# Техник-ас

Евгений Панов

Умереть военным пенсионером в мягкой постели в двадцать первом веке и очнуться, засыпанным землёй в воронке от взрыва авиабомбы, в теле молодого авиатехника в огненном сорок первом году. Над головой, ревя моторами, проносятся самолёты с крестами на крыльях, и стрекочут пулемёты, несущие смерть.
Пришло твоё время. Настала пора применить свои навыки. Ведь ты всю свою жизнь готовился к этому. Готовился защищать Родину. Очень скоро врагам предстоит узнать, кто такой русский ас из будущего. Им даже не надо крестов на могилах, сойдут и на крыльях кресты.

© Евгений Панов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

> К 80-летию прорыва блокады Ленинграда и разгрома немецкофашистских войск в Сталинградской и Курской битвах!

> Воздушным рабочим войны посвящается!

> Вечная память героям, павшим в боях за нашу советскую Родину!


## Пролог

Градусник, на котором я кое-как сфокусировал взгляд, ожидаемо не обрадовал. Температура не только не спадала, а наоборот, поднялась до 40,3 градусов, хотя я и проглотил полчаса назад горсть таблеток. Проклятая ковидла всё же достала меня, несмотря на вакцинацию. А как нам из всех утюгов трещали, что, мол, уколись и спи спокойно. Ага, спи спокойно, дорогой товарищ. Мы тебя никогда-никогда не забудем. Вот фиг его знает: может, если бы не укололся, то и не заболел бы? Хотя тут можно гадать, как на кофейной гуще.

Звонок в скорую тоже успокоения не принёс. Все машины на вызовах, и когда хоть одна освободится, то сразу приедут, а пока ждите. Короче, как только, так сразу.

Собравшись с силами, с трудом доковылял до входной двери и повернул защёлку замка. Теперь дверь смогут открыть снаружи, если у меня не будет сил встать. Плохо всё же жить одному. Как говорится, и кружку воды подать некому. Жена уехала на дачу, а дети давно уже поразъехались кто куда. Нет, супруга порывалась вернуться, но я категорически запретил: ещё тоже заразится. На даче сейчас куда как безопаснее в этом плане. Я бы и сам с ней уехал, да дела заставили остаться в городе.

Фух! Вроде и прошёл туда-сюда несколько шагов, а сил уже нет, сердце бешено колотится в груди, и голова кружится. Похоже, отлетался ты, Илья Александрович Силаев, пятидесяти восьми лет от роду, подполковник запаса, военный лётчик, неоднократный призёр российских и международных соревнований по высшему пилотажу, а также любящий муж и отец двух дочерей и сына.

Нет, надо прилечь и постараться уснуть. Сон – лучшее лекарство. Когда врачи на скорой приедут и позвонят в дверной звонок, то всяко их услышу, а уж зайдут они и сами.

Я уснул, и мне снился странный сон, будто бы я – это не я. Вернее, не совсем я. Вернее, даже не только я, но и кто-то другой. В общем, сплошной бред, наверное, вызванный высокой температурой. Но очень уж реалистичный бред. Я знал наверняка, что я пятидесятивосьмилетний военный пенсионер Илья Александрович Силаев, и одновременно я был двадцатидвухлетним авиатехником Ильёй Андреевичем Копьёвым, буквально полгода назад призванным в армию.

Вся жизнь молодого парня пронеслась у меня перед глазами. Детский дом на окраине Саратова, работа на заводе, учёба в ФЗУ[1], аэроклуб, в котором он не только с удовольствием учился летать на биплане У-2, но и любил копаться в моторах, повестка в военкомат, где он упросил военкома направить его на службу в ВВС. И вот не успел он после краткосрочных курсов авиатехников приехать в полк, как началась война, которая идёт уже целых десять дней.

Так, просматривая воспоминания своего тёзки, я вдруг ощутил, что моё сознание всё больше и больше погружается в личность Копьёва. Не самое приятное ощущение, и поэтому я сделал попытку вырваться из этой трясины чужой памяти. Однако ничего не получалось. Собрав все свои силы, я рванул, как мне показалось, вверх, и вдруг всё вокруг меня будто бы просочилось друг в друга и закружилось в цветном хороводе, перемешиваясь и создавая новую личность, обладающую памятью и опытом обеих личностей-доноров.

## Глава 1. Огненный рассвет. Первый бой

Меня довольно ощутимо тряхнуло. При этом тело я не ощущал от слова «совсем». Это что же, меня парализовало, что ли? Вновь тряхнуло, и тут же ещё раз, но уже сильнее. Похоже, что скорая всё же добралась до меня, и теперь меня везут в больницу, а машину немилосердно подбрасывает на колдобинах. Да и водитель тоже, блин, молодец. Не на лесовозе же дрова везёт, мог бы и объехать ямы или переезжать их поаккуратнее.

Вновь тряхнуло. Странно, что я не слышу звуков. Вернее, слышу, но как-то словно сквозь вату. Гром какой-то. Хотя какой гром может быть в марте месяце? Да и странный этот гром. Не раскатистый во всю ширь небосвода, а резкий и хлёсткий, словно… Взрыв?!

От пронзившей меня мысли я вздрогнул и в тот же миг ощутил своё тело. Из ушей тоже словно вынули затычки, и звуки заполнили сознание. Взрывы, рёв авиамоторов (уж этот звук я ни с каким другим не спутаю), треск пулемётных очередей. Ё-моё! Да что тут вообще происходит-то?! И почему я полузасыпан землёй?

Попытался пошевелиться, и это у меня получилось. Наконец-то смог протереть глаза и открыть их. И первое, что я увидел, были руки. Грязные, в земле и… не мои, хотя я и ощущал их своими. И тут меня пронзила мысль, что тот сон-бред был не таким уж и бредом. Получается, я умер и моё сознание слилось с сознанием этого паренька из прошлого, который, очевидно, тоже умер, погибнув под этой бомбёжкой (а ничем иным происходящее вокруг быть не могло). И почему-то эта мысль не вызвала у меня никакого отторжения. Видимо, влияние сознания Копьёва было достаточно сильно, и это позволило принять окружающую меня действительность.

Из ямы, в которой меня засыпало близким взрывом бомбы, я, хоть и с трудом, но всё же выбрался. Моему взору предстала картина полного разгрома. Повсюду дым, несколько горящих самолётов, в которых я узнал И-16, чуть в стороне – торчащие в разные стороны брёвна от разрушенной прямым попаданием авиабомбы землянки. И бегущая прямо по взлётному полю к лежащему рядом с перевёрнутой зениткой расчёту молодая девчонка в белом халате.

Откуда-то сверху-сзади сквозь нарастающий рёв авиационного двигателя раздалась длинная пулемётная очередь, и фонтанчики земли побежали наперерез бегущей. Вот их пути пересеклись, и из груди медсестры вырвались брызги крови. Девушка упала как срезанный цветок. И тут же надо мной пронёсся самолёт с крестами на крыльях. «Мессер».

– Лида! – вскрикнул я и тут же осёкся.

Откуда я знаю, как её зовут? Прислушавшись к себе, понял, что знаю. Это Лида Мишанова, наша медсестра. И похоже, Копьёв неровно дышал в её сторону.

Видимо, память хозяина этого тела постепенно раскрывается для меня, становясь моей собственной. И одновременно с осознанием этого меня буквально затопила необузданная ярость. Нужно было что-то делать, и я осмотрелся.

Совсем рядом под маскировочным навесом стоял истребитель Як-1. Перед самой войной их в полк прислали четыре штуки, остался один. Это был самолёт командира первой эскадрильи капитана Сысоева. Сам капитан сидел в кабине, неестественно откинувшись назад. Из виска у него текла кровь. Винт истребителя крутился на холостых оборотах, а значит, двигатель прогрет и машина готова к взлёту.

Решение пришло мгновенно. С разбега вскочил на крыло самолёта и попытался вытащить убитого капитана из кабины, но ничего не получилось.

– Ремни отстегни, раззява.

С другой стороны от кабины на крыло забрался полноватый дядька в таком же, как у меня, техническом комбинезоне. Старшина Федянин, подсказала память. Протиснувшись, отстегнул привязные ремни и ремни парашюта. Вдвоём мы вытащили тело пилота, и я тут же юркнул в кабину на его место. Пара секунд – и все ремни пристёгнуты.

– Куда, сопляк?! – перекрывая шум двигателя заорал старшина. – А ну брысь из машины!

– От винта! – проорал я в ответ и руками показал команду «убрать колодки».

Федянин на миг растерялся, но потом у него сработал рефлекс, и он выдернул из-под шасси колодки.

Даю оборотов двигателю и начинаю разбег почти поперёк полосы. По моим прикидкам, основанным на памяти Копьёва, для взлёта должно хватить. И вроде на пути воронок быть не должно. Во всяком случае, с крыла самолёта я их не видел. Ну, суки, молитесь. Сейчас я вам покажу, что такое русский ас!

Спросите, откуда я умею управлять истребителем военных лет и почему так уверен в себе? Так тут секрета нет. На соревнованиях во Франции я познакомился с владельцем летающей реплики истребителя Як-3. Ну и поспорили мы с ним, что если я выиграю соревнования, то он разрешит мне полетать на его самолёте, а если проиграю, то приглашаю его к себе в Россию и вожу по стране за свой счёт. Пари я выиграл и с удовольствием полетал на легендарном самолёте.

Так что в том, что смогу справиться с «яшкой первым», я был уверен. Был у меня, ну не знаю, талант, что ли, с первых секунд чувствовать даже незнакомую машину. Вот так сажусь в кабину, посижу, подвигаю рулями и элеронами – и всё, самолёт мне как родной. Мне и на И-16 довелось полетать, и на Р-39 «Аэрокобра», но уже в Америке. Там же близко познакомился с Ме-262. Правда, полетать на нём не дали, но хозяин разрешил посидеть в кабине, запустить двигатели и немного порулить по полосе. Заодно достаточно подробно рассказал об устройстве кабины и об особенностях самолёта.

А у нас в России я летал на восстановленных Ил-2, По-2 и МиГ-3. Ощущения непередаваемые, когда ты вот так, в небе, соприкасаешься с великой историей своей страны.

Был у меня и ещё один талант. Я всегда попадаю в цель. ВСЕГДА! Хоть из пистолета, хоть из охотничьего ружья, хоть из бортового вооружения самолёта. Чувствую я, куда полетит пуля, снаряд или ракета, и ясно вижу ту точку пространства, где они встретятся с целью.

Как-то в сложный период, надумав увольняться из армии, я хотел было через своего знакомого устроиться к одному новому русскому личным пилотом. Денег там обещали платить очень даже немало, вот я и приехал к нему в загородный особняк для собеседования. А новый русский очень уж любил пострелять по тарелочкам. Вот и мне предложил пальнуть пару раз. Ещё и смеялся: мол, это тебе не сапоги топтать, это спорт, искусство, можно сказать. Даже на деньги пострелять предложил. Надо было видеть лицо этого хозяина жизни, когда я, почти не целясь, навскидку перестрелял все выпущенные тарелки. Он ещё спросил, точно ли я лётчик или, может, спецназовец какой.

