Владимир Владмели
Неверноподданный в Новом Свете

Переживания Поланской

Всю дорогу из аэропорта Поланская рыдала. Саша молча вёл машину, давая ей возможность выплакаться, а когда они подъехали к дому, сказал:

– Нина Михайловна, давайте я поживу у вас, так и вам будет спокойнее и мне удобнее.

– Конечно, Сашенька. Я и сама тебя хотела попросить об этом.

– А вы разрешите мне своих боевых подруг к вам приводить?

– Пожалуйста, будешь говорить им, что я твоя мать.

– Спасибо, мама Нина.

На следующее утро Поланская приготовила Саше завтрак, но на предложение поесть вместе ответила, что у неё нет аппетита.

Последние недели все её чувства были атрофированы, она видела, что делали окружающие, слышала, о чём они говорили, но это не вызывало никакой реакции. Теперь же она как будто очнулась. В квартире было очень тихо. Чтобы разбить эту пугающую тишину, она включила телевизор. Передавали утренние новости, и диктор, которого знала вся страна, будничным голосом объявил, что прошедшей ночью в Москве был ограблен банк и произошло изнасилование. Жертва находится в больнице, а всех, кто может помочь следствию, просят позвонить по указанному на экране телефону.

Разумеется, и раньше все знали, что в Советском Союзе существует преступность, но объявляли об этом, только когда бандиты были пойманы и наказаны, а вот так, открытым текстом, да ещё по центральному телевидению, она услышала об изнасиловании и ограблении впервые.

Поланская медленно возвращалась в реальный мир, и всё, происходившее вокруг, казалось ей сюрреалистическим кошмаром. Её сограждане, получив свободу, стали бурно выражать своё недовольство и открыто обсуждать то, о чём совсем недавно шептались на кухне только с самыми близкими друзьями. Интервью с бывшими диссидентами транслировались по центральным каналам телевидения, и люди, которых раньше называли изгоями и отщепенцами, теперь открыто критиковали существующий строй. Уважаемые журналы публиковали воспоминания невозвращенцев, по описаниям которых задворки капиталистического мира выглядели гораздо привлекательнее, чем парадный въезд в мир социалистический. Советский премьер в одной из своих речей даже пригласил вернуться на родину самого известного клеветника и антисоветчика, когда-то с позором депортированного из страны. Но этот борец за справедливость уже успел вкусить все прелести жизни в мире загнивающего капитализма и вместо того, чтобы с благодарностью принять приглашение, сначала потребовал официального извинения правительства, потом издания полного собрания своих сочинений, а затем моральной компенсации в виде очень крупной суммы в твёрдой валюте.

Когда же все его требования были выполнены и оттягивать возвращение не было причин, он заявил, что не верит в стабильность политической системы, существующей на его родине, и прежде чем осчастливить Россию своим вторым пришествием, должен построить себе хорошо укреплённый дом. Руководство страны согласилось и на это, и в течение полутора лет ему строили загородную виллу с обширными угодьями и подземным бункером. Когда, наконец, всё было готово, он прилетел из американской эмиграции во Владивосток, а оттуда поехал в Москву на поезде, останавливаясь на каждой станции и принимая хлеб-соль от народа, который совсем недавно обвинял его в предательстве и в массе своей точно так же не читал его официально изданных произведений, как раньше не читал их в самиздате.

Между тем, Рая написала матери, что после нескольких недель жизни в Австрии их перевезли в Италию. Поселились они под Римом, и сколько там пробудут – неизвестно, потому что бюрократия, с которой они сталкиваются, гораздо хуже советской. Пока им будут оформлять документы, они постараются посмотреть достопримечательности, ведь неизвестно, когда в следующий раз удастся сюда попасть. Лена ходит в школу, организованную специально для детей эмигрантов, и было бы неплохо, если бы Нина Михайловна прислала им учебники. Кстати, Рая будет в этой школе преподавать и сможет проводить с дочерью гораздо больше времени, чем раньше. Боря тоже устроился работать, и теперь у них достаточно денег, чтобы поездить по Италии. Жаль только, что нет путеводителей на русском языке. Ведь Советский Союз до сих пор находится за железным занавесом, и сюда приезжают лишь партийно-правительственные делегации, а их ничего, кроме магазинов, не интересует. Эмигранты являются первой волной туристов из России за шестьдесят лет. Денег у них в обрез, но они очень хотят повидать мир, и специально для них какое-то благотворительное общество организовало экскурсии на русском языке. Стоят они недорого, и на эти туры иногда ездят даже работники советского посольства в Риме. Они, видно, здесь тоже не шикуют, да и со знанием итальянского у них не густо.

После просьбы Нины Михайловны объяснить, в чём именно заключаются бюрократические препоны, Рая написала, что здесь, так же, как и в Союзе, правду говорить не стоит. Они этого не знали и на собеседовании с представителем американского посольства пожаловались на то, что из-за национальности у них возникали трудности при поступлении в вуз, при устройстве на работу и при продвижении по службе, а когда интервьюировавший спросил, приняли ли их в вуз, сумели ли они найти работу и увеличивали ли им зарплату по мере приобретения опыта, они вынуждены были ответить положительно на каждый из этих вопросов. Честность их была наказана, а вот женщина, которая нагло врала, что её из-за пятого пункта не приняли в университет, а потом изнасиловали на ступеньках синагоги, получила визу очень быстро. Высшего образования у пострадавшей действительно не было, но лишь потому, что она никогда не пыталась его получить, а манеры её таковы, что если с ней что и произошло на ступеньках, то, скорее всего, с её согласия или даже по её инициативе.

Рая не стала писать матери, что после собеседования их лишили пособия, а работа Бориса заключалась в том, что он мыл стёкла машин на перекрёстке и махал метлой на рынке. Не упоминала Рая и о том, что они оказались людьми без гражданства и вместе с другими отказниками создали комитет по борьбе за въезд в Америку.

В том, что Соединённые Штаты должны их принять, сходились все уехавшие из России: евреи и антисемиты, бывшие члены партии и диссиденты, верующие и атеисты. Сомнение в этом выражали лишь американские власти. Въезд в свою страну они разрешали только близким родственникам американских граждан. Большинство же эмигрантов покинуло Советский Союз по липовым вызовам фиктивных родственников из государства Израиль. Это большинство, руководимое наскоро выбранным комитетом, начало настоящую войну, в которую скоро оказались вовлечены все бывшие советские подданные. Они съезжались в Рим на демонстрации протеста и, объединившись, представляли собой грозную силу, особенно в свободном от КГБ мире. Количество, как учили их в школе, перешло в качество, и они уже не боялись ни Бога, ни чёрта, ни Римского Папы, ни крёстного отца. А когда какой-то умник из этих безродных космополитов посчитал, что в тюрьмах вечного города для них не хватит мест, они перестали бояться и римской полиции. Они целыми днями носили перед американским посольством транспаранты и скандировали лозунги, требуя пустить их в Америку. Это была настоящая осада. Работники посольства выходили за его пределы только в сопровождении карабинеров и только в случае крайней необходимости. Президент Америки Буш-отец, недавно выигравший войну в персидском заливе, самонадеянно считал себя самым могущественным человеком в мире и к бывшим советским подданным относился свысока, но они оказались пострашнее террориста Саддама Хуссейна. Они гордо называли себя борцами итальянского сопротивления и сражались с отчаянностью гладиаторов. За право въезда в Штаты они готовы были разорвать в клочья кого угодно и не только в траншеях Колизея, но и на улицах Вечного города.

