О. Вольфсон
Обманы восприятия

© О. Вольфсон, 2023

© Оформление ООО «КнигИздат», 2023

Посвящается моей свекрови

Предыстория

Представьте дружную советскую семью. Отец и мать трудятся на военном заводе, бабушка помогает присматривать за двумя девочками. Разница в возрасте у сестер – десять лет. Живут они все вместе в приличной по тем временам трехкомнатной квартире. На стене в зале неизменно висит картина. Мрачная. То ли весна с размытой дорогой, то ли поздняя осень, где снег так и не может определиться – остаться ему или уже растаять. Девочки взрослеют. Бабушка по утрам делает им морковный сок, печет пироги. Папа любит своих дочерей. Правда, мама иногда с тоской поглядывает на мрачное полотно и тяжело вздыхает. Время мчится. И вот уже одна из дочек окончила первый класс, а другая сдала успешно вступительные экзамены в университет. Однажды летом к младшей из сестер подходит всезнающая и во все вникающая соседка. Она смотрит на девочку и участливо говорит: «Наслышана, как тебе трудно дается учеба, а вот твоя сестра с блеском поступила в университет! Она талантлива, впрочем, как и ее отец – художник Владимир Моргунов». Девочка плачет и отвечает, что их папу зовут Саша, да и фамилия у них совсем другая. «Нет! – восклицает соседка. – Благородные гены дают о себе знать. Твоя сестра – потомственная дворянка, а ты обычная дворовая девчонка, каких много!»

Глава 1
Знакомство

Зеркало – мой лучший друг, потому что, когда я плачу, оно никогда не смеется.

Ч. Чаплин.

* * *

В коридоре родильного отделения стояла молодая женщина и нежно поглаживала свой огромный, уже опустившийся живот. Неожиданно она засмеялась: по ее ногам, самопроизвольно вытекая, струилась прозрачная жидкость.

– Приятно видеть, как вы реагируете на неизбежное течение родов, – восхитился природной красотой и искренним смехом проходивший мимо нее молоденький врач-гинеколог.

– Ну, чего лыбишься? Ноги расставила! Зажми свою дыру! – заорала неопрятная санитарка.

Обнаружив беспорядок в своих владениях, она угрожающе смотрела на светлую лужицу. Пациентка с отходящими околоплодными водами испуганно сжалась. И тут же грязная, намотанная на длинную швабру тряпка, задевая мокрой слизью щиколотки будущей мамаши, остервенело заерзала по полу.

– Убирай тут за всякими: ноги раздвигают, дают кому попало, а потом – детей на помойку! – От громких окриков толстомордой хранительницы чистоты в роддоме стало тихо: роженицы в схватках передумали голосить.

– Простите, со мной это первый раз, двоих родила, но такого не было, – извинилась беременная и с надеждой на поддержку посмотрела на доктора, но тот смутился и, не умея противостоять хамству, опустив голову, ретировался.

– Тужься! Не торопись! Дыши! А теперь снова тужься! Представь, у тебя запор! Сри, не останавливайся! Можешь кричать – не молчи! – командовала опытная акушерка.

И вот наконец показалась обмотанная пуповиной темная головка. Затем и все остальное сморщенное тельце кровавого существа легко выскочило из чрева матери.

– Молодец! Поздравляю, у тебя девочка! Имя придумали?

Поинтересовалась не из любопытства, а просто потому, что так было принято. Обмыв новорожденную массу от слизи и крови, акушерка поднесла корчащееся создание к матери.

– Приложи ее к груди! Крепенькая, здоровенькая девочка, – похвалила она младенца. И снова спросила: – Как назовешь?

– Не знаю, буду ждать разрешения, – процедила роженица.

– Какого разрешения? – безразлично переспросила та.

– Мама и бабушка. Они должны дать разрешение на ее жизнь. Это моя третья дочь, тех двух они забрали, – ответила разродившаяся.

– Послеродовая депрессия, – уверенно ввернув модное словцо, подсказала молодая акушерка. Она принимала роды рядом – у другой голосившей на все лады мамаши, но ей удалось услышать те странные фразы.

– Сталина и репрессии, и не было бы депрессий! – в рифму сморозила пожилая акушерка, когда вместе с коллегой вышла на крыльцо, чтобы «выдохнуть и выкурить» это славное дело.

– Ну слава богу, сейчас не тридцатые, а восьмидесятые, – выпалила молоденькая врачиха.

В ее руках вспыхнул огонь от зажигалки. Затянувшись сигареткой с фильтром, она выпустила легкое облачко. Сузив глаза, женщина не без злорадства наблюдала, как уверенными движениями жестких рук старуха-акушерка достала из халата пачку «Беломора», поднесла к бескровным узким губам пахучую папиросу и ловко от спички прикурила. Сломленная годами спина ее осунулась, руки удлинились, но глаза, помолодев, загорелись злобным огнем. Она резанула, криво ухмыляясь:

– Я рожала в бараке под присмотром охранника, мне было не до депрессий! И как только разродилась, мне сразу приказали принять роды у одной гадины, которая в концлагере детей в газовые камеры отводила. От нас, врагов народа, подстилку нацистскую оберегали. Хотелось мне тогда придушить ее дочь, но нельзя. Держу выродка, а сама думаю: сверну немчуре шею, никто и не узнает…

Акушерка не стала рассказывать, как помогала спасти младенца. Она придумала положить его в медицинский саквояж и вывезти таким образом юную фрау к предкам, в Германию.

На высохших ладонях старой акушерки были видны наколки: «За Сталина» – на одной, «Миру мир» – на другой.

Все изменилось в один миг. Деревья покрылись листвой и перестали безнравственно тянуть друг к другу голые ветки. Правда, кто повнимательнее, тот заметил, что легкий зеленый пушок окутает сначала березы. И, растопив последний черный сугроб, город зашумел, засуетился.

Незнамов Виктор, молодой мужчина тридцати лет, любовался преображением природы. Из окна его однокомнатной квартирки открывался великолепный вид на Курочкину гору и речку Шугуровку. Жил он небогато. Из мебели были только старый диван, разболтанный шифоньер, скучный стол, полка с чашечками, туркой, кофемолкой – вот и вся обстановка. Если не брать в расчет груды журналов по филателии и пузатого телевизора на табурете в углу. От дивана и шифоньера исходили скрипы, визги, лязги. Шифоньер требовал называть себя «месье», а упрямый диван ворчал, настаивая, что он «султан». Виктор иногда с ними спорил и даже, пытаясь угомонить, смазывал им железные петли. Этот год для Незнамова был особенный: он задумал жениться. Все началось с довольно-таки большого овального зеркала. Оно появилось у него в первый день весны, когда на Урале еще стояли лютые морозы. И Виктор, заходя в ванную комнату, совмещенную санузлом, взял за правило изучать свое красивое лицо и как мантру повторять:

– Я достоин другой жизни, я буду купаться в роскоши! Я уверен в своей непревзойденности. Любовь не для меня! Любовь – удел неврастеников.

Отражение с ним соглашалось и, ловко сканируя все его гримасы, подбадривало:

– Твои серые глаза, густые темно-русые волосы, чувственный рот, волевой подбородок сразили богатенькую красотку. Шувалова сдалась без боя!

Иногда Виктора охватывала хандра, и он жаловался своему новому другу в туалете:

– Отец доводил мою маму до нервного срыва стихами, цветами и разной чепухой, поэтому родители ссорились, терзали друг друга и теряли меня, маленького, повсюду. Как-то забыли поставить елку в квартире на Новый год – пришлось ждать Деда Мороза в парке под пихтой…

– Прочь детские обиды! – приказывало отражение. – Рита смазлива и, слава богу, глупа! А ты, ловкий манипулятор, почти достиг цели.

Чудные золотые волосы закрывали лицо, безразличный взгляд блуждал мимо него, и он знал: сейчас она исчезнет, туманная и недосягаемая. Виктор редко вспоминал мать. Лишь приходившие помимо воли сны больно кололи его разделенным на две части детством. Непрошеные видения заставляли нервничать буквально до первой чашки утреннего кофе. Жизнь, такая бурная и насыщенная, стирала обиды. «Я молод, полон сил, амбиции двигают вперед. Вдруг самый близкий человек толкает меня в туннель из старых деревьев. Трухлявые ветки цепляются. Луна зловеще притягивает. “Мамочка!” – кричу ей, но она в ответ только гадко смеется. Я само совершенство, меня все обожают, восхищаются мною, а тут сны, где мама брезгливо отталкивает худенького мальчика… отвергает… бежит… красивая, быстрая, небрежная, но очень родная и любимая».

Образ матери терялся год от года… Черты растворялись, оставались лишь легкие наброски.

И вот, когда деревья сменили нежный окрас на терпкую зелень, а черемуха, отцветая, перестала дурманить, раздалось долгожданное: «Милый, выходи!» Виктор подбежал к окну. Показался желтый «ягуар». Он величественно подкатил к подъезду и даже не разозлил соседок, ковыряющих газон, и не спугнул местного нервного кота. Из автомобиля выскочила яркая силиконовая девица. Энергично потряхивая копной смоляных волос, она обошла свою роскошь и нырнула на пассажирское место. Виктор ухмыльнулся: «Ритка отлично дрессируется!» Но радость победы сменилась приступом легкой меланхолии – нежной грусти о маме. Виктор пугался этих чувств, гнал их от себя, понимая, что это и есть любовь, неуловимая тонкая нить чего-то настоящего. В детском доме, где он воспитывался, была девочка лет пяти. Она сразу привлекла его внимание своими золотистыми кудряшками и серыми с зелеными крапинками глазами. Незнамов затаскивал малышку в кладовку, гладил по головке, заглядывал в лицо. Девочка, ее звали Леночка, не кричала, не звала на помощь, а просто тихо дрожала. Как-то за этим занятием его застукала нянечка, которая тут же позвала на помощь воспитателей, те доложили директору, а тот вызвал психиатров.

Рита требовала от него скорее страсти, чем любви. Поэтому Виктор за секунду спустился с пятого этажа своей панельки, рванул дверцу авто и, дерзко прыгнув на кожаное сиденье, стиснул ее в объятьях. Прильнув к накачанным губам, Виктор сразу окунулся в дурманящий парфюм и, чтобы доказать свою любовь, попытался напрячь фаллос. Ручки девушки привычно залезли к нему в штаны. Ведь у нее все просто: стоит – значит любит. Его возлюбленная – особа броская. Трудно разглядеть в ней что-то естественное. Слишком прямые и слишком черные волосы, нереально яркие рыжие глаза, и ноги – в обуви на неимоверной платформе, делали ее похожей на манекен из модного магазина. Хотя в постели Шувалова становилась гибкой, податливой и безропотно выполняла все его эротические капризы. Бывало так, что она превращалась во властную назойливую фурию, но тогда его мужское достоинство бунтовало и переставало подчиняться. Вот и сейчас, только Виктор услышал ее повелительный тон, как оно, его главное орудие между ног, скукожилось и уменьшилось в размерах.

– Незнамов, ты должен произвести хорошее впечатление на мою семью! – потребовала Рита, недовольная вялым доказательством любви.

– Клянусь тебе, что твоя семья примет меня в свою стаю, – Виктор почтительно согласился. А сам зло подумал, что он-то как раз и умеет вести себя достойно в приличном обществе, а вот ей не мешало бы взять уроки этикета.

– Не паясничай! Сейчас не до шуток, у меня начались панические атаки! – взмолилась Рита.

Открывая и закрывая свой утиный ротик, она с азартом перечислила симптомы модной болезни. Затем переключилась на другую тему:

– Астролог посчитал наши даты рождения и сказал, что мы идеальная пара, но свадьбу лучше делать летом, а 2018 год самый удачный для Льва и Стрельца, – трещала она без умолку.

Виктору на секунду стало тревожно. Показалось, что звуки ее резкого голоса отражаются эхом. «Я справлюсь, еще один шаг, и я у цели», – подбадривая себя, он яростно давил на газ.

Взлетев над трассой, «ягуар» изящно разогнал перед собой отечественный хлам. Автомобили разных пород, уважительно расступаясь, завистливо пропускали мощную иномарку. Машина рвалась вперед. «Я люблю тебя! – думал Виктор про авто. – Ты будешь моей! – его глаза светились нездоровым блеском. – Я прекрасен, силен и отважен! Моя невеста обожает меня, боится потерять, а ее чопорная семейка будет рада отдать свое сокровище мне!»

Маргарита росла среди тетушек, дядюшек, братьев и сестер. Они общались между собой и гордились дворянскими корнями. Виктора это раздражало: «Всех с титулами стерли с лица земли русской как страшное напоминание о чести и благородстве. А новые господа, непонятно откуда возникшие, – карикатура на людей высшего сословия». Невеста на демагогию жениха плевать хотела и частенько любила унизить его простым происхождением. Рита несколько раз брала его на семейные торжества. Он лопался от смеха, видя, как ее родственнички, кривляясь, изображают из себя «голубую кровь». Но у толстосумов свои причуды, и приходилось делать вид, что верит им.

Усадьба, в которую они направлялись, была на краю села Воецкого, посреди леса.

– Ритуль, поедем по графской дороге? – буднично уточнил Виктор.

Графской дорогой местные жители окрестили старинный тракт. Мощенный камнями путь довольно долго тянулся вдоль основной автомагистрали, затем, утопая в репье и чертополохе, пропадал, но на развилке опять появлялся и заворачивал прямо к Ритиным хоромам. Никто не задумывался, почему село, куда они направлялись, имеет польское название – Воецкое и почему, собственно, дорога была графской. Виктор сомневался в правдивости слов невесты, и когда та утверждала, что загородный дом – это дом ее предков, то в душе насмехался. Здание было несуразно, да и Google в историческом плане ничего не подсказывал. Не было сведений об имении графа Шувалова в башкирской местности, разве только упоминался Аракчеевский тракт.

– Тебе не попадался мой медальон? – по-детски растерянно спросила она.

– Нет. Скажи, а зачем ты его носишь? Немодный, странный. Чья там мордашка в шляпке с пером?

– Сам ты мордашка! А впрочем, я не знаю, это подарок бабушки. Так, безделушка, но она мне дорога как память. Там знатная родственница. Ты что, забыл? Я из графского рода, – сказала девушка гордо.

– Ритка, а ведь эта дама с пером на тебя похожа, такие же глаза.

– Какие?

– Рысьи! Дерзкие! Ей лет двести, судя по прикиду, – шутил Виктор, набирая скорость. Он нашел ее побрякушку и томил, наблюдая, как невеста нервничает. «Напялила семейную реликвию, но не удосужилась узнать, кто там изображен», – злилась она, читая его мысли.

– Не гони! Проскочишь магазин! – властно потребовала «графиня». Потом смягчилась и, сунув в карман его джинсовой куртки купюру, попросила купить воды и ее любимые разноцветные сигареты «Sobranie».

Виктор лихо перестроился в другой ряд и элегантно припарковался у придорожного мини-маркета. Рита полностью доверяла ему. Хотя сама часто получала от него взбучку. «Ты – убийственная самоуверенность!» – кричал он, когда та нарушала все правила дорожного движения, какие только есть. Манера водить машину была у нее опасна, как, впрочем, и стиль жизни – яркий, необузданный.

– Сиди, я мигом, – он старался говорить нежно, но утвердительно, понимая, что если Рита зайдет, то обязательно закатит скандал всем, кто встанет у нее на пути. «Да уж, какая из нее графиня, ругается, как кухарка», – подметил однажды его друг Старцев Максим.

В маленьком магазинчике было пусто. Лишь стройная блондинка, слегка склонив голову, выбирала в холодильнике мороженое. Девушка стояла к нему спиной. Виктор моментально оценил ее фигуру: «Приятная попка, не накачанная до нелепых размеров, бесконечные ноги, узкая талия. Хорошо, что Ритка в машине. Скандал готов!» В своих фантазиях он почти раздел незнакомку, но та резко развернулась, роскошные волосы ее взметнулись. Девушка, стрельнув зелеными глазами, исчезла.

– Что с вами? – спросила молоденькая продавщица.

Покачнувшись и побледнев, Виктор выдавил:

– Мне воды…

«Вас объединило горе», – сказал как-то Максим. И он был прав. Виктора воспитывали чужие люди в казенном доме, а Рита, словно Маугли в джунглях, росла среди толпы странных родственников. Оба тактично обходили печальные истории из их биографий. Хотя Рита часто спрашивала: «Как выглядели твои родители?» Он долго, с упоением рассказывал то немного, что сохранилось от облика матери: «Я до сих пор по утрам слышу ее голос, вижу свет ее глаз. Она была красива». Рита возмущалась: «Эти изверги не разрешили взять фото дорогих тебе людей!» «На то они и изверги, – отшучивался он. Хотя недоумевал: – У меня ничего нет от папы с мамой!»

Черты матери ускользали, а вот отца он помнил. Помнил его сильные руки, пальцы с широкими ногтями, простодушную улыбку… глаза – добрые, потухшие и всегда виноватые.

Делать предложение ему придется в присутствии многочисленного семейства избранницы. И он с сарказмом рассуждал: «Эти недоумки не уловят скрытый смысл. Вместе с сердцем и рукой она отдаст мне все свои богатства!» Виктор знал, что после замужества Рита станет полноправной хозяйкой усадьбы.

Колонны из белого мрамора при входе и грубые булыжники с тыла нелепо имитировали старину. И дом пыжился, топтался, словно неопытная модница в поисках стиля. Верхний этаж был закрыт на ремонт. Многочисленные комнаты, кладовые, разные загибы и переходы – просто находка для игр в прятки с ребятней, но их в этом здании никогда не было. Как и ни одного напоминания о детстве. Создавалось впечатление, что все родственнички Риты враз повзрослели и что всех их кастрировали и стерилизовали. Радовали лишь атрибуты роскошной жизни – это огромный бассейн да ухоженный сад.

Виктор первый раз попал в тот чудный дом три месяца назад вместе с Максимом. После очередной вечеринки Рита попросила отвезти ее за город, в родовое гнездо. Она оставила друзей в зале у входа и попросила подождать, пока поменяет наряд и поправит «боевой раскрас». Повсюду на стенах висели картины. Виктор, растянувшись на кожаном диване, живо представлял, что он или бродит в березовой роще, или на хуторе, выйдя из мазанки, любуется закатом, или плывет по реке по лунной дорожке. Старцев по-хозяйски разжигал камин. Весна на Урале – девушка капризная. Она хоть и пришла, но кокетничала ночными морозами и липким дневным снегом. Черно-серый не меняющийся кадр природы наводил тоску, но в доме Риты затрещали поленья, жаркий дух огня разнесся по залу – стало тепло и уютно. Удовлетворенный, Максим плюхнулся в кресло. Рядом, на инкрустированным столике с витыми ножками, – напиток в хрустальном пузатом графине.

– Я женюсь на ней! – уверенно сказал Виктор, наконец оторвав взгляд от лунной дорожки.

– Ну, давай, дерзай! Мне она не по плечу, может, тебе повезет! – пробасил Максим. Его заинтересовал графин. Он схватил его за чопорное брюшко и выпил малиновую жидкость прямо из горлышка.

– Старцев, а у тебя не было такого… ты предчувствуешь свое будущее, или… как бы это сказать… все события с тобой уже когда-то случались, и ты знаешь, чем это все закончится?

– Дежавю. У тебя усталость мозгов, выспаться надо, – ответил лениво друг.

– Меня в последнее время сны мучают, будто я закапываю в землю крохотные розовые гробики, а из них слышатся стоны, плач, но не детский, а какой-то старушечий, – лихорадочно говорил Виктор. – Во сне остро понимаю: замешан в гадком преступлении. Огромной лопатой зарываю улики и боюсь – раскроется мое злодеяние! Иногда копаю не сам, а даю команды людям в белых халатах, чтобы те копали глубже, но еще того хуже – чувствую мерзкий запах Зойки, вредной продавщицы рыбного ларька, – шипел он таинственно. – На меня смотрят дети, их я не вижу, но знаю точно: это девочки. Они клюют и царапают мое тело острыми загнутыми когтями.

– А вот теперь дежавю у меня… – задумчиво сказал Максим. В его памяти всплыл странный рассказ: «Она мокла под дождем, пока он писал свои полотна. В коляске орал ребенок».

– Однажды – и это уже не сон – в мамином шкафу я наткнулся на коробку с детскими вещами. Прикинь, они были розовые, девчачьи, точно не мои! Да еще ленты, словно змеи, опутали меня тогда. Помню их скользящее прохладное касание, – рассказывал Виктор, думая, что его внимательно слушают.

– Незнамов, сны, в которых ты зовешь свою мамочку и ищешь выход из туннеля, тебя уже не преследуют? – съязвил Макс.

– Ты о той мрачной картине, что висела у нас в зале? – уточнил Виктор. – Ты тогда еще впялился в нее и замер… Луна в ней светила и притягивала. А может, о том случае, когда мы заблудились в туннеле, или, как его еще называли, в «заброшках»? Если честно, я ничего не помню про тот туннель. Мне стало трудно отличать явь от грез. Вот крутится в голове, что отец упрекает мать, будто она ни разу не навестила могилки. Чьи могилки? Нет, все же это мне привиделось, – говорил Виктор вполне серьезно, не замечая, что товарищ скептически слушает его излияния.