Увы, с работой тогда не сложилось. Взорвали моего несостоявшегося работодателя прямо в его машине. Зато за те пострелюшки я выиграл десять тысяч баксов, и они ой как сильно помогли нашей семье в тяжёлые времена.

Но что-то я отвлёкся, а истребитель тем временем, набирая скорость, уже катится по полю на виду у немецких стервятников. Буквально затылком чую, как пара «мессеров» заходит на набирающий скорость истребитель. Хвост самолёта уже оторвался от земли, ещё чуть-чуть, ещё немного скорости, так необходимой для того, чтобы крылья получили опору в воздухе. И вот самолёт, что называется, встал на крыло. Тут же убираю шасси. М-да, а штурвал-то здесь довольно неудобный. Держать его надо двумя руками. Помнится, на реплике Як-3 ручка штурвала была другая. Может, новые и более удобные появились позднее?

Пулемётная очередь с «мессера» прошла точно по тому месту, где только что был я. Вот то-то и оно, что был. А теперь – тю-тю. Делаю резкий вираж влево и тут же возвращаюсь на прежний курс. Имея преимущество в скорости, немецкая пара пролетает надо мной, и ведущий на миг оказывается в перекрестье прицела.

Коротко рыкнули два ШКАС, вспарывая брюхо немца, и я тут же чуть доворачиваю, ловя в прицел ведомого. Новая очередь – и из-под капота «мессера» полыхнуло пламя. Ведущий, словно не веря судьбе-злодейке, на короткий миг застыл в воздухе, тут же свалился на крыло и врезался в первоклассный российский чернозём. Свою долю русской земли, обещанную их фюрером, этот уже получил. Думаю, что остался доволен. Хорошая здесь земля, плодородная. А теперь ещё удобрений добавится.

Чуть в стороне замечаю разворачивающуюся для атаки на меня любимого вторую пару. Кручу головой, осматриваясь. Больше «мессеров» нет, но имеется десяток Ю-87, выполняющих новый заход на штурмовку нашего аэродрома. Целый штаффель[2]. Пока целый. Но с «лаптёжниками» разберёмся потом. Сейчас насущная проблема – это «мессеры».

Оба фрица полезли на высоту, чтобы оттуда, сверху, заклевать меня в своей излюбленной манере. Вот только лезть за ними следом я не собирался. Да и крутиться с ними в «собачьей свалке» тоже желания не было. Какой бы я ни был профессионал, но к машине надо привыкнуть получше. Одно дело – летать в мирном небе и совсем другое – в условиях, когда по тебе реально стреляют. Это, как говорится, две большие разницы.

Поэтому, набрав скорость, я чуть задрал нос самолёта и, взяв упреждение, дал короткую очередь из пушки. Я буквально кожей чувствовал, как 20-миллиметровые снаряды несутся наперерез ведущему «мессеру».

Есть! Горит, бубновый!

Ведомый решил не искушать судьбу и, свалившись в пике, взял курс на запад, подымливая форсажем. Ну и фиг с ним. Тут ещё «штуки»[3] есть мне на закуску.

Пилоты на «лаптёжниках» тоже быстро поняли, что дело тут явно нечисто, и, вывалив остатки бомбового груза в чистое поле, развернулись восвояси. Вот только отпускать их никто не собирался. Тем более что тихоходные бомберы представляли собой прямо-таки учебную мишень. Они, конечно, начали огрызаться из турельных пулемётов, вот только расстояние для них было великовато. Для них, но не для меня.

Спокойно, как на полигоне, беру в прицел замыкающего и бью короткой очередью из пушки. С удовлетворением замечаю, как брызнуло в разные стороны остекление. «Юнкерс» уходит в своё последнее пике. Сразу же бью идущего рядом с ним. Похоже, попал в бензобак, потому что фриц полыхнул сразу и весь. Так же, словно в тире, расстреливаю ещё два «лаптёжника», когда правое крыло вдруг покрывается ровной строчкой пробоин. Резко даю ручку от себя и влево и вижу, как чуть в стороне промелькнул хищный силуэт «мессера». Похоже, зря я списал его со счетов. Фриц всё же решил вернуться и разделаться со мной.

Однако повторной атаки не последовало. Видимо, топлива у немца на дальнейший бой не осталось, и он, уже, похоже, окончательно, отправился к себе. Зато теперь будет хвастать, что сбил русского аса. А вот хрен ему. Машина слушается рулей, двигатель работает ровно. Жаль только, бомберы уже далеко ушли. Ну да ладно, пора и мне домой. И так неплохо их проредил. Три «месса» и четыре «юнкерса». Ха, неплохо. Да сейчас такого счёта и нет ни у кого.

Домой – это, конечно, громко сказано. И так почти всё происходило либо над аэродромом, либо в пределах видимости. Улетел бы подальше и не факт, что нашёл бы дорогу назад. А вообще, странное дело: я совсем освоился в этом теле и в этом времени. Во всяком случае, никакого дискомфорта от произошедшего я не испытывал. Всё воспринималось абсолютно естественно и… с какой-то эйфорией. Ну так ещё бы. Скинуть больше тридцати лет – это у кого угодно вызовет эйфорию.

А вот и аэродром. Ёшкин дрын! А куда садиться-то? ВПП украшена несколькими воронками, там, где я взлетал, догорает сбитый мной «сто девятый». Проношусь над полем и ухожу на второй круг. Попробую сесть рядом с взлёткой.

Стоило только мне начать снижаться, как кто-то на поле выпустил ракету параллельно земле как раз в том направлении, куда я и собирался садиться. Ну что же, другого выхода всё равно нет. Выпускаю шасси, и вот машина уже бежит по выжженной солнцем траве. Замечаю машущего руками старшину Федянина, показывающего, куда заруливать. Следую его указаниям и выключаю двигатель.

В наступившей тишине слышно, как потрескивает, остывая, перегретое сердце истребителя. Ё-моё! Только сейчас замечаю, что комбинезон на мне насквозь мокрый от пота, да и такая слабость навалилась, словно вагон угля в одиночку разгрузил. Похоже, откат наступил.

Кое-как собрался с силами и сдвинул назад фонарь кабины. В нутро самолёта тут же ворвался весёлый ветерок, несущий поток живительной прохлады, впрочем, изрядно сдобренной запахом гари, перегретого двигателя и ещё чего-то неуловимого, что чувствуешь лишь на войне.

С удивлением посмотрел на свои руки, их заметно трясло. И это не реакция моего сознания, это реакция тела. Сознание у меня абсолютно спокойно. Я хоть и не воевал реально, но всю свою жизнь к этому готовился, а вот тот паренёк, чьё тело мне досталось, такого опыта не имел. Нет, Родину защищать, а если надо, то и умереть за неё, он, как и подавляющее большинство людей этого времени, был готов, но моего багажа знаний и опыта у него всё же не было.

М-да, а приложило меня неслабо. Попытался дрожащими руками отстегнуть ремни – ничего не получилось. Без сил откинулся на бронеспинку.

Сзади послышался топот множества ног. Вот кто-то с разбега заскочил на крыло, отчего самолёт качнулся, и перед глазами предстало полноватое лицо старшины Федянина. Во, вспомнил, Анатолий Кузьмич его зовут, или, по-простому, но не для всех, просто Кузьмич.

– Ты как, сынок, жив? Не ранен?

Во, уже сынок. А совсем недавно сопляком обзывал.

С другой стороны фюзеляжа в кабину заглянул запыхавшийся командир в синей пилотке с голубым кантом и двумя шпалами майора в голубых петлицах. Майор Пегов Сергей Викторович, услужливо подсказала память, командир полка. Поговаривают, что года три назад он был полковником, больше года «отдыхал» на нарах, но реабилитирован уже при новом наркоме внутренних дел Берии, хотя и понижен в звании.

– Ты?! – Казалось, глаза майора сейчас выскочат из орбит от удивления. – А где капитан Сысоев?

– Убит Сысоев, – подсказал кто-то, невидимый мне. – Прямо в висок осколком.

– Так это ты, что ли, летал? – совершенно обалдев, спросил комполка.

– Я, товарищ майор, – устало улыбнулся я. Уж больно эта сцена напоминала мне сцену из моего любимого кинофильма «В бой идут одни старики».

– И сбивал тоже ты?

– Тоже я, товарищ командир. – Всё так же улыбаясь, я пожал плечами и чуть виновато произнёс: – Так получилось.

– Ни хрена себе у тебя получилось, боец, – вытер Пегов ладонью вспотевший лоб.

– Так, в сторону, в сторону, товарищи! Где раненый? – раздался новый голос, на этот раз, для разнообразия, женский, и, оттеснив старшину, в кабину заглянула очень даже симпатичная женщина в белом халате, с аристократическим лицом и пронзительными зелёными глазами.

Наш доктор (во, уже наш) Бурцева Марина Михайловна, военврач 3-го ранга. Мой, так сказать, реципиент, считал её старой и побаивался. Гоняла она его пару раз, когда он пытался вручить скромный букет полевых цветов медсестре Лиде. Ну, старая – это явно не про неё. Ей от силы тридцать пять – тридцать восемь лет, так что для меня, учитывая мой истинный возраст, она молодая женщина. Кстати, довольно симпатичная.

– Ранен? Куда? – обеспокоенно спросила она, пытаясь рассмотреть на мне страшные раны.

– Да цел я, доктор, цел. Только сил что-то нет.

– Ну-тка, товарищ военврач, разрешите мне.

Старшина помог мне расстегнуть ремни и буквально выдернул меня на крыло.

– Качай его, ребята!

Бли-и-ин! Вот где было страшно. Это вам не фрицев вгонять в чернозём или на соревнованиях фигурять. Это гораздо, гораздо страшнее, когда тебя, взрослого человека, с криками подбрасывают в небеса. Хорошо хоть не уронили и длилось всё это недолго, после чего меня буквально потащили в штаб.


– Давай рассказывай.

Передо мной сидели трое. Прям не штаб авиаполка, а народный суд. Или, что ближе к эпохе, тройка НКВД. Комполка, начальник штаба и комиссар смотрели на меня, как на заморское чудо-юдо.

– Ну а что рассказывать? – Я переступил с ноги на ногу, и это опять-таки была не моя реакция, а реакция тела: не мне, подполковнику запаса, переминаться перед младшими по званию. – Взлетел, сбил, вернулся. Что такого?

– Что такого, говоришь? – Комполка вытащил из лежащей на столе пачки папиросу и закурил. – А ничего такого. Просто рядовой техник садится в новейший истребитель, взлетает под бомбёжкой и, как куропаток, сбивает семь вражеских самолётов. А так да, ничего такого. – Он смял в пепельнице недокуренную папиросу. – Ты где так летать и стрелять научился? И за каким ты вообще в самолёт полез?

– Так я же, товарищ майор, в Саратове в аэроклубе учился. – Ну, память Ильи Копьёва, выручай! – Мне и на УТ-2[4] доверяли летать. Я даже на первомайские праздники над городом пилотаж показывал. А стреляю я из всего отлично. У меня и значок Ворошиловского стрелка второй степени имеется. Ну а в самолёт полез из злости, потому что они Лиду…

Я замялся, опустив голову, – опять реакция тела.

