Да, ещё одно. Он спросил, добровольным ли было моё решение. Наверное, пытался понять, не принуждает ли кто меня. Чтобы глупостей не наделал…

– Не бойся, ты в полной безопасности, – отмахнулся Вестник. – И сейчас, и потом, пока мне верно служишь. Держи пока на расходы и не беспокойся о мелочах.

В руках у пришельца была чёрная банковская карта. Он бросил её на стол Михаилу.

– Карта? Спаси… Благодарю, – поправился Змей. – Умеете вы удивлять. А сколько здесь, если не секрет?

– Много. Тебе столько не потратить, – усмехнулся пришелец. – Будешь ею и по моим поручениям платить, и на свои нужды используй, не стесняйся. Чтобы не переживал из-за хлама своего, который оставил.

– Хлама? – переспросил Михаил.

– Тебе здесь придётся пока побыть, в гостинице, – пояснил Вестник. – Твои хозяева только на словах такие добренькие. Ещё раз домой заявишься – не выйдешь, пока всё не расскажешь, если мои тебя не вытащат. А мне сейчас незачем войну развязывать и много о чём с тобой поговорить нужно.

– П-понятно, – расстроился Михаил. – А звонить или гостей принимать можно?

– Змей, ты же не в темнице! – раскатился пришелец своим неприятным смехом. – Я же о твоей сохранности забочусь. А звонить и общаться тебе и так придётся – надо собрать рабочую группу. Я правильно назвал?

– Рабочую группу? Да, так и называется. Она обычно заранее приезжает, до высокого гостя. Вы хотите собрать из местных?

– Да. На твоё усмотрение. Так что получай свой первый пост – руководитель нашей рабочей группы! – инопланетянин говорил серьёзные вещи, но его тон оставался насмешливым. – Или назначить тебе Великим Змеем? Только скажи!

– Благодарю, руководителем рабочей группы достаточно, – поспешно уточнил Михаил. – Какие будут указания?

– Пока привыкай, занимайся собой, вещи заказывай, народ ищи себе в помощь, осваивайся. Работы у нас много впереди.

Такой подход впечатлял – стало ясно, что инопланетяне подготовились к контакту. Настроение Михаила улучшилось, всё складывалось неплохо. Он не был женат, так что бытовые вопросы не мешали строить новую жизнь. А вот приобретённое здоровье, неограниченный лимит, могущественный покровитель и, главное, – сладостное чувство посвящённости, причастности к чему-то важному, настоящий аромат власти – очень даже помогали.

Со стороны могло показаться, что Михаил и Вестник бездельничают. Они целыми днями, а то и ночами, разговаривали, легко перескакивая с одной темы на другую, смотрели новости.

Поначалу Михаил думал, что в разговорах инопланетянин хочет больше узнать о Земле и людях, хотя это и противоречило заявлениям на Красной площади о давнем наблюдении и всезнании. Но Вестник действительно много знал и больше походил на земного эрудита, чем на жителя другого мира. Беседы пришелец строил непривычно – больше всего интересовался не фактами, а вещами легковесными, на взгляд Михаила. Например, отношением людей к тому или иному событию, уверенностью или сомнениями в той или иной идее, парадоксами логики и психики. Вестнику особенно нравились истории, когда земляне массово убеждались в совершенном абсурде или, наоборот, категорически не верили очевидной правде – тогда он откровенно веселился, переспрашивал и просил больше подробностей.

При этом интерес пришельца был многосторонним и глубоким. Иногда казалось, что знать мнение или чувства Михаила ему было так же важно, как и мнение целого народа или общества. А иногда и мнение собеседника о самом обществе в тот или иной момент.

Вестник контактировал не только с Михаилом. Иногда к инопланетянину приходили гости, тогда у руководителя рабочей группы появлялось время для своих дел – например, наконец-то набрать кого-то в эту группу. Но всё же пару раз он намеренно пересёкся с визитёрами в коридоре, но напрасно: ни один не был ему знаком или чем-то примечателен. Обычные люди.

Пришельцам явно было известно о Земле очень многое, что немало успокаивало совесть Михаила. Хотя у него практически не было выбора, когда он соглашался на новую работу, Михаил понятия не имел о целях инопланетян. И теоретически мог оказаться предателем, чего хотелось бы избежать. Но по разговорам казалось, что он не способен сообщить хозяевам много важного.

Расспросы Вестника легко было бы отнести к простому любопытству или стремлению понять человеческую природу, но и это было бы неверно. Пришелец прекрасно «читал» людей, давал им меткие характеристики, но при этом подчёркивал в них неожиданные качества, непривычные для Михаила. Например, явно ценя знания, Вестник пренебрегал людьми, которые ими обладают. Это можно было бы объяснить его громадной эрудицией: земные мудрецы для него мало отличались от невежд – но дело было определённо не только в этом. Откровенно пренебрежительное отношение к некоторым известным историческим личностям сочеталось у пришельца с искренним уважением к другим.

Особенно непривычным для Михаила было частое смешение у Вестника противоречивых оценок – почтения к кому-то из-за его достижений и крайней неприязни к нему же. Люди так себя не ведут. Когда обычный человек возненавидит кого-нибудь, то старается хотя бы на словах унизить его. Пришелец же никогда так не поступал, он умел сочетать уважение с очевидной ненавистью.

Их разговоры не были ни скучными, ни монотонными. Инопланетянин часто провоцировал Михаила, заставлял прямо отвечать на сложные вопросы и не давал отделываться уклончивыми фразами. А собственную позицию высказывал далеко не всегда, словно упражнялся в словесных турнирах.