– Не помнишь туннель? А розы? – округлив глаза, притворно возмутился Максим. – Ты их у матери из вазы стащил! Мы договорились цветы возложить солдатам на могилы! А еще ты спер из дома колбасу и конфеты. Конфеты мы слопали, а вот портфель с колбасой ты потерял. Эх, сейчас бы я съел кусочек! – сказал он, сглотнув слюну. – На Лопатинском кладбище тебе чего-то привиделось, ты испугался, вот портфель и бросил… Мать тебя за него долго пилила.

Грузный Максим быстро встал и уже вполне серьезно спросил:

– Ну хотя бы помнишь, как Шугуровка разлилась?

– Про Шугуровку – смутно, а вот про остальное – убей, не помню! Колбаса, розы, портфель, могилы солдат… нет, не помню, – Виктор печально вздохнул.

Максим посмотрел на друга, безмятежно растянувшегося на диване, и, заглянув в его серые глаза, мало что выражающие, все больше и больше раздражаясь, рассказал:

– После наших хождений по кладбищам и после того, как мы застряли в туннеле, ты сильно изменился. Училку нашу забыл, мою маму не узнал и возненавидел птиц. Однажды связал голубя и пытался ножницами срезать ему когти. Зойка застукала тебя за этим занятием и такой хай подняла! Тебя спихнули в санаторий. Ну а потом предки твои умерли. Вот только странно, ты не знаешь, где их похоронили?

– Зойку отлично помню, – оживился Виктор, – мы тырили у нее из ларька ящики, чтобы по пожарной лестнице на крышу вонючего дома забираться. Помнишь, как она любила нас пугать: в вонючем доме, в квартире номер шесть, бродят привидения, – сказал он мерзким Зойкиным голосом. – Кстати, до сих пор не могу видеть в магазине синюшные скрюченные куриные лапы. Аппетит пропадает.

Виктор делал вид, что ему безразлична участь родителей. Эта тема была для него болезненной. Он жил в детском доме с мыслью, что сирота. Ему казалось, быть брошенным обиднее, чем быть сиротой. Хотя брошенные так не думали и с гордостью рассказывали подкидышам, тем, которые в глаза не видели родителей, про своего садиста отца или алкоголичку мать.

«Зойка натрепала про голубя, а все, и даже ты, мой лучший друг, в это поверили», – хотел упрекнуть Виктор, но не успел.

– Тише, кажется Ритка идет, – предупредил Максим и предложил спрятаться за портьеру.

Наступила тишина. Маргуша долго не появлялась, как вдруг они уловили чью-то шаркающую поступь – так ходят старики, не поднимая своих уставших ног от пола. Максу надоело стоять за пыльными шторами – он задергался. Гардина, не выдержав напора, треснула, и тяжелый гобелен накрыл парня с головой. Старцев стал барахтаться, но материя, словно живая, еще больше опутывала его своей плотной структурой.

Виктор тогда долго потешался над ним, а тот, всегда относившийся ко всем своим приключениям с юмором, стал мрачнее тучи и сказал, что ноги его не будет в этом чертовом доме.

Вспомнив перепуганную физиономию друга, Незнамов усмехнулся: ему самому сегодня придется терпеть свору напыщенных родственников невесты.

– Ну вот мы и дома, мой красавчик! Ты все усвоил? – щебетала Шувалова.

– Да, я вызубрил имена всех твоих теть, сестер и братьев, даже помню имя горничной, – последовал ответ. Зная ревнивый характер избранницы, специально разозлил ее, раззадорил, чтобы понимала: выбор всегда за мужчиной.

Влюбленные разошлись по разные стороны – принять душ и переодеться.

Виктора еще раз поразила нелепая обстановка. Длинные извилистые коридоры были заставлены вазами. Большие и маленькие, красивые фарфоровые и уродливые глиняные, металлические и даже деревянные, они, бездарно разбредаясь и встречаясь на пути, мешали передвигаться. Стены украшали картины с пейзажами, но нигде не было ни одного портрета или даже банальной фотографии. Создавалось впечатление, что предметы интерьера никак не связаны с хозяевами этого странного дома.

* * *

– Я все еще здесь, когда же буду там? – спросила старая женщина у своей дочери.

– Мама, это означает, что ты еще нужна нам, – равнодушно отвечала та на один и тот же вопрос.

Старуха не унималась и продолжала стонать еще громче сильным, но уже бесцветным голосом.

– Проснулась – и опять здесь! Не берут меня туда! Люда, ты обработала ворона раствором? В его клюве должен быть перстень! Запомни, наш род погибнет, если ворон потеряет перстень!

– Сейчас! С детства мне это чучело жизнь портит, – огрызалась дочь.

Изводя свою кровиночку нелепыми просьбами помочь покинуть этот мир, старуха, однако, цеплялась за жизнь и требовала то померить давление, то вызвать врачей, то воды, чтобы запить горстку лекарств.

– Всему свое время, скоро будешь там, – со злостью цедила дочь, вытаскивая из-под дряблой задницы обгаженный памперс. В такие моменты ей казалось, что время остановилось и что было бы лучше уже самой отправиться на тот свет и подыскать матери подходящий вид на жительство.

Измученное тело никак не умирало, да и душа не особо-то просилась на покой: видно, там ее не ждали и не подготовили место. Может быть, поэтому старуха постоянно упрашивала устроить свидание с мужчиной. Тогда дочь в сердцах кричала: «Когда же ты сдохнешь!»

Мозг, изъеденный деменцией, вытворял чудеса – хрычовке повсюду мерещились воры! Особо ценные вещи были припрятаны ею, обезумевшей от долгой жизни, под тяжелые перьевые подушки. Любимый сервиз оказывался то под кроватью, то под сервантом. Остатки еды, бережно замотанные в платочки, хранились в разных потаенных местах. Главным врагом для старухи была, конечно, дочь! Дочь, которая терпела все беспочвенные нападки, обвинения и которая выгребала из-под нее кучу дерьма. И всем, кто к ним ненароком заглядывал, бабка вещала страшные истории своей мучительной жизни в бетонных застенках без права общения с «избранными». «Меня ищут! Ты, мерзавка, меня прячешь, но меня найдут, а тебя накажут!» – скрежетала умирающая сущность.

Дочери за два дня до смерти матери приснился странный сон. Две мрачные старухи с гордой, совсем не старческой осанкой сидели за покрытым бархатной скатертью круглым столом. Гостьи пили чай из старинного легкого сервиза и играли в карты. На их окостеневших пальцах громоздились кольца с неимоверными по величине зелеными бриллиантами. Трухлявые дамы в одной руке держали веер из карт, а другой, развернутой тыльной стороной, касанием тяжелых камней об стол выбивали погребальную мелодию. Яркий блеск их драгоценностей загадочно соединялся, и получался мерцающий равносторонний треугольник. Одна из непрошеных гостий начала меняться: ее истлевшая желтая кожа стала приобретать розоватый оттенок. «София, мы тебя ждем! – молвила розовеющая сущность, а ее напарница, дама, и внешне, и внутренне казавшаяся более мудрой, зловещей интонацией прошипела странные фразы: «София, ты нужна нам! Меня простили! Я могу видеть Янока!» Ее слова подтвердила розовая дама: «Да, Наташу простили! И если ты к нам примкнешь, то Ягужинская соединится с Воецким! Мы теряем силы. Ворон нам больше не служит, он предал наш род, да и у Лизки норовистая наследница. Пришло время мстить!»

После грозного предупреждения с того света дочь надумала постричь и помыть маму.

Спина – красивая, ровная, совсем не старая, с нежной бархатной кожей, благородные затылок и уши. И лишь когда-то раскрывшийся для родов лобок, теперь дряблый, с белыми волосками, да живот, растянутый от ношения тяжелого бремени и, как гармошка, сморщенный, указывали на то, что тело отжило свое. Наконец и душа, вырванная кем-то невидимым, стремительно унеслась в другое пространство. И вот ее не стало. Дочь, оказавшись в углу комнаты, с ужасом смотрела то на застывшее лицо матери с туго стянутыми концами платка под подбородком, то на вспотевшую подушку, тяжелую, перьевую и почему-то завалившуюся на пол.

– Витенька, умерла мама, – решилась на звонок Людмила.

– Твоя мама, – услышала она безучастный голос подростка.

– Витя! – по всему дому разносились Ритины свирепые окрики.

– Я здесь! Я с тобой! Любимая, найди меня!

– Ну что за игры! – недовольная невеста где-то очень рядом нервно скрипела полом.

Дом постепенно наполнялся людьми. Их присутствие выдавали отголоски разговоров, глухие удары многочисленных дверей и гулявшее по извилистым коридорам долгое эхо.

Виктор выбрался из душного дома глотнуть свежего воздуха. Словно ныряльщику за жемчугом, ему хотелось набрать в легкие как можно больше кислорода.

* * *

«Кто ты такой? Он должен был жить и писать свои талантливые полотна, и его дети должны были жить, а получается все наоборот! Он мертв! А все, что с ним связано, гибнет! Но ты! Ты, жалкое ничтожество! Глупое, несуразное и никому не нужное существо – живешь и размножаешься! Мне надоели бесконечные аборты! Думал, я тебе еще рожу? Хватит с тебя и Витьки! И не называй меня Люсей, только он мог меня так звать! Ты мне отвратителен!» – эти упреки год за годом слышал мальчик с грустным лицом. На фоне счастливого детства в полноценной семье, где есть папа и мама, существовал еще кто-то, кто достоин жить и получать любовь.

Луна смотрит мутным глазом, злые деревья цепляют корявыми ветками, размытая колея топит в сером снегу. Угрюмый пейзаж будоражит воображение. «Туннель в пустоту» – такое название придумал маленький Витя картине, которая иконой висела у них в квартире. И он понимал: все плохое в семье из-за нее.

– Ритуля, я весь в твоей власти! – жених, притопнув каблуками, шутливо отдал честь.

– Гости подъезжают, а ты как фигляр! Опозоришься со своими плебейскими манерами, – усмехнулась невеста, любовно потрепав его двумя руками за плохо выбритые по новой моде колючие щеки.

Виктор поежился. Он привык притворяться, но роль дрессированной собачки все-таки с трудом удавалась.

– Да я готов ради тебя на все, даже на преступление! – воскликнул он и нехотя поплелся за ней в сторону кухни.

На широком рабочем столе сверкали, словно медицинские инструменты, странные приборы. Их количество, а главное, их предназначение повергло Виктора в ступор. Он с изумлением смотрел на изобилие кривых ножей, угрожающе сверкающих вилок и других нелепых своей конфигурацией инструментов. Рита хоть и делала вид, что ей это привычно и что она с детских лет живет в захламленной вычурными излишествами обстановке, все же испуганно косилась на уродливые металлические предметы.

– Ну, Ритусь, какой вилкой будем цеплять устриц? – не без ехидства спросил жених.

Поведя загорелым плечом, невеста в платье, больше похожем на полотенце, протяжно завыла. Стоявший рядом официант вздрогнул, и с его подноса, эффектно разлетаясь в воздухе, рухнули на пол дорогие хрустальные бокалы.

Виктор и Рита тоскливо смотрели на непонятные приборы – то ли вилки, то ли ложки, которые, будто издеваясь, искрили безупречной стерильностью.

– Разберемся! – прошептал на ушко жених, пытаясь обуздать нервные плечики невесты мягким поглаживанием. И, чтобы окончательно утешить, незаметно вернул ее тонкой шейке медальон с барышней в лиловом платье и шляпке с огромным пером. Ему было весело наблюдать, как она, пытаясь стать «дамою приятною во всех отношениях», решила за пять минут усвоить хорошие манеры.

Двор наполнялся машинами. В дорогих глянцевых иномарках отражались люди. Молодые, старые, они становились одинаково сгорбленными и бесцветными. Все смешалось в воздухе, которым пытался надышаться Незнамов. Но будто кто-то подло перекрыл клапан – кислород с трудом поступал в его легкие.

Началось официальное знакомство с многочисленным семейством Маргуши – так называли они Риту. И жених послушно погрузился в бесконечную пучину вранья и лицемерия. Все гости, безликие, бесформенные, облитые одним дорогим едким парфюмом, беспечно шатались по будущим владениям его невесты. Виктор задыхался. В горле першило, в глазах выступили слезы.

«Какой нежный, романтичный, скромный и чувствительный мальчик!» – делилась впечатлениями от знакомства с ним дряхлеющая сентиментальная дама. Другая, такая же облезлая, вторила ей: «Наша Маргуша хорошо разбирается в людях!» Дамы были похожи на рыб из аквариума. Они причмокивали плоскими ртами и таращились блеклыми выпуклыми зеньками.

Мелькали золотые запонки у мужчин и роскошные украшения у женщин. Лишь раз Виктор поймал вспышку зеленых глаз светленькой девушки в строгом красном платье, которую ему еще не представили, и он, зацепившись за возможность пообщаться хоть с одним живым существом, потянул Риту к новой персоне, но незнакомка исчезла.

В тот знаменательный по-летнему теплый день обед состоялся на застекленной террасе. Искусно сервированный стол был таким длинным, что жующие с одного его конца не слышали, о чем говорят на другом его краю. Лишь эхо, ударяясь о стекло, доносило звуки чавкающих ртов и бряканье посуды. Виктор усмехнулся, увидев, как Рита, пыхтя над тарелкой, неуклюже выковыривала у громоздкого шедевра кулинарии съедобные части. Он, проголодавшись, уж было начал так же неумело орудовать ножом и вилкой, как заметил странный блеск. Напротив, как раз перед ним, сидела она, девушка с изумрудными глазами, и, не обращая ни на кого внимания, красиво, не издавая звуков, пережевывала пищу. Ее гордая осанка и благородно сомкнутые губы подсказали ему лишний раз, что его чванливая, вечно хвастающая своим происхождением невеста – простая плебейка! Попытки стать аристократичной смешны, если не сказать более – комичны! Рита хлюпала, кривила гримасы и мотала головой за обеденным столом.

Виктор произвел хорошее впечатление на присутствующих и был в приятном расположении духа, как неприятно вспомнил, что Рита в первый день их знакомства, сразу же после секса на заднем сиденье «ягуара», выскочила полуголая из машины и кому-то ответила на мобилу: «Психиатр постарался! Теперь он член общества людей».

Перед десертом сытые родственники разбрелись по саду. Уловив момент, когда сияющая от счастья невеста удалилась курить и сплетничать, жених кинулся искать зеленоокую диву. И вот наконец в толпе надоевших гостей мелькнул точеный силуэт. Виктор решительно приблизился к незнакомке. Она была холодна и чопорна, как и все гости, а выделяли ее из общей массы людей глаза, вернее неожиданные их вспышки и меняющийся цвет.

Нарушая все правила этикета, Виктор попытался завести с ней диалог.

– Не правда ли, прекрасная усадьба?

– Да, вполне, но я не видела всего дома, он огромный и странный, – охотно ответила она, трогательно наклоняя голову чуть набок. – Я была в нем ребенком. Давно живу за границей. Прилетела специально на вашу помолвку.

Виктор дерзко предложил:

– Я покажу весь дом!

Ему захотелось взять девушку за руку и хулиганить. Нежная мелодия ее голоса, какого-то детского, наивного, словно вернула его в другую реальность – туда, где не нужно примерять маски респектабельности.

– А разве это уместно? – спросила она тихо.

– Конечно, мы улизнем, – ответил он твердо. Ее беспомощность вселяла в него силу и уверенность.

Виктор много ел и пил. Еда, безупречно вкусная, изысканная, напитки, мастерски подобранные под закуски, шикарные сервизы из тонкого фарфора, хрустальные фужеры, серебро, даже цветы в вазах – все кричало о богатстве, о бесконечной власти денег над человеком.

«А если обед в таком стиле у тебя первый и последний?» – эта мысль остановила его. Спутница, обнажив аккуратные белые зубки, мило улыбнулась. У девушки был странный взгляд: смотрела в лицо собеседнику и глазами искала что-то вдали. От этого она казалось еще более загадочной и привлекательной.

– Нас забыли познакомить. Я Соня, а вы Виктор! – сказала она так мило и так искренне, что он, попав в плен ее голоса, чарующего, с бархатными нотками, решился на необдуманный поступок.

– В доме три этажа, к сожалению, наверху идет ремонт, – тоном экскурсовода начал он.

– Картины и вазы имеют художественную и историческую ценность? – с нотками иронии пропел бархатный голосок.

– Да, может быть, – последовал от него неуверенный ответ.

– Архип Куинджи. Великий имитатор таланта. Он смело играл светом, не более того, – взглянув на известные полотна художника, сказала Соня. – «Осенняя распутица», «Березовая роща», «Красный закат», «Лунная ночь», – великодушно перечисляла она. – К сожалению, здесь я вижу всего лишь копии.

В памяти Виктора всплыла домашняя картина с серым снегом: «Ну да, конечно, распутица и луна в конце туннеля».

– А вы умны и красивы! – Виктор осмелился на банальный комплимент после минутного замешательства. Он увидел ее поодаль. Яркий дневной свет из окна озарил ее всю, и она, приподнятая солнечными лучами, словно парила.

– Полотна Куинджи вгоняют в депрессию, – задумчиво сказала девушка.

– Простите за мое невежество, но вот море, а вот березовая роща, – возразил ее спутник.

Неуклюжая попытка вступиться за бедного художника рассмешила красавицу.

– Вы знакомы с живописью Эдварда Мунка? – спросила она.

Виктор смутился и не знал, что ответить.

– Вы видели… Каждый видел картину «Крик», и я даже предполагаю, что вы смеялись с друзьями над ней, но это – шедевр! И не потому, что ее купили за баснословную сумму. Нет! Полотна Мунка живые, они говорят, дышат, – Соня ласково перечисляла страшные имена картин: – «Отчаяние», «Вампир», «Убийца в переулке», «Убийца» – эти полотна эмоционально разгружают, в них есть интрига, философский смысл, в них смотришь, как в свое отражение.

– Какие жуткие названия, – ответил он в задумчивости.

– Куинджи долго не признавали… И потом, его происхождение – то ли грек, то ли еврей? – сказала Соня, поглаживая рукой широкие перила лестницы. – А вы знаете, что Гитлер любил пачкать холсты своей мазней и на продажу расписывал, чтобы хоть как-то себя прокормить, открытки. Гитлер – загадка человечества. В нем сочетались ледяная бессердечность и искренняя теплота. Вот и Куинджи разрисовывал открытки за кусок хлеба. До сих пор неизвестно, кто были его родители.

Ее глаза лесной феи заискрили, и она, глядя на него и в то же время вдаль, вкрадчиво спросила:

– Вы любите тайны?

Он одобрительно кивнул головой и словно случайно дотронулся до ее тонкого запястья, девушка неприязненно дернулась.

– Виктор, давайте пройдем дальше, дом напоминает лабиринт, – сказала она и, словно извиняясь, сама подала ему свои маленькие ладони. Мгновенно по его телу волнами разлились приятные ощущения, но не такие, когда мужчина испытывает плотское наслаждение при касании соблазнительных женских прелестей. Нет. Это было что-то другое, очень родное и до боли знакомое, будто его тело только и ждало этих сигналов близости. Он держал ее ручки, но, теплые, мягкие, согревшись, они, как проказливые котята, убежали: она резко вырвала руку, застеснявшись мимолетной близости.

– Милая Соня, вы психолог или искусствовед?

– Я была замужем за художником. Я вдова! – выпалила она. Виктор заметил, как задрожали ее веки, а глаза, наполнившись влагой, потухли. Трогательно наклонив свою аккуратную голову с маленькими прижатыми ушками, она замкнулась.

– Простите за мою бестактность, – сказал он и виновато улыбнулся. Вспомнилось, как преподаватель из детского дома давала советы девочкам: «Никогда, никогда не выходите замуж за художника, потому что при нем вы будете помирать с голоду, ваши дети будут ходить босыми».

Сонины быстрые пальцы, скользнув по его губам, подсказали, что лучше не поднимать эту тему.

– Архипу повезло: его полотна попали – случайно – на московскую выставку. Видимо, там их и заметил скандально известный французишка, – журчала она. Ее маленькие ножки в красных туфельках на высоченной тонкой шпильке плавно вышагивали по ступенькам. Узкое платье из эластичного материала не сковывало движений, и, излагая скучные факты из биографии художника, Соня была прекрасна. – Во Франции, в этой смелой стране, где зародился импрессионизм, Куинджи дали неплохие рецензии, поэтому после выставки в Париже он получил признание родины, тугодумной России. Страны, в которой всю жизнь подчиняются чужой воле, раболепствуют загранице, – с укором констатировала она. – Импрессия легкая, ни к чему не обязывающая, а экспрессионизм выводит наружу все, что творится в душе: боль, страх, нездоровую похоть. Но было еще семь художников, они создали уникальные полотна, и называли они себя «прерафаэлиты»!

Соня, перешагнув через последнюю ступеньку, нервно заходила по коридору второго этажа, при этом изящные руки ее то вытягивались вдоль туловища, то непонятным образом заламывались назад. На их пути встретилась железная круглая ваза с чеканкой в виде затяжной петли. Она ее резко схватила и стремительно спустилась вместе с ней в зал. И, нисколько не запыхавшись, мгновенно вернулась.

– Рядом с инкрустированным столиком ваза будет смотреться гармоничнее, – объяснила она свой порыв.

Это произошло так быстро, что Виктор не успел удивиться. Ему в какой-то момент показалось, что Соня скатилась с широких перил. Но, отогнав бредовые видения, он повел ее дальше по коридору. На втором этаже тоже был зал – без камина, с плотно зашторенными окнами, мрачный. Виктор щелкнул выключателем, и перед ними возникла картина, которую прежде он не видел.