– М-да…

Командир хотел ещё что-то сказать, но на столе затрещал телефон.

– Комполка майор Пегов у аппарата. Да, товарищ комдив. Вернулся с незначительными повреждениями самолёта, товарищ комдив. Всего семь самолётов противника, из них три истребителя и четыре пикирующих бомбардировщика. Налёт был внезапный, и поднять дежурное звено в воздух не успели. Потери большие, товарищ комдив. После последнего налёта в строю восемь машин и семь пилотов. А он не пилот, товарищ комдив. Нет, не шучу. Он младший авиатехник, красноармеец Копьёв, товарищ комдив. Да, это так. Слушаюсь, товарищ комдив. Донесение и представление составим немедленно и сразу отправим вам в дивизию. Спасибо, товарищ комдив.

Майор аккуратно, словно взведённую бомбу, положил трубку телефона и вытер выступивший на лбу пот.

– Так, – обвёл он взглядом землянку, в которой располагался штаб полка. – Начштаба, оформляй приказ. Красноармейцу Копьёву присвоить звание сержанта. Перевести сержанта Копьёва из технического в лётный состав. А что ты хотел? – повысил он голос, глядя на вскинувшегося было начштаба. – У нас лётчиков меньше, чем самолётов, а тут такой умелец нашёлся. Далее, составить совместно с сержантом Копьёвым схему боя, донесение в штаб дивизии и наградной лист на орден Красного Знамени. Комдив, оказывается, почти весь бой с земли видел.


Из штаба я выбрался часа через два. Попробуйте составить все требуемые бумаги и при этом не показать свои истинные знания. Сразу пошёл к столовой, чтобы наконец-то умыться. А то так и хожу грязный с того самого момента, как здесь оказался. Заодно и перекушу чего-нибудь. В животе уже ощутимо бурчало.

Рядом с умывальником у входа в столовую висело довольно большое зеркало. Умывшись, я взглянул на своё отражение и оторопел. На меня смотрел я же, только молодой. Но ведь этого не может быть! Я же попал в другое тело. Хотя… Говорят, что у каждого человека есть свой двойник, так почему бы не быть двойнику и во времени. Может, поэтому и сознание моё переместилось сюда, в это тело, которое уже покинуло сознание прежнего хозяина.

Как бы там ни было, но на меня смотрел молодой парень, судя по ощущениям, роста чуть выше среднего, крепкого, как говорят, спортивного телосложения, со светлорусыми волосами, глазами серого цвета и лицом… В общем, как говорится, девкам нравится.

Помнится в своей школьной и курсантской молодости я не был обделён вниманием противоположного пола. Ну а потом женился, и для меня никогда не существовало других женщин, кроме моей любимой. Блин! Я же больше никогда не увижу ту, которая много лет делила со мной все тяготы службы, жизненные невзгоды и радости, ту, которая была моим надёжным и любящим тылом. И детей своих не увижу. Никогда.

От осознания всего этого я сел на стоящий тут же чурбак. Из меня словно выпустили воздух. Захотелось по-звериному завыть от безнадёги и от горечи потери. С немалым удивлением почувствовал на губах солёный вкус, а на щеках – влагу. Это что, я плачу? Похоже, что так. Но как же тяжко на сердце. Такое ощущение, словно его сжали стальные тиски.

Я встряхнул головой и ладонями вытер лицо. Негоже мне, подполковнику, слёзы лить. Того, что случилось, вспять не обратить, так что, как говорится, будем жить.

– Вот ты где, – неслышно подошёл откуда-то сзади старшина Федянин и сел на лежащее здесь же брёвнышко. – Ты как, Илья?

В его голосе было прямо какое-то отеческое участие.

– Жить буду, Кузьмич.

Насколько я помнил, хозяин тела никогда прежде так старшину не называл, но сейчас Федянин совершенно не обратил на это внимания.

– А ты молодцом.

Старшина достал из кармана потёртый портсигар и, вынув из него папиросу, закурил.

– Я же думал, ты головой тронулся, когда в самолёт полез. А потом смотрю – взлетел, а тут немцы сзади на тебя заходят. Я уж и похоронил тебя в мыслях, а оно вон как вышло. Здорово ты их ссадил, – хлопнул себя ладонью по колену Федянин. – А уж как потом немчура с неба посыпалась, так тут на аэродроме все как с ума сошли. Сам комиссар скакал как умалишённый и орал на радостях матерно. В первый раз его таким видал. А по Лиде не тоскуй, – по-своему понял он моё состояние. – Видать, на роду ей так написано было. Жаль её, конечно. Молодая девчонка совсем была. Эх, война, война, – грустно вздохнул он. – Сколько ещё горя будет от неё людям.

Я сидел рядом с Федяниным и ловил себя на мысли, что едва сдерживаюсь, чтобы не назвать его Макарычем. Он внешне был точь-в-точь как герой замечательного артиста Алексея Макаровича Смирнова в фильме «В бой идут одни старики».

Старшина ещё несколько минут молча посидел со мной и, слегка хлопнув меня по плечу, ушёл. А я всё же смог раздобыть на кухне краюху хлеба со шматком сала и кружку горячего чая. В животе больше не били барабаны, и жить стало значительно веселее.

Потом помогал Федянину и ещё двоим техникам латать повреждённое крыло истребителя. Только сейчас обратил внимание на бортовой номер – тринадцатый. Кто-то скажет, несчастливый, но точно не я. Это число сопровождало меня всю мою жизнь. В детстве рос в доме № 13, потом учился в школе № 13, в военном училище учился в 13-й роте, после в полку бортовой самолёта был 013, и, как апофеоз, когда мы с женой обзавелись своей собственной квартирой, то угадайте: какой номер был на её двери?

Пока возились с плоскостью, на поле уже успели засыпать и утрамбовать воронки от бомб, и на взлёт пошли все оставшиеся целыми самолёты полка, кроме меня, конечно. Четыре И-153 «Чайка» и три И-16, ревя моторами, потянулись на запад.

Назад вернулись три «чайки» и три «ишачка», при этом один из И-16 шёл с сильным дымом, заметно вихляя из стороны в сторону. Было видно, что пилот с большим трудом удерживает машину в воздухе. Перед самым заходом на посадку «ишачок» вдруг резко свалился на крыло и врезался в землю. Все, кто был на аэродроме, бросились к месту крушения. Удивительно, но пожара не было. Однако и от самолёта осталась лишь груда обломков. Лётчик погиб. При таком, как говорится, без вариантов.

До вечерних сумерек полк (вернее, его остатки) совершил ещё два вылета полным составом. Как я узнал из разговоров, летали на штурмовку наступающих колонн немцев. Без бомб, без РС, одними пулемётами и пушками пытались остановить стремительное продвижение противника. А до немцев, судя по времени, затраченному на вылет, особенно на последний, было совсем близко.

Вечером, когда мы закончили приводить «як» в порядок, меня вызвали в штаб, где зачитали приказ о присвоении мне звания сержанта и переводе меня в лётный состав и выдали все положенные документы. К моему величайшему удовлетворению, закрепили за мной тот самый Як-1.

Если честно, то я думал, что у меня банально отожмут этот самолёт – либо кто-то из более опытных лётчиков, либо сам командир. Однако этого не произошло. Видимо, майор решил, что раз уж у меня настолько хорошо получается валить немцев на этом истребителе, то и нефиг множить сущности сверх необходимого.

Но самое забавное было то, что по технической части за эту машину отвечал не кто иной, как старшина Федянин. Однако стоило мне появиться у самолёта уже с двумя сержантскими треугольниками в петлицах, как он вскочил по стойке смирно и доложил об устранении повреждений и готовности машины к вылету. Наверное, со стороны это смотрелось довольно забавно, когда старшина докладывал младшему по званию, который ещё полчаса назад был его подчинённым.


Утро на аэродроме началось с невообразимой суеты. На автомашины и подводы грузили имущество, а самолёты готовили к вылету. Немцы в очередной раз прорвали фронт, и их танки были уже на подходе к нашему месту базирования.

Всех пилотов, включая меня, вызвали в штаб, где командир поставил нам задачу.

– Значит, так. – Он на какой-то миг замер над расстеленной на столе картой. – Ваша задача та же, что и вчера. А именно – штурмовка колонн наступающего противника. Всё остаётся как прежде, за исключением того, что с вами пойдёт сержант Копьёв, который со вчерашнего дня переведён в лётный состав. Твоя задача, сержант, – обратился майор ко мне, – прикрывать нас с воздуха. Ты у нас глазастый, так что крути головой во все стороны и не проворонь немцев. Иначе будет как вчера, когда мы остались почти без боеприпасов, а на нас навалились их истребители. Так что бди. Возвращаемся на другой аэродром. Вот сюда, – показал он на карте точку восточнее нашего нынешнего местоположения. – Там сейчас формируется сборная солянка из остатков авиачастей, так что со всем остальным определимся уже на месте. Всем всё понятно?

– Разрешите, товарищ майор, – выступил я на шаг вперёд и после разрешающего кивка продолжил: – Мне бы карту и ориентиры отметить.

– Карту сейчас получишь, и давай в темпе. Времени на раскачку нет совсем.

Расположившись на крыле уже своего истребителя, я изучал карту. Почему-то другие лётчики отнеслись ко мне довольно прохладно. Может, сказалась растерянность от такого начала войны или, может, не посчитали за равного вчерашнего пацана-маслопупа, по какой-то случайности сбившего несколько самолётов врага, вдруг возвысившегося и вставшего в один ряд с ними, элитой ВВС. Не знаю. А значит, нужно завоёвывать авторитет наглядными делами.

И вот я в кабине, двигатель прогрет и мерно гудит на холостых оборотах. От штаба в небо взмыла белая ракета. Пора. Я взлетаю после всех и сразу набираю высоту. Александр Покрышкин, один из лучших асов этой войны (впрочем, он им ещё не стал), вывел формулу «высота – скорость – манёвр – огонь». Вот и буду ею руководствоваться.

Вылетевшие раньше истребители полка я догнал довольно быстро и занял место на километр выше них. Прямо по курсу небо было чисто, а вот в стороне крутились какие-то самолёты. Далековато, так что и не разглядишь, кто именно.

Немецкую колонну нашли быстро. Да и сложно было бы не найти, учитывая, что ими сейчас забиты все дороги. Два «ишака» и три «чайки» резко спикировали и прошлись вдоль колонны из пулемётов. Видно было, как в разные стороны разбегались крошечные фигурки людей в серой форме. На дороге загорелись пара грузовиков и бронетранспортёр. Откуда-то из колонны навстречу краснозвёздным истребителям ударили автоматические зенитные пушки. Вот трассер буквально на мгновение задел одну из «чаек», и самолёт, вдруг вспыхнув весь и сразу, кометой понёсся к земле.