– Христианство, которое господствует в твоей стране, проповедует уход от ответственности, правда? – продолжил как-то Вестник начатый ещё в машине разговор. – Если вникнуть, то получается, что плохое – от бесов, а хорошее – от Бога. А где же человек? Где верующий видит себя? Целыми днями он кается и молится – о чём? Бесы остаются бесами, ангелы – ангелами, все борются друг с другом, ничего не меняется. И он может не переживать об ответственности. Поступил плохо – значит, бесы победили, хорошо – ангелы сильнее оказались. Сам же ни в чём не виноват, но и никаких заслуг не имеет. И зачем тогда святым молиться? Просто им ангелы посильнее достались.

– Как я помню, предполагается, что человек может склониться к добру или злу, как-то так, – неуверенно возразил Михаил. – И все должны устоять в добродетели.

– Правда? Так как же он склонится? – удивился Вестник. – Рассуждают о свободе выбора, а где эта свобода? Если бесы опутали бедного человека, то и свободы у него нет. Опять кто-то другой виноват. Удобно, но глупо. Если не виноват, то и менять ничего не нужно, плыви по течению. И что, при этом люди гордятся своим разумом? Так вы же не пользуетесь им – кто-то снаружи за вас думает постоянно.

Последние слова инопланетянин произносил через свой неприятный смех. К которому Михаил уже начинал привыкать.

Пожалуй, единственной серьёзной обязанностью Михаила было общение с официальными лицами из внешнего мира. Он побеседовал с администрацией отеля и устранил почти все нарушения обычного протокола. Местная служба безопасности обеспечила наружную охрану, а внутри постоянно дежурил кто-то из радужных. Поступающие звонки и корреспонденция проходили сначала через администраторов. Жизнь возвращалась в нормальное для чиновника русло, хотя пока не хватало привычных помощников.

– Как ты, Змей? Не считаешь, что пора навестить твоего бывшего хозяина? – спросил Вестник через неделю после прибытия. – Достаточно уже мы его ждали, а он всё не идёт. Где он сейчас прячется, как думаешь?

Вообще-то бывший вице-премьер точно знал, где президент пережидает потенциальную угрозу. Но годы работы в правительственном аппарате не прошли впустую – выдавить из себя государственную тайну он не смог. Тем более что это заставило бы его окончательно определиться, покинуть удобное положение сравнительно независимого посредника, нужного обеим сторонам. Поэтому Михаил постарался изобразить копание в памяти, после чего пожал плечами.

– Правда? – ледяным тоном спросил Вестник. – Змей, я и без тебя знаю, где он. Но запомни, это был последний раз, когда ты меня ослушался безнаказанно.

Михаил нервно сглотнул и попытался что-то сказать, но Вестник уже отвернулся и начал жестами отдавать распоряжения свите. Похоже, что на этот раз инопланетянин решил взять с собой только двоих.

Радужные, оба снова одетые по полной форме, встали лицом к окну посреди гостиной, в метре друг от друга. Вестник выбрал место сзади – все вместе они образовали треугольник, повёрнутый вершиной к стене.

Михаил из бокового рабочего кабинета наблюдал за происходящим. Он видел, как открылся портал, радужные одновременно сделали шаг вперёд, «обрезались» по невидимой стене и быстро «стёрлись» из комнаты. Вестник бросил мрачный взгляд на Михаила, после чего сделал шаг вперёд. Затем проделал тот же фокус – «стёрся». Михаил вдруг понял, что точно знает, где они «вынырнули». И порадовался, что остался в отеле.

Бункер

В месте абсолютно секретном и безопасном, как считали все посвящённые – в глубоком подземном бункере, который когда-то строили для пребывания высшего руководства великой страны в критических ситуациях – шло очередное совещание. Разумеется, оно опять было посвящено странной планете и не менее странному её представителю.

Формат был обычным для «критических ситуаций». Под которыми, правда, раньше все понимали кризисы в отношениях с другими странами, если они неожиданно превращались из друзей во врагов. Ещё пару раз все собирались, когда поступала информация о готовящихся терактах с применением оружия массового поражения. Но в основном бункер служил страховкой на чёрный день и местом не очень регулярных тренировок службы безопасности с руководством страны.

«300 метров над головой!» – в очередной раз подумал с тоской президент и невольно посмотрел на низкий потолок. Он понимал, что так надо. Он напоминал себе про туннели, подземную железную дорогу до поверхности, уговаривал себя не чувствовать, будто оказался в ловушке. Впрочем, огромной ловушке, запасов которой хватило бы на годы жизни сотен человек.

Речь шла о первой в истории инопланетной угрозе. По крайней мере, о предыдущих угрозах никаких сведений не было – а почему, интересно? Никто не прилетал или никого не осталось, чтобы описать такой визит? Президент в очередной раз пострался успокоить себя очевидным соображением – более безопасного места в стране не было. А, как говорят чиновники в безвыходных ситуациях, «делать же что-то надо».

Вокруг стола сидели те же, что и обычно в последние дни, узкий круг – премьер-министр, силовые министры, два советника и руководители разведывательных служб.

– Таким образом, – заканчивал доклад директор ФСБ, – Информации о вероятном противнике крайне мало.

– Противнике? – перебил президент.

– Так точно, Алексей Геннадиевич. Полагаю, что после после недвусмысленных угроз на Красной Площади, вербовки заместителя председателя правительства и, видимо, ещё многих российских граждан, по-другому к пришельцам относиться нецелесообразно.

– Продолжайте, – кивнул президент.

– К сожалению, на данный момент нам не удалось получить ответов на обозначенные ранее вопросы, вся информация общая и косвенная. Пока не известны потенциальные возможности противника, силы его высадившейся группы, имеющиеся средства, поставленные стратегические и тактические цели, ближайшие намерения, уязвимые места. С другой стороны, ситуация не ухудшается, а конфликт не разгорается. Пришельцы ведут себя спокойно, ограничились пребыванием в выделенном им отеле. Змееедов доложил в телефонном разговоре, что уладил конфликт из-за неисполнения их требования. Но относиться к его словам теперь следует с осторожностью – мы не знаем, не подвергается ли он давлению или другому внешнему воздействию.

