Ганна Шевченко
Хохлома, березы и абсурд

***

Похож на земли феодала

в царапинах неровных пашен

мирок, в котором я рождалась,

из грязи, пыли и ромашек.

Недолгий дождь, остатки лета,

вода, ползущая с отката,

сквозняк и проволока света

в холодном брюхе комбината.

Проулок, солнечный до дрожи,

бугор, покрытый ковылями,

и белый папин запорожец

по-над пшеничными полями.

Тот мир далек и многоцветен,

осыпан росами тумана –

все это я – и степь, и ветер,

и шахта с запахом тимьяна.

***

Приходит ночь тяжелой полосой

и открывает студию бессонниц –

но смерть не ку-клукс-клановец с косой,

а девочка, ловящая лимонниц.

Я побывала бабочкой в саду,

и к полночи телесность подытожу –

в природу, как лимонница, уйду,

через сачок отцеживая кожу.

***

Был лес похож на творчество Шагала,

вдали визжала электропила,

я вдоль акаций медленно шагала

и воду минеральную пила.

Земля и небо сделались контрастны,

я не забуду этого вовек –

нечесаный, суровый, сине-красный,

мне перекрыл дорогу человек.

Он вышел из кустов неторопливо

и встал, неотвратимей, чем скала,

уверенно сказал: Отдайте пиво!

И я ему бутылку отдала.

И он ушел сквозь дикие растенья

в шиповник, как в распахнутую дверь,

спиной сливаясь с собственною тенью,

туда, где обретается теперь.

***

Разливая по улицам свет,

ходит солнечный круг, как молочница,

а за ним по небесной траве

облака молодые волочатся.

По аллеям трясутся дубы,

словно кто-то их палкой отряхивал –

это бум скандинавской ходьбы,

а не новая титаномахия.

И река, раскрутившая жгут

вод ребристых, течет лесопарками,

и туда же от смерти бегут

стайки бабушек с лыжными палками.

***

Тимуру, дворнику, известно – ничто не вечно под луной,

ночами звезды отцветают и пух летит над проходной;

ложатся под ноги частицы светил, просыпанных с высот,

Тимур их бережно сгребает и к бакам мусорным несет.

Чтоб утром офисные люди у входа выстроились в ряд,

за электронной сигаретой обговорили все подряд –

что неприветливый охранник за турникетами сидит,

и день расписан по минутам, и тачка куплена в кредит,

что собран мир неторопливо, но есть ошибки в монтаже,

что он стареет и колеса скрипят на каждом вираже.

***

Из фляги выпивши за здравие,

в своих шахтерках неизменных,

устало шаркая по гравию,

идут рабочие со смены.

Они идут, черны и дюжинны,

бросая касками зарницы –

их дома ждут, готовя ужины,

бухгалтерши и продавщицы.

Простерлось справа поле пыльное,

а слева – балка слюдяная,

и небо грубое, двужильное,

светлеет, звезды пеленая.

Шахтер – основа мироздания.

И террикон, как черепаха,

застыл в режиме ожидания

за остановкой Красный Пахарь.

***

Эластичные космы

поразвесили ивы,

и спокойно, сквозь космос,

в руки падают сливы.

Мы закутались в грозы,

как в седые фланели,

и сердца на березах

от дождей потускнели.

Мы себя через годы

провели незаконно,

все бесчинства погоды

наблюдая с балкона.

Боже, что мы за люди?

Как сродниться с лесами,

если простенький лютик

по сравнению с нами –

исполнитель балета,

грациозное тело.

Скоро кончится лето.

Ну и пусть. Надоело.

***

Покуда солнце в форточке горит,

о чем молчать мечтательной натуре?

Я научилась с ветром говорить

о личности в большой литературе.

Откроешь лес – увидишь сериал,

и автора на ветке – паучиху,

Как тетерев Каренина сыграл!

Как Анна воплотилась в облепиху!

А ягоды трагических кустов!

А линия черемух-королевен!

А яблони устойчивых сортов –

Улицкая, Сорокин и Пелевин!

Горчичный свет польется с высоты,

деревья онемеют, станут голы,

и полетят, как желтые листы,

причастия, союзы и глаголы.

***

На плечо себе набросив

тучи, словно соболя,

наблюдаю на откосе,

как вращается Земля:

хорошо идет, спросонок

пролетает между звезд,

будто маленький теленок,

ест космический овес:

я придумала пространство

для удобства и души,

и теперь мое гражданство

населяет камыши,

и теперь в морозной пасти

жмет на скорость снегоход.