Спокойно на такое смотреть я просто не мог. Быстро осмотревшись и не увидев опасности с неба, я с переворотом устремился на колонну. Откуда ведётся зенитный огонь, я видел очень хорошо. Ну что же, попробуем себя и по наземным целям. Ловлю в прицел БТР с установленным на нём зенитным автоматом и даю короткую очередь из пушки. Мне даже показалось, что я увидел, как выпущенные мной снаряды выбивают искры из немецкой брони и зенитки. Во всяком случае, огня отсюда больше не ведут.

Используя набранную на пикировании скорость, вновь ухожу наверх и в этот самый момент вижу, как со стороны солнца на оставшихся «чаечек» валятся четыре «мессера».

Разминулись мы с ними буквально крыло в крыло. Ни им, ни мне стрелять было несподручно: уж больно неудобный ракурс. На «чайках» опасность заметили и прыснули в разные стороны. Разозлённые неудачей немцы опять полезли на высоту. А нет, не все. Одна пара, развернувшись, пошла следом за уходящим на восток «ишачком». Похоже, наш самолёт получил какие-то повреждения, потому что летел, виляя из стороны в сторону. Вот его-то и спешили добить фрицы.

Чёрт, далековато. Наудачу даю короткую очередь из пушки и вижу, как трассер проходит прямо за хвостом ведущего. Его ведомый от неожиданности метнулся в сторону и, видимо, по радио предупредил ведущего об опасности. Во всяком случае, немцы бросили подстреленный И-16 и решили разделаться со мной. Ага, счаз-з-з! Расстояние уже заметно уменьшилось, и я спокойно с невозможной для них дистанции расстреливаю оба «мессера».

Возвращаюсь к месту боя над наступающей немецкой колонной и на малой высоте проношусь над какой-то речушкой. Краем глаза вижу, как на её восточном берегу среди редких пятен ячеек и позиций артиллерии радостно машут руками и головными уборами бойцы. Да, редко сейчас их, пехоту, наша авиация радует победами. Держитесь, парни. Покачиваю крыльями и делаю свечку над позициями.

А над дымящейся то тут, то там колонной всё ещё крутятся в карусели пара «чаек» с парой «мессеров». Странно, а где ещё один «ишачок»? Увидев приближающегося меня, немцы решили не связываться и, свалившись на крыло, понеслись к земле, набирая скорость и уходя на запад. Даю вдогонку очередь. Хоть и не попал, но ускорения им явно придал. Волшебный пендель, так сказать.

Возвращались втроём. Пара И-153 шла чуть ниже, а я нарезал над ними «змейку», чтобы сохранить скорость. До нового места базирования долетели без приключений. Вот только топлива у меня осталось, что называется, на донышке. Движок заглох сразу, как только я зарулил на указанное мне место.

Едва мои ноги коснулись земли, как на меня буквально налетел майор Пегов. Это его И-16 хотели заклевать два немецких стервятника, да попались мне на прицел.

– Ну, сержант, спасибо, – по-медвежьи облапил он меня. – Я же думал, что всё, отлетался. Машина чуть в воздухе держится, какой тут бой вести. И смотрю: оба «мессера» отвернули и тут же друг за другом загорелись. Должник я твой, век не забуду.

Несколько часов спустя от наземных войск пришло подтверждение, что истребитель с бортовым номером 13 сбил два немецких Ме-109. Так на моём счету прибавилось ещё два сбитых.

На следующий день к нам добрались наши наземные службы. Кузьмич тут же занялся обслуживанием самолёта. А ещё он раздобыл красную краску и трафарет и нанёс на борта девять звёздочек по числу сбитых мной. На стоянку началось буквально паломничество. Всем хотелось взглянуть на такое количество звёздочек на борту истребителя. И мало кто верил, что это дело рук вот этого молодого парня.

Сбитые мной в первый же день семь самолётов противника аукнулись через десять дней. Всё это время мы по два-три раза в день либо вылетали на сопровождение бомбардировщиков и штурмовиков, либо прикрывали переправы, либо отбивали атаки немецких бомбардировщиков на наши объекты и войска. Я пополнил свой личный счёт ещё двумя Ю-87, одним Ме-109 и одним двухмоторным «Хенкелем-111». Итого получилось моё любимое число тринадцать.

Вернувшись из очередного вылета, я пошёл в столовую. У столовой собралось изрядно народа, и все что-то бурно обсуждали. Стоило лишь подойти поближе, как меня подхватили на руки и принялись качать. Я прямо-таки начинаю ненавидеть подобные проявления чувств.

Опустив меня на землю, мне тут же сунули в руки дивизионную газету «За Родину!», где на первой полосе была крупная фотография, на которой одинокий истребитель со звёздами на крыльях и хорошо видимым бортовым номером тринадцать гонит перед собой свору немецких бомбардировщиков Ю-87, и при этом один из «лаптёжников», дымя, валится к земле, а второй взрывается прямо в воздухе. Кадр, безусловно, получился эффектный, жаль не цветной.

В статье под фотографией писалось о том, как в N-м истребительном авиаполку простой авиатехник, красноармеец Копьёв занял место убитого лётчика в кабине истребителя, взлетел и в бою в одиночку сбил семь вражеских самолётов, чему было много свидетелей на земле, в том числе фотокорреспондент газеты. За мужество и героизм, за умелые действия отважный лётчик представлен к званию Героя Советского Союза. Ну и, естественно, призыв бить врага так же, как доблестный сталинский сокол.

За эти десять дней та сборная солянка из остатков авиаполков, что собрали здесь, почти полностью сточилась в непрерывных боях. В строю осталось девять самолётов разных моделей, включая один одноместный Ил-2. Я несколько раз вылетал, прикрывая его, и теперь старший лейтенант Саня Мартынов требовал, чтобы его прикрывал непременно я: уж очень ему понравилось, как я отгонял от него фрицев.

Плюсом было ещё то, что мой «як» был оборудован приёмо-передающей радиостанцией, и я имел возможность вовремя предупреждать Мартынова о вражеских атаках. «Мессер» я, кстати, снял у него с хвоста. Очень настырный фриц попался, пришлось его успокоить, ну, и упокоить заодно.

А вообще, как рассказали на радиоузле, немцы уже начали вопить: «Achtung, am Himmel ist das Dreizehnte!»[5] Репутация, однако. Да и сложно меня в воздухе не узнать, тем более что на всю округу был один-единственный «як» – мой. Самое интересное, что я так и летал один, то есть не в составе звена. Меня вообще зачислили в эскадрилью управления. Да и сложновато мне было бы летать с кем-то, учитывая разницу в характеристиках самолётов.

А вообще, за то время, что я нахожусь в этом времени, я так ни с кем близко и не сошёлся. Да и времени, если честно, на это не было. Полёты прерывались лишь на обслуживание машин и приём пищи. Вечером все просто валились без сил. Сказывалось и, мягко говоря, не самое удачное начало войны, и большие потери, и отсутствие ясно видимых перспектив на быструю победу.

Нормально общался я лишь со старшиной Федяниным и ещё парой техников. Да, пожалуй, командир полка с полковым комиссаром Новиковым относились ко мне, можно сказать, по-отечески. Остальные лётчики хоть и не игнорировали, но чувствовалась какая-то отчуждённость. Ну ещё бы, они элита ВВС, белая кость, а тут какой-то вчерашний маслопуп вдруг становится асом. Из лётного состава только с Саней Мартыновым у меня сложились отношения, которые можно было назвать дружескими. Мы с ним как-то сразу перешли на «ты» и на общение по именам.


Новый день войны начался с головной боли. Ночью плохо спал, всё думал о том, что, может, стоит написать письмо Сталину с изложением хода войны. После долгих размышлений пришёл к выводу, что всё же не стоит. Во-первых, мне его просто неоткуда отправить так, чтобы оно не попало не в те руки. Даже если вызовут в Москву на награждение, то и тогда не факт, что оно дойдёт до адресата. Да и не поверит он ему. Это в книжках про попаданцев главный герой моментально выходит на руководство страны и начинает раздавать советы направо и налево, и все его слушают как мессию. В жизни всё будет с точностью до наоборот.

Да и стоит ли вмешиваться в ход истории, особенно так грубо? Вот предупредишь о чём-либо, и всё пойдёт по-другому, и не факт, что нам на пользу. Как говорил один мудрый человек, лучшее – враг хорошего. Так что не нужно лезть своими ручонками в такой тонкий механизм, как история. Пусть всё идёт так, как должно.

С такими мыслями я и уснул.

## Глава 2. За одного битого двух небитых дают

Первый вылет утром был на перехват самолёта-разведчика. Зловредная «рама»[6] постоянно висела над передовой, корректировала огонь немецкой артиллерии и наводила на наши позиции пикировщиков.

Подойти к ней до меня уже пытались, но фрицы, заметив приближение советских истребителей, просто уходили к себе, не дожидаясь, когда противник вскарабкается к ним на высоту. Да и живучая машинка была на редкость, так что бить её надо наверняка. Где-то читал, что были случаи, когда «рама» возвращалась на свой аэродром после таранного удара или буквально потеряв один из двигателей. В общем, несмотря на свою невысокую скорость, противник довольно неудобный.

Аэродром наш находился на окраине села Субино Житомирской области, и, учитывая, что линия фронта почти вплотную подошла к городу Коростень, то лететь здесь километров сорок. Едва взлетев, я начал набирать высоту. На шести километрах стало довольно холодновато. Если на земле было плюс восемнадцать, то здесь – столько же, но с противоположным знаком. Спасали зимний комбинезон и тёплые унты. Да ещё Кузьмич раздобыл зимние полётные перчатки и утеплённый шлемофон, так что не замёрзну.

Разведчика заметил издали. «Рама» неспешно нарезала круги метров на пятьсот ниже меня. Похоже, меня заметили, и немец полез на высоту. Несмотря на кажущийся несуразный и хрупкий вид и откровенно низкую скорость, на высоте немец имел очень хорошую манёвренность, так что шансы увернуться от атаки истребителя, тем более одиночного, у него были. Вернее, были бы. Вот это самое «бы» фрицев и подвело.

Я не стал сближаться, а с уже привычной мне дистанции влепил очередь из пушки по кабине. Что хорошо, так это то, что кабина на «раме» большая, и стрелять по ней одно удовольствие. Вся эта летающая оранжерея брызнула остеклением, и разведчик, беспорядочно кувыркаясь, устремился к земле.

Представляю, какое сейчас ликование там внизу, в окопах. Осмотревшись ещё раз, я развернулся в сторону дома.

Только успел доложить о выполнении задачи, как поступил приказ готовиться к новому вылету. На этот раз идём бомбить переправу. Вернее, бомбить её будут пять И-153, пара И-16, которым под крылья подвесили по две бомбы-сотки, Саня Мартынов на своём «ильюшине» как основная ударная сила, ну а я, как всегда, буду их прикрывать. Потом, отбомбившись, ко мне присоединятся оба «ишачка». К счастью или нет, но бомбодержателей на «яке» не было.

На переправу вышли точно. Через небольшую речушку с топкими берегами немцы проложили понтонный мост. Вот он и был нашей целью. Едва приблизились, как нам навстречу потянулись густые трассеры – от автоматических зенитных пушек. Сразу же один из И-16 вспыхнул как свечка и рухнул в лес. Вот из-под капота одной из «чаек» вырвалось пламя, и пилот направил горящую машину на лупящую в бешеном темпе зенитку.