К тому времени США уже приняли закон, запрещающий переговоры с террористами, но для выходцев из России американские законодатели сделали исключение. Конгресс послал своих представителей в осаждённое посольство, эмигранты выбрали своих, и, когда стороны встречались за круглым столом, бывшие Советские подданные создавали шумовой эффект, играя роль стен, которые должны были помогать им в родном итальянском доме. Местные жители поддерживали их как могли. Эмигранты уже давно сидели у них в печёнках, и итальянцы рады были избавиться от них любой ценой, даже за счёт своих союзников по НАТО. В конце концов, настойчивость бывших советских подданных победила, и Коганы получили приглашение на жительство в Миннеаполис. Помог этому и Фима, который бомбардировал письмами своего конгрессмена и сенаторов.

* * *

Политика по-прежнему мало интересовала Нину Михайловну. Для неё гораздо важнее было общение с людьми. Ей нужны были дети, чтобы их воспитывать, друзья, чтобы с ними встречаться, и товарищи по партии, чтобы решать неотложные задачи. Но дети уехали, друзья были заняты своими делами, а товарищи один за другим выходили из партии. Народ стал гораздо смелее. Наиболее отчаянные даже называли коммунистов мафией и возмущались тем, что они сделали себя кастой неприкасаемых, которых нельзя отдать под суд, пока у них есть партбилет. Нина Михайловна не понимала, почему вспомнили об этом только сейчас, а раньше никто, кроме её антисоветчика-зятя, этого не замечал. Кое в чём она соглашалась с критиками, но присоединяться к их хору не хотела. У неё язык не поднимался охаивать то, что она ещё вчера хвалила.

События завертелись с головокружительной быстротой. Призрак коммунизма, который, беспризорным оборванцем побродив по Европе, захватил власть в России и правил в ней более полувека, стал дряблым и беззубым¹. Его апологеты, чтобы удержаться у руля, организовали государственный переворот, но народ, вместо того чтобы ответить «есть», когда партия сказала «надо» ², поднял восстание против своего авангарда и стал сбрасывать с пьедестала идолов, ещё недавно вызывавших уважение и страх. Нине Михайловне казалось, что мир сошёл с ума, и от этого нога её стала болеть ещё больше.

Она обратилась за помощью к другу своего мужа, Рему Вельяминову. Он был очень влиятельный врач и при жизни Льва Абрамовича обещал сделать для неё всё, что только в его силах, но теперь не спешил выполнять своё обещание. Когда Нина Михайловна, наконец, попала к нему на приём, он внимательно осмотрел её, сделал рентген и сказал, что восстановить ногу может только операция и специальный протез, но стоит он сумасшедших денег и заказывать его надо в Америке. Нина Михайловна знала, что бесплатная медицина за последнее время сильно подорожала, и ей было понятно, почему давний друг мужа целый месяц не мог найти времени, чтобы её принять. Проводить обследование за «спасибо» ему не хотелось, а брать с неё деньги было неудобно.

Поланская вернулась от него подавленная. Узнав причину её плохого настроения, Саша сказал:

– Нина Михайловна, я бы к Рему под нож не пошёл.

– Почему?

– Я не уверен, что он хороший врач. Он очень ловкий приспособленец и в собственных интересах действительно действует весьма умело.

– У него работает моя знакомая. Она говорила, что во время очередного ухудшения отношений с Западом он заставил своих сотрудников подписывать послание с гневным осуждением агрессивной политики американского империализма, а на вопрос, зачем ему это надо, ответил, что от империализма не убудет, а ему дадут деньги на новое оборудование, которое, кстати, закупят у тех же американцев.

– Это делал не он один, – возразила Поланская.

– Правильно, но доверять таким людям не стоит. Я считаю, что вам лучше подождать. Вы ведь как-то жили со своей болезнью, потерпите ещё, а пока, чтобы поправиться, езжайте в санаторий.

– У меня нет денег.

– Вас туда должны отправить бесплатно, ведь его строил ваш муж.

– Ты, наверно, не в курсе, Сашенька. Путёвку, которую раньше можно было приобрести через профсоюз, теперь надо покупать за наличные и стоит она целое состояние. Наш завод только от дома отдыха и получает прибыль. Фотоаппараты спросом не пользуются, а государство то и дело задерживает платежи за военную оптику, так что даже рабочим на зарплату не хватает. У меня, конечно, есть заначка, но она мне понадобится на выезд из страны.

– Нина Михайловна, тратьте её как можно быстрее, потому что всё дорожает со страшной скоростью и через полгода ваших денег хватит только на коробок спичек. А ещё лучше – переведите вашу заначку в доллары.

– Как?

– Я вам помогу, если вы поедете в санаторий.

– У меня нет денег.

– Езжайте на мои.

– Я не могу принять такой подарок.

– Это не подарок. Недавно вышел указ, по которому вы имеете право приватизировать свою квартиру, а она очень дорого стоит, так что деньги, которые я вам дам, – это заём. Ну, и поскольку я не очень доверяю вашему врачу, я постараюсь устроить вас на приём к доктору Чванову.

– К кому? – недоверчиво спросила Поланская.

– К доктору Чванову.

– К тому самому?

– Да.

– А ты с ним знаком?

– Он у меня машину ремонтирует.

– Попробуй, Сашенька, я буду тебе очень благодарна.

Знакомство в супермаркете

Коганы прилетели в Миннеаполис поздно вечером. Рая ещё в самолёте предупредила мужа, чтобы он не говорил своим родственникам, как они постарели. Он ведь тоже за это время не стал моложе. Просто к себе он привык, потому что видит своё изображение каждый день.

Борис сразу же узнал двоюродного брата в толпе встречающих. В аэропорт Фима приехал один. Он пожал Борису руку, обнял его, потом поцеловал Раю и Лену и сказал:

– Welcome to America ³ Надеюсь, вы долетели без приключений?

Для Бори этот перелёт был самым главным приключением его жизни. Он мечтал о нём, ещё когда поездка в Америку могла быть только несбыточной мечтой. Его переполняли эмоции, и, когда мужчина, сидевший рядом с ним в самолёте, начал ничего не значащий разговор, Борис на корявом английском рассказал ему свою историю, упомянув, что на этом самолёте находится много бывших советских подданных, которые летят в Новый Свет к новой жизни. Сентиментальный американец, возвращавшийся из отпуска, прослезился, и, как только они приземлились, начал аплодировать. Его поддержали другие пассажиры, возвращавшиеся на родину из не очень доброжелательной Европы.

Боря готов был рассказать всё это двоюродному брату, но видел, что вопрос ему задали из вежливости и ответа не ждут.

– Мы только немного устали, – сказал Коган.

– Это нормально, приедете ко мне, отдохнёте. Бери чемоданы, пошли. Миннеаполис я вам покажу потом, тем более что в нём нет ничего примечательного. Он только называется городом, на самом деле это большая деревня, так сказать, одноэтажная Америка, ну, может быть, двухэтажная, от силы – трёх.