– Джон Эверетт Милле. Это его знаменитая «Офелия». Вот где все доподлинно четко вырисовывается! – сказала Соня. Ее глаза, и без того огромные, расширились и загорелись зеленым светом. – Каждый вздох природы поглощает живую плоть. Здесь нельзя ошибиться! Здесь не должно быть ничего лишнего! Символы, кругом символы… Этот стиль хоть и прекрасен, но он меня пугает!

Метнув в него остекленевший взгляд, девушка начала рассказывать про тайное братство прерафаэлитов. Про печальную судьбу жены одного из них: юная мать задушила новорожденного ради спокойствия мужа-художника. Судорожно выплескивая скандальные моменты из жизни английской богемы, Соня словно боялась, что не успеет сказать чего-то важного, значимого для нее самой.

Но Виктор позорно сбежал, оставив ее одну среди ваз и копий знаменитых картин. Телефонный звук СМС предательски напомнил, что нужно срочно пополнить счет. Спустившись с небес на землю, он кинулся искать невесту.

* * *

– Твой сын вырастет убийцей, его все боятся! Он связывает голубям крылья.

– Во-первых, наш сын, а во-вторых, ты все врешь!

– Нет, я говорю правду! Твой сын будет жить в специальном интернате для злодеев! Кстати, Иванов сказал мне, что Максима в туннель заманил твой сыночек. На вот, ознакомься, про твоего подчиненного статью написали, – кричала Люда, подсовывая в вялые руки мужа местную газетенку. – «Учащиеся 36-й школы Незнамов Виктор и Старцев Максим потерялись в заброшенном туннеле. Инженер химзавода Иванов Глеб Николаевич спас детей», – прочла она сама и с издевкой добавила: – Лучше бы они написали, что сын главного инженера из дома продукты ворует, а школьные портфели и обувь на сигареты меняет.

По плану перед десертом Виктор попросит руку и сердце. Он, понимая, что это лишь красивая традиция, совершенно не волновался. И ликовал, когда «голубая кровь», будто кем-то подгоняемая, послушной гурьбой наконец обступила их. Незнамов присел на одно колено перед счастливой Ритой, сказал заветные слова. Усохшая тетушка, глава клана липовых дворян, благословляя, одобрительно закивала. Маргуша, сама не зная того, вместе с рукой и сердцем согласилась отдать свои богатства. Тяжелые люстры, сверкая, поздравляли помолвленных богемским перезвоном. Грянул вальс – Рита и Виктор заскользили по начищенному паркету. Невеста сменила свой первый наряд, и вместо платья-полотенца на ней оказалось платье-фартук – с оголенной спиной и чуть-чуть прикрытой грудью. На уши повесила жуткие огромные клипсы в виде ракушек.

– Куда смотрят твои тетки-дворянки? Они явно не привили тебе художественный вкус! – язвил Виктор в танце. Сам же, если не брать в расчет удавку-бабочку, чувствовал себя в черном смокинге элегантным и утонченным. Лакированные, темнее ночи туфли благородно на нем хрипели, словно подбадривали, и он наконец ощутил прилив радости – предвкушение больших перемен. Но вдруг в нем начал расти страх. Страх, как тогда в детстве, когда пропало его маленькое счастье: отец и мать, нарядные, ведут его в цирк, но по пути их встречают непреодолимые преграды, и он оказывается в палате туберкулезного санатория.

«Макс, старье слиняет, море жрачки и бухла! Будут девки» – такое сообщение отправил Виктор своему другу с надеждой, что вечер в награду за тяжелый день подарит ему веселую компанию.

Помолвленные, смело держа друг друга за руки, подходили прощаться к отъезжающим родственникам. С одинаковым выражением грусти от якобы быстрого расставания они появлялись то у одной машины, то у другой. Рита, истинная светская львица, говорила всем приятные фразы. Виктор же считал минуты, когда наступит долгожданный миг – он скинет с шеи бабочку-удавку.

Набежали тучи, закрыли и без того затухающее солнце. Ворвался ветер. Прогулявшись по женским подолам, он вызвал сумятицу среди отъезжающих гостей. В самый последний момент Незнамов увидел: вышколенный водитель открывает Соне дверцу машины.

– А это кто? – спросил он у Риты.

– О, это… – отмахнулась от него невеста, нервно подергивая плечиками.

– Уговори ее остаться, приедет Макс, будет весело.

– Ага, чего захотели! Вас что, на старух потянуло? Эта дама вам не по зубам, – спохватившись, добавила она. И тут же, подбежав к Соне, подобострастно, лилейным голосом затарахтела: – София! Я надеюсь на скорую встречу!

Но та вряд ли ее поняла. Дама молниеносно скрылась за тонированными стеклами шикарного авто.

– Стерва! – выдавила Рита, криво улыбаясь.

Виктор, воспользовавшись заминкой, ускользнул, чтобы ответить другу на телефонный звонок.

– Макс, будешь последним лохом, если не приедешь! Кстати, можешь поздравить! Свадьба через месяц! – шипел он в трубку так, чтобы тот, «заценив» размах кутежа, вмиг примчался.

– Ладно, уговорил, девочки-то хоть приличные?

– Вполне, «презики» не забудь! – шутил новоявленный жених.

Глава 2
Вечеринка

От гостей остались лишь отпечатанные грубыми колесами иномарок полоски смятой травы. Рита курила тонкую синюю сигарету и трепалась со своими то ли подругами, то ли не особо ценными родственницами. Забыв про наваждение в виде Сони, Виктор с нетерпением ждал друга и безудержной ночной тусовки. «Девицы, рослые и дерзкие, с блудным блеском в глазах, должны понравиться Максиму», – он развалился в плетеном кресле и, свободный от обязанности льстиво улыбаться, бесцеремонно разглядывал всех и все, что его окружало.

Первая зелень слегка маскировала погибшие стебли роз. Цветы, так и не оправившись от морозов, скромно тянули мертвые веточки к солнцу, и наоборот, буйно разросшиеся кусты шиповника, демонстрируя неблагородные бутоны, воинственно торчали колючками вверх.

«Садовник – лентяй. Шиповник пора вырубить, – сделал вывод будущий хозяин. Если раньше дом и сад казались ему безупречными, не считая странных ваз и картин, то теперь он стал замечать разные недочеты и ошибки: – Деревянную баню нужно облагородить, а лучше и вовсе снести, а бассейн углубить». Особенно Виктора нервировали дешевые решетки на окнах. Намертво прикрученные, они были только на окнах первого этажа. Помпезный вид здания ужасно страдал от примитивных и даже уродливых, без намека на художественную тонкость прямых и грубых решеток. «Сниму и закажу витые, под старину, из чугуна, – планировал он, – идиотские вазы сразу выброшу, а картины… – его как молнией ударило. – А ведь Соня часто бывала в этом доме! К чему эта глупая экскурсия?

Ну да, так она хотела со мной пофлиртовать», – и по его физиономии расплылась самодовольная улыбка.

Приехал Макс. Рита и две ее родственницы сразу же повисли на нем, как игрушки на елке. Высокий, темный, с глазами цвета спелой вишни, с огромными мускулами и с накаченным синхронно с руками животом, он вызывал у окружающих добрый смех. Да и по характеру друг Виктора славный малый – беззлобный, благодушный.

Молодые люди не торопились зайти в дом. Было тепло. На мощенной мрамором площадке возле бассейна стояли столики с выпивкой и закуской, играла музыка, и у всех присутствующих захватывало дух от восторга комфортной, какой-то новой шикарной жизни. Макс без лишних слов тискал Лилю и Милу – так звали оставшихся на разгул девиц, а они, радостно повизгивая от его прикосновений, по-кошачьи выгибали спины. Почувствовав себя олигархом, жених, поглядывая на друга, снисходительно размышлял: «Приперся в своей дурацкой, в облипочку, футболке. Наверняка рассматривал бицепсы в зеркале, гордился собой».

Началась беззаботная пирушка, пустая и расслабляющая. Рита в мерцающем платье. В нем, словно в змеиной коже, она эротично двигается под красивую музыку и балдеет сама от себя. Витек – так окликали его нахальные девицы – скинул наконец с себя фрак и в джинсах, в свободной, на выпуск рубашке молча пьет хорошее вино из высоких хрустальных фужеров. Макс же ест и пьет все подряд и лапает девчонок – те радостно повизгивают.

– Лилек, у тебя оригинальная безделушка на шее болтается, – похвалила Рита яркое, напичканное самоцветами украшение.

– Этот крест – подарок мамы на выпускной! – прощебетала та, не заметив, что Рита после ее слов как-то сразу поблекла.

– Подаренный матерью крест – к несчастью, – прохаживаясь между извивающимися под сексуальную мелодию девчатами, флегматично заметил Виктор. Сердце его при этом противно защемило: увидел, как Рита, отстранив на шее медальон с мордашкой в шляпе, подцепила невидимую цепочку и поцеловала малюсенький нательный крестик. «От мамы, а у меня даже этого нет». И зло спросил: – Лиля… Какое интересное имя. И ваша внешность ну совсем не славянская! Зачем тебе атрибут христианской веры?

– Да, мой отец татарин, и я этим горжусь! – дерзко ответила девушка.

Внезапно на смену приятной попсовой мелодии загремел, заскрипел, врезаясь в грудь, тяжелый рок.

– А я крест не ношу! Не хочу нести крест революционера, бунтаря! Его распяли – он нас проклял! Обиделся на все человечество! Я ни в чем перед ним не виноват и крест за его грехи – носить не буду! Они там в своей религии совсем запутались, – пробасил Макс. – И потом, выражение «все в руках Божьих» меня не устраивает! Все мы в руках олигархов. Как им захочется – так и будет. Вот придумают они вакцину, чтобы истребить лишних, завтра же все мужики станут бесплодными! Бабью́ рожать нечего будет! Или закроют весь мир на карантин, на морды нацепят повязки и застращают заразой! Возможно, что будут тупо бомбить и рассуждать о демократии, – орал он вместе с рок-музыкантами. Потешно играя косматыми бровями, Максим показывал, как нужно пугать бестолковый народ.

– Я с тобой согласна! – поддержала Рита, пританцовывая по кромке бассейна. Она не надрывалась: из аппаратуры вновь полилась тихая мелодия. – Представляю, вот я такая вся богатая и вижу, как на мой любимый остров среди океана повылазили люди. Реально, всех бы на карантин. Да-да!

А чтоб не шастали, а сидели бы по домам и телик смотрели – виртуально развлекались! Однажды в мою усадьбу свинья из деревни притащилась, так я ее велела заколоть!

– Маргуша, мы с тобой гениально правы! Мир испачкался о виртуальный секс. В принципе, нас давно уже нет, ведь мы дрочим на фото своих возлюбленных! – сказал Макс, запихивая в рот остатки семги. Он часто заглядывал в телефон и нервничал оттого, что не ловит интернет.

– Плохо, если нами будут управлять импотенты, – подытожила Рита.

– Дрочить модно, и ничего нет в том позорного! А если нас изолируют друг от друга? Придется сексом по видео заниматься, – не согласилась одна из девиц.

– Подданные должны жить в страхе! А вечного страха не бывает! Не прокатит карантин! – словно поверженный монарх, Макс достойно отрекся от своей теории. – Мы все под контролем, пока держим в руках эту фигню! – сказал он, бережно засовывая в карман узких джинсов айфон.

Тем временем танцующая Рита чуть не свалилась в пустой бассейн. Виктор ловко подхватил ее.

– Ты мой герой! – восторженно завопила она.

– Герои – это такие люди, которые способны выдержать то, что противоестественно здравомыслящему человеку, – охладил ее романтичный пыл жених.

– То есть герои – это люди с больной психикой? – взвизгнула Рита, прижатая к его груди. Рысьи глаза ее жгли с такой ненавистью, что он резко опустил руки. Невеста пошатнулась и чуть снова не упала, но на зависть Лили и Милы в одну секунду оказалась в других крепких объятьях.

– Герой – это человек, презирающий смерть во имя жизни людей, – важно пробасил Макс, не отпуская Риту.

«Ты бы еще сказал: “Сила в единстве!”» – хотел уколоть Виктор, вспомнив, что Старцева воспитывала бабушка, музейный работник, но передумал и злорадно наблюдал, как невеста, попав в лапы друга, вся скривилась от отвращения. «Дорвался до халявы, выпачкался весь и девчонок перепачкал. Нельзя его приглашать в приличное общество», – с досадой решил он.

Солнце, мелькнув последний раз раскаленными лучами, спряталось за горизонт. Усадьбу озарили дружно загоревшиеся разноцветные фонари, но яркий электрический свет, как ни старался, не мог согреть веселую компанию.

– Толстячок, нам холодно! – капризно пропищали Лиля с Милой, зябко поеживаясь и обнимая общего, еще не поделенного между ними Макса. – А может, попаримся? Это баня? – предложили они, тыча длинными ногтями в деревянную постройку.

Девушки были похожи друг на друга, но не лицами, а манерами вытягивать губы трубочкой и одинаково двигаться.

– Вперед и только вперед! – загудел Максим. И, живо подцепив девчонок, устремился к дому.

После минутной перепалки у всех снова поднялось настроение.

Обстановка в уютном зале с широким диваном, глубокими креслами, камином, столом, накрытым хрустящей скатертью и утыканным лакомствами, примитивной, но модной музыкой сделала свое дело – компания снова шумела и резвилась. Молодость беспечна. Они ели и пили то, что осталось после званого обеда. Деликатесы валялись на тарелках без должного почтения, и никому не было дела до этикета – какой вилкой цеплять устриц и в какой последовательности есть мясо или рыбу, а уж тем более чем запивать – красным или белым. Бесперебойно жуя, Максим дергал сальными пальцами длинную челку. Рита же постоянно исчезала, а когда появлялась, то шокировала новым нелепым нарядом. То ли сестры, то ли подруги изображали сексуальные па под эротичную мелодию. Им до ужаса хотелось соблазнить толстячка длинными ногами, сосками, грозно торчавшими из-под прозрачных блузок, упругими попками, которые они разными похотливыми способами выставляли напоказ. «Секс-старты начались!» – подзадорил их Макс, оценивая, у кого тверже задница и круче титьки. Но девушки, резко прервав развратный танец, отошли и озабоченно зашептались. Виктор уловил отрывки их разговора, когда вслед за ними двинулся в уборную.

– На нас в розыск уж, наверное, подали! Если вышибут, домой не поеду, лучше вздернусь! Мне с Маргушей хорошо…

– Сколько мы отсутствуем?

– Третья неделя… Лилька, а я в баню все же заглянула! Там, прикинь, огромные пупсы сидят в тазиках…

– Во даешь, подруга! Перепила или обкурилась? – последнее, что он услышал.

Не придавая их болтовне большого значения, расшифровал: «Девчонки прогуливают занятия и боятся, что их в общагу не пустят». Он столкнулся с ними у зеркальной стены. Окинув его презрительным взглядом и тыча в него прямыми, словно острые кинжалы, пальцами, они дружно засмеялись. Ногти нахалок, сверкая ядовитым лаком, чуть было не пронзили ему глаз. Их лица, обезображенные алкоголем, пересекаясь в отражениях, кривились неблагородным оскалом. Виктору почудилось, что у девиц вместо ртов клювы, а вместо маникюра грязные когти. «Хорошо, хоть эти простушки не корчат из себя дворянок», – подумал он.

Лиля с Милой вернулись в зал. И снова их тела заволновались, затряслись в немыслимых вихляниях. Виктор захандрил, ему вспомнился рассказ Сони о художниках.

– Ритуля, скажи, на стенах висят полотна Куинджи? Почему не Мунк? – выключив музыку, спросил он.

Танцующая компания застыла в немом удивлении. До этого вопроса никто не обращал внимания на интерьер комнаты, на стены, увешанные картинами. Лиля и Мила, вскинув неподъемные ресницы, начали рассматривать шедевры мирового искусства. Рита уже готовилась дать отпор, но ее опередили.

– Зачем Ритуле этот псих? – спросил Макс, поглаживая одной рукой попку Лили, а другой коленку Милы.

– Полотна этого психа стоят баснословных денег! – возмутился Виктор и уточнил: – У Куинджи луна сияла, как фонарь! Но краски тускнели – полотна блекли.

Добавить было нечего, и воцарилась тишина. То ли сестры, то ли подруги заскучали и, раскидав свои бесконечные ноги вдоль дивана, задымили Ритиными разноцветными сигаретками. Синхронно выпуская кольца из вытянутых трубочкой губ, они мечтательно закатывали глаза.

Странным образом неожиданно для всех грянула бравурная музыка. Максим, любитель пародий, тут же начал изображать из себя фашиста. Он то и дело отдавал честь, резко вытягивая вперед руку, и так же резко то опускал, то задирал голову. Черная челка, слипшись, воинственно торчала, мясистый нос дрожал, живот еще больше выпячивался, а ноги его выписывали такие нелепые кренделя, что Лиля с Милой визжали от восторга. Им так понравился танец кровавых монстров, что и они начали подпрыгивать, кричать «хай» и вскидывать руку.

– Всех уничтожить, евреев в газовую камеру! – горланили они вместе с Максом.

– Насмотрелись идиотских фильмов! Фу, надоели, перестаньте! Как можно смеяться над жестокостью и смертью? – возмутилась хозяйка, выключив аппаратуру. Все ее безоблачное существование противилось насилию. Брезгливая и равнодушная к чужому горю, она не хотела касаться темной стороны жизни. Любое упоминание о неприятностях приводило Риту к душевному дискомфорту, и у нее начинались «панические атаки». Она задыхалась от ненависти к чужим проблемам.

– Маргуша, тебе ли говорить о гуманности? Ты приговорила к смертной казни через отрубание головы целую свинью. Теперь бедняжка ждет, когда я ее съем, – подтрунивал над ней Макс. Вечно голодный, он подошел к столу в поисках жирной пищи.

Виктор, вспомнив, что Соня сравнила прославленное искусство Куинджи с провальными полотнами фюрера, задумчиво произнес:

– А ведь Гитлер был художником.

– А Геббельс Пауль Йозеф, – писатель и драматург! – прошамкал Макс, запихнув свинину в рот.

– Да уж, ты тут не умничай, женишок, – снизив нотки яркого голоса, Рита старалась не раздражаться, но янтарные глаза ее то и дело, видимо от злости, сужались. В вывороченных силиконом пышных губах торчала очередная сигаретка «Sobranie», на этот раз красная. Она ей намеренно громко пыхала, и дым, словно вуаль, окутывал ее лицо.

– А кто такой Геббельс? – тихонько спросила Лиля у Милы.

– Немец! – уверенно ответила та, гордясь знаниями истории.

– А тогда кто такие Пауль и Иосиф? – поинтересовалась Лиля, коверкая имя душегуба.

Максим стремительно подскочил к Лиле, схватил ее грубо за плечи, стащил с дивана и усадил на кресло напротив горящего абажура.

– Любопытно, кто бы из вас выдержал пытки в гестапо? Ты, моя милая, сразу бы меня сдала! – говорил, как на допросе, сморщив высокий лоб и в упор глядя на бедняжку. Но от его безалаберного кривляния всем стало смешно.

Виктор с Максимом слегка, совсем поверхностно, все же были образованы и любили поболтать на разные умные темы: политика, литература, история или поэзия с живописью – да все что угодно, лишь бы отстаивать свою точку зрения. Придумывая нелепые теории, выставляя напоказ надуманные гипотезы, артефакты, они могли спорить до бесконечности. Вот и сейчас Виктору было безразлично мнение женщин: его раздражал Максим. Тот слишком нагло ухмылялся и вел себя так, будто это он, а не Виктор, хозяин положения. И Ритин жених важно бросил:

– Есть одно течение в живописи, которые вы, я уверен, не знаете!

– Ну, говори, что ты знаешь такого, что не знаю я? – молниеносно отреагировал Макс, отпустив Лилю.

– Прерафа…

Виктор не смог выговорить трудное слово, засмущался и сник. Этого было достаточно – девицы во главе с Ритой оглушительно заржали, закидывая пьяные красные лица назад. Виктор смотрел на их безобразные рты, полные крупных зубов, на сморщенные от натуги носы, и ему казалось, что они все потешаются не над ним, а над другим Виктором – хилым, лысым и сутулым. Он даже оглянулся: может, и правда к ним кто-то зашел?

– Я тебя понял, дружище, ты про извращенцев, – прогудел Макс, сдвинув брови у переносицы. Глаза-вишни его заблестели и, остановив женский смех резким взмахом руки, он четко, по слогам, сказал: – Прерафаэлиты! – насладившись восхищенным взглядом Риты и девочек, продолжил: – Ну, уж раз мы опять заговорили о художниках, то выдам страшную тайну! Наш доблестный рыцарь с детства боится одной картины, она ему напоминает туннель, – и уточнил: – «Заброшки».

Старцев не думал обижать товарища, но молодые люди стояли друг против друга, как два отъявленных дуэлянта.

– Детские страхи есть у каждого, – с нескрываемой болью оправдывался Виктор.

Девочки снова глупо захихикали. Рита же серьезно спросила:

– Что за туннель? О чем вы?

Максим попытался рассказать об их приключениях в заброшенном туннеле, но, заметив, что товарищ его как-то весь осунулся, примолк. Мила же совершенно серьезно сказала:

– Есть такой туннель, и рыли его пленные немцы. Жили те немцы в бараках, рядом с абортарием.