Отмечу, что нам неизвестен также их цивилизационный код – как они думают, есть ли у них понятия об оскорблениях, извинениях, договорённостях, что считается достаточной компенсацией за обиду. Полагаю, следует продолжить наблюдение за противником в отеле и проявлять максимальную сдержанность. Если Змееедов сказал правду, то остаётся возможность снизить напряжённость ситуации…

– Здравый смысл подсказывает, – вмешался помощник по безопасности, – что нашей важнейшей задачей является определение цели визита инопланетян. Не относиться же серьёзно к словам их лидера о просвещении нас. Испанцы когда-то нечто похожее говорили индейцам, а потом избавили их от лишнего золота и прочих ценностей. Но, как я понимаю, у нас ничего нет?

– Что с аппаратурой? – обратился президент к начальнику ГРУ.

– Пока без изменений. Они подавляют нашу аппаратуру, достоверной информации не поступает. Наши специалисты не смогли даже понять, как пришельцы это делают. Например, видеокамеры в отеле фиксируют только людей. Возможно, их технологии позволяют контролировать передающую аппаратуру. Это бы объяснило заодно демонстрацию собственных видеорядов для разных стран во время контакта.

– Как объяснило? – спросил президент.

– Если они могут блокировать сигнал от камеры, то, возможно, могут и передавать нужную картинку. Технически это проще, если так можно выразиться. Но мы очень мало знаем об их возможностях, поэтому все версии пока остаются лишь версиями.

– Хотя бы что со Змееедовым, выяснили? – обратился президент к премьеру. – Больше не говорили с ним? Что с ним случилось? Подкуплен, запуган, захвачен, зомбирован? Хоть это мы можем понять – что они могут сделать с человеком?

– Нет. Никак нет, – быстро поправился премьер, но тон его оставался унылым. – Больше мы не говорили. Но я сам прослушал его другие звонки – ведёт себя как обычно, никаких признаков внешнего воздействия. Больше похоже на обычное предательство, если так можно сказать.

– Да как вообще можно в здравом уме пойти работать на инопланетян, предать не то что свою страну – планету, человечество, собственный биологический вид? – возмутился президент. – Чем они ему платят? Внеземными ракушками? Правом превращения в ящерицу?

Подчинённые согласно закивали, кто-то улыбнулся злой шутке. А президент с тоской понял, что время опять уходит впустую. Даже мысли бегают по одному кругу. Правильно ли было посылать этого мальчишку? Может, стоило наплевать на все протоколы и пойти самому, ведь нет никакого протокола на инопланетное вторжение? Нет, нельзя. Президент России – глава великой страны, а в неизвестность голову не суют… А чужую голову? А как теперь жить, если с ним случилось что-то? А может уже случилось что-то похуже смерти?

– Министерство обороны. Долго мне ещё здесь сидеть?

– Пока не известно, – ожидаемо ответил министр. – Вооружённые силы приведены в состояние полной готовности, часть сил сдерживания перенацелена на Москву. Но нам сложно оценить перспективы открытого конфликта, слишком мало данных. Полагаю, можно было бы вернуться к вопросу эвакуации руководства страны и части населения Москвы…

– Вывезти Москву, а потом её разбомбить? – горько усмехнулся президент. – Это лучший наш план?

– Но пока всё спокойно, – опять вмешался помощник. – Мы не обнародовали указ об отставке Змееедова, так что всё пока выглядит как обычный визит. Почти обычный. Совещания проходят удалённо, но это тоже нормально…

Президент прикрыл глаза. Очередной круг, неизвестность и выматывающее бессилие. Он давно был во власти и знал её законы. Посылать других исполнять свою волю, даже ценой жизни, – нормально, власть для того и нужна. Но совесть логикой не успокоишь.

Он взглянул на медную икону, которую когда-то подарили ему в провинциальном храме. Позже на очередной тренеровке он принёс её сюда – где же ещё стоять иконе, которой и пожар не страшен? А теперь Богородица внимательно смотрела на него и будто соглашалась с голосом совести. Посылать на смерть и попутно убаюкивать, рассказывать про обыденность ситуации, то есть обманывать – совсем другое дело, это не нормальное употребление власти. Переговоры с иностранцами должны вести дипломаты. Опасные переговоры – военные или спецслужбы. А молодой вице-премьер как попал на самые необычные и опасные переговоры в истории? Да, не смог не вызваться – аппаратная школа сработала, несколько тогда вызвались. А почему его выбрал? Не потому ли, что узнал про тяжёлый диагноз мальчишки, о котором тот ещё и сам не знал, только почту проверял постоянно?

На том совещаний тоже было много доводов разумных и правильных, да и сейчас они никуда не девались. А против – одна лишь совесть. А ещё – сожаление, что даже не показал вида, не дал понять Змееедову, что эта жертва что-то значит и для страны, и для президента. Не попрощался как должно, не пожал руку, не поблагодарил. А сейчас уже и поздно.

«И почему я? Почему мы? Почему Россия? Почему не на двадцать лет позже? Почему американцы их высмотрели, а разбираться нам? Почему так всё сложилось?! – вертелось в голове. – И всё как-то плохо развивается, совсем плохо. Может, был шанс с ними подружиться, а с таким союзником… А хорошо ли иметь такого сильного союзника, не опасно ли? Конечно, опасно».

Президент вспомнил слова старого начальника: «Верить можно только себе. И немного – самому ближнему кругу». Он всё же не удержался и тихо вздохнул. Предстояла ещё запись выступления по телевидению, а до этого нужно сформировать позицию, чтобы успокоить, убедить всех в том, что ситуация под контролем, процесс, как говорится идёт… Опять ложь? А как вообще можно кого-то успокоить, если не знаешь, что с тобой будет завтра, не исчезнешь ли, как этот вице-премьер?