«Ил» Мартынова пёр как танк, оправдывая своё прозвище. Не знаю, видит ли пилот то, что творится вокруг его машины, но со стороны зрелище не для слабонервных. Штурмовик будто опутан паутиной трассеров. Вот с направляющих сорвались РС и понеслись к другому берегу на позицию зениток, а следом посыпались бомбы, разнося в щепки переправу.

Следом за «илом» от своего груза избавились остальные, высыпав бомбы на подходы к переправе. Сделали ещё пару заходов, пройдясь огнём пушек и пулемётов вдоль дороги, по которой, на свою беду, подходила к переправе очередная колонна немецкой пехоты. Расстреляв весь боекомплект, осуществлявшие штурмовку самолёты развернулись на обратный курс.

И тут зенитный огонь внезапно прекратился. Прекращение огня зениток могло означать лишь то, что в непосредственной близости находятся немецкие истребители. Я ещё активнее закрутил головой, высматривая опасность. И… прошляпил. Немцы атаковали не в своей излюбленной манере – сверху, – а снизу. Четвёрка «мессеров» зашла с бреющего полёта и с ходу зажгла одну из «чаек». Мартынов на своём штурмовике в самый последний момент смог увернуться.

«Мессеры» сразу полезли на высоту. Уже бросая истребитель на перехват, я заметил, как чуть в стороне набирает высоту четвёрка фрицев, а восточнее наверх лезет ещё одна пара. Итого получается десять фрицев против нас шестерых, а учитывая, что у остальных всё было расстреляно до железки, то против меня одного.

Я успел с большой дистанции свалить один «мессер», остальные резко развернулись и пошли в атаку, сокращая дистанцию. О других самолётах они, казалось, забыли.

– Саня, уводи остальных, я прикрою! – проорал я в эфир, уворачиваясь от атаки.

– Илья, отобьёмся! Да твою ж…

«Ил» Мартынова вильнул в сторону, когда прямо над фонарём кабины прошёл трассер. Странно. Немец вполне мог свалить штурмовик, но не сделал этого, а лишь, так сказать, обозначил намерения. Да и остальные тоже не стремились атаковать другие краснозвёздные машины, но плотно занялись мной. Всё страньше и страньше.

– Не отобьёмся! Уходите! «Семёрка»! Собирай всех, и прикрывайте «полста третий»![7]

На «ишачке» с бортовым номером 7 стоял лишь приёмник, это у нас с Мартыновым были полноценные приёмо-передающие радиостанции.

– Да как их соберёшь, когда они не слышат?! – в отчаянии прокричал Мартынов. На «чайках» вообще никаких радиостанций не было.

– Саня, мне по барабану! – прорычал я в ответ, всаживая очередь из пулемётов в брюхо подвернувшегося фрица. – Хоть причиндалами своими маши из кабины, но чтоб духу вашего здесь не было! Эти по мою душу здесь! Останетесь – и вас сожгут! Кто воевать дальше будет?! Всё, валите отсюда, мешаете! И не поминайте лихом, если что!

Похоже, меня всё же поняли. «Ил» Мартынова покачал крыльями и со снижением пошёл на восток. К нему тут же присоединился И-16. Оставшиеся три «чайки» крутнулись было в сторону свалки, в которую превратился бой, но опомнились и поплелись следом. Их никто не преследовал, а значит, моё предположение, что немцы устроили охоту на истребитель Як-1 с бортовым номером 13, подтвердилось. Ну, суки, сейчас я вам покажу, что такое чемпион по высшему пилотажу со школой пилотирования, опередившей вашу на несколько десятилетий!

Нет, немцы отнюдь не цыплята беспомощные и воевать умеют. Их ошибкой было то, что они набросились на меня кучей. Атаковали бы парами, и я точно долго не продержался бы. Как говорил нам инструктор по рукопашному бою (занимался я в секции в лётном училище, факультативно, так сказать), чем больше против вас нападающих, тем хуже для них. У вас, в отличие от них, свобода перемещения и принятия решений, а они лишь мешают друг другу. Ну что же, есть где разгуляться. Тем более двух я уже вывел из боя. Один догорает на земле, а второй, жирно дымя, со снижением ушёл на запад.

Сложно сказать, сколько времени занял воздушный бой. Во всяком случае, мне показалось, что несколько часов. Немцы никак не ожидали от меня боя на вертикалях, на которых считали себя хозяевами. Пилотаж был буквально за пределами всех возможных ограничений. Я всем своим телом чувствовал, как трещат от перегрузок элементы конструкции «яка». Глаза застилала кровавая пелена.

Немцы, похоже, были хорошо осведомлены о том, как я их ссаживаю на дальних дистанциях, и старались не отдаляться, при этом активно мешая друг другу. Одного неосторожного, решившего выйти из боя и осмотреться, я сбил короткой пушечной очередью.

Стрелял я, стреляли по мне. Вот брызнула осколками приборная доска. Обожгло голову чуть выше виска, и по щеке потекло что-то липкое и тёплое. Прямо перед носом истребителя на миг промелькнул худой силуэт «мессера», но мне хватило этого мгновения, чтобы всадить в него очередь. Буквально затылком почувствовав холодок, я резко бросил машину в сторону. Трассеры прошли мимо, но по бронеспинке что-то довольно сильно ударило. Благодаря своему манёвру я оказался в хвосте у замешкавшегося фрица, чем сразу воспользовался. Горит, бубновый!

«Мессеры» вдруг как-то разом бросились врассыпную. Это они что, меня, что ли, испугались? А, нет. С востока приближались несколько «ишачков». Ну спасибо вам, братья! Без вас мне бы точно хана.

Вдогонку фрицам выпустил остатки боекомплекта и… попал. Попал!!! Один из «мессеров» кувыркнулся в воздухе и врезался в землю. Ну, как говорится, земля тебе асфальтом, тварь!

Только сейчас почувствовал, как трясёт мой «як». Да и вид у машины, что называется, далёк от идеального. Плоскости все в дырах, двигатель работает с каким-то скрежетом и повизгиваниями, на месте приборной панели большая дыра. Не, ребята, я домой.

Самая большая загадка – это то, как я вообще долетел до аэродрома. На последних километрах двигатель начал работать рывками, а истребитель буквально бился в руках как взбесившийся мустанг. Садился я с ходу, не выпуская шасси: судя по состоянию плоскостей, далеко не факт, что они бы вышли. Уже перед самой землёй двигатель будто бы вздохнул с облегчением, что смог дотянуть до аэродрома, и окончательно встал. Не скажу, что родная земля встретила меня ласково. Удар был очень даже чувствительный.

Подняв облако пыли, «як» наконец-то остановился. Откинуть фонарь не получилось: похоже, заклинило. И это просто счастье, что самолёт не загорелся: фиг бы я смог из него выбраться. Подёргав ручку, я бросил это бесполезное занятие. Вон народ бежит, сейчас откроют.

Первым закономерно подбежал Кузьмич. Вот что интересно: у него же комплекция явно не легкоатлета, а несётся быстрее всех. Следом за старшиной бежали Саня Мартынов, а потом и остальная немаленькая толпа.

Совместными усилиями фонарь сорвали.

– Ранен?! – спросил Федянин.

Видимо, видок у меня был тот ещё, потому что во взгляде Кузьмича была неподдельная тревога.

– Не дождутся, – хрипло ответил я.

Блин, а в горле-то пересохло. Попробовал снять шлемофон и зашипел от резкой боли.

Тут же, у самолёта, подбежавшая врач вытащила мне из-под кожи на голове впившийся туда осколок стекла, обработала рану и наложила повязку. Теперь я как герой той песни про Щорса: «Голова обвязана, кровь на рукаве».

Федянин несколько раз обошёл вокруг разбитого «яка» и лишь горестно качал головой. Дождавшись окончания процедур, он подошёл ко мне.

– Сколько?

– Пять, если подтвердят. И один с дымом ушёл, сволочь.

Я глотнул тёплой воды из протянутой кем-то стеклянной фляжки.

– Илья, тут к тебе корреспондент приехал. На КП сейчас.

Я кивнул в ответ и обошёл вокруг самолёта. Да, похоже, отлетался «яшка». На мой вопросительный взгляд Кузьмич лишь отрицательно покачал головой. Вот я и безлошадный. Похлопав не раз выручавший меня истребитель по разбитому фюзеляжу, я пошёл в сторону КП.

Ожидавшего меня корреспондента я узнал сразу. Ещё бы мне его не узнать, если я учился в школе, пионерская дружина которой носила его имя, и его большой портрет висел прямо напротив входа. Аркадий Петрович Гайдар.

> Из серии очерков «Есть такая профессия – Родину защищать!»

> А. Гайдар. Газета «Комсомольская правда», июль 1941 года

> Воздушные рабочие войны

> Рядом со мной сидит совсем молодой парень и, щурясь и чуть заметно улыбаясь, смотрит в синее-синее бескрайнее небо. Его голова перебинтована и сквозь бинты немного проступило кровавое пятно. Он только что вернулся из тяжёлого боя, где и получил лёгкое ранение.

> Ему всего двадцать два года, а он уже по праву может считаться самым результативным асом наших военно-воздушных сил. В последнем воздушном бою, где он прикрывал своих товарищей, разбомбивших вражескую переправу и колонну техники, он в одиночку уничтожил пять гитлеровских стервятников, что поганили своими крестами наше чистое небо. А несколькими днями ранее также в одиночку в одном бою вогнал в землю семь немецких самолётов. Всего на счету этого парня уже двадцать воздушных побед.

> Общаться с ним очень легко. У него весёлый открытый характер. Но весёлый он только с друзьями. Врагам нашей Родины от общения с ним совсем не весело.

> Это сержант Илья Копьёв, лётчик-истребитель N-го полка.

> – Скажи, а страшно было выходить одному против такой своры? – спросил я его.

> – Страшно, – признался он. – Но ещё страшнее было подвести своих товарищей. Страшно было упустить этих гадов. Ведь они продолжили бы нести смерть и разрушения нашей Родине. А вообще, смелый не тот, кто ничего не боится, смелый тот, кто преодолевает свой страх.

> – Расскажи про свой подвиг.

> – Подвиг? – усмехнулся он. – Какой же это подвиг? Это моя работа, которую я стараюсь выполнять максимально качественно. Вот есть сталевар, он рабочий мартеновского цеха. Есть колхозник, он рабочий сельского хозяйства. А мы, лётчики, воздушные рабочие войны. Профессия у нас такая.

> – Это что же за профессия такая? – удивился я.

> – Есть такая профессия, Аркадий, – мы с ним как-то сразу перешли на «ты», – Родину защищать!

> Он хлопнул меня по плечу и чему-то улыбнулся. И в этот самый момент у него был взгляд не двадцатидвухлетнего парня, а человека, прожившего долгую жизнь и обладающего большим жизненным опытом.