Дома их встретила Зоя. Она предложила чаю, но по заученному с детства правилу Коганы отказались.

– Ребята, это провинция, – сказала Зоя, – люди здесь живут простые, и если вам предлагают то, что вы хотите, соглашайтесь. Сейчас, в виде исключения, я спрошу вас ещё раз, но имейте в виду, больше ни я, никто другой вас уговаривать не будет. Итак, повторяю: чаю хотите?

– Да, – за всех ответила Лена.

– Молодец, Леночка, ты быстро усваиваешь уроки, – улыбнулась Зоя, – тут по-другому не выживешь. Так вот, завтра мы с Фимой уйдём на работу, и вы останетесь одни. Холодильник в полном вашем распоряжении. В квартире вы можете брать всё, кроме телефонной трубки. Помогать вам будет мой отец. Вот он, – она показала фотографию, стоявшую на книжной полке. – Его зовут Иосиф, он покажет квартиру, которую мы для вас сняли, и устроит экскурсию по ближайшим магазинам. Он пенсионер, живёт один, поговорить ему не с кем, а он считает себя хорошим рассказчиком и первостатейным остряком, так что крепитесь. В остальном он человек доброжелательный, много чего знает и его действительно стоит послушать. Он проведёт вам ознакомительную лекцию. До субботы вы будете, в основном, общаться с ним. Мы к вам будем присоединяться только после работы, а выходные мы проведём вместе.

После чая Зоя проводила их на второй этаж и сказала, что он отдан в полное их распоряжение, они могут сюда уйти в любой момент, и их никто не будет беспокоить. Лена пошла в свою спальню, а Борис с Раей – в свою.

Когда они остались одни, Рая упала на кровать и заплакала. Борис обнял её и, гладя по спине, сказал:

– Ну что ты, Рая, мы в Америке, всё хорошо, – он пытался казаться спокойным, но ему тоже было не по себе. Он ожидал, что после аэропорта Фима устроит обед, во время которого расскажет о жизни в Америке, а он – о жизни в Италии.

А ему было что вспомнить!

Он мог рассказать о том, как работал дворником на рынке, как радовался этой работе, потому что иногда в кучах мусора можно было найти вполне съедобные фрукты и овощи, которые он использовал, обрезая у них гнилые края.

Он мог рассказать о том, как обнаружил, что крылышки от куриц итальянцы и вовсе выбрасывали. Сначала он не поверил своим глазам, но, убедившись, что никакого обмана нет, стал приносить крылышки домой. Его примеру последовали другие эмигранты, а итальянцы, заметив это, начали продавать ранее считавшиеся несъедобными части курицы, называя их «Крылья советов».

Он мог бы рассказать, что жил в трёхкомнатной квартире, которая превратилась в тесную коммуналку, когда в ней поселилось две семьи, что чуть не подрался со своим соседом, после того как принял душ, а сосед-парикмахер Лёня потребовал, чтобы он заплатил за дополнительно израсходованную тёплую воду. Он мог бы рассказать, как это его взбесило и как он начал орать, что в таком случае Лёня должен платить за использование телевизора, который Лёня не выключает чуть ли не до утра.

Он мог бы, смакуя детали, описать испуганную физиономию соседа, который впервые видел его в таком состоянии, и то, как на следующий день, чтобы помириться, Лёня предложил покрасить ему волосы. По мнению парикмахера, это должно было помочь при устройстве на работу, ведь капиталисты предпочитают принимать на свои предприятия молодых и энергичных, а не старых и немощных. Боря мог бы даже похвастать своей несколько поредевшей шевелюрой, квалифицированно выкрашенной в чёрный цвет.

Он мог бы рассказать, что семья парикмахера в Италии питалась консервами, которые вывезла из Союза, что, уезжая в Америку, Лёня недоеденные банки великодушно оставил Борису. Правда, произошло это после того, как Боря отказался их купить. Плату за консервы сосед всё-таки взял в виде серебряных ложек хозяина квартиры, за которые Боре пришлось отдать кольцо, доставшееся ему от Фимы. Консервы, кстати, оказались испорченными.

Боря мог бы рассказать, как его дочь, которую они в Союзе за руку переводили через дорогу, в Италии стала попрошайничать, хотя делала это не прямо. Так же, как и дети других эмигрантов, она купила щётку, выбрала оживлённый перекрёсток в центре города и, когда машины останавливались перед светофором, мыла окна. Борис пытался её отговорить, но Ленка категорически отказалась. Тогда он стал дежурить на тротуаре, наблюдая за ней, а через несколько дней сам купил щётку и пристроился рядом. Это была его вторая работа, потому что свои дворницкие обязанности он бросать не хотел, и, когда он уходил на рынок, его наблюдательный пост на тротуаре занимала Рая.

Он мог бы рассказать, как у него разболелся зуб, и он поехал к врачу, а его направили к студенту, который, вместо того чтобы заменить пломбу, вырвал зуб, заразив его какой-то дрянью, и он несколько дней лежал в горячке, боясь умереть не потому, что ему было охота жить. К этому моменту они получили отказ, их лишили пособия, и он был в таком состоянии, что жить ему не очень-то и хотелось, но он боялся оставить жену и дочь. Ведь это из-за него они оказались в такой ситуации, и он чувствовал ответственность за их судьбу.

Он мог бы рассказать, как его жена ходила мыть полы на богатую виллу, и хозяин, старый сморчок, предложил ей вместо уборки заняться сексом, как Рая ударила его половой тряпкой по физиономии, а вернувшись домой, поделилась с ним происшедшим. Не дослушав, он рванулся к двери, готовый раздавить этого лысого уродца, но Рая бросилась ему на шею. Ему повезло, что она стояла между ним и дверью и успела его перехватить. Находись она в тот момент в любом другом месте, он успел бы выскочить из дома, и неизвестно, чем бы всё кончилось и где бы он сейчас был. Но она крепко держала его, а когда порыв прошёл, стала говорить, что зря он так бесится, ведь если разобраться, итальянец своим предложением признал её несомненные достоинства, просто она не дала ему возможности убедиться, насколько он прав, а Боря, если хочет, может сделать это прямо сейчас.

Потом Боря понял, почему слова итальянца подействовали на него гораздо тяжелее, чем её измена с Васей. Вася нравился его жене, а этот ублюдок позволил себе такое обращение только потому, что у него были деньги.

У него были, а у Бори не было.

И ещё много чего Боря мог бы рассказать своему двоюродному брату, если бы только тот захотел его слушать.

Но он не хотел.

Конечно, и Фиме, и Зое на следующее утро надо было на работу, а их сыну в школу, но ведь они не виделись столько лет, и, если бы Боря жил в Москве, а Фима приехал к нему из Штатов, Боря не только устроил бы обед гостю, но и пригласил бы своих друзей, а на следующий день, может, и на работу бы не пошёл.

«Да, видно, отношение жителей Советского Союза к американцам отличается от отношения жителей Америки к людям без гражданства», – думал Борис.

Он не знал, что, проводив их на второй этаж, Зоя позвонила своему отцу и долго обсуждала с ним, как помочь Коганам лучше адаптироваться к американской жизни.