– Это тот дом в овраге, где души нерожденных детей летают? – почти шепотом спросила Лиля.

– Ну, да! Там еще рядом Лопатинское кладбище, – уточнила Мила. И, загадочно сузив хмельные глаза, таинственно добавила, что, мол, ее старенькая нэнэчка видела, как народилась от фрицев немчура с рогами и хвостами.

– Барышни, так вы наши, черниковские! Миленькие мои немчики с азиатскими глазками. Ну-ка покажите свои попки, может, и у вас хвостики растут? – хохмил Макс.

Городские легенды про абортарий, немцев, от которых рождались хвостатые дети, Риту совсем не интересовали: она не дышала воздухом нефтянки, не лазила по туннелям и старым погостам. Хотя знала, что ее родной город разделен на две части. С театрами, музеями – южная Уфа. И северная. Черниковка. С заводами и тремя кладбищами. Дом, где жил ее возлюбленный, как раз примыкал к погосту на Курочкиной горе. Неподалеку, ближе к нефтяным заводам, был еще один островок – Лопатинское забвение. Эти заросшие, заброшенные, забытые богом места наводили ужас на горожан. С теми, кто случайно забредал туда и попадал в пространство, которое в народе окрестили «чертовым треугольником», происходили чудеса. Появлялся памятник человека, погребенного совсем в другом городе или даже в другой стране. Был такой случай. Двое мужчин надумали выпить по случаю прилета из отпуска. В кафе – затратно, в парке – людно, а дома жены чемоданы распаковывают. Решили они пойти на недействующее кладбище. Нашли уютное захоронение, сковырнули поржавевший замок и открыли калитку. Металла в советские года было много, потому как все могилы в то благодатное время огораживали высоченной остроконечной железной арматурой. Памятник, как правило, это стальной цилиндр с фотографией умершего. Все выкрашено серебрянкой. Внутри этого оазиса покоя и умиротворения почти всегда имелся столик и скамеечка, тоже добротные, приваренные. Уютно, ничего не скажешь. Тем более рядом ель и береза разрослись так, что кругом прохлада и тишина. Лишь огромные тополя стонут, да вдали собаки жутко скулят. Приятели достали бутылочку водки, ливерную колбаску, открыли банку с килькой. Культурно газетку на столик постелили. Выпили, закусили и начали было хвастать друг другу про жрачку и бухло в неограниченных количествах, как захотелось одному из них помочиться. Ну не на могилу же? Мертвых он чтил. Вышел бедолага из оградки и пошел на просеку, туда, где не было ни памятников, ни деревьев, а проходила линия электропередач.

Стоит он, делает свое дело, и вдруг видит три черных креста.

Словно по команде кресты разошлись и образовали светящуюся площадку в виде равностороннего треугольника. Мужчине пригрезилось, что внутри этого искрящегося пятачка (так он окрестил масонскую символику, да простят его свободные каменщики) громоздится его любимая теща и манит его своим мясистым пальцем. Он пошел на ее зов. И – о ужас! Вместо упитанной румяной тещи стоит перед ним ее добротный новенький памятник. Дорогой, между прочим, мраморный. Теща с памятника смотрит на него и грозно супит широкие брови. А ведь теща-то его жива-здорова (слава богу, жива и здорова совершенно в другом городе). Но дома мужчину ждет дурная весть и рыдающая жена: «Умерла мама, похоронили уже, пока мы с тобой в Турции на солнышке нежились».

Когда зашел разговор про туннель и кладбище, Виктору нестерпимо захотелось взять в руки кисточку. Ему вдруг вспомнилось, что в детском доме воспитатели каждый год устраивали выставки его рисунков. Хотя в квартирке на пятом этаже, в которую он двенадцать дет назад заселился с одним чемоданчиком, так и не появилось ни малейшего намека на живопись. Если к Незнамову и приходило вдохновение, то он тут же бежал в местный магазинчик в отдел канцтоваров. Однажды Виктору приспичило изобразить собаку. Дело было так. Мужчина, оставив на крыльце ликеро-водочного магазинчика сенбернара, вышел через подсобку. Огромная псина, чувствуя, что хозяин скрылся, не скулила, не бежала за ним, она сидела там, где ее оставили. Глаза собаки наполнялись слезами. Виктор писал ее и страдал вместе с ней. В итоге рисунок, краски и кисточка были брошены автором в урну. Отголоски прошлого, беспощадно преследуя, мешали Виктору чувствовать себя творческой личностью. Он словно стеснялся своего таланта, казалось, кто-то невидимый, управляя его рукой, изображает людей, животных, природу.

* * *

– Незнамов Витя! Ты лучше всех в классе рисуешь! – строго сказала одноклассница, рослая девочка с пузатым портфелем в руках.

– Давай помогу! – предложил мальчик, протягивая руку к ее неподъемной ноше.

– Я сама, еще рухнешь под тяжестью! Ну, Незнамов, понял? Тебя выбрали твои товарищи, теперь ты в редколлегии и будешь стенд разрисовывать к 8 Марта! – с усмешкой говорила серьезная девочка в синем школьном сарафане, на голову выше его.

– Я не умею рисовать! А если и рисую, то иногда, когда ко мне приходит вдохновение!

– Чего? Вдохновение? Да ты поэт! – враждебно засмеялись мальчишки.

Подслушав их разговор, они тут же начали придумывать для него обидные прозвища.

В класс зашел Старцев Максим – злые дети разом притихли.

– Черт, почему тут интернет не ловит? – заканючила Лиля и тем самым вывела Виктора из оцепенения. – Можно спеть в караоке! – лилейно предложила она.

Но ее уже никто не слышал. Между парнями началась баталия.

– Семь англичан создали тайное братство, они придумали новую моду малевать так, что в жилах кровь стынет. Ничего кровожадного в их сюжетах не было – так, ерунда: ну, голова отрубленная валяется или утопленница в воде стынет, – говорил Виктор.

– Одна из натурщиц, позируя в ледяной воде, заболела и родила мертвого ребенка, – вторил ему Макс. – В чем секрет живописи прерафаэлитов? Цветы на их полотнах как кладбищенские венки. Если бы я был психиатром, то делал бы тесты с помощью художественных произведений разных направлений. Ну, например: импрессия, экспрессия, а еще футуристы и этот сумасшедший абстракционист со своим квадратом, но главное – это прерафаэлиты! Психи любят все конкретное. Они абстрактно мыслить не умеют! Живопись помогала бы узнавать, кто как ощущает мир. Балдеешь от Малевича – значит, ты здоров, просто делаешь вид, что философ. Восхищаешься импрессионистами, то ты добрый малый! Тебя обидит даже ангел. Любуешься экспрессионистами – да ты злой гений! Но все же здоров! Так, ерунда, можешь убийцей стать! Но это не болезнь, это свойство характера!

Макс мудрствовал приятным, убаюкивающим тоном степенно, с расстановкой. Но в определенный момент, вкачав в себя, как в огромный надувной шар, еще одну порцию воздуха, выдал убийственный вердикт:

– А вот если нравится созерцать прерафаэлитов, то тут вам пора на отдых в дурдом!

– Где ты этому научился, сам в дурке лежал? – неумело пошутила Мила.

– Он решил, что все художники – сдвинутые психопаты, – поддержала ее Лиля.

– Параноики и алкоголики! И потом, цветовое тестирование давно придумал твой тезка, Макс Люшер, – влезла в разговор Рита. Но парни в азарте зацепились – никого вокруг себя не видели и не слышали.

– У прерафаэлитов была своя философия! Дружище, вы утверждали, что Мунк – псих, а он был экспрессионистом, а по вашей теории это вполне здоровые личности, не считая того, что могут стать потенциальными убийцами! Будьте последовательны, сударь! – сказал гордо Виктор.

Два подвыпивших товарища изображали из себя искусствоведов.

Незнамов читал литературные произведения без особого энтузиазма, но собирал марки и черпал из них много разной информации, в том числе и о художниках. Старцева же приобщила к искусству его бабуля. Музейный работник напичкала внука знаниями, которые он сейчас с удовольствием изрыгал:

– А еще я могу сказать, все же это было тайное братство, и все пейзажи – со скрытым смыслом! Ну, например… Ангел приносит веточку девушке, а та пугается этого чудовища с крыльями… Или голуби, всякие там орлы, совы, мыши, крысы…

– Слоны и крокодилы, – добавила Рита, понимая, что над ее женихом потешаются.

Виктор на минуту замешкался: всплыл эпизод… Он, ребенок, смотрит в темную даль… Деревья, смыкаясь, закрывают солнце, не пропускают воздух. Он панически ищет выход, зовет на помощь, но родители спорят и не слышат его.

– Что, Витюша, крыть нечем? – злобствовали зрители на диване.

– Паралогическое мышление, – надменно сказала Рита, уставившись в глубь залы.

Лиля, наблюдая за хозяйкой, прошептала Миле:

– Не зевай и делай умный вид.

Виктор дернулся, словно вернулся. И, упиваясь своей просвещенностью, начал снова распинаться:

– Даже пресловутые цветочки прерафаэлиты малевали не просто так. Маки – это смерть, ненависть! Фиалками украшали девственниц. Любые цветы желтого цвета – символ безумия! А еще я знаю, что жена художника-прерафаэлита, натурщица, придушила своего ребенка…

– Глупостей не говори. И откуда такие познания в ботанике? – съязвил Максим. В его глазах веселые чертики давно выплясывали победный танец. – Тайное братство предполагало зашифрованную переписку. Может, они готовили переворот в стране или банк хотели ограбить? – икая и выпуская пары алкоголя с запахом не переваренной желудком пищи, он уставился на Милу, которая послушной ученицей тянула руку.

– Мак – наркотик, – заговорила она с его милостивого согласия, – и объясните, почему тайное братство? Им что, рисовать не давали?

– Молодец! Твои знания выше всех похвал, вот только на твою могилку фиалки не принесут, но герань, символ глупости, получишь! – зло пошутила Рита.

– Скука смертная! Обещали, что будет весело, – заныла Лиля, громко глотая из высокого фужера розовое вино. – Я со своим женатым любовником знаками общаюсь! Тайные знаки в телефоне: тортик, обезьянка и тарелка – это значит, что твоя киска хочет в ресторан!

– Все яды имеют розоватый оттенок, хотя розовый цвет – это цвет безмятежности, – сказала Рита тоскливо. Она открыла новую пачку «Sobranie» и раздумывала, какого цвета выбрать сигаретку. И платье на ней было новое – прозрачная накидка.

– Друзья мои! Все тянутся к шизофреникам! Они подарили миру джаз! Всем хочется безумия! Только в нем истинная радость! Мы же пьем, чтобы стать немножко, хоть на миг сумасшедшими! – прокричал Макс, шумно открывая бутылку шампанского.

Пена под громкое женское ликование вырвалась наружу и, стекая белой струей по его ручищам, залила все вокруг. Максим, торжествуя, кричал:

– Ну, чем вам не сюжет для абстракции, смотрите – как в «Глубине» Поллока!

Поддавшись его настроению, Виктор с восторгом разглядывал белоснежные островки алкогольного напитка. Хлопья пены на темном полу создавали впечатление, что там, в середине, между белыми и густыми пузырьками разлитого шампанского, – бесконечность.

Сонная Лиля, утомленная интеллектуальной перебранкой, иногда все же встревала в их дискуссию и вставляла свои глупенькие фразы. Но тут осипшим баском девушка вынесла решение:

– Идиоты могут рисовать картины и даже играть музыку, лишь писатели должны четко следовать правилам, а поэты – рифмам!

– Дай я тебя расцелую, умница! Ты гениально права! Самая точная наука – это орфография и пунктуация! Попробуйте сделайте джаз из романа, а из поэмы – абстракцию! Не успеете и глазом моргнуть, как в психушку попадете, – обрадовался Макс и страстно, в губы, облобызал ее.

– А правда, что натурщица придушила своего ребеночка? Или он сам умер? – не к месту смолола Мила, притворно всхлипывая.

– Прикинь, умер сам! Никто его не душил! – взвизгнула Рита. – Прерафаэлиты писали картины с мертвых лиц: их возбуждала могильная бледность. Они были моральными уродами, и точка! – Рита яростно вступила в бой и застрочила как из пулемета: – Им нравилось смотреть, как страдают, корчась в предсмертных судорогах, их собственные матери, сестры, жены! Лица полумертвых людей терялись среди разных мелких деталей, но как раз эти детали и были зашифрованными посланиями!

Дымя желтой сигареткой и стряхивая пепел куда попало, Рита стремительно кружила вокруг парней и дивана с девицами. От ее порывистых движений взметнулись искры в камине, ваза, стоявшая в углу, качнулась и чуть было не упала и не потащила за собой напарниц. Девочки с нескрываемым ужасом на глупеньких мордашках наблюдали, как их беззаботная Маргуша тревожно машет руками и что-то очень умно говорит. Парни тоже недоумевали Ритиному вдруг открывшемуся красноречию.

– Россетти трубил повсюду, что боготворит свою Элизабет. Она единственная его муза! Ей он посвящает стихи, пишет только ее портреты! Но вот мужская сущность: ради идеи прерафаэлизма Россетти дарит свою беременную жену художнику Милле. Этот самый Милле, одержимый идеей писать с ботанической точностью и пронзительной скорбью, заставляет ее часами изображать утопленницу в ванне с ледяной водой! – выпалила Рита и плюхнулась в кресло. Парни замерли в дурацких позах. Окинув их хищным взглядом, она снова взлетела и заметалась. – Элизабет родила ребеночка, но тот, прожив немного, погибает. Мать с горя сходит с ума и тоже возносится на небеса… Россетти клянется жене в вечной любви и возлагает на ее холодное тело свои бездарные поэмы. Недолго покоится бедняжка в земле! Ночью он выкапывает ее останки, сдирает с остывшей груди оды и дарит их новой музе – еще горячей, еще не замученной ими, безумными художниками! Мы одну важную деталь упустили! Элизабет – наркоманка! В картине «Блаженная Беатриче», которую Россетти писал с умирающей жены, красный голубь приносит в клюве белый мак…

Рита потухла. Глаза ее, удлиненные, словно и правда рысьи, остыли. Но через миг, встряхнув копной черных волос, она жестко сказала:

– Коричневую краску прерафаэлиты делали из трупов! Поэтому все их картины имеют такие насыщенные, яркие цвета.

Виктор слушал ее и понимал, что похожую трагедию кто-то из его близких уже пережил. Он снова почувствовал касание розовых шелковых ленточек и, передернувшись, стряхнул невидимые нити. «Тайна! Определенно в нашей семье кроется тайна». Он не выносил запаха сигарет и решил выйти во двор.

Стемнело. Воздух, чистый, душистый, уже наполненный ароматами трав, набухших бутонов, придал ему сил. Вдруг в деревянной постройке, которую все называли то баня, то сауна, загорелся свет и мелькнул силуэт женщины с дитем на руках. «Одна из горничных все-таки осталась и сейчас купает своего ребенка», – решил Виктор. Он подошел к высокой лохматой ели. Казалось, что там, в дебрях пушистых лап, кто-то прячется. Действительно, ветки таинственно зашевелились и вспыхнули два желтых неподвижных огонька. Это была сова. Она пристально смотрела на него, и в тот момент он подумал, что его невеста не так глупа, как кажется, голос ее может быть не резким, а приятным, вот только она все время исчезает и уже третий раз меняет свой наряд. Свечение потухло. Сова, резко взмахнув широкими сильными крыльями, взвилась ввысь. Пролетая над человеком, она показала свои мощные ноги и выпущенные длинные когти. Виктор вздрогнул и, вдохнув еще раз аромат приближающегося лета, зашел в дом.

Рита, словно читая его мысли, вернулась к своей привычной интонации.

– Ну хватит пустой болтовни! – взвизгнула она.

Ее взгляд устремился на графин, в хрустальном брюшке которого заманчиво искрилась малиновая жидкость со льдом. Хозяйка взяла напыщенную посудину за прохладные бока и, не обращая внимания на фужеры, отпила прямо из горлышка. Поперхнулась, откашлялась.

– Можно подумать, вы что-то понимаете в искусстве, так, набрались всякой чуши в инете. Я, между прочим, была на выставке, видела все эти картины. Да, зрелище удручающее, словно в морге, – сказала она и вдруг согласилась с Виктором: – А Элизабет вполне могла убить своего ребенка…

– Маргуша, как можно от своего дитя, такого тепленького, пухленького, избавиться? – возмутилась Мила, притворно всхлипывая.

Рита вздрогнула, потемнела, но смолчала.

– Не способна мать грудничка прикончить! От него же молочком пахнет! Скорее художник придушил орущего младенца, – возмущенно хлопая ресницами, успокоила Лиля. – Мать свое дитя не обидит! Инстинкт сработает. Я видела, как кошка от бульдога своих котят спасала. Вцепилась в морду – остался пес без глаз!

– А у матери крыша поехала, вот она ребеночка-то и укокошила, – не отступала Мила.

– Наслушалась пьяных умников! Давай изобразим беременность! – прокуренным баском ляпнула Лиля. И, вскочив с дивана, принялась засовывать себе под узкую юбку маленькую подушечку.

Неожиданно в доме наверху раздался странный звук, словно кто-то, уронив вазы, с грохотом прокатился по лестнице. Лиля испуганно оглянулась, вытащила подушечку и снова забралась на диван. Максим лениво подбросил в камин два ровненьких березовых полена. Затухающее пламя, алчно поглотив их, ярко вспыхнуло, заиграло жарким огнем. Разбрасываясь искрами, потрескивая и пощелкивая, ненасытные языки пламени суетливо пожирали останки дерева.

– А ведь это была береза! Она радовалась жизни… Выпускала весной сережки, а осенью, уставшая, сбрасывала пожелтевшую листву, – романтично подметил Максим. – Помнишь, Незнамов, пораним мы с тобой белый ствол, подвяжем баночку и ждем, когда она заплачет?

– Разве можно забыть детство… Вот мы весной из талого снега «обманку» делаем и наблюдаем, как прохожие проваливаются в грязную жижу, – сказал Виктор невесело.

– А еще без фонарика в «заброшках» выход ищем, – бодренько добавил Макс и, не заметив, что друг его побледнел, издевательски попросил: – Незнамов, а поведай-ка нам свой сон. На ночь девочкам интересно послушать, как ты закапываешь младенцев в сырую землю.

– Может, я и правда убиваю детей. Особенно соседских. Орут во дворе, думать мешают, – то ли шутя, то ли серьезно ответил Виктор.

– Незнамов-то – маньяк! Маргуша, пока не поздно, беги! У твоего жениха раздвоение личности, вокруг него смерть и невинно убиенные ангельские души! – грозно предупредил Максим и громко зашипел Лиле в ушко: – А еще он крылья голубям связывает и когти им постригает, своих-то ногтей нет, все сгрыз!

– Лучше сменим тему и поиграем! – остановила Рита их дурачества. На голове ее творились метаморфозы: волосы, неумело затянутые резинкой, торчали в разные стороны и придавали ей сходство с необъезженной кобылицей.

– В бутылочку! – весело защебетали сестры, хлопая в ладоши.

– Нет, мы будем играть в одну прелестную игру, – категорично сказала хозяйка, поправляя «конский хвост». Резинка плохо справлялась с шевелюрой, пышная «грива» воинственно выстреливала во все стороны.

– Маргуша, ты нас всех заинтриговала! – подзадорил Максим.

Виктор же подскочил к Рите и страстно воскликнул:

– Ваши условия, моя повелительница!

Жених обнял тонкую талию невесты, поцеловал худенькую шейку и, уловив запах пота и агрессивных духов, брезгливо сморщился. Рита в этот вечер как-то особенно внимательно следила за каждым его движением. Она провела ладонью по слипшимся волосам возлюбленного и сказала чужим металлическим голосом: «Умник». Лоб Виктора тут же покрылся маленькими бусинками предательского пота, голова закружилась, и мысли сбивчиво, сами по себе стали спрашивать друг у друга: «Кто такая Маргуша? Где он? Кто эти люди?» Но, посмотрев на жующую физиономию друга, решил: «Макс ест и не пьянеет. Мне тоже нужно что-нибудь закинуть в рот».

– Суть игры – в воспоминаниях! Опишите свои самые яркие впечатления из детства! – невеста громко рекламировала новую затею. – В Англии, где я училась, – похвасталась она, – мы так часто упражнялись.

– Сравнила! Английский язык и русский! – протестовал Максим, потягиваясь и демонстрируя твердые мышцы. – Да у этих длинноносых все упирается в глаголы! Пришел сейчас, ушел секунду назад, ушел, когда ты сидел. Тьфу, им проще – у них эмоций меньше! Я вот думаю, не зря Сталин видел вокруг себя английских шпионов.

– Да если бы не его паранойя, он бы вывел Россию в супердержавы! Долой длинноносых! – согласился Виктор.