За столом обсуждали эвакуацию. Одни предлагали не торопиться, другие вспоминали известную ошибку Сталина, когда привычка замалчивать беды и карать паникёров привела к провалу эвакуации в первые дни войны. Даже Сталину не поверили начальники на местах, что надо спасать и спасаться. Может быть и сейчас вместо убаюкивания стоит призывать народ уходить в леса? Или объявлять мобилизацию?

– Что же, пока ещё ничего толком не произошло, – остановил споры президент, – Мы ничего не знаем, прецедентов тоже нет. Потому самое лучшее, что мы можем сделать, – ждать. Понятно, что они сюда не красоты Москвы рассматривать прилетели, но, может, из отеля что-то удастся узнать. Или подскажут их следующие шаги, не собираются же они сидеть на месте…

Он не успел закончить фразу, когда следующий шаг уже был сделан. Вернее, сразу два шага. Пришельцы в радужных костюмах материализовались посреди комнаты – самой секретной в России, закрытой бронированными дверями и 300-метровым слоем железа, бетона и земли. Но им это, похоже, совершенно не мешало.

Молча и уверено два члена инопланетной свиты вышли из мгновенно возникшего портала, после чего сделали пару шагов вперёд и в стороны. Пока они становились на определённые каким-то своим протоколом места, внутрь вошёл Вестник.

Президент заметил, как присутствующие, особенно военные, побледнели и напряглись. Но бросили взгляд на него и сдержались от резких движений. Президент хотя и не показал вида, но за секунду успел пережить всю гамму чувств – от удивления и гнева («и это их хвалёная безопасность?!») до спокойствия и годами отработанной собранности («решать надо одну проблему, а не все сразу»).

– Как ты, «впереди седящий»? – спросил инопланетянин вполне нормальным голосом. – Интересная комната. Не любишь свежий воздух?

Все молчали, но Вестник, похоже, и не ждал ответа.

– Ты так и не пришёл ко мне, – сказал он и покачал головой. – Не боишься смерти?

Президент оценил ситуацию и наконец-то взял себя в руки. Возможности инопланетян впечатляли, но переговоры, а не война с порога – тоже знак.

– Знаешь, сколько раз мне угрожали? – президент попутно решил, что имеет право тоже «тыкать» гостю. – Я же военный, прошёл не один конфликт. Если бы боялся смерти, то выбрал бы работу поспокойнее.

Он смог даже выжать из себя холодную улыбку, но гость, казалось, на время потерял интерес к разговору. Он с любопытством разглядывал обстановку.

– Зачем тебе картина? – насмешливо кивнул он в сторону Троеручицы. – Думаешь, она тебе поможет?

– Помогает не икона, а Бог, – президент машинально повторил слова священника, сказанные во время того визита, затем поправился. – Так у нас говорят.

– Бо-ог? – нараспев произнёс Вестник, а потом резко повернулся к нему. – Я видел, как творился твой мир. Рассказать?

«Творился, – прозвенела в голове президента ненужная мысль, – творился. Не появлялся, не возникал, а творился» А потом пришла другая, такая же бесполезная: «Почему в критические моменты такое значение придаётся самым неважным вещам – сапёр лучше работает, напевая песенку, а мозг – размышляя о цвете обоев?» Но вслух он сказал совсем другое:

– Если ты за этим пришёл – говори. Это очень интересно, мы все с удовольствием послушаем.

Пришелец внимательно посмотрел на него и чиновников за длинным столом. Портал уже растаял, все сидели на своих местах – со стороны могло показаться, что ничего особенного не происходит. Будто высокое совещание выслушивает приглашённых гостей. Президент между лопаток ощутил напряжение момента – того самого неустойчивого равновесия, которое скоро перетечёт либо в общий смех, либо бойню.

Но Вестник не спешил и думал о чём-то, чуть склонив голову. Потом, не меняя позы, спросил раздельно, одними губами:

– А что бы ты, сам, хотел узнать?

Пожалуй, это был самый простой вопрос. Узнать, конечно, хотелось многое. Но было самое важное.

– Кто вы? – выдохнул президент.

– А-а, вот что тебя гложет. Кто я, кто мы, что мы можем, чего хотим, зачем пришли, когда уйдём, чем опасны? Это ты хочешь узнать? – скороговоркой, почему-то распаляясь, почти прокричал Вестник. Он больше не был похож на скучающего туриста, который случайно забрёл на заседание правительства. Совсем не похож.

Пришелец резким движением снял очки и уставился своими угольно-чёрными глазами в глаза президента. Удушливая волна страха, отчаяния, паники и полного безволия налетела внезапно. Президенту захотелось сжаться, стать маленьким и незаметным, но он не мог даже пошевелиться, даже дышал с трудом. Он чувствовал себя словно в скафандре, который вышел из строя на глубине. Скафандре собственного тела.

Мозг, которым он всегда гордился, ощутимо отделился от сознания, что вдруг превратилось в хаотичный набор чувств и желаний. Сами мысли «замёрзли», словно сквозь масло протекали по остаткам разума и ускользали прежде чем собраться во что-то связное. Он был одновременно и собой сегодняшним, продолжал чувствовать то же, что и минуту назад, и ребёнком – ищущим и неспособным найти защиту от неведомого и страшного.

Лицо Вестника казалось огромным, оно заполняло всё пространство – трудно даже вообразить существо такого размера. На его фоне президент казался себе всё меньшим и меньшим, словно усыхал от страха. От огромного лица исходила волна невероятной, любой ненависти, которую можно было ощутить физически. Удивительно, но никакого выражения эмоций на этом лице не было. И не было слов. Но даже в этом оцепеневшем состоянии президент удивился тому, что чувствует не свою, а чужую ненависть – как это вообще возможно?