> Мы долго ещё беседовали с Ильёй, и вот что он сказал:

> – Сейчас отдельные несознательные и слабые духом личности, увидев временные, вызванные внезапностью нападения успехи на фронте Германии и её союзников, начинают впадать в панику. Хочу обратиться к ним. Успокойтесь, Германия уже проиграла. Она проиграла двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года. Этот день можно назвать днём начала конца Третьего рейха. Немцы совершили огромную ошибку – пожалуй, самую большую за всю свою историю, – напав на Советский Союз. Ещё никому не удалось победить Россию. И так будет впредь и навеки.

> Мы, русские, не начинаем войн. Мы их заканчиваем. И заканчиваем мы их в поверженных столицах государств, напавших на нас. И я свято верю в то, что пройдёт не так много времени, и в поверженном Берлине, на закопченной стене их Рейхстага, над которым будет реять наше красное знамя, я смогу написать: «Развалинами Рейхстага удовлетворён!» А рядом уже будет другая надпись: «Дошли!» – и ниже подпись: «Рядовой пехоты Ваня». И мне не будет завидно оттого, что он меня опередил. Потому что мы с ним братья. Братья по оружию.

> А значит, работайте, братья! Приближайте тот самый час нашей общей Победы и верьте: ВРАГ БУДЕТ РАЗБИТ! ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ!

> Из воспоминаний гвардии полковника в отставке С. Г. Тимохина

> Центральный архив МО СССР, 1978 год

> Когда мы окончательно поверили в то, что победим? Да мы в это верили с первых же минут войны. И верили до самого последнего дня. Но, пожалуй, больше всего укрепил нашу веру один увиденный нами воздушный бой, произошедший буквально над нами в первые дни войны.

> К тому времени мы постоянно отступали, стараясь хоть ненадолго задержать немцев на различных рубежах. В тот день заняли мы оборону возле небольшого хутора. Выкопали стрелковые ячейки, разместили пару уцелевших сорокапяток на флангах. Мы тогда не знали, что чуть в стороне от нас немцы навели переправу и по ней перешли на наш берег. По сути, мы уже были в окружении.

> И вот где-то в обед над нами пролетели несколько краснозвёздных самолётов и принялись атаковать кого-то за небольшим леском. А надо сказать, что нашу авиацию мы в первые дни войны почти и не видели, зато немецкая висела над нами постоянно. Что там наши бомбили, нам видно не было. Видели лишь, как вспыхнул один из наших самолётов, а за ним следом – ещё один. Кулаки сжимались от бессилия и ярости, когда мы видели, как гибнут наши соколы. Но, несмотря на потери, что-то там всё же разбомбили, потому что в той стороне в небо поднялись несколько столбов чёрного дыма.

> Откуда появились немцы, мы и не поняли. Как из-под земли выскочили словно черти аж десять немецких истребителей и тут же сбили ещё один самолёт с красными звёздами на крыльях. Остальные наши развернулись и полетели на восток.

> То, что произошло потом, иначе как чудом не назовёшь. Один из краснозвёздных истребителей остался и закружил с немцами в небе. Вот один из самолётов вспыхнул свечкой и понёсся к земле. Мы подумали, что всё, нашего сбили (с земли сразу и не разберёшь, где чей самолёт), но бой в небе продолжался. Вот ещё один вывалился из карусели и, сильно дымя, полетел на запад.

> А потом самолёты с крестами начали падать на землю один за другим. Нам всё хорошо было видно, потому что воздушный бой шёл почти что над нами.

> Один из немецких самолётов упал прямо перед нашими позициями, воткнувшись носом в землю. Пять сбитых врагов насчитали мы. И это притом, что наш был один. А если бы их было хотя бы двое, то из фрицев вообще никто не ушёл бы.

> Помощь к нашему соколу подошла, когда немчура уже смазала пятки салом и драпанула. Да только наш лётчик просто так их не отпустил, свалил ещё одного вдогонку.

> Наш лейтенант тут же бросился к телефону, благо связь тогда ещё была, и доложил об увиденном.

> Вот тогда-то мы и поняли, что немцев бить можно и нужно, даже если у них численное преимущество…

Уехали мы с Гайдаром вместе, рано утром, переночевав в полку. Пришёл приказ сдать оставшуюся материальную часть соседям, а остатки полка выводились на переформирование. Меня же вызывали в штаб дивизии – полагаю, для того чтобы потом отправить в Москву на награждение.

Вот уж никогда бы не подумал, что стану Героем Советского Союза. Последних пять сбитых мне всё же засчитали. Правда, с передовой сообщили о шести сбитых, но падения одного из «мессеров» никто не видел, так что он в зачёт не пошёл.

Удивило то, насколько быстро прошли по инстанциям бумаги на награждение. Видимо, на фоне военных неудач срочно понадобились герои, и меня решили сделать одним из них. Придётся, как говорится, соответствовать.

Гайдар вёз материал в газету. Мы долго с ним беседовали. Пришлось довольно сильно напрячься и, как говорится, фильтровать свои слова. Но вроде справился. Во всяком случае, судя по выражению лица Аркадия, говорил правильно, так сказать, в духе времени.

Он успел перед визитом к нам в полк раздобыть фотографии моего первого воздушного боя, и даже то самое фото, напечатанное в дивизионной газете, на котором я на своём «яке» гоню перед собой толпу немецких пикировщиков.

С Гайдаром мы как-то сразу нашли общий язык и с первых же минут перешли на общение по именам. Я когда-то читал, что он был чуть ли не психом-маньяком. Ну не знаю, мне он показался вполне вменяемым человеком. Теперь главное – не дать ему погибнуть 26 октября 1941 года.

До штаба дивизии добрались ближе к обеду. Несколько раз пришлось съезжать с дороги в лес, укрываясь от пролетающих над нами немецких самолётов. По дорогам шло много гражданских, бегущих от войны, и асы люфтваффе с удовольствием охотились на мирных людей, безнаказанно расстреливая колонны беженцев. Наших самолётов в небе либо не было видно, либо они прилетали уже поздно, и немцы благополучно ретировались к себе.

В штабе до меня, казалось, никому не было никакого дела. Командира дивизии срочно вызвали в штаб фронта, а начальник штаба с красными от недосыпа глазами лишь махнул рукой и распорядился выписать мне документы для поездки в Москву, в штаб ВВС РККА. Ещё пару часов заняла бумажная волокита, и вот я наконец-то выбрался из суеты штабных коридоров на свежий воздух.

Гайдар сразу по приезде ушёл в политотдел, находящийся в боковом пристрое к штабу, и завис там. Ну а я расположился в курилке напротив входа в политотдел, благо там никого не было. Захотелось посидеть на свежем воздухе. Когда Аркадий закончит свои дела и выйдет, непременно сразу меня увидит.

Солнце пригревало, и я не заметил, как задремал.


– Сержант! Это что ещё такое?! Ну-ка встать!

Я так сразу и не понял, что обращаются ко мне. Спросонья забыл, что я уже не подполковник запаса, а простой сержант. Да и отвык я как-то от подобного обращения.

Открыв глаза, увидел стоящего передо мной лейтенантика с красным от натуги лицом. По всему было видно, что это штабной. Вот поставьте рядом двух абсолютно одинаково одетых офицеров, и человек, много лет прослуживший в армии, безошибочно скажет вам, кто из них штабной, а кто – строевой. Есть в штабных что-то этакое, неуловимое взгляду, что отличает их от других. Этот же представитель штабной братии был одет в безукоризненно выглаженную форму, сияющие на солнце сапоги и перетянут новенькой портупеей.

Кряхтя, как старый дед, я нехотя встал с лавочки, на которой нечаянно задремал. А вообще странно, что он наехал на меня в курилке. Есть неписаное правило, что в курилке, как на водопое в дикой природе, хищники (старшие по званию) не трогают слабых (тех, у кого звание ниже). Или пока такого правила нет?

– Извините, товарищ лейтенант, задремал нечаянно.

Я изобразил, насколько мог, виноватое выражение лица. Как говорится, подчинённый пред ликом начальника должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не вводить начальство во смущение.

– Где ваш головной убор, сержант?! – продолжал орать красномордый, – На гауптвахту захотели за нарушение формы одежды?!

Я смотрел на него как на идиота. Какая, на хрен, форма одежды, когда война идёт, и идёт пока явно не так, как нам хотелось бы. Может, он контуженый? Да вроде непохож. Он, судя по его лощёному виду, и под бомбёжкой-то ни разу не был.

– Пилотка на повязку не налезает, товарищ лейтенант.

Пилотка и правда всё время норовила свалиться с бинтов на голове, и я заткнул её за ремень.

– Какая повязка?! – истерично заорал лейтенант. – Да ты симулянт! Замотал голову тряпкой и думаешь уклониться от своего священного долга бойца Красной армии! Под трибунал пойдёшь!

Всё, надоел, красавчик. Быстро осмотревшись по сторонам, делаю шаг к красномордому и резко втягиваю его за портупею в курилку. Он и среагировать не успел, когда я нанёс ему молниеносный удар в солнечное сплетение. Усадив выпучившего глаза и пытающегося поймать хоть каплю воздуха широко открытым ртом лейтенанта на скамью, я склонился к его уху.

– Слышь, ты, щегол пестрожопый. У меня сбитых больше, чем у тебя зубов во рту. – (Обратил внимание, что у лейтёхи нет переднего зуба.) – Я с первого дня воюю и сбиваю немцев, в отличие от тебя. А ты научись общаться с людьми, иначе когда-нибудь нарвёшься не на такого доброго, как я. А сейчас посиди и подумай.

Я уже увидел выходящего из двери Гайдара, оглядывающегося по сторонам, очевидно, в поисках меня.

– О, Илья! – Аркадий быстрым шагом направился в мою сторону. – Ты документы все получил? – И после моего утвердительного кивка продолжил: – Тогда поехали быстрее. Сейчас машина на станцию пойдёт, и я договорился, чтобы и нас захватили по пути. А что здесь происходит? – заметил он наконец лейтенанта, сидящего в неестественной позе.

Я рассказал ему о случившемся и предложил уехать побыстрее.

– Ты, Илья, иди-ка вон к той полуторке, – кивнул он в сторону грузовичка, который сейчас чем-то загружали, и сел рядом с лейтенантом. – Я сейчас подойду. Ты иди, нам тут поговорить надо.

Подходя к полуторке, я обернулся. В курилке Гайдар что-то говорил более-менее пришедшему в себя штабному, а тот только согласно кивал головой, пару раз бросив в мою сторону удивлённые взгляды.

Уже когда разместились в кузове на тюках, Аркадий повернулся ко мне.

– Илья, вот ты вообще нормальный? Ты знаешь, что за такие дела трибунал бывает? Ты на хрена этого мудака ударил? И это ещё кое-кто меня называет психом. Да я ангел рядом с тобой. Хорошо ещё лейтенант оказался с мозгами и, когда узнал о твоих делах, согласился замять дело. Ты сам-то головой думай иногда, а то повстречаешь какого-нибудь принципиального и поедешь туда, где дед Макар телят не пас.

Я сидел, опустив голову. Правильно всё говорит Аркадий. Надо быть осторожнее. Как говорится, тут вам не там. Заверил Аркадия, что всё понял и осознал, и дальше мы ехали молча, глядя по сторонам.