Ночью Коганы спали плохо. Разбудил их телефонный звонок, но пока Борис одевался, гудки прекратились, а после короткого сигнала звонивший начал что-то говорить по-английски. Боря прислушался и, хотя узнавал отдельные слова, общий смысл понять не смог. Он брался за изучение языка несколько раз, но после очередного перерыва многое забывал, и каждый раз всё приходилось начинать сначала. Утешал он себя тем, что даже японцы, долго живущие за пределами родины и не читающие на родном языке, тоже забывают, как пишутся иероглифы, а значит, ему простительно забыть английский, который для него не является родным.

Через некоторое время опять раздался звонок, и Боря подошёл ближе, чтобы посмотреть, как работает записывающее устройство.

– Меня зовут Иосиф, – раздалось оттуда, – я отец Зои, приеду к вам минут через десять, так что вы не пугайтесь.

Вскоре в дом зашёл пожилой, совершенно лысый человек невысокого роста. Поздоровавшись с Коганами, он сказал:

– Не вижу счастья на ваших лицах. Вы начинаете новую жизнь, делаете первые шаги в Штатах. Это ваше американское детство, вы радоваться должны, а вы выглядите так, как будто в дерьме выкупались. Впрочем, может, это и к лучшему. Не меняйте выражение лиц, я вас сфотографирую.

– Нет, – возразила Рая, – я должна привести себя в порядок, – но Иосиф, не слушая её, несколько раз щёлкнул фотоаппаратом.

– Через двадцать лет вы будете сами себе завидовать.

– Мы уже завидуем, – сказала Рая.

– Молодцы, а теперь надо быстренько позавтракать, потому что скоро придёт водопроводчик, – Ося посмотрел на часы, – рабочий день у него уже начался, и нам надо поторапливаться. Это вам не Советский Союз, где визита сантехника ждут по пять лет. Знаете, наверно?

– Что знаем?

– В моё время была такая шутка, – ответил Иосиф, – пришёл мужик покупать машину, а ему сказали, что его очередь подойдёт через пять лет. Он спросил, когда именно, утром или вечером.

– Какая разница? – удивился продавец, – это же будет через пять лет!

– Я могу только утром, – возразил мужик, – вечером ко мне придёт сантехник.

Коганы невольно улыбнулись. Иосиф явно пытался их растормошить, он хорошо помнил, каким шоком для него самого было начало жизни в Америке, и теперь, уже обосновавшись, хотел помочь своим родственникам.

– Утром кто-то звонил, – сказал Боря, – но Фима просил меня не снимать трубку, а я не понял, что говорили.

Иосиф подошёл к телефону, нажал кнопку и, прослушав запись, сказал:

– Это водопроводчик. Ночью была авария, и он задерживается, обещал позвонить, как только освободится.

– Наверно, через пять лет вечером, – съязвил Боря.

– Точно, – подтвердил Иосиф, – поэтому сегодня я целый день в вашем распоряжении и покажу вам, куда вы приехали и где вам предстоит жить.

Он быстро приготовил завтрак, поставил его на стол и, пока они ели, сделал ещё несколько снимков. Рая уже не протестовала, а он сказал:

– Я из Советского Союза привёз пять альбомов с фотографиями. Теперь-то я в них не заглядываю, а вот раньше, когда у меня было плохое настроение, смотрел, и сразу становилось легче, потому что там у меня была чёрно-белая жизнь, а здесь цветная.

– И как она вам нравится?

– Миннесота – самый заштатный из всех Соединённых Штатов, но жить здесь удобно. С работой лучше, чем в других местах, преступность маленькая, особенно в январе, когда минус тридцать по Цельсию. Формально у нас четыре времени года, но весна и осень продолжаются не больше недели, так что сезонов, фактически, два: зима и ремонт дорог. А поскольку зима продолжается полгода, Миннеаполис – самый спокойный из крупных американских городов. До недавнего времени Миннесота вообще была сонным фермерским штатом и жили здесь, в основном, немцы и шведы. Они всю неделю добросовестно работали, а по воскресеньям ходили в церковь. Но когда Миннеаполис стал расти, сюда хлынули бездельники и тунеядцы со всей страны, криминальная обстановка ухудшилась, свободных мест за решёткой стало не хватать, туда уже не сажали за такие мелочи, как кража или торговля наркотиками. Даже за изнасилование и убийство в тюрьму попадали не на полный срок. В Америке вообще очень охраняют права проституток, грабителей и мошенников и строят тюрьмы как дома отдыха. Я это хорошо знаю, потому что сам их проектировал.

– А что вы теперь делаете?

– Теперь я пенсионер и могу вам помогать, а поскольку нам придётся много времени проводить вместе, предлагаю называть друг друга на ты. Это проще. Меня зовут Ося, как вас зовут, я знаю, – он посмотрел на Коганов, задержал взгляд на Лене и добавил, – ты тоже можешь обращаться ко мне по имени, но на вы.

Затем Ося рассказал, что, когда у него заболела жена, он вынужден был уйти с работы.

– На что же вы живёте? – спросила Рая. – Я слышала, что тут дают пенсию с шестидесяти пяти, а вам, наверно, меньше.

– Мне больше, но в Америке, если есть деньги, работать не обязательно.

– Значит, у вас они есть?

– Значит.

– И много надо времени, чтобы их заработать?

– Всем по-разному. Здесь человек может добиться всего, если только готов за это заплатить. У меня есть знакомый, который стал мультимиллионером, владеет большой риэлтерской компанией, имеет дорогущий дом на озере и дворец с бассейном во Флориде, но заплатил он за это двумя инфарктами и операцией по шунтированию сердца. Если же вы просто хотите нормально жить, то вам не надо так убиваться. Помните только, что русских в Миннеаполисе немного и любой отрицательный отзыв очень быстро доходит до адресата в сильно преувеличенном виде, поэтому лучше держать язык за зубами. Вы ведь, скорее всего, будете общаться со своими.

– Почему?

– У американцев мозги устроены по-другому. Они выросли в богатой, благополучной стране и, хотя они более доброжелательны, чем наши, но в свободное время им тоже хочется расслабиться, а при встрече с эмигрантами надо напрягаться. Вы же, наверно, не очень хорошо знаете английский?

– Ну…

После завтрака они поехали в центр города. По дороге Ося сказал, что, несмотря на полуторамиллионное население, общественный транспорт в Миннеаполисе находится в зачаточном состоянии. Утром автобусы каждые полчаса ходят из пригородов в центр, а в конце рабочего дня по тем же маршрутам возвращаются обратно, в спальные районы. Попасть из одного пригорода в другой чрезвычайно сложно, и собственная машина здесь необходима.

В супермаркете Коганам, приехавшим из страны хронического дефицита, всё казалось удивительным. Они ходили по магазину как по выставочному залу и с восторгом глядели по сторонам. Тут не было ни отпихивающих друг друга покупателей, ни хамящих продавцов, ни длинных очередей. По широким проходам гулять можно было часами. Выбирай, что душе угодно, а если душе ничего не угодно, ничего и не выбирай. Просто ходи и смотри, и никто тебя отсюда не выгонит, даже если ты ничего не покупаешь.