Максим начал ерничать:

– Если объявят войну – уйду в монастырь! Стрелять не буду: птичек жалко…

Виктор завелся:

– Все в мире делается на потеху англичанам, и Вторая мировая война закончилась к дате, как раз на день рождения королевы ящеров, главной англиканки. Католики, лютеране, англиканцы… а ведь только лютеране противились фашизму… Поэтому Дрезден англичане уничтожили, ведь в этом городе была главная лютеранская церковь…

– В Дрездене много чего удивительного! Там есть музей «Зеленые своды». И хранится в том музее бриллиант, который может менять вашу судьбу, – сказал Максим. Загадочно сузив круглые глаза, он потешно скривился. Но девочки, услышав про драгоценности, не засмеялись, наоборот, сосредоточились. – Бриллиант похож на «капельку утренней росы» и обладает фантастической аурой. Все, кто прикасаются к нему, становятся моложе, чище, – романтично вещал им Макс. Но потом все, как всегда, опошлил. Откинув рукой длинную слипшуюся челку и слегка сгорбившись, тоненьким картавым голосом научного старца произнес: – Но тут важен вид радиации! Излучение альфа-частиц окрашивают только поверхность, поэтому при огранке исчезает зеленый цвет. А вот бета и гамма-излучения достигают глубин самородка! Другими словами, барышни, ваш алмазик, прежде чем попасть к ювелиру, должен полежать рядом с залежами урана. И те легкомысленные особы, падкие на подарки олигархов, вполне могут облысеть от радиации.

Ошеломленные рассказом, Лиля и Мила задумались, а стоит ли им связываться с олигархами, а то еще, не приведи господь, подарят им бриллиант опасный. Рита же, изучая свои пальцы без украшений, неслышно бубнила: «Я все подпишу, только уберите от меня свои волосатые ручищи». Максим, заметив странное ее поведение, схватил изысканную коробочку «Sobranie» и вскрикнул:

– Вот вам доказательство всемирного заговора! Тут вам и «Лондон», и Российский двухглавый орел!

– В Лондоне находился клуб русской аристократии. Российское Благородное собрание. Ничего вы не мыслите о конфессиях, – грустно усмехнулась Рита, опустив руки. – Миром правят масоны. Они влияют на подсознание людей символами… Один из них, сакрально-мотивирующий, вы видите прямо сейчас, – хозяйка дома будто сделала для себя открытие: удивленно сузила глаза и словно кошка подкралась к металлической круглой вазе с чеканкой в виде затяжной петли – ка-финского узла. Но, чувствуя, что и ее затягивает болтология, приказала: – Все заткнулись и слушаем меня! Игра заключается в том, чтобы кратко, в пяти предложениях, изложить на бумаге, кому что запечатлелось. Страх, радость, боль, унижение.

– Мы не согласны, это скучно! – заканючили сестры-подружки, капризно топая стройными ножками. – Давайте лучше искать клипсу! Маргуша клипсу потеряла!

– Кроме нас в доме еще кто-нибудь есть? – поинтересовался Максим.

– Нет, я всех слуг отпустила, – ответила Рита, беспокойно вглядываясь в глубь залы. Рита, обнаружив пропажу украшения, сорвала уцелевшую побрякушку и бросила ее в затухающий камин.

– Значит в твоем замке бродят привидения… Только что кто-то звал Наташу…

– Максим, не дури, – ответила Рита раздраженно. Хотя сама четко слышала звон колокольчика и крики: «Наташа, где Наташа? Лизонька в опасности!» – Это малярши, строители, – неуверенно сказала она.

Сестры-подружки, мечтая улизнуть, отошли в сторонку и зашушукались: «Милка, мне страшно. Смотри, люстра качается, наверху кто-то ходит нервно». «А я, Лилек, видела, как дверь в туалете перед моим носом бац – и захлопнулась. Хотя вы все в зале были. Я ее дергаю, а она не открывается, да еще зеркало ни с того ни с сего треснуло».

– Перо и бумага! – закричала хозяйка пронзительно.

«Ритка заранее готовилась! – мелькнуло в мыслях у Виктора. – Моя глупенькая невеста интеллектуально забавляется, но ничего, посмотрим, что из этого получится. – Его поразила перемена в ее облике: – Холодна и тревожна, а не вульгарно-развязна, как обычно, когда налакается. Раз десять свою дурацкую считалочку прошептала. Она всегда, если злится, ее повторяет. Говорит, что в детстве сама ее придумала».

Шувалова раздала пьяной компании тетрадные листки, шариковые ручки и строго предупредила:

– Одно условие! На все дается двадцать минут! Пишите аккуратно и грамотно.

Рита расправилась с волосами и уложила их в строгую кубышку, и была бы похожа с новой прической на непримиримую к двойкам и плохому поведению властную училку, если бы не ее новый наряд, напоминающий пляжное парео.

– Разойдитесь по дому. Через двадцать минут дам сигнал – спуститесь и скинете в вазу свои шедевры! Листки не подписывать! Я читаю, а вы отгадываете, чье это детство! – командовала она.

Затем в назидание подошла к металлической вазе с ка-финским узлом и ударила по ней тяжелым каблуком своей босоножки. Масон оглушительно заскрежетал. Молодые люди притихли, уловив, как эхом разлетаются неприятные звуки.

– О, хитрая ты, Маргуша! – попробовала протестовать Лиля, но, столкнувшись со взглядом рысьих глаз, полных уверенности и решимости, трусливо замолчала.

Все единогласно приняли условие игры. В полной тишине было слышно, как под тяжестью тел стонали ступеньки, как высокие перила поддерживали их нытье пронзительным свистом. Ее подопечные покорно разбрелись по второму этажу. Почти все комнаты наверху были открыты, и гости мгновенно исчезли писать мемуары детства в пять предложений. Виктор, проходя по залу на втором этаже, невольно остановился рядом с картиной «Офелия» и стал смотреть на мутную воду, на странные неживые цветы. Ему стало казаться, что точно такое же платье, как на утопленнице, было когда-то на его маме. Но, отогнав тревожные мысли, он нырнул за дверь первой попавшейся комнаты. У него возникла идея. На стуле висела простыня. Замотавшись в нее, он с удовольствием повалился на кровать. «Рита отважилась снять маску и похвастать своим лондонским образованием? Ничего, сейчас я ее проверю… Описывать детство… Что за чушь? Она же знает, что его у меня украли, да и ее юность отнюдь не безоблачна». И, не задумываясь о том, почему его невеста три месяца изображала из себя девушку с «простреленными навылет мозгами», задорно, по-мальчишески решил: «Дождусь подходящего момента, напугаю девчонок и услышу душераздирающие вопли!»

Но подступающая дремота унесла его мысли далеко в прошлое.

* * *

А все же были и в их семье счастливые моменты.

Бескрайнее, ласково манящее и, словно в ловких руках фокусника, то бирюзовое, то голубое, а то и серебристое море! Оно трепещет, дурманит, опасливо прячась за горизонт. По ослепительному небу скользят белоснежные парусники, подгоняемые ветрами, они торопятся в далекие неизведанные страны; за ними семенят кривые жирафы, хвостатые русалки, лохматые пудели и одноглазые пираты. Но загадочная свита видна только маленьким детям. Взрослые не обращают внимания на странную процессию, на то, что творится в небе. Их больше интересует работа солнца над равномерным загаром бледных тел.

На суше прозаичнее: рядом с песчаной горой по узкой желтой полоске пляжа разгуливают похожие на откормленных гусынь крикливые белые чайки. Дети, их родители беспечно загорают и плещутся в соленой воде. Волны лениво выкидывают на сушу спутанные водоросли, забавные ракушки.

Одна мамаша уж больно опекает своего сыночка лет семи. Толстый мальчик требует то есть, то пить, то ему жарко, то холодно. Вот он задумал поймать чайку и стал сооружать из маминой юбки силок. Мать выполняет все его капризы. Отец семейства, измученный жарой и нытьем избалованного отпрыска, уплывает далеко в море и, готовый утопиться, только чтобы не видеть и не слышать собственную семью, скрывается из виду. Вдруг из песчаной скалы показался огромный питон. Лоснящийся от сытой жизни, похожий на разноцветный шланг, он, растянувшись поперек пляжа, медленно подбирался к воде. Наконец довольная морда змеюки достигла цели, но вот хвост его нескончаемого туловища все еще оставался в скале.

Мать капризного мальчика надумала пойти домой: видно, и ее терпению пришел конец. Она, покидав купальные пожитки в сумку, хватает сына за руку. Тот упирается и вопит на весь пляж. Нервно подергиваясь, молодая мамочка откидывает его на горячий песок и, переступая через питона, полагая, что это шланг, не обращая внимания на происходящее за ее спиной, двигается вперед. Но ребенок, от природы очень любознательный, решает проверить «шланг» на прочность. Обладающий даром все ломать и разрушать, он задумал проткнуть его железным острым прутиком – тем самым прутиком, которым, ковыряя песок, вызывал бурю протеста лежавших рядом людей. Лицо мальчишки приняло радостно-ехидное выражение: ведь в шланге образуется дыра, значит, в хозяйский огород не будет поступать вода, ну и бог чего он еще там скумекал. И вот железный прутик воткнулся в мирного змея. От боли жирное упругое тело собралось в кольцо, но затем ползучий гад принял позу атаки. Конечно, краснодарский питон – маленькая пародия на анаконду, но пятку местное чудовище прокусить вполне могло. Мама противного мальчика, оглянувшись, видит: гигантских размеров монстр с огромными клыками в пасти, брызгая ядом, готовится к броску. Горе-мамаша отвратительно визжит и мчится прочь.

Всю эту картину из жизни отдыхающих Виктор наблюдал вместе со своей мамой, которая никогда бы не потакала капризам сына. Но именно она, его отважная родительница, ловко пронзив чудовище железным прутом, вырванным из рук перепуганного мальчишки, спасает беспечное население пляжа. Оскалившаяся пасть разъяренного «дракона» подавилась кровавой слюной. Голова несчастного беспомощно поникла, глаза жалостно и недоуменно еще смотрели какое-то время, потом потускнели. Питон бесславно умер. Хозяйка дома, того, где они отдыхали, после кончины змеюки безутешно долго причитала. Мягкий южный говорок делал ее страдания особенно трагичными: «И шо же вам уделал мой Антошка! Я-то, дуреха, забыла вас упредить, шо он у меня вместо кошки, он, родимый, мышей ловил! Наловит, свернется клубочком и висит на заборе, греет свое брюшко на солнышке, и яда в нем ни на грош не было, в людях больше яда, чем в моем Антохе!»

В тот же день семья Виктора уехала. Мать всю дорогу проклинала отца, ведь по его вине они отдыхали в тмутаракани.

Мысли летали с одного места на другое. Вот он играет во дворе с ребятами и то и дело слышит грозные, призывающие его товарищей к порядку голоса:

«Вася, домой, борщ замерз!»

«Коля, оглоед, марш делать уроки!»

И еще злее: «Ленка, зараза такая, полы не вымыла, шляешься где ни попадя, немедля домой!»

Витеньку не нужно было звать. Мать вывешивала красную тряпочку на лоджию, и это был сигнал: пора возвращаться! Но чаще приходилось ждать этого знака. Играя с мальчишками в футбол или хоккей, затаив дыхание, он поглядывал на верх дома. Видя, что красная тряпочка колышется, бросал мяч или клюшку, в зависимости от времени года, стремительно несся в подъезд и нетерпеливо ждал, когда спустится лифт и поднимет его в квартиру.

Виктор, стряхнув с себя и теплые, и обидные детские воспоминания, встал и осмотрелся. Кругом были разбросаны вещи. Женские. Из приоткрытого громоздкого шкафа тянулся шлейф алого платья, по подушкам разметался воздушный пеньюар, на паркете кокетливо прижимались друг к другу изящные, с помпоном, тапочки. Виктор обратил внимание, что среди дорогих женских атрибутов, вкусно пахнувших знакомым ему ароматом, были трусы – замызганные, из дешевого ситца. Они валялись как попало и где попало. С резной спинки кровати соскользнул шарфик. Виктор поймал прозрачную ткань цвета запекшейся крови, и по его телу разлилась приятная истома. Он снова прилег на расправленную постель и больно укололся о железную шпильку. Рассыпанные, они были повсюду. «Странно, кто сейчас ими пользуется?» – подумал он. Лениво привстал, взял одну, надломил, бросил на будуарный столик и невольно заглянул в зеркало. Оно, с трещиной по центру, внимательно наблюдало за его красивым лицом. Неожиданно зеркало запотело, но Виктор успел разглядеть стоявшую позади него голую Соню. Она вынимала шпильки из высокой прически, и волосы медленно окутывали ее покатые плечи. Маленькие пальцы ее удлинились и скрючились. Он вскрикнул, очнулся и понял, что засыпает.

Во сне Виктор чувствовал дурной запах рыбы и отчетливо слышал мерзкий Зойкин голос: «У твоей матери ты не первый! Возьми лопату, и если не хочешь, чтобы девчонки пялились на тебя и выли по-старушечьи, то зарой их поглубже!» И, вязнув в глинистой земле, он покорно копал яму.

* * *

– Геба, доченька моя. Он дотронулся до тебя, неизбранный. Но ничего, подожди, моя хорошая. Твои бабушки скоро примут решение.

Глава 3
Обман

Весна сделала все, чтобы лето вступило в свои права. Выпуская из заточения бледные, еще не пыльные листочки, она меняла нежный цвет юности на яркую окраску темной зрелости. Листья как люди: поначалу ждут их появления, умиляются первому зеленому росточку, как первой улыбке ребенка, потом пресыщаются пожухлой структурой, а в конце и вовсе сжигают! Только листья – в кучках, а людей – в крематориях.

Утро затянуло небо серым полотном, закапал мелкий нудный дождь.

– Просыпайтесь, вам пора!

Виктора будил чужой голос. Явилась целая банда слуг. По-хозяйски хлопая дверьми и выкрикивая друг другу разные поручения, они нагло и бесцеремонно шныряли из комнаты в комнату – выгребали оставленный мусор, снимали постельное белье. В памяти всплыла жизнь в детском доме – стало неприятно. «Проспал, и меня не нашли! Немудрено! В таком здании с такой нелепой планировкой в шпионов нужно было играть», – злился Виктор, вспоминая Ритину дурацкую игру. Затекшие ноги не слушались – он с трудом поднялся с кровати. Спустившись в зал и не найдя никого в доме, обратился к прислуге. Девушка с огромным тюком что-то невнятно пробурчала. Виктор плохо соображал: голова, словно раскаленный шар, постоянно гудела. Телефон Риты отключен. Макс не брал трубку.

– Эй! – выпалил он изо всех сил.

К нему подошла рослая крепкая девушка в джинсах.

– Вы должны покинуть нас, – вежливо, но с нажимом попросила она.

– Что за фигня, где все?

– Все уехали, и вам пора, – упорствовала крупная девица.

– Ты что-то путаешь, крошка. Я твой новый хозяин.

– Было распоряжение убрать все комнаты, – упорствовала та, твердой рукой подталкивая Виктора к двери.

– Интересно, как я от сюда выберусь? Здесь трамваи не ходят, да и такси вряд ли приедет!

«Мне необходимо домой! Боль становится невыносимой, а таблетки я не взял». Приступы давно не мучили его, но, видно, от волнения, от нахлынувших воспоминаний детства (а в основном из-за лишнего алкоголя) снова пошли волны – предвестники недуга. Все вокруг виделось вспышками, слышалось отрывками и повторами.

«Мое тело принадлежит мне, мои мысли ровны и спокойны, я не обижаюсь на свое детство!» – эти фразы он придумал сам, когда видения из прошлого мешали жить.

У ворот не было ни желтого «ягуара», ни синей «шкоды». «Уехали! Макс – предатель!» Мысли путались, сознание входило в темный туннель пограничного состояния. Заметив в зарослях шиповника потрепанную малиновую «девятку», он, не думая о последствиях, дернул за ручку. Дверца открылась и пустила его в убогую, пропахшую чужими вещами душную кабину. «Я ее брошу на трассе, лишь бы выбраться», – мозг, готовый взорваться в любую секунду, смело решил судьбу автомобиля. Отчаянно заурчав, мечта бандитов из девяностых довольно резво сдвинулась с места. Виктор как в тумане видел, что на поляне возле бассейна рабочие устанавливают, словно огромное рыхлое облако, белоснежный свадебный шатер. Следующий фрагмент вспышкой показал «газель» с логотипом телевизионной башни.

Однако вспышки не помешали ему благополучно доехать до трассы, заглушить и оставить свою спасительницу одну возле обочины.

Он не помнил, как оказался в своей квартире. В тот роковой час в комнате было тихо: диван с шифоньером не спорили. Голова не болела. Часы показывали, что уже наступила ночь. По комнате летала муха. Очнувшись от зимней спячки, она нагло жужжала и металась из угла в угол. Окно было открыто, но ей, не по-весеннему упитанной, не хотелось покидать жилище человека. «Жирная муха – к покойнику», – всплыла старинная примета в его отдохнувшем мозгу.

Он попытался пробиться к Рите. «Набранный вами номер не существует», – металлическим голосом занудно всякий раз отвечал робот. Телефон друга тоже молчал, но пока Виктора это не тревожило и не удивляло, даже был рад отдохнуть от назойливой невесты. Сварил кофе. Благородный аромат вмиг преобразил неказистую действительность, и Виктор растянулся на диване. Ему стало тревожно только после того, как непрошеная гостья надумала приземлиться на край его любимой чашки. Маленькая, хрупкая, она вмиг полетела в раковину – изящная фарфоровая посудина взвизгнула и раскололась на две равные половинки.

Тоска и беспомощность, медленно подбираясь, окутывали мысли и обездвиживали конечности. Вялый и надломленный, Виктор бессмысленно переключал телевизор. Почему той ночью «пузатый» как взбесился и показывал только башкирские новости, пестрившие всякой белибердой. Диктор одного из местных каналов с легким акцентом вещала: из неврологического интерната пропали бабушки; на кладбище оскверняют и воруют памятники; известный питерский журналист Рольф Вигман своими разгромными статьями «Детская площадка для чиновника», «Война дворов», «Убийственное место для парковки» наводит порядок в столице Башкортостана. Дикторы, рассказывая совсем неинтересные, неактуальные новости, почему-то обязательно были картавыми, словно был для них, дикторов, какой-то специальный отборочный тур под названием «Кто лучше всех не выговаривает буквы».

На одном из каналов светской хроники мелькнуло лицо Риты. Виктор не удивился. Невеста любила участвовать в разных тупых шоу «Давай разведемся» или «Давай заведем собачку», где обсуждалась чушь маразматического характера. Любительнице блистать таланта Бог не дал, и передачи такого типа были для нее, девицы с финансовыми возможностями, спасением. Телевизор показал дом, где он еще вчера принимал гостей, точнее, имея статус жениха, вместе с невестой выпроваживал чванливое семейство. «Так-так, значит, все ж таки были репортеры», – обрадовался он, принимая гордую позу. Маргуша, весело щебеча, демонстрировала поляну с шатром. Виктор задумался: «Зачем так рано устанавливать этот нелепый чум, если церемония через месяц?» И вдруг с экрана, взятый крупным планом, на него посмотрел какой-то хлюст в смокинге и бабочке. Обнимая и целуя Риту, он вещал на всю страну как стрелы Амура вонзились в его сердце. А еще этот ублюдок сказал, что их неземная любовь скрепится узами Гименея в это воскресенье.

Виктор в злобе захотел вывернуть шифоньеру скрипучие створки, но перестал чувствовать свое ватное тело, надумал закричать, но спазм сдавил горло. Мысли, опережая друг друга, рисовали коварные картины предательства.

Гулким эхом разлетелся по дому звук хлопнувшей двери. Лихорадочно бьющееся сердце все же вытолкнуло его из душной квартиры. Придя в себя, понял: «Опять длинный продырявил штанину и выскочил». «Длинным» он называл ключ, который частенько терял. Лишь разряженный телефон остался в потных от напряжения ладонях. Во дворе, как назло, никого не было. Темную улицу освещал одинокий тусклый фонарь. Неожиданно ночную тишину нарушил рокот мотоцикла. Молоденький парнишка, бросив свою модную игрушку на асфальт, кинулся в кусты. «Ну что ж, машину я уже угнал!» – подумал Виктор, решительно садясь в седло резвой «лошадки». Сначала слегка повело в сторону, но он вырулил и, оставив за собой клуб едкого дыма, помчался по мрачной улице Черниковки.

Он гнал и чувствовал, что холодный ветер грубо треплет густую шевелюру и безжалостно расплющивает красивое лицо.

– Открой, урод, ты дома! – Виктор неистово долбил по двери. За ней, за тонкой преградой, был его друг, единственный верный друг, который, зная всю историю его жизни, не мог, не имел права быть предателем! И вот, когда Виктор уже отчаялся, дверь сжалилась и распахнулась.

Макс, огромный, надежный, втянул его в узкий коридор и прижал к ледяной стене. Быстро, не давая опомниться, начал говорить то, что так боялся услышать расчетливый Виктор.

– Я тебе ничего не скажу.

На кухне очередная девица пыталась покорить любовника кулинарными шедеврами – смесь едких канцерогенов, сливаясь с дешевым парфюмом, отравляла воздух маленькой хрущевки. Доносились женская нецензурная брань и звуки пустых падающих бутылок.

– Мне предложили деньги! Хорошие деньги! Все, выметайся! – Максим был краток. Открыв дверь, он выставил друга в подъезд.

– Этого не может быть. Это сон, дурной сон. Я проснусь, и все будет как прежде, – твердил Виктор.

В темном дворе, освещенном только теми окнами, из которых лился свет электрических ламп, стояла хиленькая скамейка. Больше этому двору похвастать было нечем. Латаное-перелатаное ложе любителей посидеть и посплетничать скромненько расположилось под высокой елью. На нее и опустился несостоявшийся жених. Матерый котяра, разодранный в уличных боях, а теперь дремавший под лавкой, с перепугу заорал и, ощетинившись, прыгнул на незадачливого седока.