Сил для сопротивления не было. В душе ещё оставались какие-то остатки воли, но смелость, решительность и твёрдость сбежали, предали его и бросили душу один на один с этим необычным противником. Повинуясь какому-то остаточному движению чувств, глаза президента скосились чуть за спину Вестника и уткнулись в икону. Очень-очень захотелось закричать, заплакать громко, изо всех сил, как когда-то в детстве: «Господи, помоги!». Показалось, что Богородица смотрит с любовью и грустью.

Наваждение отхлынуло так же резко. Комната вернулась на место, гости стояли на своих местах, и лишь искажённое злостью лицо Вестника говорило, что всё было на самом деле, а не во сне.

– Я пришёл дать вам, баранам, лучшую жизнь, – ледяным голосом сказал инопланетянин, – Но неуважения не потерплю. Запомни.

Он развернулся и шагнул в услужливо вспыхнувший чёрный портал. Через мгновение свита отправилась за ним. Портал погас.

Очнувшиеся участники совещания заговорили все разом.

– Алексей Геннадиевич, что это было? – непривычно растерянные генералы сразу стали похожи на новобранцев. – Где охрана?

«Почему никто не спешит мне на помощь, даже не спросит, как я себя чувствую?», – пробежало возмущение по спине. Президент взглянул на стоящие на столе часы и понял – вся пытка продолжалась несколько секунд. Окружающие лишь могли заметить, как он взмок – то ли от страха, то ли от неожиданности, кто знает.

Он решил пока ничего не рассказывать. Паника была бы ни к чему, да и сил не осталось.

– По крайней мере, можем больше не прятаться под землёй, – вымученно пошутил президент, – Подышим воздухом на пока ещё нашей планете. Все свободны.

Ему надо было привыкнуть к мысли, что главный в стране уже некто другой. Кто может легко забрать не только власть, но и жизнь. Что же, войны бывают разными.В месте абсолютно секретном и безопасном, как считали все посвящённые, – в глубоком подземном бункере, который когда-то строили для пребывания высшего руководства великой страны в критических ситуациях, – шло очередное совещание. Разумеется, оно опять касалось странной планеты и не менее странного её представителя.

Формат был обычным для «критических ситуаций». Под которыми, правда, раньше все понимали кризисы в отношениях с другими странами, если те неожиданно превращались из друзей во врагов. Ещё пару раз все собирались, когда поступала информация о готовящихся терактах с применением оружия массового поражения. Но в основном бункер служил страховкой на чёрный день и местом не очень регулярных тренировок службы безопасности с руководством страны.

«Триста метров над головой!» – в который раз подумал с тоской президент и невольно посмотрел на низкий потолок. Он понимал, что так надо. Он напоминал себе про туннели, подземную железную дорогу до поверхности, уговаривал не чувствовать себя в ловушке. Впрочем, в огромной ловушке, запасов которой хватило бы на годы жизни сотен человек.

Речь шла о первой в истории инопланетной угрозе. По крайней мере, о предыдущих угрозах никаких сведений не имелось – а почему, интересно? Никто не прилетал или никого не осталось, чтобы описать такой визит? Президент снова постарался успокоить себя очевидным соображением – более безопасного места в стране не было. А, как говорят чиновники в безвыходных ситуациях, «делать же что-то надо».

Вокруг стола сидели те же: узкий круг – премьер-министр, силовые министры, два советника и руководители разведывательных служб.

– Таким образом, – заканчивал доклад директор ФСБ, – информации о вероятном противнике крайне мало.

– Противнике? – перебил президент.

– Так точно, Алексей Геннадиевич. Полагаю, что после недвусмысленных угроз на Красной площади, вербовки заместителя председателя правительства и, видимо, ещё многих российских граждан по-другому к пришельцам относиться нецелесообразно.

– Продолжайте, – кивнул президент.

– К сожалению, на данный момент нам не удалось получить ответов на обозначенные ранее вопросы, вся информация общая и косвенная. Пока неизвестны потенциальные возможности противника, силы его высадившейся группы, имеющиеся средства, поставленные стратегические и тактические цели, ближайшие намерения, уязвимые места. С другой стороны, ситуация не ухудшается, а конфликт не разгорается. Пришельцы ведут себя спокойно, ограничились пребыванием в выделенном им отеле. Змееедов доложил в телефонном разговоре, что уладил конфликт из-за неисполнения их требования. Но относиться к его словам теперь следует с осторожностью – мы не знаем, не подвергается ли он давлению или другому внешнему воздействию.

Отмечу, что нам неизвестен также их цивилизационный код – как они думают, есть ли у них понятия об оскорблениях, извинениях, договорённостях, что считается достаточной компенсацией за обиду. Полагаю, следует продолжить наблюдение за противником в отеле и проявлять максимальную сдержанность. Если Змееедов сказал правду, то остаётся шанс снизить напряжённость ситуации…

– Здравый смысл подсказывает, – вмешался помощник по безопасности, – что нашей важнейшей задачей является определение цели визита инопланетян. Не относиться же серьёзно к словам их лидера о просвещении нас. Испанцы когда-то нечто похожее говорили индейцам, а потом избавили их от лишнего золота и прочих ценностей. Но, как я понимаю, у нас ничего нет?

– Что с аппаратурой? – обратился президент к начальнику ГРУ.

– Пока без изменений. Они подавляют нашу аппаратуру, достоверной информации не поступает. Наши специалисты не смогли даже понять, как пришельцы это делают. Например, видеокамеры в отеле фиксируют только людей. Возможно, их технологии позволяют контролировать передающую аппаратуру. Это бы объяснило заодно демонстрацию собственных видеорядов для разных стран во время контакта.

– Как объяснило? – спросил президент.