Кто там звезды копипастит

в наш районный небосвод?

Краснолицый небожитель

в белой шапочке из роз –

Снега нет, но вы держитесь! –

восклицает Дед Мороз.

***

Медленной птицей летит свысока,

свет, опереньем похожий на дождь –

смотришь на дерево, на облака,

и неспеша к магазину идешь –

видишь, навстречу старик на горбе

сетку с картошкой, хромая, несет,

и понимаешь, навстречу тебе

старость твоя по дороге идет.

и понимаешь, пройдя через двор –

жизнь – это море, бери да плыви,

и, погружаясь в счастливый раствор,

тонешь в волнах безответной любви.

***

Помнится, бабушка в небо летела,

круглая, как дирижабль,

щурилась, звать меня Аней хотела,

грабли учила держать,

я же плевала на бабкины грабли,

глупая – все нипочем –

помню, четыре уставшие цапли

реку открыли ключом,

помню хрипатый щелчок самострела,

дрогнувшего рыбака,

иву, что после от горя сгорела,

но не сломилась пока.

Я утверждаю геральдику рода,

подлинный смысл синевы –

белые хаты, костры в огородах,

запах паленой ботвы.

В теле моем до преобразований,

до неудач и потерь,

помню, гостила какая-то Аня.

Где она бродит теперь?

***

Саму себя водой заволокла

и стала интересной человеку –

я эту реку вижу из окна,

когда хочу увидеть эту реку.

Задавлена тисками берегов,

она идет подвижными шелками,

я брошу камень – от его кругов

задвигают налимы плавниками.

И рой поденок тучею седой,

как мы, примерно на одно мгновенье,

поднимется над белою водой

и перейдет в другое измеренье.

И может быть когда-нибудь потом,

не эта, а какая-то другая

завечереет речка под мостом,

и загрохочут рельсы, убегая.

***

Посмотреть на клен с балкона,

черепахе бросить корма

я спешу, минута – это

исчезающая форма.

Так вот встанешь в тихом доме,

светом утренним залитом,

и поймешь, что все минуло,

что исчерпаны лимиты.

Пели иволги, а после

улетела в небо стая,

жил старик, но летом умер,

снег лежал, потом растаял.

Даже облако из пыли

постепенно стало солнцем –

все когда-нибудь исчезнет,

все когда-нибудь вернется.

И панельные районы

в белой дымке растворятся,

потому что время это

обнуление пространства.

***

Не слышится «Владимирский централ»,

проспекты от ветров перекосило –

прохожие отправились в астрал,

пока нас в поликлинику носило.

Но где мы были? В выжженной траве.

Куда мы шли? История не знала.

Мы обитали в глупой голове,

теперь живем в мозгу у маргинала.

Мы выполняем заповедь Кремля,

сидим в домах и смотрим в мониторы –

когда исчезнут небо и земля,

останутся лишь древние соборы.

Идет навстречу дева из стекла,

по тротуару звякая стопами,

подумаешь – вот смерть моя пришла –

а это просто маска с черепами.

***

Как много делалось со мной –

когда-то, помнится, некстати,

я умирала под луной

на незаправленной кровати,

я воскресала, а потом

я снова уходила в место,

где волк с лазоревым котом

играли музыку оркестра;

моя недолгая душа

весной сворачивалась в завязь,

я умирала не спеша,

на цвет жасмина распадаясь;

я воскресала – белый дом

являл мне черные рояли,

где розу, ставшую гнездом,

дожди и ветры разоряли,

я горло песнями драла,

коту и волку подпевая,

и вот однажды умерла,

не понимая, что живая.

***

За огородом чисто поле

покрыла серая зола,

звезда, знакомая до боли,

над хатой дедовой взошла.

А утром маленькое солнце

прогреет шторы на окне,

и с ветром в комнату ворвется

дух запеканки на пшене.

Я босиком взлетаю в воздух,

бегу нечесаной во двор,

и стайка соек чернохвостых

взмывает тут-же на забор.

А я за ними, и покуда

не вспоминают обо мне,

смотрю на дальнюю запруду,

на бабу Нюру на стерне,

на то, как дед несет посуду,

как во дворе играет тень,

и свет, как маленькое чудо,

переживаю каждый день.

***

Плывут по небу радужные танки,

желая мне свободы, но не суть,

я электричку жду на полустанке –

ни выдохнуть, ни рухнуть, ни вздохнуть.