На прилавках со свежими продуктами каждый фрукт и овощ лежал среди своих сестёр и братьев в специально отведённом месте.

Коганы бродили между бесконечными рядами полок и поражались разнообразию товаров. Они никак не могли поверить, что всё это происходит с ними и наяву, а не с кем-то другим и в кино. В холодильниках со стеклянными дверцами стояли десятки разнообразных пакетов с молоком, йогуртом, творогом и сметаной, а также с продуктами, о которых они не имели понятия. На полках красовались аккуратные ряды бутылок и коробок разной величины. Даже простые консервные банки были расставлены так, что радовали глаз своими яркими этикетками. Каждую можно было взять в руки, а если знаешь английский, то прочитать, что находится внутри и как это готовить. Можно было даже улучшить момент и, когда вокруг никого нет, сунуть банку за пазуху.

Борис посмотрел по сторонам. Ося перехватил его вороватый взгляд и сказал:

– Американцы не такие наивные. Здесь стоят скрытые камеры, а на всех товарах есть штрих-код, и если его не деактивировать, то на выходе автоматически включится сирена.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Теперь нет, а вот когда я приехал, ещё можно было.

– Откуда ты знаешь?

– Я тогда работал здесь мальчиком на побегушках. Представляешь, такой молоденький пятидесятилетний лысый мальчик с животиком. Когда я сюда устраивался, то рассчитывал, что во время работы смогу слушать уроки английского языка, но шеф, увидев наушники, заявил, что я должен заниматься делом. Мальчики на побегушках не имеют права отвлекаться, они обязаны думать только о том, что им поручено, иначе они поставят какую-нибудь баночку не на своё место, и невнимательный покупатель, купив по ошибке собачьи консервы и съев их, потом облает своего босса.

– А тебя кто-нибудь сфотографировал на рабочем месте? Это же было твоё американское детство.

– Нет, но зато в первый же день со мной провели персональный инструктаж, и я понял, что по американским меркам действительно не вышел из возраста коротких штанишек. Здесь другие ценности. Жизнь и здоровье человека стоят очень дорого, и если кто-то пытается украсть товар из магазина, работники не должны останавливать вора. От них требуется лишь сообщить о случившемся в полицию. Ведь если вор покалечит покупателя, то хозяину придётся выплачивать семье пострадавшего огромную сумму. Владелец-капиталист сильно сэкономит, если его обворуют.

– И часто ты давал ему возможность сэкономить?

– Один раз я сам чуть не стянул отсюда целую сумку продуктов.

– Как?

– Я в тот день пришёл сюда за покупками, а не на работу, взял всё, что хотел, и по привычке вышел через служебный вход. Тогда ещё народ здесь был тёмный, воровать не умел, поэтому в магазине не было ни скрытых камер, ни специальной сигнализации. Только сев в машину, я вспомнил, что не заплатил. Я вернулся и объяснил кассирше, что произошло. Она взяла с меня деньги, дала чек и сказала:

– Тебе надо было проучить нашего Пинкертона, – она кивнула на невзрачного человека, прогуливавшегося по магазину, – это замаскированный полицейский. Он должен был тебя арестовать за воровство.

– Откуда ты знаешь, что это полицейский? – спросил я.

– Этих идиотов можно определить издалека. Зимой они ходят без пальто, а летом не в майках и шортах, как все, а в брюках и рубашках. Они же торчат здесь целый день, а в помещении из-за кондиционера гораздо холоднее, чем на улице.

После этого случая все сотрудники подшучивали надо мной, но поскольку делали это беззлобно, я никак на их шутки не реагировал. Злорадствовал лишь один, который приехал из Техаса, носил шляпу с большими полями и лопался от гонора. Работал он уборщицей, но называл себя оператором чистоты и поначалу скрывал, что родился в свободной республике Техас, боясь, что ему будут завидовать. Через день после моего неудавшегося воровства он остановил меня и стал что-то говорить. Я совершенно не понимал его акцент, но по его роже видел, что он хотел меня обидеть.

– И? – спросил Боря.

– И когда его подняли с пола, супервайзер сказал, что во избежание дальнейших неприятностей мне лучше уволиться.

– Понятно, а скажи, пожалуйста, если сорвать штрих-код, сигнализация сработает?

– Нет, но я тебе делать этого не советую. Теперь, кроме специальных дверей на выходе, в самом магазине есть камеры наблюдения, так что риск попасться очень велик. Игра не стоит свеч.

В этот момент они услышали изощрённый русский мат и, переглянувшись, пошли на голос. В соседнем ряду высокий седой мужчина интеллигентного вида, перебирал продукты на полках и продолжал громко ругаться. Это получалось у него очень красиво, и, когда он сделал паузу, Рая сказала:

– А вы не могли бы повторить.

Мужчина обернулся, окинул всех быстрым взглядом, остановил его на Рае и после секундной паузы, не сводя с неё глаз, стал извиняться. Его расшаркивания были гораздо более цветистыми, чем ругательства. Неизвестно, сколько бы они продолжались, если бы Ося его не остановил.

– Знакомьтесь, ребята, – сказал он, – это мой друг, профессор русского языка, специалист по ненормативной лексике, Юлий Розенталь, а это, – он повернулся к Коганам, – семья недавно приехавших эмигрантов из Советского Союза.

– Welcome to America, – сказал профессор.

– Спасибо, – за всех ответила Рая.

– Вы, наверно, из Москвы? – спросил Розенталь.

– Да, а как вы догадались?

– По выговору. Ося же вам сказал, что я специалист.

– Доктор Хиггинс? ⁴

– Почти, – согласился Юлий, – а как вас зовут?

– Рая, но вы можете называть меня Элиза Дулитл.

– Где вы живёте, Элиза?

– В жопе.

На долю секунды Розенталь опешил, а потом сказал:

– Первое время всем так кажется, но я спрашиваю, на какой улице.

– Это и есть название улицы, Joppa.

– Символично. Ну, так я вам желаю побыстрее оттуда выбраться.

– А вы где живёте?

– Постоянно – в Нью-Йорке, а здесь – у друга, к которому приехал на юбилей, – он перевёл взгляд на Иосифа, – ты ведь там тоже будешь?

– Да.

– А твои друзья из Советского Союза?

– Не знаю.

– Возьми их с собой, я его попрошу, он мне не откажет.

Юлий посмотрел на Коганов и спросил:

– Вы хотите посмотреть, как отмечают день рождения русские эмигранты в Америке?

– Да, – ответила Рая.

– Хорошо, я постараюсь вам это устроить.

– Чтобы они ещё раз услышали, как ты блистаешь своим красноречием? – спросил Иосиф.

– И это тоже, – согласился Юлий, – но я бы вёл себя гораздо скромнее, если бы знал, что меня слушает такая женщина.

Интервью в ЦРУ

– Давно ты знаешь Юлия? – спросила Рая по дороге домой.

– Да, – ответил Ося.

– Он тоже из Минска?

– Нет, из Питера, мы познакомились в эмиграции, а потом вместе попали сюда, но он очень быстро слинял в Нью-Йорк.

– Почему?