– Если они могут блокировать сигнал от камеры, то, возможно, могут и передавать нужную картинку. Технически это проще, если допустимо так выразиться. Но мы очень мало знаем об их возможностях, поэтому все версии пока остаются лишь версиями.

– Хотя бы что со Змееедовым, выяснили? – обратился президент к премьеру. – Больше не говорили с ним? Что с ним случилось? Подкуплен, запуган, захвачен, зомбирован? Хоть это мы в силах понять – что они могут сделать с человеком?

– Нет. Никак нет, – быстро поправился премьер, но тон его оставался унылым. – Больше мы не говорили. Но я сам прослушал его другие звонки – ведёт себя как обычно, никаких признаков внешнего воздействия. Больше похоже на банальное предательство.

– Да как вообще можно в здравом уме пойти работать на инопланетян, предать не то что свою страну – планету, человечество, собственный биологический вид? – возмутился президент. – Чем они ему платят? Внеземными ракушками? Правом превращения в ящерицу?

Подчинённые согласно закивали, кто-то улыбнулся злой шутке. А президент с тоской понял, что время опять тратится впустую. Даже мысли бегают по одному кругу. Правильно ли было посылать этого мальчишку? Может, стоило наплевать на все протоколы и пойти самому, ведь нет никакого протокола на инопланетное вторжение? Нет, нельзя. Президент России – глава великой страны, а в неизвестность голову не суют… А чужую голову? А как теперь жить, если с ним случилось что-то? А может, уже случилось что-то похуже смерти?

– Министерство обороны. Долго мне ещё здесь сидеть?

– Пока неизвестно, – ожидаемо ответил министр. – Вооружённые силы приведены в состояние полной готовности, часть сил сдерживания перенацелена на Москву. Но нам сложно оценить перспективы открытого конфликта, слишком мало данных. Полагаю, хорошо было бы вернуться к вопросу эвакуации руководства страны и части населения Москвы…

– Вывезти Москву, а потом её разбомбить? – горько усмехнулся президент. – Это лучший наш план?

– Но пока всё спокойно, – опять вмешался помощник. – Мы не обнародовали указ об отставке Змееедова, так что всё пока выглядит как обычный визит. Почти обычный. Совещания проходят удалённо, но это тоже нормально…

Президент прикрыл глаза. Очередной круг, неопределённость и выматывающее бессилие. Он давно был во власти и знал её законы. Посылать других исполнять свою волю, даже ценой жизни, – естественно, власть для того и нужна. Но совесть логикой не успокоишь.

Он взглянул на медную икону, которую когда-то подарили ему в провинциальном храме. Позже, на очередной тренировке, он принёс её сюда – где же ещё стоять иконе, которой и пожар не страшен? А теперь Богородица внимательно смотрела на него и будто соглашалась с голосом совести. Посылать на смерть и попутно убаюкивать, рассказывать про обыденность ситуации, то есть обманывать – совсем другое дело. Переговоры с иностранцами должны вести дипломаты. Опасные переговоры – военные или спецслужбы. А молодой вице-премьер как попал на самые необычные и серьёзные переговоры в истории? Да, не смог не вызваться – аппаратная школа сработала, несколько человек тогда вызвались. А почему президент его выбрал? Не потому ли, что узнал про тяжёлый диагноз мальчишки, о котором тот ещё и сам не знал, только почту проверял постоянно?

На том совещании тоже прозвучало много доводов разумных и логичных, да и сейчас они никуда не девались. А против – одна лишь совесть. А ещё – сожаление, что даже не показал вида, не дал понять Змееедову, что эта жертва что-то значит и для страны, и для президента. Не попрощался как должно, не пожал руку, не поблагодарил. А сейчас уже поздно.

«И почему я? Почему мы? Почему Россия? Почему не на двадцать лет позже? Почему американцы их высмотрели, а разбираться нам? Почему так всё сложилось?! – вертелось в голове. – И всё как-то плохо развивается, совсем плохо. Может, был шанс с ними подружиться, а с таким союзником… А хорошо ли иметь такого сильного союзника, не рискованно ли? Конечно, рискованно».

Президент вспомнил слова старого начальника: «Верить можно только себе. И немного – самому ближнему кругу». Он всё же не удержался и тихо вздохнул. Предстояла ещё запись выступления по телевидению, а до этого нужно сформировать позицию, чтобы успокоить, убедить всех в том, что ситуация под контролем, процесс, как говорится, идёт… Опять ложь? А как вообще кого-то успокоить, если не знаешь, что с тобой будет завтра, не исчезнешь ли, как этот вице-премьер?

За столом обсуждали эвакуацию. Одни предлагали не торопиться, другие вспоминали известную ошибку Сталина, когда привычка замалчивать беды и карать паникёров стала причиной провала эвакуации в первые дни войны. Даже Сталину не поверили начальники на местах, что надо спасать и спасаться. Может быть, и сейчас вместо убаюкивания стоит призывать народ уходить в леса? Или объявлять мобилизацию?

– Что же, пока ещё ничего толком не произошло, – остановил споры президент. – Мы ничего не знаем, прецедентов тоже нет. Потому самое лучшее, что мы можем сделать, – ждать. Понятно, что они сюда не красоты Москвы рассматривать прилетели, но вдруг из отеля что-то удастся узнать. Или подскажут их следующие шаги, не собираются же они сидеть на месте…

Он не успел закончить фразу, как следующий шаг уже был сделан. Вернее, сразу два шага. Пришельцы в радужных костюмах материализовались посреди комнаты – самой секретной в России, закрытой бронированными дверями и 300-метровым слоем железа, бетона и земли. Но им это, похоже, совершенно не мешало.

Молча и уверенно два члена инопланетной свиты вышли из мгновенно возникшего портала, после чего сделали пару шагов вперёд и в стороны. Пока они становились на определённые каким-то своим протоколом места, внутрь вошёл Вестник.