– Что, сынок, голова с похмела болит? – послышался хриплый голос. – Ниче, пройдет! На-ка, выпей со мной, помяни мою Риточку, жену мою горемычную.

– Риту? Почему Риту?

На ночное небо выкатилась яркая луна и, будто софитами на сцене, выделила долговязого, совершенно лысого, носатого мужчину, напоминающего ящера из фильма ужасов. Он тянулся к нему неимоверно длинными, с трудом удерживающими початую бутылку водки жилистыми руками и пучил кровянистые глаза.

Виктор вскочил, перевернул самодельную скамейку и помчался изо всех сил вперед. Ему казалось, чем быстрее бежать, тем скорее улетучатся его кошмары и все встанет на свои места.

– Куда ты? Там смерть! Шугуровка разлилась, – кричал вдогонку «ящер».

Виктор устремился в бесконечность. Мрачные мысли гнали в бездну. Злой, как загнанный зверь, беспомощный, как потерявшийся ребенок, он несся и не заметил, как пробежал по шаткому мостику. Внезапная резкая боль остановила беглеца: в его ногу впился железный штырь от старой оградки. Виктор оказался на Курочкиной горе на заброшенном кладбище. Луна осветила холодным и поразительно синим светом могильные плиты беспартийных и зве́зды коммунистов. Власти обещали сравнять старые захоронения с землей и создать в память по усопшим мемориал и часовню, но денег, как всегда, не хватило. И оскверненные могилы, изрытые всполошившимися родственниками, зловеще зияли черными глазницами. Израненных могил было мало: близкие погребенных уж сами давно вознеслись. Небо над погостом опустилось низко, и казалось, луна, звезды – бутафорские! При желании их можно достать, протереть и снова прилепить. Стало слишком светло для ночи. Луна нацелила свой бледный глаз на металлические черные кресты. Кресты стояли друг от друга на приличном расстоянии, образуя пустырь в виде равностороннего треугольника. Виктор пошел на свет. Тут же возникла мраморная плита, на которой была четко выбита эпитафия:

«Кто же вздохнул у могилы,
Чья облегчается грудь?
Скорбную душу помилуй,
Господи! Дай отдохнуть».

Эти стихи Блока, как молитву перед сном, повторял его отец. С памятника на него смотрела молодая девушка. Черно-белое фото под стеклом хорошо сохранилось. Виктор невольно залюбовался усопшей с редким именем Ядвига. Черты ее казались до боли родными. На плите вместо даты смерти и рождения было выбито: «Страшна не смерть в 17 лет – страшны твои мученья». Он огляделся. Уцелевшие могилки, словно гости в узкой прихожей, тесным кольцом окружили его. Даже здесь, в ином мире, они различались по статусу. На поблекших от времени фотографиях лица были растерянные, жалобные, а на каменных гравировках – наглые, требовательные. Виктор оцепенел. На него в упор уставился семейный портрет: мужчина с женщиной, а посередине – мальчик лет пяти. Все трое пялились на него цепко, по-волчьи. Особенно неприятен был ребенок с не по-детски злобным, худым, перекошенным лицом. Алчные взгляды мертвецов стали опасными. Сканируя движения долгожданного гостя, они корили его за то, что он еще имеет возможность видеть, слышать и чувствовать этот им уже недоступный мир. И опять он почувствовал себя беспомощным, как в том туннеле из кривых деревьев, где он плутал и звал мать.

Неожиданно черно-белый портрет Ядвиги стал цветным. Виктор в изумлении наблюдал, как заблестели зеленые глаза, золотом вспыхнули волосы и как заиграла огнями диадема! Ядвига улыбнулась. Красный рот со стекающими капельками крови, оскалившись, оголил длинные зубы. Виктор отпрянул, но затем, решив, что это дождь изуродовал милое личико, потянулся смахнуть набежавшие капли с фотографии. Внезапно земля под ним стала расходиться, мягкая, словно пух, она затягивала его в свои недра. Виктор в отчаянии попытался закричать, но только и смог что выпустить воздух из гортани. Луна перестала освещать кладбище. Лишь светлячки, поблескивая глазами усопших, разрезали кромешную тьму.

Слышались удовлетворенные стоны… Довольные близостью живой плоти мертвые сущности издавали урчащие звуки. Так кошки благодарят хозяев за их тепло и уют.

– Если бы не суслик, сосед мой, то все! Нет человека – нет проблем! – миролюбиво ворчал Максим, вытаскивая товарища из обвалившейся могилы.

Осветив участок кладбища огромным фонарем, он быстренько успокоил похотливых мертвяков. От него шли импульсы такой силы, что Виктор не выдержал и разревелся. И рыдал, как дитя, которое было потеряно, а затем найдено беспечными родителями в супермаркете.

– Айда ко мне! Ты весь в крови. Шугуровка разлилась, моста почти не видно, – поторопил Старцев.

Виктор вздрогнул, показалось, что он слышал эту фразу много раз. Перепачканный могильной землей, истерзанный и растерянный, Незнамов больше походил на бомжа, нежели на жениха богатой невесты.

– Имей в виду, никаких вопросов! Хочешь найти Риту – дерзай! Дорогу в усадьбу ты знаешь! – категорично предупредил Максим, когда они зашли в квартиру. Однако вкрадчиво напомнил, что на третьем этаже из-за ремонта все комнаты открыты и что уже завтра Маргуша будет блистать на свадьбе, но, увы, без Виктора. – Можешь переодеться во что-нибудь стремное, вроде как ты штукатур-маляр, – не удержался Максим и съюморил. И тут же подсказал, что с тыла решеток на окнах точно нет.

Виктор окончательно пришел в себя и еще острее почувствовал боль в ноге, из рваной раны которой сочилась кровь. Максим заботился о нем. Подобрал более или менее подходящую по размеру одежду, обработал порез, плеснул водки, разложил раскладушку и дал ценный совет, как отомстить Ритке. Виктор глотнул спиртного и начал изливать душу:

– Эта дрянь Шувалова чуть не раздавила меня своим пошлым «ягуаром», а когда выскочила из него, то сразила меня своей дикой шубой. Я таких шуб, нереального баклажанного цвета, лохматых, никогда не видел. Потом охала, причитала: «С вами все в порядке, вы не ушиблись?» – и тут же отдалась на заднем сиденье. Мы трахались с ней даже в театре, в подсобке! На шубе! И в моей квартире… на полу… диван бы не выдержал… И, наконец, я поимел Маргушу в ее родовом гнезде. Самовлюбленный осел! Эти три месяца промелькнули, словно один испорченный день, – корил себя он. – Я даже не пытался запомнить хоть одно лицо ее многочисленных родственников. Мне не пришло в голову спросить, где находится ее городская квартира. Я влюбился в дом, в машину и не разглядел человека.

Виктор, измучив себя окончательно, уже было задремал, но рана, неосторожно задетая им, снова заныла. Он громко и зло закричал: «Ритка с этим ублюдком!»

В памяти возникла наглая физиономия нового жениха. Передернуло, но он с надеждой подумал: «А если это старые кадры шоу? – и обрадовался. Но дата назначенного представления снова вогнала в уныние. – Я знаю, что делать! Там же были еще девицы! Как их, черт побери, имена? Ну конечно! Мила и Лиля…»

– Макс, ты взял их номера? – не теряя надежды, как в бреду повторял бедолага. Но Максим уже спал, и Виктору пришлось вновь погрузиться в прошлое.

Припомнился случай: он в строгом костюме вышагивает по театру оперы и балета под руку с великолепной Маргушей. От ее наряда люди в изумлении сворачивают шеи. В ботфортах, в неимоверно короткой кожаной юбке и в соболином манто, накинутом на голые плечи, она выглядит вызывающе пошло. Билеты в театр ему всучили на работе, и он знал, что встретит там своих сослуживцев. Первой, кто их увидел, была жена его начальника. Несчастная подавилась бутербродом, наблюдая, как Рита, закинув ногу за ногу, нагло ухмыляясь, требует в театральном буфете шампанского, устриц и икры. Субтильный босс и его необъятная женушка, демонстративно громко отодвинув стулья, незамедлительно ретируются. Рита, будто преследуя их, вновь и вновь оказывается возле толстухи. Супруга шефа в обтягивающем ее волнообразный стан ярко-желтом платье, явно не выдержав конкуренции, в гневе покидает театр. За колышущимися формами жены семенит хиленький муженек и, низко опустив голову, виновато улыбается.

Виктор, ликуя, чувствовал себя в тот момент победителем. Однако через месяц злопамятный начальник лишит его квартальной премии.

Воспаленный мозг Виктора упорно не хотел отдыхать, сон не цеплял. В памяти всплывали странные разговоры то с родителями, то с Шуваловой.

– Ты хоть что-нибудь помнишь о папе с мамой? Когда тебя спихнули в детдом – в десять лет?

В голосе Риты было столько боли, что Виктор не обиделся, а стал рассказывать.

– Как-то отец впился глазами в мою физиономию. Он так долго изучал мои черты, словно ждал разгадки какой-то тайны. В общем-то, батя был добрым человеком и мучился с моей мамой. Она или закатывала истерики и крушила посуду, или громко смеялась. Мы страдали от ее темперамента. А еще она не любила зеркала. Да, точно, у нас не было дома ни одного зеркала… Вернее, одно было, с трещиной, закрытое простыней. Кажется, что только от ее взгляда все разбивалось… Мне было хорошо, когда она неизвестно куда исчезала. Мы с отцом удобно располагались за письменным столом, вооружались ручками и начинали сочинять стихи.

После слов про стихи на лице Риты появилась ухмылка.

– Не смейся! Они у него не всегда попадали в рифму, но были искренними. Мама ругала его за это и говорила, что все поэты – шизофреники. Мы рифмовали, получался бред, но нам было весело. Потом на этот бред придумывали мелодию или заимствовали уже известную музыку и пели. Если, конечно, наш ор можно было назвать пением. Одну такую нелепицу я помню, потому что она наполовину моя. Хочешь, исполню? – спросил Виктор. И, не дождавшись ответа, уныло затянул:

– Кошка гуляет себе по дорожке,
Мягко ступают легкие ножки.
Хитрое утро стучится в окно,
Где же ты бродишь, счастье мое?
Дай ответ, подскажи, как мне жить:
Надуть паруса и подальше уплыть?
Огромные черные воды манят,
Но страшно – и кошка нырнула в кровать…

– Забавно! А про любовь он писал?

– Да, он посвящал маме стихи, что-то про море и волны: и вышла она вся в пене морской, а я чуть живой… с тоской… А вот еще одно! Это на Новый год отец сочинил. – Виктор задумался, сморщил лоб и победно зачитал наизусть:

– Весело, беспечно снег, танцуя в небе,
Застилает улиц серые панели.
Злой мороз рисует смелые узоры
И кует навеки реки и озера.
Лишь твои ботинки грубо мнут снежинки
И ломают дивные зимние картинки.
Что же ты не ценишь, как они красивы?
Почему не видишь, что они ранимы?
Россыпью брильянтов снег осыпал город,
И на миг забыл я, что тот вид мне дорог.

– Твой отец действительно страдал, ведь его сломали, – внимательно выслушав стихи доморощенного поэта, грустно подметила Рита. – А как выглядела твоя мама?

Она часто задавала ему этот вопрос. И он, будто оправдываясь, объяснял, что родительница его была очень красива, но лицо ее, словно в тумане, растворилось, и остался от мамы лишь облик.

– А ты знаешь, что мой отец спас город от катастрофы и погиб как герой! – однажды не выдержал он. – А мама… Она болела и умерла! Меня никто не спихивал в детдом! Они меня любили!

Виктор хорошо помнил, как оказался в туберкулезном санатории и как из одних казенных стен попал в другие – уже на долгие годы. Мертвыми родителей он не видел, а про героический поступок отца, будучи уже взрослым, узнал в подъезде от вечно пьяного соседа.

Рита же, рассматривая свои пальцы с безупречным маникюром, сказала, что она ненавидит кольца, перстни и никогда не будет носить их. Даже обручальное кольцо тут же снимет. Потом спросила, как звали его маму. Он ответил, и девушка странно себя повела. Она начала истерично смеяться. В тот день она много курила, не закидывала ногу на ногу, показывая нижнее белье… И все повторяла: «Это возмездие».

* * *

– Мамочка, котенок болен! Посмотри, какой он худой и голодный… Можно он поживет у нас… пока не поправится? Я потом его куда-нибудь отнесу… Ну можно хоть денек он у нас поживет, он же сирота, – канючил Витя, пряча за курточкой мокрое, тощее, больное животное. У котенка не было сил издавать звуки. Он умирал! Скорее всего, его на велосипеде переехал злой сосед. Жизнь еще теплилась в тонкой шкурке серенького существа, и Витя отважился посмотреть маме в лицо. Но та, сразив сына взглядом, уходящим вдаль, хладнокровно ответила:

– Ты испортил новую куртку!

В ледяных непроницаемых глазах ее он сумел прочесть жестокий вердикт: смертный приговор котенку, копошившемуся рядом с его сердечком. Ребенок знал, что его матушку вредные соседки прозвали немецкой овчаркой.

На день рождения Вити были приглашены ребята из приличных семей, и он, невыносимо скучая, смотрел в окно. Там, в пыльном дворе, его друзья гоняли мяч.

Праздничный стол ломился от заманчивых и на то время дефицитных продуктов: в блестящей обертке сверкало детское шампанское, горкой высились солнечные апельсины и всех сортов – от приторно-шоколадных до кисло-сосательных – конфеты. Огромный торт, облитый черным кремом и украшенный аппетитными масляными розочками, был апогеем пиршества. С прилизанными волосами, в одинаковых белых носочках мальчики скромно сидели на диване и украдкой поглядывали на соблазнительные лакомства. Дети боялись дотронуться до угощений: мать именинника, громко расхаживая по комнате, пыхала злобой. Они, то ли от страха перед яркой женщиной, то ли оттого, что перед ними по центру стены висела картина с гнетущим сюжетом, боялись поднять глаза и только стыдливо разглядывали свои беленькие носочки.

Витю ждал богатый подарок – машина. Словно в назидание, она должна была появиться в конце праздника. Огненно-красная, неимоверно большая, с открывающимися дверцами. В ее кабине уже сидел человечек и держал руль.

Ночью Витя сломал игрушку. Он безжалостно скинул машину и человечка с лоджии. Ведь там, на жестком асфальте, распласталось тело его бедного котенка.

Соловьиная трель, раскаты первой грозы, грохот лихого мотоцикла слились в одну мелодию. Мелодию наступающего лета.

Утро, брызнув в окно ярким светом, проявило убогость холостяцкой обстановки. Максим, лежа на спине с широко раскинутыми мускулистыми руками, крепко спал. Мощная лохматая его грудь, высоко приподымаясь, издавала рычание, и в этот момент он напоминал медведя. Медведя большого и доброго.

«Не может он быть предателем, мы с рождения вместе, и даже когда я был в детском доме, Макс помнил меня и хранил наши общие тайны», – твердил Виктор, тихонько закрывая за собой дверь.

Город постепенно оживал. Мягкое прикосновение солнечных лучей внушало оптимизм. Хотелось все забыть и жить дальше – работать и никому не завидовать. Проезжающая иномарка со всей дури окатила Виктора грязной водой из лужи. «Я буду с деньгами!» – манящая сладкая жизнь снова нарисовались в его мечтах. Да и Старцев подкинул идею: «Проберись в загородный дом во время свадьбы и шантажируй Ритку, тем более компромат у тебя на нее имеется. Спектакль, который устроила эта мошенница, закончится. Все узнают правду о том, как развлекается Маргуша. Ради подписчиков в инсте Шувалова готова на преступление. Мой долг – помочь другу! Я приглашен на церемонию. Ты мне дай сигнал. Напиши СМС со словом “беда”. Вместе мы ее выведем на чистую воду».

Незнамов, окончательно все обдумав, решил действовать. Ранним утром соседка увидела Витеньку. Отдавая запасной длинный ключ, не решилась спросить, что случилось с мирным, тихим парнем. Оказавшись в квартире, Виктор скинул с себя огромную одежду Максима, поменял повязку. Обработал рану одеколоном, чертыхнулся, что не обзавелся зеленкой, выпил холодной воды прямо из-под крана, прежде такого себе не позволяя, и поставил телефон на зарядку. «Я зол и сосредоточен, мои мысли больше не прыгают! Я знаю, что меня ждет впереди!» Упорно работая над собой, старался не злиться на не пожелавшие шнуроваться кроссовки, на спадающие с нервного тела собственные спортивные штаны и на муху, опять с грохотом пролетающую мимо.

Пришлось ему тащиться в ржавый гараж, где вот уже три месяца, как томится его автомобиль. И вот он снова держит руль машины, которой предательски стесняется. «Лохи и неудачники сидят за рулем “рено”! Лучше уж ходить пешком», – так совсем недавно Виктор, когда его высокомерие зашкаливало, извращался в адрес «француженки».

Мелькали дорожные знаки, и он, как послушный ученик, выполнял все указания: не обгонял лихие машины, не подрезал, не выезжал на встречку, не превышал скорость. «Ло-ганша» величественно двигалась по трассе, лишь иногда от ударной волны бедняжка кренилась набок.

«Я ненавижу вас всех, катитесь ко всем чертям!» – злобствовал Виктор. В кармане его штанов разместился изящный дамский пистолет. Давно ему пришлось стащить его у Риты. Оправдывая свой поступок тем, что импульсивный характер девушки мог привести к печальным последствиям, опасную игрушку держал у себя.

Он уже знал, каким образом проберется в дом. С тыльной стороны здания стояла топь, поэтому камеры слежения там не установили. Правда, весной болото снова превращалось в романтичное озеро. «Не дури! Холодно!» – возмущался он, когда видел, что Ритка лезет в ледяную воду «Офелию» изображать. Таинственно смотрелись на фоне строгих камышей, причудливых кувшинок, мелкой ряски черные волосы и рыжие глаза Шуваловой.

«Машину придется оставить на обочине, пройти лесом, – Виктор вынашивал план мести. – Я затащу эту дуру куда-нибудь и покажу ей наш порнофильм!» Рита любила свое тело. Она постоянно делала селфи и мучила просьбами: «Щелкни последний раз!» Так как ей казалось, что ее тело неидеально, она требовала фотографировать себя частями. Бесконечно щелкая пышную силиконовую грудь, накачанную попку, мышцы плоского живота и красиво выбритый лобок, Виктор в те моменты ненавидел ее прелести. Рита же, выбирая один-два кадра – удачных, на ее взгляд, безжалостно удаляла все остальные. И снова, принимая причудливые позы в труднодоступных, экстремально опасных местах, пытала его.

Однажды Виктор в тайне от Риты установил камеру и записал их секс. Это было в ее доме. В ту ночь Рита превзошла саму себя: развратная, страстная, она вытворяла такое, чему бы мог позавидовать режиссер крутого порнофильма. Хотя сам Виктор немного оплошал. Он долго не мог расслабиться. Ему все время казалось, что за ними наблюдают. Может, его холодность и завела Риту. Она, как голодная хищница, рычала, выпускала когти и царапала ему спину…

Надо сказать, что Виктор любил подмечать всякие незначительные мелочи. Скорее всего, потому что собирал марки и часами сидел с лупой, но может, все гораздо сложнее и глубже. В детском доме с ним никто не дружил из-за его гордого, замкнутого характера. Все восемь лет Незнамов Витя презирал воспитанников – ребят из неблагополучных семей или отказников в роддоме. Ему казалось, что похожи эти дети на зверюшек, с бегающими глазками и злобными ухмылками. Был у них мальчик по фамилии Пересунько, который козырял тем, что отец использовал его вместо пепельницы – тушил об него сигареты. На его теле, везде, даже на носу, были огромные оспинки – следы от ожогов. Другой ребенок бравировал жуткими шрамами от побоев, был и такой, которого чуть в печке не сожгли. Одних не кормили, вторых топили, третьих не замечали. Остальным детям хвастать было нечем: они не знали своих родителей. Лишь девочка Леночка нравилась Вите. Скорее всего, та была дурочкой, потому что всегда молчала и лишь грустно кивала головой. Когда Леночка чего-то боялась, то глаза ее расширялись и становились зелеными. Витя затаскивал малышку в кладовку и смотрел на изумрудное сияние. Про него же дети рассказывали байки, что, мол, скитался Незнамов по заброшенному туннелю неделю, а то и больше, питался летучими мышами и видел призраков. Витя, делая вид таинственного мученика, гордо молчал, хотя в кабинете у психолога ему приходилось придумывать разные небылицы, потому как он ничего об этом туннеле не помнил. Ему проще было общаться с предметами, что его окружали. В громкой от детских голосов столовой у него не было любимой чашки с голубой каемочкой и ложки, специальной, только для него, поэтому вещам, которые хоть и на короткий срок, но были лично его, он давал прозвища. Например, тумбочку за номером из многих цифр окрестил «пещерой», а кровать «норой». Монтируя камеру на стене в доме Шуваловой, Виктор по привычке посчитал все цветочки на обоях и проследил за линией орнамента. И когда в одиночестве решил насладиться самопальной порнухой, то видел не как Рита в оргазме корчится, а как орнамент в стене разрывается, образуя отверстие.