– Он специалист по сценическому искусству, и в то время ему здесь нечего было делать. К тому же волонтёры, которые нам помогали, понятия не имели, кто мы такие. Они считали, что делают нам большое одолжение, устраивая нас грузчиками, поломойками или сторожами. Они помнили, что их дедушки были портными и скорняками, а бабушки – домашними хозяйками. Они даже не подозревали, что у эмигрантов есть высшее образование. Мы везде должны были преодолевать стену недоверия, и у Розенталя на поиски работы ушло несколько лет. Он окончил ЛГТИ⁵ и был помощником режиссёра в театре Музкомедии.

– На что же он здесь рассчитывал?

– Он ни на что особо и не рассчитывал, но там жить совсем уж стало невозможно. Ему присвоили звание заслуженного деятеля искусств, но зарплату практически не увеличили, а когда он спросил, в чём же разница между ним и простым смертным, директор не без ехидства ответил, что после смерти катафалк с его телом по дороге на кладбище остановят около театра на одну минуту, а вот если бы он был народным, его тело на один день выставили бы на сцене в гробу в белых тапочках.

Вскоре после этого начался ремонт здания театра, играть стало негде, они кочевали по разным клубам и домам культуры, растеряли постоянных зрителей, начались склоки в коллективе, и он решил эмигрировать. Было ему уже пятьдесят два года, языка он не знал и, приехав в Штаты, мог устроиться только массажистом.

– Но ведь это уметь надо, – сказал Борис.

– В молодости он закончил курсы массажистов и, вспомнив об этом, устроился в дешёвенький спортклуб. Работа эта оказалась физически тяжёлой и сильно его выматывала, но зато через некоторое время он стал гораздо здоровее, а когда посчитал, что знает достаточно английских слов, покрасил волосы, надел корсет, взял резюме, которое ему помог составить кто-то из наших, и пошёл в джуйку⁶, рассчитывая, что там ему помогут устроиться на настоящую работу. После такой подготовки выглядел он гораздо моложе своих лет. Дамочка, которая должна была ему помогать, сама никогда в жизни не работала. Звали её Сьюзан Московски. Её нельзя было назвать домохозяйкой, потому что её хозяйством занималась прислуга. Когда дети выросли и разъехались, ей стало скучно, и она решила заняться благотворительностью. Юлий на своём корявом английском объяснил, что согласен преподавать в колледже или даже в обычной школе. Но, судя по всему, Сьюзан даже не пыталась понять, что он говорил, а на резюме его едва взглянула. Она сказала, что нашла ему работу с приличной зарплатой, и если он себя хорошо проявит, то его быстро повысят. Она считала, что сделала ему большое одолжение, ведь обычно процесс устройства на работу занимает довольно много времени: человек сначала должен найти объявление о вакансии, потом послать резюме и ждать, пока его вызовут на собеседование, и только если он понравится и его посчитают наиболее подходящим кандидатом, компания делает офер⁷. Но поскольку Сьюзан лично знакома с хозяином, то на собеседование можно ехать прямо сейчас, она уже обо всём договорилась по телефону. Она дала Розенталю адрес и сказала, как ехать.

И вот Юлий при полном параде через весь город поехал на интервью. По указанному адресу не было ни университета, ни колледжа, ни даже обычной школы. Он зашёл в теплушку, стоявшую посреди стройки, и спросил, где здесь находится ближайшее учебное заведение.

– Зачем оно вам нужно? – полюбопытствовал мужчина, который был там за старшего. Юля ответил, что он приехал на интервью, а прислали его из джуйки.

– Так значит, Сьюзан говорила мне про вас, – сказал мужчина.

– Наверно, вот моё резюме.

Мужчина прочитал резюме и сказал, что произошла ошибка и подходящей позиции для Розенталя у него нет.

– Я согласен на любую работу, – возразил Юлий.

– Так уж и на любую, – засомневался мужчина.

– Да.

– Ну, так слушайте, – и мужчина объяснил, что ему требуются рабочие, которые умеют делать то же, что ты делал на шабашке. Юля, даже при своём плохом знании языка, всё понял правильно. Он хотел тут же поехать обратно и сказать Сьюзан всё, что о ней думает, но русский язык она не понимала, а английский он знал недостаточно хорошо. Думаю, с тех пор он и занялся неформальной лексикой. Благодетельница его, узнав, что он отказался от работы, тоже была недовольна. Она, видно, хотела привести ему в пример своего деда, который не перебирал харчами, начал свою карьеру простым сапожником и благодаря настойчивости и трудолюбию основал магазин по продаже обуви и дал образование детям. Америка – страна неограниченных возможностей, но даже здесь никто не принесёт миллион на блюдечке с голубой каёмочкой, его нужно заработать. А Юлий, не успев приехать, рвётся в профессора.

Розенталь понял, что помочь ему может только он сам, и стал рассылать своё резюме, при этом он внимательно следил за изменениями, происходившими в Советском Союзе. Это интересовало его как специалиста. А тогда в России шли дебаты о том, как люди должны обращаться друг к другу. Слово «товарищ», после многолетнего насильственного использования, применять уже не хотели, называть друг друга «господин» ещё не привыкли, а обращение «человек» звучало не так уж и гордо⁸, и, поскольку более важные проблемы политики решить не могли, они долго с энтузиазмом обсуждали этот вопрос.

Между тем Юлий продолжал рассылать своё резюме, куда только мог, и когда в ЦРУ открылась вакансия преподавателя русского языка, послал его и туда.

– Как же, ведь он кончал театральный? – спросила Рая.

– В Нью-Йорке ему сделали три перевода диплома: один – как режиссёру театра и кино, другой – как лингвисту, а третий – как дирижёру, а поскольку русских в то время ещё было мало, то никто не обладал достаточной квалификацией, чтобы уличить его в шельмовстве. А уж когда он приходил на интервью, его тем более не могли заподозрить в обмане. Его пригласили на собеседование. Он опять надел корсет, покрасил волосы, взял нужное для этого случая резюме и пошёл. Там на проходной его встретили два очень пожилых господина с благородной осанкой и изысканными манерами. Они предложили ему пройти через устройство, которое теперь стоит в любом аэропорту. Его корсет зазвенел. Юлий смутился, но вынужден был раздеться и показать, что именно вызвало тревогу. Пожилые, а точнее – полуживые, господа одобрительно переглянулись. В специальном кабинете старший из сопровождающих, указывая на стул, сказал:

– Садитесь, пожалуйста, милостивый государь.

Юлий подумал, что можно предложить советским гражданам использовать это давно уже вышедшее из моды выражение, но сразу же спохватился: последних государей в Советском Союзе расстреляли в 20-х годах, а слово «милостивый» никак нельзя было применить к жителям страны, где люди всё время искали врагов, предателей и диссидентов. Понял он также, почему недавно американская разведка с треском провалилась, а тридцать два работника американской миссии высланы из Советского Союза как персоны non grata. У него бы тоже вызвали подозрение люди, которые бы обратились к нему «милостивый государь». Он тут же озвучил свою мысль. Господа опять переглянулись, но теперь уже не как милостивые, а как весьма недоброжелательные, и Юлий сразу понял, каков будет исход собеседования. Сначала он расстроился, а потом, мысленно смирившись с неудачей, расслабился и на вопросы стал отвечать прямо и честно, а не так, как требовали правила игры. В конце встречи его спросили, есть ли у него допуск, и он ответил, что этот вопрос ему задавали в Советском Союзе, когда хотели отказать от права поездки за границу. Допуск в науку он уже давно получил, а если милостивые государи хоть немного подумают об интересах ведомства, в котором служат, то оформят ему допуск сами.