Президент заметил, как присутствующие, особенно военные, побледнели и напряглись. Но бросили взгляд на него и удержались от резких движений. Президент хотя и не показал вида, но за секунду успел пережить всю гамму чувств – от удивления и гнева («и это их хвалёная безопасность?!») до спокойствия и годами отработанной собранности («решать надо одну проблему, а не все сразу»).

– Как ты, «впереди сидящий»? – спросил инопланетянин вполне нормальным голосом. – Интересная комната. Не любишь свежий воздух?

Все молчали, но Вестник, кажется, и не ждал ответа.

– Ты так и не пришёл ко мне, – сказал он и покачал головой. – Не боишься смерти?

Президент оценил ситуацию и наконец-то взял себя в руки. Возможности инопланетян впечатляли, но переговоры, а не война с порога – тоже знак.

– Знаешь, сколько раз мне угрожали? – президент попутно решил, что имеет право тоже «тыкать» гостю. – Я же военный, прошёл не один конфликт. Если бы боялся смерти, то выбрал бы работу поспокойнее.

Он смог даже выжать из себя холодную улыбку, но гость, видимо, на время потерял интерес к разговору. Он с любопытством разглядывал обстановку.

– Зачем тебе картина? – насмешливо кивнул он в сторону Троеручицы. – Думаешь, она тебе поможет?

– Помогает не икона, а Бог, – президент машинально повторил слова священника, сказанные во время того визита, затем поправился: – Так у нас говорят.

– Бо-ог? – нараспев произнёс Вестник, а потом резко повернулся к нему: – Я видел, как творился твой мир. Рассказать?

«Творился, – прозвенела в голове президента ненужная мысль, – творился. Не появлялся, не возникал, а творился» А потом пришла другая, такая же бесполезная: «Почему в критические моменты такое значение придаётся самым неважным вещам – сапёр лучше работает, напевая песенку, а мозг – размышляя о цвете обоев?» Но вслух он сказал совсем другое:

– Если ты за этим явился – говори. Это очень интересно, мы все с удовольствием послушаем.

Пришелец внимательно посмотрел на него и чиновников за длинным столом. Портал уже растаял, все сидели на своих местах – со стороны могло показаться, что ничего особенного не происходит. Будто высокое совещание выслушивает приглашённых гостей. Президент спиной ощутил напряжение момента – того самого неустойчивого равновесия, которое скоро перетечёт либо в общий смех, либо в бойню.

Но Вестник не спешил и думал о чём-то, чуть склонив голову. Потом, не меняя позы, спросил раздельно, одними губами:

– А что бы ты сам хотел узнать?

Пожалуй, это был самый простой вопрос. Узнать, конечно, хотелось многое. Но было главное.

– Кто вы? – выдохнул президент.

– А-а, вот что тебя гложет. Кто я, кто мы, на что мы способны, чего хотим, зачем пришли, когда уйдём, чем опасны? Это ты хочешь узнать? – скороговоркой, почему-то распаляясь, почти прокричал Вестник. Он больше не был похож на скучающего туриста, который случайно забрёл на заседание правительства. Совсем не похож.

Пришелец резким движением снял очки и уставился своими угольно-чёрными глазами в глаза президента. Удушливая волна страха, отчаяния, паники и полного безволия налетела внезапно. Президенту захотелось сжаться, стать маленьким и незаметным, но он не мог даже пошевелиться, дышал и то с трудом. Он чувствовал себя словно в скафандре, который вышел из строя на глубине. Скафандре собственного тела.

Мозг, которым он всегда гордился, ощутимо отделился от сознания, вдруг превратившегося в хаотичный набор чувств и желаний. Сами мысли застыли, словно сквозь масло протекали по остаткам разума и ускользали, прежде чем оформиться. Он был одновременно и собой сегодняшним, продолжал чувствовать то же, что и минуту назад, и ребёнком – ищущим и не находящим защиты от неведомого и страшного.

Лицо Вестника казалось огромным, оно заполняло всё пространство – трудно вообразить существо такого размера. На его фоне президент казался себе всё меньше, словно усыхал от страха. От огромного лица исходила волна невероятной, лютой ненависти, которую можно было ощутить физически. Удивительно, но никакого выражения эмоций на этом лице не прослеживалось. И не было слов. Но даже в этом оцепеневшем состоянии президент удивился тому, что чувствует не свою, а чужую ненависть – как это вообще вероятно?

Сил для сопротивления не было. В душе ещё оставались какие-то остатки воли, но смелость, решительность и твёрдость сбежали, предали его и бросили один на один с этим необычным противником. Повинуясь какому-то остаточному движению чувств, глаза президента скосились чуть за спину Вестника и уткнулись в икону. Очень-очень захотелось закричать, заплакать громко, изо всех сил, как когда-то в детстве: «Господи, помоги!» Показалось, что Богородица смотрит с любовью и грустью.

Наваждение отхлынуло так же резко. Комната вернулась, гости стояли на своих местах, и лишь искажённое злостью лицо Вестника свидетельствовало, что всё случилось на самом деле, а не во сне.

– Я пришёл дать вам, баранам, лучшую жизнь, – ледяным голосом сказал инопланетянин, – Но неуважения не потерплю. Запомни.

Он развернулся и шагнул в услужливо вспыхнувший чёрный портал. Через мгновение свита отправилась за ним. Портал погас.

Очнувшиеся участники совещания заговорили все разом.

– Алексей Геннадиевич, что это было? – непривычно растерянные генералы сразу стали похожи на новобранцев. – Где охрана?

«Почему никто не спешит мне на помощь, даже не спросит, как я себя чувствую?» – вспыхнуло возмущение. Президент взглянул на часы и понял – вся пытка продолжалась несколько секунд. Окружающие лишь могли заметить, как он взмок – то ли от страха, то ли от неожиданности, кто знает.