Идет в Фейсбуке третья мировая,

товарищи выходят на пикет,

пока в подсобке что-то домывает

буфетчица в высоком колпаке.

Наделал шума поезд проходящий,

взрывая снег вагонным колесом –

мне кажется, что мир ненастоящий,

он голограмма в воздухе косом.

Я заказала кофе странной даме,

которая рыдает за стеной,

но что-то приключилось с поездами,

и, в некоторой степени, со мной –

я увидала, как большие птицы

закапывают зерна в чернозем,

и если невозможное случится,

и мы с тобой войну переживем,

мы будем неразрывными со всеми,

мы станем небосвода голубей,

как сталь,

как остановленное время,

как стая привокзальных голубей.

***

Я сообщаю космосу: «Алло,

сегодня нас снегами замело,

мы тут сидим на вышках буровых

и думаем о судьбах мировых»

Мне космос отвечает: «Ну и пусть,

что может быть прекраснее, чем грусть,

расслабься и смотри свое кино,

не думай, а крути веретено».

Я возражаю космосу: «И что?»

Выходит рыцарь в розовом пальто,

он достает сияющий платок

и отключает «Северный поток»,

и мы летим навстречу холодам.

Я никому Россию не отдам.

Я бусинка, ничтожная блоха.

Мне космос отвечает: «Ха-ха-ха».

***

Не помню, кому-нибудь я говорила,

наверное все же кому-то сказала,

недавно бежала бегом до вокзала

маршрутку буквально на взлете ловила.

Спросила водителя:

– Едем до центра?

А он говорит:

– Мировая плацента сиянием кормит свои эмбрионы.

– Смешно, – отвечала, – ведь нас миллионы.

Ведь нас миллиарды. А может и больше,

живем мы в России, Финляндии, Польше,

живем на Аляске, в Перу, в Гондурасе,

живем на Плутоне, Венере и Марсе,

живем в холодильнике, в озере, в банке,

живем в неизвестном коммерческом банке,

живем в микрочипе, живем в аромате.

Какое же счастье заваривать мяту,

пропалывать грядки, сажая петрушку,

друзей приглашать на простую пирушку.

Ответил водитель, как некогда Смехов:

– Сияния в космосе хватит на всехов.

***

Пока зима над улицами кружится,

обзавелась я истиной простой –

однажды эта матрица обрушится

и станет достоевской красотой.

Представьте: ни березок, ни величия –

одна лишь мировая пустота,

и гроздь рябины виснет для приличия

на ветке неразумного куста.

Ночными, полупьяными туристами

взорвутся мегаполисы вот-вот,

и глобалисты с антиглобалистами

сольются в задушевный хоровод.

Затворники сомкнутся с Шестипалыми

и будут космос крылышками длить,

и даже коммунистам с либералами

однажды будет нечего делить.

Мы превратимся в шарики из лития –

предсказывать – такая скука, бл*ть!

Поэзия – не повод для соития,

поэзия должна объединять.

***

Как неуместен, слеп и зыбок

несется снег по пустырю –

я с высоты своих ошибок

на поле белое смотрю.

Сейчас, как в северном Китае,

дождям бы слиться в хоровод,

но снег идет, идет, не тает,

не тает, тает, но идет.

В кругу такого водевиля,

в сезон инфекций и простуд,

тебя как бабочку пришпилят,

и выбор сделать не дадут;

и будешь дергаться беспечно,

свое ругая острие –

жизнь коротка, а значит вечна,

и нет прекраснее ее.

***

Все, переболевшие ковидом,

начинают верить в чудеса,

пандемию выдумал Овидий,

чтоб уединиться и писать.

Снег сегодня чист, как на картине,

даже под приступками аптек,

я вчера была на карантине,

но теперь свободный человек.

По земле все так же ходят люди

с полными пакетами и без,

стоит ли заботиться о чуде,

если воздух соткан из чудес.

Романист с улыбкой Эйс Вентуры

на витрине блещет красотой,

мне ж милей киты литературы –

Достоевский, Чехов и Толстой.

Закупила гору витаминов

и давай о будущем мечтать –

постарею, сяду у камина,

буду Карамазовых читать.

Три большие пламенные птицы

в облаках над городом кружат.

Выпить чаю? Сдохнуть? Удавиться?

Продержаться. Выстоять. Дышать.

***

Я вчера спросила у ольхи,

почему не пишутся стихи,

почему стоит она одна,

никому в округе не видна.

Отвечает: холодно! А так –

никаких панических атак,

никакой душевной темноты

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.