Они простились и сказали, что сообщат ему своё решение. По принятым тогда правилам он должен был написать им письмо, поблагодарить за время, потраченное на собеседование, выразить горячее желание работать в их организации и, перечислив все свои достоинства, подчеркнуть, что он – самый подходящий кандидат. Он этого не сделал в полной уверенности, что его не возьмут. Однако ему прислали офер, а потом он узнал, что через специальное полупрозрачное стекло его собеседование наблюдал очень высокопоставленный чиновник, руководитель русского отдела. Он решил, что «этот молодой человек», которому было тогда уже пятьдесят три года, внесёт в обучение шпионов русскому языку свежую струю.

– Ну, и внёс?

– Наверно. Во всяком случае, больше американская разведка так не проваливалась, но через два года Юлия уволили. Он отказался поехать на курсы обмена опытом.

– Почему?

– Потому что тогда в России был короткий период поклонения Америке. Проводились даже совместные учения ЦРУ и КГБ, и Юлий должен был проходить их в подвалах родственной организации, которая находится в Москве на Лубянке.

– Что же Юлий делает теперь?

– Летом преподаёт в университете в Мидлберри, а в течение учебного года ведёт хор в каком-то университете Нью-Йорка.

* * *

– Юлий тебе понравился, – сказал Боря жене, когда они вернулись домой.

– Да, – согласилась Рая.

– И я даже знаю, почему.

– Ну и почему?

– Он похож на твоего отца, – сказал Борис.

– Ты меня ревнуешь?

– Нет, но ты своим поведением подаёшь неправильные сигналы.

– Может, как раз наоборот, правильные, – возразила Рая. Она видела, что Борис нервничает, и хотела успокоить его.

– В таком случае, выключи передатчик, – сказал Боря. Он чувствовал в Розентале силу и самоуверенность человека, который многого добился в жизни и вёл себя как знающий себе цену светский лев. Боря опять испытал страх потерять жену. Как бы эгоистично это не выглядело, он никому её не отдаст и, если понадобится, размажет этого хлыща по стенке. Но и Рае надо показать, что он никаких вольностей не допустит.

– Я не буду его выключать, – сказала Рая, – я лучше настрою его на тебя, – она обняла Бориса и прижалась к нему.

Ремонт машины

Квартира Коганов по размеру была почти такая же, как и в Советском Союзе. Она состояла из двух спален и гостиной и находилась рядом с дорогой, по которой проходили маршруты нескольких автобусов. Неподалёку располагался торговый центр.

Рая пять раз в неделю ездила на курсы английского, а Борис начал очередной раунд борьбы с этим языком, изучая книги, объяснявшие, как писать резюме и как вести себя во время интервью. Одновременно он стал звонить в те компании Миннеаполиса, где хотел бы работать.

Когда его впервые соединили с менеджером, он, ёрзая на стуле, заикаясь и потея, пытался как можно более вразумительно ответить на заданные вопросы, но слишком нервничал и забывал даже те слова, которые хорошо знал. Его собеседник быстро устал и закруглил беседу. После этого Борис вызубрил все термины и попросил Осю провести с ним пробное интервью. Они хотели, чтобы и Рая приняла в нём участие, но она считала, что это не имеет смысла. Резюме, которое помог ей составить Ося, она послала всего в одно место и только после его постоянных напоминаний. На ответ она не рассчитывала.

Боря же, после нескольких репетиций, звонил своим потенциальным работодателям каждый день с восьми утра до пяти вечера, делая перерывы только на обед и на занятия спортом.

Вернувшись с очередной пробежки, он увидел, что на автоответчике мигает лампочка. Там было два сообщения.

Первое – из государственной службы помощи малоимущим, в которую Рая послала резюме. Второе – от спонсоров, Дональда и Виды Красиных, которые приглашали Коганов на шабат и выражали горячее желание поближе познакомиться с ними и помочь им приспособиться к новой жизни.

Прослушав обе записи несколько раз, Боря решил, что сначала надо пойти к спонсорам, и, если они знают кого-нибудь из компании, где Рае предстоит интервьюироваться, то смогут её туда порекомендовать. Это будет самая лучшая помощь, а Миннеаполис – город маленький, и люди, которые давно здесь живут, наверняка имеют обширные знакомства.

* * *

Борис и Рая впервые были на шабате, а Лена вообще не слышала такого слова. Хозяева усадили их за стол, зажгли свечи и стали читать молитву. Значительная часть её была на иврите, поэтому показалась Коганам очень долгой. По сигналу Дональда гости повторяли слова благодарности Господу.

В перерывах между блюдами Вида сказала, что она собирается делать ремонт и сменить в доме всю мебель, а это ужасная головная боль. Ведь по картинкам выбрать подходящую обстановку очень трудно, а для того чтобы посмотреть на неё в натуре, надо ехать за тридевять земель, и она никак не может найти на это время.

Перед десертом сделали небольшой перерыв, но показывать свой дом, как это было принято в Миннесоте, Вида не стала, сославшись на беспорядок, вызванный тем, что они примеряют, куда поставить большой цветной телевизор.

«Мне бы твои заботы», – подумал Борис, ожидая удобного момента, чтобы обратиться к Красиным со своей просьбой.

В это время сын спонсоров подвинул к себе вазу с виноградом, достал ветку и, срывая с неё виноградины, стал их давить. Мякоть иногда падала мимо тарелки на скатерть. Рая вопросительно посмотрела на спонсоров, но они не обращали внимания на поведение отпрыска. Тогда она переставила вазу ближе к себе, взяла из неё ветку и положила на свою тарелку. Мальчик тут же потребовал вазу обратно.

– Зачем? – спросила Рая.

– Давить виноград.

– Ты знаешь, что виноград может взорваться. Ба-бах, – сказала Рая и сделала руками жест, показывающий, как именно происходит взрыв. Мальчик с удивлением раскрыл рот:

– Хочу ба-бах, – заявил он и потянулся за вазой.

Не желая с ним спорить и боясь, что из-за его забав мякоть попадёт ей на платье, Рая встала и обратилась к Дональду:

– Когда вы нас пригласили на шабат, то сказали, что готовы помочь.

– Конечно, – подтвердил он.

– Меня вызывают на интервью в государственную службу помощи малоимущим. Может, вы там кого-нибудь знаете?

– Государственная служба помощи малоимущим, – повторил он несколько раз, – нет, к сожалению, не знаю, а кто вы по специальности?

– Бухгалтер.

– Ну, так вы в два счёта найдёте работу, если не у них, то в любом другом месте. Бухгалтеры нужны везде. А вы? – обратился он к Борису.

– Я заканчивал университет как специалист по двигателям внутреннего сгорания.

– Это такие же, как в автомобилях?

– Да.