На станции творился если и не бардак, то что-то близкое к этому. Огромная толпа гражданских, желающих уехать подальше от войны, буквально затопила прилегающую к вокзалу площадь. На перрон никого не пускали стоящие в оцеплении милиционеры. Сейчас там шла погрузка в санитарный поезд раненых из местного госпиталя.

Кое-как мы смогли пробиться к начальнику станции.

– Часа через три подадим эшелон, и я вас на него пристрою, – сказал он, перед тем внимательно изучив наши документы. – Как там, тяжко? – кивнул он головой в сторону.

– Тяжко, но выдюжим, – ответил я, глядя на этого уставшего пожилого мужчину в форме железнодорожника. Похоже, он не спал уже несколько дней, принимая и отправляя составы.

С трудом найдя свободный пятачок в здании вокзала, разместились и перекусили тем, что положили в дорогу повара в полку. В штабе дивизии, из которого пришлось поспешно уехать, ни позавтракать, ни пообедать не получилось, и желудок уже настойчиво требовал пищи.

Пока я нарезал хлеб, полкруга умопомрачительно пахнущей колбасы и открывал банку консервов, Аркадий успел раздобыть чайник с кипятком. У него в командирской сумке нашлось немного заварки в бумажном кульке и комковой сахар в холщовом мешочке. После того как утолили голод, окружающая действительность перестала быть чрезмерно мрачной. Жизнь, как говорится, налаживается.

– Бежите, значица, – даже не спросил, а ехидно констатировал сидящий рядом тщедушный старичок с седой куцей бородёнкой, в видавшем виды пиджаке.

– По служебной надобности, отец, – опередил я пытавшегося ответить что-то резкое Гайдара.

– Так оно ж получается, что надобность-то ваша там, где вороги, а вы в другую сторону навострились. – Дедок, прищурившись, смотрел на нас. – Что же вы, ироды, нас не обороняете? Землю нашу на поругание бросаете?

– Это временно, отец. Уж больно силён немец, да и напал внезапно, прикрывшись договором о мире. Ты же, поди, и сам знаешь их подлую натуру. А немца мы разобьём. Сколько их приходило к нам с войной? И немцы, и поляки, и французы. И всех их били. Так что даже не сомневайся. Вот соберёмся с силой и вломим им. Так уж у нас на Руси заведено, что мы долго раскачиваемся, да больно бьём.

## Глава 3. Москва

Нашу поездку в поезде комфортной не назвал бы даже обладатель самой богатой фантазии. Поезд плёлся с черепашьей скоростью, подолгу ожидая на станциях, когда пройдут встречные эшелоны, идущие к фронту, или обгонят санитарные составы, везущие в госпитали раненых. Но всё же, как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Зато было время подумать в относительно спокойной обстановке. Я всё чаще и чаще задумывался, что, может, попробовать всё же пойти по пути бесчисленной армии попаданцев, которых, если судить по прочитанным мной книгам, тут, в сорок первом году, ну просто завались. Буквально плюнуть не в кого, чтобы не попасть в попаданца. И все они в едином порыве дают советы Сталину, поют песни Высоцкого, прилаживают куда только можно командирскую башенку и внедряют промежуточный патрон и прочий ядрён батон.

Проблема только в том, что советчиков у Сталина и без попаданцев хватает, и, судя по результату, советчиков не самых плохих. Высоцкого тоже перепеть не получится. Что у меня-Силаева, что у меня-Копьёва с музыкальным слухом были, мягко говоря, не самые дружеские отношения. Да и, если честно, хоть я и слушал иногда под настроение песни Высоцкого, но вот так, чтобы помнить, этого не было. Башенку с патроном и соответствующим батоном изобретут и приладят куда следует и без меня.

В этом вопросе меня всегда поражала наивность авторов. Ребята, чтобы что-либо изобрести и внедрить в производство, надо решить массу сопутствующих проблем, попутно изобретая и внедряя что-то ещё, не менее нужное. Заодно неплохо было бы с нуля создать несколько новых отраслей промышленности. А так, чтобы трах-бах – и на коленке сляпать МБР[8] и шарахнуть ею по Берлину, не получится. Тут найдётся работёнка для рук и мозгов и металлургам, и радиотехникам, и машиностроителям, и просто строителям (а где и в каких условиях вы собираетесь выпускать такую высокотехнологичную вундервафлю?), и учителям, и врачам и много кому ещё.

Так что буду руководствоваться одной из заповедей врачей – не навреди, – и пусть будет, что должно.

Сколько бы ни длилась поездка, но она рано или поздно заканчивается. Вот и мы с Гайдаром наконец-то в Первопрестольной.

О Москве начала войны в моё время говорилось достаточно много. И писали, и в фильмах показывали. Правда, в основном это касалось периода, когда немцы вплотную подошли к городу и началась паника. Тем интереснее мне было посмотреть на Москву образца августа 1941 года.

Город уже бомбили, и местами были видны следы разрушений. Заложенные мешками с песком витрины магазинов, перекрашенные здания с нарисованными фальшивыми фасадами. Даже на асфальте площадей были нарисованы крыши домов, чтобы сбить с толку немецких лётчиков. На Москва-реке на якорях стояли плоты с размещёнными на них макетами домов. Целая улица получилась.

А я смотрел на лица москвичей. В них не было паники и обречённости. Сводки Совинформбюро ежедневно сообщали об очередных оставленных городах, но люди верили. Жили и верили в Победу. Уже началась эвакуация из города женщин и детей, но народа на улицах было достаточно. Люди шли на работу, в магазины и даже в кинотеатры, в которых помимо художественных показывали обороннообучающие фильмы и боевые киносборники. У многих через плечо висели сумки с противогазами.

А через три с половиной месяца по этим улицам пройдут войска, идущие с парада на Красной площади прямо на передовую. И этот парад, ставший легендарным, вселит в сердца и души всех советских людей полную уверенность в том, что выдюжим, выстоим, преодолеем и победим.

Пока добирались до штаба ВВС РККА, нас несколько раз останавливал патруль для проверки документов. У входа в штаб мы расстались. Аркадий сразу направился в редакцию, но оставил мне номер своего домашнего телефона (кучеряво живёт, по нынешним меркам) и настоятельно просил позвонить сразу, как только выпадет такая возможность. Ну а после награждения приглашал к себе в гости.

В штабе, когда я предъявил свои документы, просто не поняли, что со мной делать. Дежурный несколько раз куда-то звонил по телефону, потом вообще отправил посыльного, и вот спустя почти полтора часа за мной пришёл лощёный лейтенант и жестом велел идти за ним. Было видно, что он ну очень хочет высказаться по поводу моего внешнего вида, но сдерживается. Видимо, списывает всё на фронтовую вольницу.

Остановившись перед массивной дверью, он кивком показал мне на неё.

– Вам туда, сержант. – И, убедившись, что я его понял, повернулся и ушёл.

За дверью оказалась приёмная командующего ВВС РККА генерал-лейтенанта авиации Павла Фёдоровича Жигарева[9].

В отличие от своих подчинённых, во всяком случае, некоторых, он принял меня хорошо, невзирая на мой несколько помятый внешний вид.

– Так вот ты какой, герой. – Он вышел из-за стола и вплотную подошёл ко мне. – Ну, проходи, присаживайся. Сильно зацепило? – кивнул командующий на мою повязку на голове.

– Не очень, товарищ генерал-лейтенант, царапина. Надо бы снять, да присохла. Боюсь, кровить начнёт. Хотел в санчасть обратиться, чтобы сняли, да не знаю, где она тут есть.

– Ну, с этим мы тебе поможем. От меня сразу в наш госпиталь отправим, чтоб осмотрели как полагается. А сейчас давай рассказывай, как воюется, как сумел столько немцев посбивать.

– Да как-то так само получилось, товарищ командующий, – пожал я плечами. – Взлетел, сбил и обратно вернулся.

– Ну ты и сказанул, – рассмеялся Жигарев. – У всех бы так запросто получалось. Мне тут доложили, что ты очень метко стреляешь с большой дистанции. Это как? Мы ведь учим, что нужно сблизиться с противником для точного огня.

– Это, наверное, потому, что я нигде, кроме аэроклуба, не учился и не знал об этом, – улыбнулся я. – Но я исправлюсь, товарищ командующий.

– Я те исправлюсь, – шутя погрозил мне кулаком Жигарев. – Исправится он. Ты мне вот что скажи, сержант: как дальше немца бить будем?

– Думал я об этом. Есть мысли на этот счёт.

– Ну-ка, ну-ка, давай излагай, – явно заинтересовался главком ВВС.

Я вкратце изложил идею о создании эскадрильи для выполнения задач по завоеванию господства в воздухе на отдельных участках фронта. Своего рода воздушный спецназ. Ну не хочу я воевать как все, как принято.

Жигарев откинулся на стуле и, задумчиво глядя на меня, пробарабанил пальцами по столу.

– Совсем недавно такую же идею высказал товарищу Сталину Супрун[10]. Ему было поручено сформировать из лётчиков-испытателей истребительный полк особого назначения. К сожалению, сам Супрун погиб, но его полк воюет, и достаточно успешно. Так что идея вполне жизнеспособна. А почему именно эскадрилья, а не полк?

– Эскадрилья более манёвренна. У эскадрильи не будет постоянного места дислокации. Прилетели в нужный район, расположились на базе уже имеющихся авиаподразделений, устроили террор противнику и улетели. Задачей будет свободная охота. А ещё я предлагаю придать самолётам эскадрильи особую окраску. Например, выкрасить в красный цвет оконечности крыльев. Это деморализует немцев и позволит в случае необходимости дезинформировать их.

– Это как? – удивился Жигарев.

– Тут всё просто, товарищ генерал-лейтенант. Для начала приучим немцев к тому, что там, где появляется эскадрилья, в скором времени начинается наступление. А потом, если того потребует ситуация, возвращаем своим самолётам стандартную окраску и улетаем, а на месте оставляем перекрашенную в наши цвета местную эскадрилью – демонстрировать наше присутствие. Пусть немцы ждут удара там, где не планируется. Конечно, это можно будет провернуть раза три-четыре, пока не раскусят, но оно того стоит.

– Знаешь, сержант, разговариваю с тобой, а такое ощущение, что говорю как минимум с полковником. Дельные мысли у тебя. Изложи-ка ты их мне в форме докладной записки. Будем думать, что дальше делать. Во всяком случае, сформировать одну эскадрилью в любом случае сможем.

Мне предоставили отдельную комнату, и я засел за бумажную работу. Итак, за основу возьмём эскадрилью трёхзвеньевого состава. В каждом звене две пары. Итого имеем двенадцать машин плюс самолёт командира эскадрильи и его ведомого – всего четырнадцать истребителей. Естественно, самолёты хотелось бы не серийные, а улучшенные. На каждую машину один техник и один оружейник. При этом оба должны быть, что называется, взаимозаменяемые. Итого обслуживающего персонала двадцать восемь человек. И необходим минимум один транспортный самолёт для перевозки технической службы и расходников.