Оставив у обочины нелюбимую «логаншу», Виктор решительно направился в сторону леса. За его плечами болтался рюкзачок. Он положил в него маленький топорик, зная, что придется пробираться по непроходимому бурелому. Жаркий день сменил прохладное утро. Солнце разошлось не на шутку, да и подлое небо – без единого облачка, а воздух – без мимолетного дуновения спасительного ветерка. Но Виктора бил мелкий озноб. В его воспаленном мозгу вновь поселился страх. Страх, липкий, унизительный, как тогда в детстве: мать безуспешно пытается объяснить смысл арифметической задачки, а он, чмокая губами, бессмысленно смотрит в тетрадь. В отместку за глупость разъяренная родительница хватает его за мягкий из-за тоненьких волос затылок. Надавливая цепкими руками на узкую, словно огурец, голову, она больно и обидно стучит по столу его лбом. Учебники математики вместе с тетрадями, ручками и карандашами, нервно подпрыгивая в такт ударам головы об стол, падают на пол.

* * *

– Люда, умоляю, не убивай! – Что значит не убивай? Я не убийца, это сделают врачи.

У них, знаешь, такие длинные щипцы, и они ими детей кромсают, – издевалась она над мужем. – Этот жалкий эмбрион мне не нужен! И не пытайся быть похожим на Стаса!

– Я вполне собой доволен и не хочу быть им, – отвечал Михаил, виновато заглядывая жене в зеленые злые глаза.

– Тогда зачем ты украл его книгу? Разве твой плебейский умишко способен понять строки:

Да, я изведала все муки,
Мечтала жадно о конце…

В роскошном месте, в овраге среди разросшихся деревьев, по пути к нефтяному заводу, маскировалось довольно крепкое здание. Сей дом был кирпичный, заштукатуренный, с широкими решетчатыми окнами и матовым витражом у парадного входа. И хоть стояло оно в трех километрах от трассы, найти его было нелегко, и кто-то участливо прибил вывеску: «Крематорий за поворотом».

Приемный покой гинекологического отделения заполнился до отказа. В длинную шеренгу растянулись измученные токсикозом бледные беременные. Кому повезло, те сидели на шатких посадочных местах, но многие, прислонясь к холодным стенам, понуро стояли. Женщины старались смотреть куда угодно: на обшарпанный пол, на подоконник с чахлым фикусом, на форточку – лишь бы не на дите с неотрезанной пуповиной. С плаката «Мама, не убивай!» отчаянно из утробы матери взывало оно.

– Какая по счету беременность?

– Девятая…

– Пятая…

– Первая…

Из кабинета врача слышались ответы «убийц».

– Следующая, Незнамова!

От громкого окрика очередная душегубица резко поднялась, сумка из болоньи, слетев с ее колен, распахнулась, и показались светло-зеленые туфельки.

– Это я! – покорно отозвалась она. Тут же из ее прически, выстрелив шпилькой, выскочил светлый локон.

– Ну, чего стоим, проходим! Иди уже, не бойся! Знаешь, зачем пришла, все уже решила! – подбодрила ее гортанным голосом хабалистая медсестра.

Начался допрос.

– Замужем? Регулярная половая жизнь? Когда были последний раз месячные? В каком возрасте вступила в половые отношения? Сколько беременностей? Сколько живородящих? – монотонно долдонила врач, не поднимая уставшей головы.

– Я не поняла последний вопрос!

– Понятно, первый раз, – ухмыльнулась врачиха.

– Да, первый раз, – подтвердила девушка. С ее головы, с высокой строгой кубышки, окончательно повылазили шпильки. Рассыпаясь, волосы отвратительно неуместно искрили.

– Сколько раз беременность заканчивалась родами? Живородящие есть? Мне неважно, что стало с вашими детьми в дальнейшем, меня интересует, родились ли они живыми? Родили – ну и делайте с ними что хотите, – говорила врач глухим голосом с могильной хрипотцой. Брови на ее лице, не выдержав этакой пытки, начали в нервном тике приплясывать, а не видящие от усталости белесые круглые глаза – еще больше закатываться. С трудом объяснив пациентке смысл обычных вопросов, врачиха встряхнула тяжелыми веками, вкатила бесцветные шары на место и начала с презрением разглядывать тупую особу.

– Я рожала три раза. Три девочки живые. Один выкидыш – это мой сын Виктор, – тупая особа перечислила свои достижения.

– Понятно… Фу, опять вы меня запутали! Как сын – выкидыш? – врач, испортив анкету, занервничала.

– Сын не в счет, – загадочно ответила пациентка и приготовилась истерить: – Дочки умирали! Я не знаю почему!

– Я вас ни в чем не упрекаю! Мне просто в анкете нужно отметить, сколько у вас было живородящих беременностей? – оправдывалась врач-гинеколог.

Но девушка с золотыми локонами не унималась.

– Они умирали сами! – истошно вопила она. Глаза ее при этом расширялись и горели зеленым светом.

– Ты тут концерты не закатывай! Тут тебе не психушка! Тут абортарий! – грубо прикрикнула поспешившая на помощь врачу медсестра.

После унизительного допроса новенькой «убийце» наконец-то выдали казенную одежонку – это истлевший, с глупыми розочками, ситцевый халат и тапочки. Она с ужасом посмотрела на странную обувь – засаленную, затоптанную, сорокового размера. Посмотрела и уверенно сказала:

– У меня свои.

– Свои у нее! Свои дома будешь носить! А тут все продезинфицировано! Еще заразы нам тут не хватало! Давай сюда! – с этими словами другая, не менее грозная работница выхватила из рук перепуганной абортируемой сумку. Болонья затрещала, порвалась, и на больничный пол выпрыгнули туфельки. Словно из жизни принцев и принцесс, они, грациозные, с изящной пипочкой на узком мыске, на секунду озарившие мрак и убожество, были моментально конфискованы алчными руками санитарки.

– Глупая ты! – говорила ей уже в палате более опытная пациентка. – Зачем показала свои вещи? Я тебя научу! Ты сюда не раз еще придешь – пригодится. За окном есть ниша, туда и прячь свое барахло в следующий раз, – сказала она и, лихо просунув руку в зарешеченное окно, извлекла свой скарб из впадины в стене с уличной стороны. – Меня сегодня выскоблят, и я тут же слиняю! А тебе придется три дня здесь кантоваться! Не дрейфь! Потом умнее будешь! Туфли твои заныкали, гады! Зелененькие! Вот ходи теперь в тапочках казенных! – смеялась та. Разместившись рядом на такой же скрипучей, с ржавой панцирной сеткой койке, она по-хозяйски поправляла жиденькую подушку и съехавший, в бурых кровоподтеках матрас с клеенкой. – Да, кстати, ты с собой «колеса» взяла? – и, заметив, как несмышленая пациентка удивленно вскинула брови, пояснила: – Ну, таблетки от боли? Тут дерут наживую. Я терпеливая, выдержу! Устала, тошнит, жрать ничего не могу!

Жаловалась она, попутно поучая. Пухлая, неопрятная, совсем еще юная, но, видимо, рано окунувшаяся во взрослые отношения, завсегдатая абортария по-матерински заботилась о стройной, ничего не понимающей в этой жизни блондинке.

Палата медучреждения по умерщвлению зародышей, утыканная железными койками, была огромной. Потухшие, безликие беременные грешницы сидели на матрасах, где намертво въевшиеся бурые пятна не могли скрыть ни простыни, плохо отстиранные, ни их молодые тела, стройные, изящные и грузные, бесформенные. Синхронно поправляя клеенки с размытой чужой кровью, абортируемые безмятежно болтали друг с другом. В их животах еще росли, еще существовали приговоренные на смерть ангелы. Были среди женщин и такие, которых уже выпотрошили. Те лежали и постанывали от боли, но больше от обиды, ведь гинеколог, что их опустошала, как правило, оскорбляла и унижала.

Глава 4
Разоблачение

Слегка прихрамывая, Виктор приблизился к лесу.

Давно отцвели подснежники, подступало лето. В глубокой ложбинке, заваленной полусгнившими останками деревьев, разместился небольшой остаток сугроба. В аномальном климате Урала это было вполне нормальным явлением. Снег сбежал от солнца в прохладный лес, затаился под слоем древесной рухляди и, упорно не желая исчезать, остался там ждать спасительной зимы.

Неопрятный пейзаж навеял грустные воспоминания о неуютном детстве. «Эта ненавистная плоская рамка, масляные треснутые серые краски. Луна, кривые деревья… Тоскливое зрелище! Но моя мать боготворила и тщательно оберегала это уродство. Мы с отцом были для мамы врагами, несли угрозу ее спокойствию. Сны, где я ухожу в “туннель пустоты”, связаны с той мрачной картиной, а та жуть, где я закапываю гробики, слышу старушечьи стоны, боюсь ареста и чувствую присутствие девочек, клюющих меня и царапающих когтями, стала преследовать меня со дня знакомства с Ритой. В детском доме ко мне приходили другие кошмары. Вот мама, она в конце туннеля, машет мне рукой, я бегу, падаю, встаю и снова бегу. Боюсь потерять. Волосы ее, золотистые, длинные, треплет ветер. Этот гадкий ветер не дает ее разглядеть, и я кричу».

Всплыл неприятный момент. Бельевая площадка у родительского дома усыпана мертвыми голубями. Он поднимает одного. Голубь холодный и твердый, но вдруг птица открывает свой малюсенький красный глаз и больно клюет его. Слышатся голоса соседей: «Опять Зойка птиц травила!» – «Нет!

Это та скандалистка, жена инженера. Это она вчера кричала, что голуби – летающие крысы».

Виктор стоял у кромки леса и обгрызал ногти. Бурелом зловеще тянул его в бесконечную тьму фобий, но он не решался переступить за черту. Хотя не все было так мрачно. Сквозь валежник проступили неприхотливые синенькие цветочки. На склоне, ближе к солнцу, тянули желтые пушистые головки одуванчики. Гордясь невероятным узором легких крылышек, порхали бабочки. Гремел майский жук. Проснулись добрые божьи коровки, резвые кузнечики и солдатики в строгой форме. Мелкие твари заполняли мир, где царили покой и справедливость. Одни летали, другие ползали, прыгали, делали то, чему их научила мать-природа. Пронзительный свист комара вывел Виктора из приятного созерцания оживающего пейзажа.

– Еще есть клещи́ , кровососущие! Тунеядки-стрекозы, муравьи-трудяги да бабочки, шлюхи глянцевые. Все чего-то роют, хапают! – злобно бормотал он.

Цветы и насекомые, ознаменовав своей активностью пробуждение природы от зимней спячки, неистово росли и передвигались. Но их вбивали туда, откуда они только что вырвались, – в землю. Бабочки лихо упорхнули, а вот бедным букашкам повезло меньше. Виктор не мог остановиться.

– Вот вам смыслы и символы! Все хотят быть успешными!

Вспомнив пустую болтовню о художниках, ему стало нестерпимо стыдно. «Мне уже тридцать, а я как ребенок! Пора менять свою жизнь!» – решил он и вогнал в землю очередное крохотное создание.

– Вы что, змею увидели? – его остановил молодой мужской голос с прибалтийским акцентом.

Перед ним словно из земли, в которую он только что лихорадочно втаптывал насекомых, вырос высокий атлет со светлой густой шевелюрой на круглой голове. Облаченный в небесного цвета джинсы, стильную ветровку, шикарные кроссовки и без боязни встречи в лесу непонятно с кем, он, ловкий, легкий, будто пришелец с другой планеты, внимательно следил за каждым движением Виктора и как-то уж очень активно радовался случайной встрече.

– Я вижу, мы с вами коллеги! Вы по заданию какой программы? – зычно спросил незнакомец, протягивая руку.

«Истинный ариец с нордическим характером», – пришло Виктору на ум. Смутили слишком голубые, словно стеклянные, глаза блондина, плотная пористая кожа, улыбка, открывающая великолепные зубы, но главное – это его античный, прямой нос. И, что-то невразумительное пробурчав, Виктор поспешил пожать зависшую в воздухе ладонь. Ладонь незнакомца оказалась хоть и твердой, но неприятно влажной, липкой. Ариец расстегнул у своих фирменных джинсов, под цвет неба и глаз, ширинку, нордической струей оросил землю, придавил нерадивых насекомых. Виктор злорадно наблюдал, как гибнут муравьи. «Понятно, зачем ты зашел в лес. Значит, и я за этим, – подумал он и приспустил свои блеклые спортивные штаны. – Давай, красавчик, смотри на мой голый зад. Надеюсь, ты не гомик. А Макс неправ! Что бы я ни напялил, но на штукатура-маляра с моей-то европейской внешностью я не похож! Меня приняли за журналиста!»

Все остальные события происходили как на ускоренной перемотке: вместе подошли к воротам, Антон – так звали корреспондента – показал удостоверение, и их беспрепятственно пропустили. Виктор, нахлобучив бейсболку и напялив темные солнечные очки, осмотрелся. Во дворе стояли шустрые ребята с огромными наперевес видеокамерами. Они, косо поглядывая на слуг, копошившихся вокруг круглых столов, на рабочих, украшающих шариками свадебный шатер, сосредоточенно, по-мужицки курили. «Ну и физиономии, словно на расстрел собрались», – промелькнуло в его воспаленной голове. Ускользнув от «коллег», он тенью прошмыгнул за баню и решил: «Я так и не попарился, не успел, но ничего, затащу туда Ритку и буду ее там шантажировать».

Плотные кусты барбариса, высаженные в виде лабиринта, привели его к озерцу, которое сильно разлилось, но он изловчился и легко пробрался в дом через распахнутое окно. Внутри было тихо и прохладно, пахло плесенью. Виктор снял темные очки и заметил, что современная пластиковая панель, отломившись, оголила стену, обнаружилась старинная кладка; на одном из кирпичей была выбита дата «–1864годъ». Он даже остановился изучить кирпичик с циферками, но передумал и помчался искать удобное место для просмотра церемонии.

Виктор поднялся на третий этаж, ни с кем не столкнувшись. Легкий гул от голосов, музыки, движений будто раскачивал ненавистное здание. Кругом были ведра с краской, валялся строительный мусор. Дверь в одной из комнат бесшумно открылась, и он очутился в узкой пыльной комнатушке. «Здесь, видимо, склад документов», – подумал Виктор, разглядывая коробки. Аккуратно расставленные, маленькая на большой, они были темно-коричневого цвета. От этого комната казалась тесной. Высокое окно, мутное из-за потеков, плохо пропускало солнечный свет. Пока из него были видны лишь силуэты слуг. Хаотично снующие, они выполняли задания хозяев. Сердце заныло от обиды: «Хозяин… Я должен был властвовать над ними, и мои поручения беспрекословно обязаны выполнять эти муравьишки… Розыгрыш… Она надо мной посмеялась… Старцева втянула. Мой лучший друг заодно с этой безмозглой Ритой!»

– Я уничтожу их! – крикнул Виктор, снимая с плеч надоевший рюкзак с топориком.

Он увидел Максима, которого сразу узнал по походке – медвежьей, вразвалочку. Его друг подошел к гостье в красном платье. Гнев сменился тревожностью: девушка напомнила ему Соню. И хоть контуры людей сливались, все же узнал: «Да, это она, моя Соня!» Максим оставил ее и ушел по направлению к дому. Соня стояла посреди поляны одна и была, как при первой встрече, в красном платье, но уже другого фасона. Новый наряд мягко обтягивал ее тонкий стан, а глубокий вырез на спине позволял быть раскованной и казалось, что она в любую минуту могла взметнуться и улететь. Но Соня, отрешенно смотревшая вдаль, улетать никуда не собиралась. В ее руках оказался шарф. Такой же красный, как и платье, только на тон темнее, шарф развевался, подбирался к прекрасному лицу, опутывал.

– Как ты хороша, – простонал Виктор, впиваясь в нее взглядом. Он мысленно лобызал оголенную спину, царственную шею. Ему со страшной силой захотелось прикоснуться к атласной коже ее покатого плечика, погладить ловко собранные в замысловатую прическу золотистые волосы. Мешал шарф. «Девицы, как Рита, шарфиками не прикрываются», – злорадно подметил он.

Поляну постепенно заполняли гости. «Идиот! Я не запомнил ни одного лица этой своры, даже Милу и Лилю, с которыми бухал, не вспомню, но Соню же я выделил из бесформенной массы Риткиных родственников? – бичевал себя несостоявшийся жених. – Сколько же она заплатила за это представление, и была ли это родня, и были ли еда и напитки? Сунула мне что-то стоящее, а у остальных бодяга, хрень дешевая. Но ради чего?» – и вспомнил, как Рита на предложение оставить Соню на вечеринке назвала ее старухой.

Неуверенная улыбка и манера грациозно наклонять голову набок делали Соню трогательно-беззащитной, но в то же время гордой и неприступной.

«Да, она не пьет из бутылки, не жует жвачку и не надувает из нее пузыри! Она умна и воспитана, поэтому на ее лице такое надменное спокойствие, а для Ритки все, кто старше ее на два года, уже старухи», – в попытке доказать себе, что его невеста большая дрянь, он начал яростно жестикулировать руками.

– Хвасталась своим английским образованием, а сама по-русски грамотно двух слов связать не могла! – произнес он громко и стукнул по стеклу кулаком. Но потом, запоздало вспомнив последнюю встречу и последний разговор, на секунду задумался, засомневался.

Там, вдали, суетились фотографы. Голодными шакалами набрасываясь на любой объект, они, стремительно меняя позиции, плюхались прямо на траву. Рита, изображая из себя примерную невесту, охотно им позировала. Ее новый жених участвовал в этом шабаше лениво. Но Виктора этот хмырь совсем не интересовал. Он наблюдал за Соней, которая, словно изваяние, продолжала стоять на одном месте. «Она похожа на знатную госпожу! Или нет, она мраморная богиня!» – Виктор почувствовал, что способен слагать поэмы. Внезапный ветер вмиг освободил от шпилек чудные волосы его божества. Статуя, оживая, наклонила голову набок, и по ее белым плечам заструилось золото. Виктор восторженно вскрикнул. Она манила его! Он поймал себя на мысли: ему уже нет дела до Риты, до этого маскарада, его интересует только одна женщина – богиня с роскошными волосами. Сказка быстро закончилась. Все оказалось прозаично и банально просто: у Сони сломалась туфелька. Приперся услужливый вассал по имени Макс все исправил и починил – галантно присел на одно колено и помог туфельке взобраться на маленькую ножку. Вокруг этой идиллии крутился еще один персонаж.

Виктор узнал в статном парне его случайного знакомого и проводника, Антона. Он проворно скакал рядом с его мечтой. Ариец, так прозвал его Виктор, профессионально наводил на Соню камеру – та милостиво позволяла снимать свои безукоризненные формы. Виктор заметил, что лицо его, с белой плотной кожей и натянутой улыбкой, вмиг стало злым, когда, нелепо изогнувшись, он чуть не грохнулся и не испачкал небесного цвета джинсы.

«Всем – и этой кукле – нужны богатство и роскошь. Я не уйду без денег, и Рита даст мне их! Компромат в руках!» – на лице Виктора промелькнула бесовская усмешка. Он нащупал в кармане своих спортивных штанов телефон, в который скачал копию порновидео. Подлинник заблаговременно надежно спрятал! Осталось затащить лженевесту в укромное место и сказать ей заветные слова. Резко развернулся, задел пирамиду из коробок. И на свободу вышли юбки, блузки, старомодные туфли и даже изъеденная молью пуховая шаль. Словно тысячу лет ожидая этого события, коробки падали и раскрывались сами собой. В какой-то момент ему показалось, что все эти вещи он когда-то видел и даже держал в руках. Выкатились детские машинки, запрыгал резво мяч, вынырнула его любимая чашечка с голубой каемочкой. Началось невообразимое: заискрили осколки, полезли розовые змейки. Атласные ленточки заскользили по нему, будто живые. Прохладные, они медленно опутывали руки, подбирались к горлу. В порыве гнева, задыхаясь от отвращения, он сдирал их с себя, но они, невесомые, снова и снова касались его. Наконец все затихло. Виктор осторожно приподнял крышку у нераскрытой коробки – вмиг выскочили ползунки. Он со злостью швырнул коробку, та неуклюже набок опрокинулась, и из нее тяжело шлепнулся полиэтиленовый пакет. Виктор с опаской заглянул в него и обнаружил чью-то корреспонденцию.