Он решил пока ничего не рассказывать. Паника была бы ни к чему, да и сил не осталось.

– По крайней мере, можем больше не прятаться под землёй, – вымученно пошутил президент, – Подышим воздухом на пока ещё нашей планете. Все свободны.

Ему требовалось привыкнуть к мысли, что главный в стране уже некто другой. Тот, кто способен с лёгкостью забрать не только власть, но и жизнь. Что же, войны бывают разными.

Возвращение

Потом Михаил немного жалел, что не ушёл к себе и застал возвращение Вестника со свитой. Наверное, можно было выскочить даже в те несколько секунд, пока разворачивался портал. Но такое ему и в голову не пришло тогда, тем более после строгого предупреждения – наоборот, весь чиновничий опыт требовал демонстрировать послушание и быть у начальства всегда под рукой, чтобы загладить вину. В этот раз – под тяжёлой рукой.

Злость и раздражение хлынули из портала ещё до пришельцев. Казалось, эмоции как-то научились жить отдельно и накатились на Михаила ещё до того, как он увидел изливающего их Вестника. И это было точно не наваждение – Михаил заметил, что задрожали и радужные, которые ждали неподалёку.

Но отработанные годами навыки не подвели. Змей стоял спокойно, без показного удивления и раздражающего сочувствия прямо смотрел на пришельца – не в глаза, без вызова, почти равнодушно. Спокойно даже тогда, когда тот ругался многоголосьем на незнакомом языке и громил номер – крушил кресла, сбивал отделку со стен, рвал в клочки дешёвые картины в рамах, разбивал всё, что в принципе может быть разбито.

Пару раз ему под руку попадался кто-то из радужных, тогда звук удара становился сочным, а Михаил почему-то понимал, что такой травмы обычный землянин не вынес бы. Но пришельцы лишь скулили по-собачьи, отлетали в сторону, после чего вскакивали, бросались к двери и исчезали за ней. Оставшиеся явно боялись пошевелиться – неподдельный страх наполнял комнату и разбавлял клокочущую ярость Вестника.

Позже, когда появилась возможность всё спокойно обдумать, Михаил решил, что самой необычной в разгроме была именно сила пришельца. Вестник метал тяжёлые предметы с такой лёгкостью, что они в его руках казались невесомыми, словно кто-то незаметно подменил их пустышками из декораций. Однако реальность грубо проявлялась, когда кресла врезались в стену и выбивали пласты отделки. Эта мощь никак не вязалась ни с внешней хрупкостью Вестника, ни с его образом жизни – за все эти дни Змей ни разу не видел, чтобы кто-то из инопланетян ел, пил или спал. Они, видимо, не имели даже привычного людям суточного ритма перепадов бодрости и вялости – в любое время были одинаково энергичны, словно роботы с заряженной батареей.

Второй их особенности он дал название «внешние эмоции». И вот к ним-то следовало приспособиться, если хочешь выжить. Самые буйные гнев, злоба, раздражение, если и выходят из человека, то через дела, слова или выражение лица – внешние проявления. Разумеется, все, кто рядом, испытывают собственные чувства и совсем не всегда те же самые. Начальственный гнев вызывает страх, а радость врага – своё горе. Исходящие же бурные эмоции пришельцев частично были ощутимы, буквально видимы – даже воздух в номере потемнел, сгустился и пропитался злобой. И они затягивали. Михаил с удивлением заметил, что сам готов крушить и ломать, будто заразившись чужим психозом. Это было тем более странно, что ничего конкретного о причинах бури он не знал. Но только когда Вестник успокоился, Змей почувствовал, что раздражение оставляет и его.

Михаил решил, что в каком-то смысле, это было очень полезно. Если бы бушевал премьер, бывший его заместитель гораздо легче бы разделил его возмущение и поддержал, то есть как бы стал союзником босса в некоей битве. А на союзников не злятся, когда враг у ворот. С другой стороны, правила инопланетян были пока неизвестны, поэтому Михал не решился показать ложные чувства. Второго прокола ему могли не простить. Впрочем, инопланетянин разъярился на кого-то другого, поэтому прежняя оплошность Михаила, можно сказать, забыта.

– Как ты, Змей? – устало спросил Вестник, усаживаясь в чудом уцелевшее кресло. – Наведёшь здесь порядок?

– Конечно, я разберусь. На карте же достаточно средств на ремонт?

– Да, – отмахнулся Вестник. – На всё хватит.

Инопланетянин замолчал, откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

Михаил твёрдо решил как-нибудь узнать о своих финансовых ограничениях и обязательно об их способностях. Например, могут ли они кулаком стены разваливать? А купить отель новый? Но сейчас следовало заняться собственной полезностью.

– Думаю, было бы правильным устроить пресс-конференцию, – выпалил он. – Я всё организую, если вы одобрите.

– Зачем? – спросил Вестник и закрыл глаза.

– Земные власти чувствительны к настроению толпы. А настроение во многом определяют журналисты…

– Не будь овцой, – скривился инопланетянин. – Ближе к делу.

– Пресс-конференция вынудит их говорить с вами. Это фактически обращение к народу, его не получится игнорировать, как сейчас. Но даже не это главное.

Вестник открыл глаза и посмотрел на Михаила. Злости в комнате стало ощутимо меньше.

– Если вы покажете, на что способны, как показали мне, то на нашу сторону встанут очень многие. Кремлю придётся защищать свою власть, а для этого нужно будет говорить или воевать. Понятно, что воевать они не решатся, так что…

Михаил с удовольствием ответил, что Вестник спокойно отнёсся к «нашей стороне». А ещё как-будто повеселел.

– Одобряю, – махнул рукой Вестник. – Собирай своих писак, у меня есть что им сказать. И показать. Раз баран не хочет общаться, поговорим с овцами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.