Приведя всё, что называется, в удобоваримый вид, отдал докладную адъютанту командующего и с сопровождающим отправился в госпиталь ВВС. Повязку мне отмочили и аккуратно сняли. Страшного ничего не было, поэтому уже почти зажившую рану обработали и отпустили с миром. Хоть нормально головной убор надену, а то надоело уже сверкать бинтами.

После госпиталя вернулись в штаб, где в строевом отделе зачитали приказ о присвоении мне звания младшего лейтенанта и награждении меня орденом Красной Звезды за мой последний бой и медалью «За боевые заслуги» за сбитый самолёт-разведчик. Причём за «раму» представление к медали написал командир стрелковой дивизии, которую эта самая «рама» долго терроризировала. А я читал, что наградные очень долго ходили по инстанциям. Или, может быть, это просто мне так повезло?

Ну а затем мне выдали новое обмундирование, уже командирское, разместили в гостинице, выдали талоны в ресторан, пропуск по городу и велели ждать. Награждение планировалось через пять дней, так что было время отдохнуть и подумать, как жить дальше. Единственно, что попросили, в случае если куда отлучусь, по телефону ставить об этом в известность дежурного по штабу.

В гостиничном номере я первым делом залез в ванну и больше часа отмокал. Вот в чём счастье, но поймёт это лишь тот, кто был долго лишён такой радости, как возможность нормально помыться. В ресторан я спускался уже гладко выбритым, пахнущим щедро вылитым на себя одеколоном, в новенькой, ещё толком не обмятой форме с орденом и медалью слева на груди.

Бросив взгляд в большое, в два роста зеркало, невольно залюбовался. Всё же многое во мне осталось от Копьёва. Мальчишество какое-то. Вот стал бы я-Силаев буквально с щенячьим восторгом воспринимать то, что в петлицах у меня сияет по одному кубарю младшего лейтенанта? Нет, наградам я был рад, тем более что их честно заслужил, но повышение меня-подполковника до младлея воспринимал с иронией. А вот для Копьёва это было очень серьёзным шагом в карьере. Ну а, судя по отражению в зеркале, я, что называется, «красавчег».

Вообще, у Силаева и Копьёва оказалось на удивление много общего. Даже родились мы с ним в один день – 24 марта. Всё детство и юность Копьёва прошли в Саратове, в детском доме. Своих родителей он не помнил, но по рассказам воспитателей знал, что они умерли в двадцатом во время эпидемии испанки[11]. Соседство с Республикой Немцев Поволжья привело к тому, что он с самых ранних лет свободно говорил как на русском, так и на немецком языках. В школе учил английский, впрочем, без особого успеха.

Мои, Силаева, детство и юность также прошли в Саратове, но на четыре десятилетия позднее. Родители погибли во время сплава по одной из рек на Урале, когда мне было три с половиной года, и я остался жить с бабушкой и дедом со стороны мамы. С отцовой стороны никого у меня не было. Дед, лётчик, погиб в сорок первом, а бабушка умерла ещё до моего рождения. Вторая бабуля у меня была филологом и поэтому взялась за воспитание из внука всесторонне развитой личности. К десяти годам я вполне сносно говорил, кроме русского, ещё и на немецком, английском и французском языках.

Мой выбор, когда я заявил о желании поступить в лётное училище, бабушка с дедом восприняли спокойно, лишь пожелав мне подойти к учёбе со всей ответственностью и старанием. Кстати, знание трёх иностранных языков в военном училище не принесло мне особой радости: в дни, когда мои сокурсники постигали тонкости произношения и зубрили слова и тексты, я шёл в наряд. А учитывая, что иностранный язык был дважды в неделю, в наряды первые два года я ходил очень часто.

Местный общепит неожиданно приятно удивил. Несмотря на войну, кормили в ресторане гостиницы очень даже неплохо. Вот только кофе подкачал: судя по вкусу, цикория в нём было как бы не больше, чем самого кофе. При этом коньяк, которого я взял сто пятьдесят граммов, был просто божественным. Я вообще из всех алкогольных напитков всегда предпочитал именно коньяк. Конечно, за него пришлось заплатить отдельно, но оно того стоило, благо денежное довольствие мне выдали уже как командиру.

В оставшиеся до награждения дни меня дважды вызывали в штаб ВВС и ещё пару раз я сам выбирался в город. Просто ходил по военной Москве и смотрел – в основном на людей. Открытые чистые лица, в которых хоть и была заметна тревога, но не было обречённости. Военных патрулей тоже было предостаточно. Документы у меня проверяли раз десять точно.

Визиты в штаб ВВС дали понять, что моё предложение, похоже, нашло отклик. Во всяком случае, как я понял, уже решался вопрос с оснащением эскадрильи техникой и подбором лётного и технического состава. Попросил, если есть такая возможность, перевести в эскадрилью старшину Федянина. Также пока было непонятно, кто станет командиром.

А ещё меня взяли в оборот ребята из политуправления РККА. Всё же, как я понял, из меня делали героя и пример для подражания. Поэтому, наверное, и наградные так быстро утвердили. В принципе, дело нужное, особенно в такой не самый простой период.

Пришлось даже выступить на радио. Сама студия не впечатлила. В той своей жизни я частенько смотрел по интернету прямой эфир из студий радиостанций. Естественно, сравнивать то, что я увидел здесь, с виденным ранее было бы некорректно.

Накануне в политуправлении мне предложили помочь написать речь для выступления, но я отказался. Уж найду что сказать слушателям.

Меня усадили на стул за столом, на котором был установлен здоровенный, архаичного вида микрофон. Рядом, напротив точно такого же микрофона, сидела серьёзная девушка-ведущая.

– Здравствуйте, товарищ Копьёв, – поздоровалась она, вставая и протягивая мне свою ладошку.

Затем она объяснила мне, как будет проходить эфир, а это реально был прямой эфир. Она представит меня, я скажу небольшую речь, и на этом всё. М-да, в моём времени устроили бы целое ток-шоу, а здесь этого пока не умеют. А вот к лучшему это или нет, неизвестно.

На стене напротив загорелась зелёная лампочка. Эфир пошёл.

– Здравствуйте, товарищи радиослушатели! – бодрым голосом начала ведущая. – Сегодня у нас в студии у микрофона лётчик-истребитель N-го полка младший лейтенант Копьёв, который с начала боевых действий сбил двадцать самолётов противника. За умелые и решительные действия товарищ Копьёв представлен к званию Героя Советского Союза. Дадим слово нашему гостю.

– Здравствуйте, товарищи! – Я чуть подался вперёд к микрофону. – Жестокая и кровавая война пришла в наш с вами дом. Коварный враг, нарушив все взятые на себя международные обязательства, пришёл на нашу землю, чтобы разрушить всё то, что было построено руками народа, сбросившего с себя оковы рабства, чтобы сделать рабами тех, кто покрепче, и уничтожить тех, кто слаб. Но враг просчитался. Это им не Европа, это Россия! Здесь парадным маршем не пройдёшь! Здесь сама земля горит под ногами захватчиков! Много их приходило на нашу землю, и все они ощутили крепость русской стали в своём брюхе.

Двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года станет датой начала конца нацистской Германии. И через пятьдесят лет немцы будут вздрагивать в страхе от звука русской речи. Сегодня линия фронта проходит не только там, где трещат пулемёты и рвутся снаряды. Сегодня фронт проходит через каждый станок, через каждую ученическую и студенческую парту, через каждую соху в поле. От работы каждого зависит, насколько быстро придёт час нашей окончательной Победы! А значит, всё для фронта! Всё для Победы!

Сверху мне хорошо видны чёрные щупальца вражеских колонн, что топчут нашу землю. Во многих местах эти щупальца уже горят, источая смрадный дым, но остальные продолжают тянуться вперёд, чтобы задушить нас. И знаете, о чём я думаю, когда вижу их? Я думаю лишь о том, где мы их всех хоронить будем. Их Гитлер пообещал каждому своему псу русскую землю и железный крест. Ну что же, я думаю, надо помочь Гитлеру выполнить своё обещание. Каждой фашистской сволочи выделим клочок земли метр на два и два в глубину. Железных крестов не обещаем, но берёзовые гарантируем. А для гитлеровских стервятников даже не надо крестов на могилы, сойдут и на крыльях кресты.

В заключение своего выступления я хочу сказать всем бойцам на передовой и труженикам в тылу: ВРАГ БУДЕТ РАЗБИТ! ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ!


Награждение в Кремле прошло достаточно торжественно. Сталин выступил с речью, а потом Михаил Калинин, «всесоюзный староста», дедушка с айболитовской бородкой, вручил мне золотую медаль Героя Советского Союза и орден Ленина. Кроме меня различные ордена получили ещё четырнадцать человек. А после церемонии откуда-то появился Жигарев и повёл меня по кремлёвским коридорам.

Часто в книгах про попаданцев, которые я иной раз почитывал от нечего делать, рассказывалось о том, как попаданцы благоговели от визита к Сталину и прям каждой клеточкой чувствовали ауру власти в его кабинете. Может, я какой-то неправильный попаданец, но ничего подобного я не почувствовал. Колыхнулось где-то в глубине души что-то похожее на ликование, но, видимо, это была реакция копьёвской части сознания.

# Примечания

1

ФЗУ – фабрично-заводское училище.

2

Штаффель– эскадрилья. Тактическая единица люфтваффе в количестве 9—10 самолётов.

3

«Штука», Sturzkampfflugzeug– пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87» («Лаптёжник», Ю-87).

4

УТ-2– советский учебно-тренировочный самолёт предвоенного и военного периодов конструкции А. С. Яковлева, одномоторный двухместный моноплан, с тянущим винтом, низко расположенным свободнонесущим крылом, открытыми кабинами инструктора и ученика, расположенными тандемом, и неубирающимся в полёте шасси.

5

Внимание, в небе тринадцатый! (нем.)

6

«Фокке-Вульф Fw 189».

7

Бортовой номер Ил-2.

8

МБР– межконтинентальная баллистическая ракета.

9

Жигарев Павел Фёдорович(6 [19] ноября 1900, д. Бриково, Тверская губерния – 2 октября 1963, Москва) – советский военачальник, главный маршал авиации (1955). Главнокомандующий ВВС СССР (1941–1942, 1949–1957). Возглавлял Военно-воздушные силы Союза в самый тяжёлый первый период Великой Отечественной войны. Принимал непосредственное участие в планировании и руководстве боевыми действиями советской авиации в битве за Москву. Одновременно с июля 1941-го по апрель 1942 года – заместитель народного комиссара обороны СССР по авиации.

10

Супрун Степан Павлович– советский лётчик-испытатель, военный лётчик-истребитель. Проводил испытания самолётов И-16, И-180, Як-1, И-21, ЛаГГ-1, ЛаГГ-3, Supermarine Spitfire. Первый дважды Герой Советского Союза в Великой Отечественной войне (второй раз – посмертно). Погиб 4 июля 1941 года.

11

Испанка, или испанский грипп– общепринятое название гриппа во время масштабной пандемии, продолжавшейся с 1918-го по 1920 год. Заболевание поразило не менее 550 миллионов человек (около 30 % населения Земли). Число умерших от испанки достоверно неизвестно, различные оценки составляют от 17,4 млн до 100 млн человек.