«Фамилия отправителя Воецкий. Письма адресованы некой Ягужинской Л… черт, да это же наш адрес… нет, дом другой, да и квартира номер шесть», – прочитал Виктор. Он вспомнил, что рядом с их многоэтажным домом, престижным по тем временам, стояло облупленное низкое строение. И летом, когда тополиный пух щекотал нос и не был слышан скрежет больного дуба, Максим и Витя штурмом брали его горбатую ржавую крышу. Залезали они на крышу с улицы по пожарной металлической лестнице, а так как первая ее ступенька была высоко, то они подставляли ящики, стыренные из Зойкиного ларька. Но однажды кто-то срезал лестницу. Мальчики приняли решение завоевать крышу через чердак, и им пришлось зайти в подъезд. В нос ударил тошнотворный запах выгребной ямы. Зажав носы, они взбежали на второй этаж и уперлись в открытую настежь дверь. Дом готовили к сносу, и жильцов почти всех расселили. Хотя все остальные двери плотно закрыты, а некоторыми суеверными гражданами, уже расселенными, даже забиты досками. В квартире под номером шесть давно никто не обитал. Мебель вывезли. Но Виктору показалось тогда, что там приятно пахло кофе и масляными красками. Он обнаружил турку, в углу стоял мольберт. Да и стены не пустовали. Грустно висела кривая полка и четко по центру – перевернутый деревянный крест. Витя поправил крест и тот же вмиг почувствовал, что кто-то родной, очень близкий ему человек вот так же ходил, слушая скрип половиц, а потом останавливался и долго смотрел в окно. «Находясь в брошенной квартире я, любопытный мальчишка, выглянув на улицу, сделал одно очень важное открытие. Что же я мог увидеть тогда? – напрягся Виктор, реставрируя события двадцатилетней давности. – Я поднял с пола небольшой запыленный холст, а там – девочки, совсем малышки, усыпанные цветами. Одна уставилась на меня темно-синими глазищами, две другие трогательно спали. Рисунок выполнен акварелью. Наверное, это был набросок для большой картины: чувствовалась рука талантливого художника. И вот теперь я держу в руках письмо того самого художника из квартиры номер шесть. Таинственный Стас Воецкий пишет некой Лю-сечке то из какого-то захолустья, а то из Ленинграда и даже из Парижа, и в каждом его письме, карандашом, женский профиль. А вот и она, Люсечка, с тоской и болью описывает свои чувства. “Милый мой, я жду тебя. Смотрю на нашу аллейку, и все кажется, что за деревьями мелькает твой силуэт, но ты далеко…”»

Среди старых писем, которые, как и положено, в пожелтевших конвертах с марками, с адресом, были совершенно новенькие лощеные листы. Они не вложены в конверты, а лишь аккуратно сложены пополам. Он развернул один такой и с омерзением, что пришлось прикоснуться к чужой интимной жизни с описанием откровенных сцен близости, отбросил его, вытер руки о свою куртку и нащупал пистолет. Испугался своих побуждений, вялыми руками стянул куртку и кинул ее вместе с пистолетом в груду хлама. Остыл и от любопытства схватил еще один лощеный лист. «Смерть наших девочек на их совести. Они убийцы, они все знали, все видели, но не остановили меня», – прочитал Виктор.

Перед ним расстилался ковер ненужных тайн. «Ворон не сохранил перстень Ягужинских, и теперь Наталья явится и накажет меня», – было написано на лощеном нелинованном листке. Виктор заметил, что на этих шелковистых дорогих листах был оттиск башкирской символики – цветок курая. Вдруг с грохотом рухнула еще одна коробка, и показалась старинная, на толстом картоне фотография. Незнамов присел на корточки, рассмотрел снимок и гробовым голосом в ужасе прохрипел:

– Лицо с кладбища!

Сердце его учащенно забилось, дыхание сперло. Разворошив кучу странных документов, Виктор нашел папку со своими рисунками и родной до мельчайшей черточки альбом.

– Марки, мои марки! – простонал он и дрожащими руками вцепился в свое богатство. Открыл – и похолодел.

Марки были смяты и безжалостно вырваны из тонкой прозрачной пленки. «Моя бабушка страдала старческим безумием, никого не узнавала и даже дралась. От нее мать приезжала домой уставшая, подавленная, хотя такая, надломленная и безмолвная, она мне и отцу больше нравилась. Родители решили забрать старуху в нашу квартиру и, скорее всего, чтобы я ее не увидел, отправили меня в санаторий, а потом случилось что-то ужасное и я оказался в детском доме! Они любили меня! Это все старуха! Это она виновата! Они ее от меня скрывали, потому что бабка была в маразме», – думал он, судорожно запихивая в полиэтиленовый пакет фотографии, документы, справки. Память же, лихорадочно пытая мозг, воссоздала подслушанный странный разговор родителей.

– Она приехала!

– Ты справишься с ней? Только ради бога не бери к ней сына.

– Она и сама не захочет его видеть. Михаил, ты же знаешь, моя мама признает только избранных.

Виктор с трудом поднялся и увидел то, что мучило во снах, грезилось в темноте, то, что его преследовало. Коробки, падая, оголили стену. Перед Виктором предстала та самая картина, которую он боялся. Ему казалось тогда, что весь смысл этого глубоко депрессивного пейзажа в том, чтобы его родители спорили, ругались и ненавидели друг друга. Он не верил своим глазам: снова серый снег и голые мертвые деревья вдоль дороги… Темная колея, уводя в туннель мрачных мыслей, воровала последние осколки несостоявшегося детства.

Виктор, жалкий и униженный, стоял и обреченно смотрел в бессмысленную пустоту квадратного полотна. Послышались обрывки фраз, закружили штампы со свастикой, гербовые печати, заявления в милицию, бумаги из прокуратуры. Он начал входить в сумеречное состояние.

Взрывы, огонь, мерцание, грохот, отблески, искры – желтые, зеленые, синие… Виктор слабыми руками обхватил измученную голову. Там, внизу, уже шумела свадьба. «Беда», – написал он в СМС. И в тот же миг в комнате оказался Максим. За спиной друга замаячили крепкие люди в красной спецодежде и тщедушный человечек в белом халате. Видя, что пациент небуйный, врач отрицательно кивнул санитарам, и те не стали надевать на бедолагу смирительную рубашку. Но первым к Виктору подошел офицер полиции, капитан, непонятно откуда возникший. Умело двумя руками простучав парня, он вытащил из его блеклых синтетических штанов телефон. Пока окаменевший Виктор смотрел на картину, страж порядка изучал обстановку. Полицейский сразу отметил рюкзак с топором, затем – и куцую курточку с пистолетом во внутреннем кармане. Изъяв ценные улики, соблюдая процессуальные тонкости – а это понятые и протокол, – субъект в погонах попросил воды. Прежде чем утолить жажду, капитан снял с головы фуражку. Оказалось, что он совершенно лысый. Чувствуя себя героем, обезвредившим опасного маньяка, потный офицер, рыхлый, с бабскими пышными губами, радостно всем подмигивал, покрякивал, потирал от удовольствия руки.

Процессия из верзил-санитаров, губастого офицера и тощенького врача прошла через центральный вход. Впереди себя они пустили Виктора. Он незаметно передал другу полиэтиленовый пакет с бумагами. Странными, зловещими бумагами. Повсюду слышалась музыка – бодрая, вселяющая уверенность в завтрашний счастливый день.

Глава 5
Максим

«Стратегическое мышление – это способность отделить важное от второстепенного».

«Помоги мне ее спалить! Давай разведем костер за кладбищем и сожжем ее! Она меня жуть как пугает!» – Максим резко проснулся. Широкая кровать эротично под ним застонала, но не прогнулась. «Можешь звонить мне в любое время!» – громогласная девица, уходя, хлопнула дверью с такой силой, что на него и на крепкое ложе порноутех посыпалась известка. Каждый раз с очередной жертвой любви Старцев мстил Витькиной матери. Много лет назад, схватив его в темном подъезде за ширинку, она ласково прошептала: «Дружок, в твоих штанишках пусто! Занимайся спортом, качай мышцы!»

Доказывая себе, что его мужское достоинство на высоте, Максим никак не мог выбрать ту единственную и менял девок пачками.

В окно стучалась черемуха. Сбросив пахучие цветочки, она стала тусклой и прозаичной. Без умолку трещали птицы, где-то поблизости грохотал трамвай – цивилизация весело переплеталась со звуками пробудившейся природы. На город надвигалось лето.

Макс медленно встал. Голова гудела. Он недовольно смотрел под ноги, кругом были раскиданы конверты, разнокалиберные бумажки, фотографии. «Черт, это же из Витькиного пакета», – злился он на свою вчерашнюю попойку с местными пацанами и на то, что уже пошли четвертые сутки, как пропал его товарищ. Максим включил телек и тут же полился поток информации об убийствах разных масштабов. Тут и локальные войны, и террористические взрывы и, о счастье, изобретение чудо-бомбы, способной вмиг очистить землю от всех, кто ее гадит. Местный башкирский канал на этот раз тоже вместо национальных плясок и песен выдал информацию о том, что недалеко от деревни Шарипово в овраге в обгоревшей машине марки «лада гранта» были обнаружены два женских трупа.

При всем своем внешнем спокойствии, легкости в преодолении трудностей Старцев был нервозным и не любил проблем, а когда они возникали, то пытался все перевести в шутку – придумывал разные нелепые казусы и истории. Глаза его, словно спелые вишни, карие, наполненные внутренним теплым светом, смотрели на всех с такой любовью, что трудно было ему не поверить. Прагматичный, но очень доверчивый Витек, главный слушатель небылиц, всегда попадался на хитрые его уловки. Максим догадывался, что одноклассник имел проблемы с головой: тот зачем-то называл его «мой большой добрый друг», хотя они просто учились в одной школе.

Их пути снова сошлись, когда им было по восемнадцать. Виктор, освобожденный от государственной опеки, решил прогуляться по родным улицам и забытым переулкам детства.

– Старцев!

Услышав до боли знакомый голос, Максим оглянулся и сразу узнал в тощем сутулом пареньке школьного товарища, в серых глазах и открытой улыбке которого было столько неподдельной радости, что пришлось из вежливости пригласить его в гости.

– Мама будет рада видеть тебя! Надеюсь, ты помнишь наш дом, – сказал Максим и задергался, понимая, что каждым словом ранит Витю. Но тот, сияя от счастья, спросил:

– Твой отчим, Глеб, как его дела? Хотел бы его увидеть… Он спас нас тогда, в «заброшках».

– Я живу отдельно, переехал – устал от опеки! – Старцев с гордостью сообщил новость о своей новой жизни и о том, что поступил в институт, но ничего не сказал про Глеба. – Бабушка заболела, и ее перевезли в нашу с мамой квартиру и разместили в моей комнате с полуголыми девицами на мотоциклах, – шутил он.

Взрослая жизнь Максима, начавшись, вмиг закончилась. Мама с огромной кастрюлей голубцов тут же оккупировала кухню. Только ночь спасала от забот родительницы: ночью его никто не кормил. Нина Павловна была крайне недовольна, что ее чистенькую, уютную комнату с книгами об истории искусства захватил внук-оболтус. «Больные суставы ног подвели», – жаловалась она своей закадычной подруге, такой же просвещенной, как и она сама. Совсем не интересующемуся культурой внуку было категорически запрещено называть ее бабушкой, бабулей, бабуленцией. Но прародительнице все же удалось напичкать отпрыска знаниями – бесконечные хождениями по лекциям, экскурсиям, выставкам, музеям дали свои плоды.

* * *

– Нинель, позволь мне на хоккей! – умолял Максим, двенадцатилетний парнишка.

– Хорошо, можешь идти уродовать себя бессмысленным занятием, иначе депривация вызовет агрессию.

Нина Павловна специально ввернула психологический термин, означающий, что лишение возможности удовлетворять свои потребности приводит к неадекватным последствиям, а она подростковых выходок боится и только поэтому отпускает его на хоккей. Ей приходилось использовать разные уловки, когда его, долговязого мальчишку, оставляли на ее попечение.

– Только имей в виду! Приедет мать с командировки, я ей расскажу, что ты курил, – бесстрастно резюмировала она.

Нина Павловна была женщина строгой, умной и знала, как общаться с молодежью. Высокая и статная, с хорошо выкрашенными в темный цвет волосами, с неизменной косметикой на отцветшем лице, она стойко держала оборону. Ее хитрую ухмылку Максим изучил и уяснил, когда с ней можно было вступать в дебаты, а когда спорить было бесполезно.

– Лады, считай, что уломала. Куда сегодня потащишь?

– Выставка художников восемнадцатого века, прерафаэлиты.

– Кто? Что за мутный бред! – заныл внук.

– И вовсе не бред и не муть! Поедем в музей Нестерова, в старую Уфу, ко мне на работу. Посмотришь, как культурные люди живут, – сказала она важно.

– Ну и жила бы там, в своем музее, – перечил внук.

– Я хотела переехать в центр, но твоя мама отговорила.

Нина Павловна по приглашению немецких коллег месяц тому назад летала в Дрезден, в музей «Зеленые своды». Вернулась она в Уфу ночью, и Максим в дреме слышал странный разговор. «Несчастный Михаил, столько горя свалилось на его голову. Да и та девчушка ни за что пострадала, бедняжке дали условный срок за кражу стекляшки. Бриллиант-то у немцев в музее, а не в клюве чучела», – приглушив голос, говорила бабушка. «Нина Павловна, вы правы. Ох, как вы правы! – соглашалась его мама. – Жаль, конечно, Мишку, но он мог бы проявить характер. Если бы он вовремя забил тревогу, то Витя бы сейчас не был в детском доме». Нина Павловна, еще раз сокрушенно охнув, начала хвалить немецкий порядок и их надежную систему сигнализаций. Потом принялась описывать изумительный, редкой красоты зеленый бриллиант. Максима поразил рассказ про бриллиант, и на утро он не поленился и отыскал в энциклопедии все об этом чудном камне, над огранкой и цветом которого миллионы лет трудилась природа. В дальнейшем он так увлекся темой минералов, что записался в кружок юных геологов и лет до пятнадцати мечтал раздобыть еще какой-нибудь редкий алмаз и отрыть новые месторождения урана.

Теперь же Нина Павловна сидела в мягком кресле, листала журнал и возмущалась:

– Ты же в этой Черниковке деградируешь.

– А ты уже месяц важничаешь, что была у этих фашистов, а они, между прочим, агрессоры, они на нас без объявления войны напали, – ехидничал внук словами из учебника по истории. Но бабушка не обиделась. Наоборот, задумалась и мягко заговорила:

– У матери Вити Незнамова первый муж был художником, и неплохим, стоит отметить. Я делала ему персональную выставку. Критики его уничтожили, статейку настрочили подленькую – «Непризнанный пародист прерафаэлитов». В его полотнах были зашифрованные послания. И мне кажется, я разгадала одно такое в картине «Двойной портрет».

– А ту, которая Витьку пугала, ее тоже выставляли? – спросил Максим зло. – Эх, не успели мы ее спалить на кладбище! Если у этого художника все такие стремные картины, то так ему и надо! Я бы его верняк застебал!

– Черниковка дурно влияет на твое развитие. Опять ходил на Курочкину гору? Там люди пропадают. Шугуровка не замерзает, не вздумай даже смотреть в ту сторону. Столько бед от твоего неправильного любопытства. Зачем пошли в туннель? Если бы не Глеб, не было бы у меня такого дуралея-внука, – сказала она тепло.

– Пипец бы нам с Витькой был, – согласился Максим.

Нина Павлова недовольно сморщилась от грубого подросткового сленга. В ее холеных пальцах мелькнуло что-то ярко-желтое. И только она сдвинула очки со лба на нос, зазвонил телефон. Нина Павловна, еще крепкая, подвижная, легко вскочив с кресла, отбросила журнал. Любознательный внук тут же схватил его и увидел оголенную женщину. Она была великолепна, особенно ее груди – вздернутые, округлые, с острыми сосочками. Внезапно зеленые глаза нагой ярко вспыхнули. «Это же мать Витьки!» – хотел крикнуть он. Но Нина Павловна, вырвав непотребное для детских глаз художество, театрально спросила:

– Когда же вырубят трухлявые деревья? От татарского клена и тополей один мусор. Нужно освободить наш сквер. В конце концов! Их мрачный вид приводит меня в уныние или, как вы там теперь выражаетесь, депрессняк? Да и опасно. Вчера снега навалило – дуб обломался. Кряхтел, кряхтел и двух веток лишился. Пора, они свое отжили, – грустно пожелала она, убирая развратный журнал в комод.

– Не ворчи, превратишься в старую каргу, – предупредил вредный подросток.

Но у Нины Павловны созрел свой план разговора.

– Ты пишешь Вите письма? Помнится, он марки собирал? Нужно писать и навестить необходимо! – приказала она и полезла в шкаф за платьем.

Внук, сообразив, что избежать выставки зашифрованных «прерафаэлитов» не получится, обреченно смотрел в окно. На хоккейной площадке друзья стучали об лед клюшками.

– А ты знаешь, что у Вити могли быть сестры? – спросила Нина Павловна, или, как любил ее называть внук, Нинель. – Старшей бы сейчас исполнилось, если не ошибусь, семнадцать лет.

И Максимка вспомнил, как однажды мерзкая продавщица рыбного ларька грязным пальцем с кривым черным ногтем провела по Витиному подбородку и гнусно заявила: «Тебе мама говорила, что у твоих сестренок кресты на могилках покосились?»

– Это же Зойкины враки! – оторвав взгляд от ватаги школьников, гоняющих шайбу, Максим в изумлении округлил глаза.

– Ты, конечно, еще дурачок, и мне с тобой об этом рано говорить, ну, раз начала, то расскажу.

Отбросив парадно-выходной наряд, она снова усадила свое статное тело в кресло и оттуда поведала ему невероятно запутанную историю о розовых гробиках, о злом художнике, который не пускал бедную женщину с младенцем домой.

– Та с горя в ведьму превратилась, – словно сказку рассказывала Нинель. Потом она вспомнила о войне, о пленных немцах в пятом лагере и о том, как она хлеб им за забор кидала, а те в ответ на губной гармошке играли. – Немцы после войны строили парки, кинотеатры, даже туннель рыли, в котором вы с Витей плутали, – строго сказала она. И, грустно вздохнув, добавила: – А наши женщины жалели их, вот немчура и народилась. Всех пленных немцами тогда называли, а ведь там и венгры, и румыны были, даже японцы.

Максим тогда ничего не понял и даже покрутил пальцем у виска, думая, что у Нинель от музейной работы крыша поехала.

– Вот где сейчас твой отчим? А ведь авария на химпроме из-за Людки, ведьмы проклятой, случилась. Знай! Твой отец, мой сын Юрочка, никогда бы не попался на ее уловки! – гордо сказала она.

И они оба, внук и бабушка, посмотрели на фотографию молоденького парнишки с наивной улыбкой на добром широком лице. Нина Павловна еще немножко поворчала на Глеба, второго мужа невестки:

– Странный он, уставится в пустоту и бубнит, Михаила ругает, завидовал, наверное, его должности… Хотя однажды я слышала, как он сам себя корил за то, что он Люду не остановил. Он так и говорил, почему я ее не остановил?

Нина Павловна умирала в твердой памяти и в здравом уме, и от этого было очень больно за нее. Максим, уже тридцатилетний мужчина, сильный, необузданный, первый раз почувствовав себя беспомощным, отчаянно просил:

– Мама! Придумай что-нибудь! Я хочу, чтобы моя Нинель была всегда!

Темно-вишневые глаза бабушки горели умными искорками до последнего вздоха. Голос ее, слегка хриплый, до предсмертной минуты был твердым, а тон настоятельным.

– Бабулечка, бабусинка моя! Я ходил бы с тобой по всем музеям мира, если бы ты… – не договорил Максим и зарыдал. Нинель перед смертью разрешила называть себя и бабушкой, и бабулей, и бабуленцией.

«Витек не тусил в дорогих клубам, он был типичным ботаником… И как, а главное, где… где Ритка с ним схлестнулась? – размышлял Максим, глядя на пол и вспоминая, как он пнул пакет, и как из него посыпались бумаги. – Зря я вчера столько пива выпил… А ведь эта шлюха здорово его изменила… Витька стал наглым, уверенным и даже посмел отстаивать свою точку зрения. Уж не подсадила ли она этого идиота на наркоту?» Он мысленно вернулся к тому моменту, когда Рита вербовала его на розыгрыш.

– О, Максик! Привет! – восторженно кричала яркая девица, высовываясь из желтого «ягуара».

– Маргуша, рад тебя видеть! – без особого энтузиазма ответил тот, понимая: не отвяжется, пока не выльет всех сплетен тусовки уфимского бомонда.

Макс был заядлым картежником и умудрился проиграть крупную сумму, поэтому слушать трескотню мамзель, к которой деньги текли без особых усилий, совсем не хотелось. Но то, что она ему предложила, было в духе его розыгрышей, а денежное вознаграждение могло сполна компенсировать финансовые неурядицы.

– Это же весело! Виктор поверил, что я от него без ума! Твой товарищ детства не такой уж и ангелочек несчастный. Он алчный, заносчивый и уверен, что я богатая наследница, – уговаривала его Рита. – Потом выложим его физиономию на YouTube! – и уже серьезно добавила: – Главное, в нужный момент забрать у Витьки телефон.

Не вдаваясь в подробности и не задавая лишних вопросов, он легко втянулся в авантюру, о которой потом горько пожалел.

Виктор пропал. Вездесущие соседи его не видели.

«Ты обещала, что через сорок минут все закончится!» – орал Максим на Шувалову на третий день после розыгрыша. «Твоего дружка на той же самой машине, в которую его запихнули санитары из психушки, отвезли домой», – уверяла она. Максим потащился в НИИ, где «просиживал» Незнамов. Там его не могло быть. «Всех дармоедов распустили в бессрочный отпуск», – именно так выразилась заспанная, тучная и очень значимая вахтерша.

Старцев окончил юрфак. Оттрубив год в занюханной адвокатской компании, понял: такая жизнь ну точно не для него! Работа юриста оказалась нудной и лицемерной. Но все же кое-какие знания он приобрел. Макс открыл компьютер и решил еще раз окунуться в юриспруденцию. Закон неумолимо гласил: экстренная госпитализация может осуществляться без направления только в том случае, если психически больной человек представляет опасность для самого себя и людей, которые его окружают. Иными словами, если псих совершает общественно опасные деяния. «Получается, я подставил дружка детства!» Максим выругался и нервно закурил. В смятении мотаясь из угла в угол, в сердцах пиная разбросанную по всей комнате одежду и пакет, незаметно переданный ему Виктором. Потом плюнул, вышел во двор и напился с местными ребятами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.