– Значит, у вас самые востребованные специальности, и никаких проблем в устройстве на работу не будет. Я бы с удовольствием вам помог, но я никого не знаю ни в области бухгалтерии, ни в двигателях внутреннего сгорания. Ко мне люди приходят для того, чтобы лечить зубы, и когда я с ними встречаюсь, они сидят с открытым ртом и не могут говорить, а нужные знакомства лучше всего завязывать в гольф-клубе.

– Я не умею играть в гольф, – пожал плечами Борис.

– Чтобы приспособиться к новой жизни, надо научиться. На первое время могу вам одолжить клюшки и дать гостевой пропуск в клуб.

– А потом?

– Потом вам придётся купить членство.

Борис хмыкнул.

– Да, понимаю, сейчас это кажется вам не по карману, но в жизни всё очень быстро меняется, – он перевёл взгляд на Лену и спросил, – ну, а ты чем собираешься заниматься?

– Не знаю, – ответила она, – школа начинается с осени.

– Летом родители могут устроить тебя в лагерь, – он повернулся к Коганам, – ей, как дочери эмигрантов, должны дать бесплатную путёвку. Я скажу, к кому надо обратиться.

«А сам ты к ним обратиться не можешь»? – хотел спросить его Борис, но Рая, почувствовав настроение мужа, быстро сказала:

– Напишите, пожалуйста, их имена, чтобы мы не забыли.

– Сейчас, – сказал Дональд и, сделав это, добавил, – реально я могу оказать вам помощь только в той области, которая является моей специальностью, – зубы. Если они у вас заболят, обращайтесь ко мне в любой момент. Я не только устраню боль, но и сделаю вашу улыбку привлекательной. В Америке очень важно производить впечатление счастливого человека. Если вы будете выглядеть успешными, то к вам действительно придёт успех.

«И мы сможем давить виноград, как ваш сын?» – хотел спросить Борис, но Рая опять его остановила.

На следующий день Коган рассказал Осе о знакомстве со спонсорами и пожалел, что в конце визита не послал их к чёртовой матери.

– Чем же они тебе так не понравились? – спросил Ося.

– Они не понимают, как нам тяжело, и вместо реальной помощи стали петь песни о том, что не хлебом единым жив человек, что нам надо выйти из дома и что, оставаясь в четырёх стенах, мы впадём в депрессию.

– Они правы, – сказал Ося, – вам действительно надо выйти из дома. Совет по поводу Лены тоже дельный, да и зубы вам с Раей когда-нибудь придётся лечить, так что спонсор вам ещё пригодится, но теперь главное для Раи – подготовиться к интервью.

– А ты ей поможешь?

– Обязательно.

* * *

На работе Рая впервые близко столкнулась с людьми другого круга и с болезненным интересом наблюдала за ними. Слоноподобные мамаши с кучей детей от разных отцов очень комфортабельно чувствовали себя в приёмной, дожидаясь своей очереди. Они приходили сюда, чтобы переложить усилия по воспитанию своих детей на государство, и были твёрдо уверены, что после дежурных нравоучений им выдадут ваучеры на жильё и талоны на еду. Пожалуй, только из ложечки их кормить не будут, в обязанности работников социальной службы это ещё не входило. Глядя на них, Рая думала, что они гораздо меньше приспособлены к жизни, чем их далёкие предки, которые сами должны были добывать себе еду и поддерживать огонь в пещере.

Среди сотрудников наибольшую симпатию у Раи вызывал негр-инвалид Робин. Чувство это было взаимным, а вскоре она узнала, что и попала сюда благодаря его настойчивости.

У неё был очень серьёзный конкурент – выпускник негритянского колледжа, и, чтобы избежать подозрений в расизме, за него высказались все белые сотрудники. Против был только Робин. Председатель комиссии пытался переубедить его, но Робин не проявлял симпатии к своему чёрному брату. Он считал, что Рая более достойный кандидат: она, приехав в Штаты, сразу стала искать работу, а её конкурент учился в колледже восемь лет вместо четырёх и получил диплом только потому, что ему разрешали сдавать экзамены по нескольку раз. Конечно, он воспитывался в многодетной семье матерью-одиночкой, но это никак не оправдывало отсутствие прилежания. В конце концов, Робин убедил своих сотрудников.

В тот день Робин был в минорном настроении, и посетители раздражали его гораздо больше, чем обычно. Теоретически его клиентами должны были быть люди, оказавшиеся в тяжёлой ситуации: матери-одиночки, инвалиды и демобилизованные военные, которые не смогли найти себя в гражданской жизни. В действительности же большинство просителей были тунеядцами, бездельниками и симулянтами, которые хотя и не совершали налёты на банки и не грабили прохожих, фактически обворовывали государство. Среди них были белые и чёрные, мусульмане и христиане, верующие и атеисты. Особенно взбесил Робина сомалиец, который жаловался на то, что бабы в Америке совсем оборзели. Его четыре жены, которые числились троюродными сёстрами, уже давно отбились от рук и не давали ему своё пособие, заявляя, что им не хватает на детей, а потом вслед за этими молодыми стервами взбунтовалась и старшая жена, которая в документах проходила как сестра. У неё восемь детей, и раньше он распоряжался всеми её деньгами, а недавно она посчитала, что велфера ей вполне хватит на жизнь, не стала пускать его в свою квартиру и предупредила, что если он будет ей угрожать, подаст на него в суд. Сделать с ней ничего нельзя, потому что в Штатах мать-одиночка имеет все шансы это дело выиграть. В Сомали он задушил бы её на месте, а тут приходится терпеть. Одна отрада – он всё равно что-нибудь вытянет из государства.

Выпроводив этого посетителя, Робин позвонил Рае, а когда она зашла, рассказал ей о нём, добавив, что американская система поощряет паразитов, что в Штатах есть семьи, которые поколениями живут на дотациях, а от инфузории отличаются только тем, что у них анальное отверстие и отверстие для приёма пищи находятся по разные стороны прямой кишки.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросила Рая.

– А что ты сделаешь, если даже наше начальство не хочет с ними связываться. На прошлой неделе, например, ко мне пришла девица с семью детьми и потребовала пособие, а накануне тех же детей привела её подруга. Я велел этой одноклеточной подождать и доложил обо всём менеджеру, а он только махнул рукой и сказал:

– Дай, что просит. Связываться с ней себе дороже.

– И что ты сделал?

– Выгнал её к чёртовой матери.

– Так она придёт завтра к другому социальному работнику и всё получит.

– Наверно… эти паразиты вытягивают из государства помощь, прямо пропорционально своей наглости.

– А ты бы вызвал полицию, тогда её бы выставил отсюда представитель закона. У вас же для этого случая есть специальная кнопочка на внутренней стороне столешницы.

– Этой кнопочкой можно пользоваться, только если тебе угрожает реальная опасность.

– Так она всем нам угрожает. Эти бездельники могут обанкротить государство.

– А в Союзе было такое учреждение, как наше? – спросил Робин.

– Конечно, но там неимущие, прежде чем получить деньги, должны были предъявить все справки с подписями и печатями. Называлось это заведение СОБЕС, – она произнесла это слово по-русски и улыбнулась.

– Ты что? – спросил Робин.

– Я подумала, что это можно расшифровать как социальное обеспечение бездельников.

– Я так и буду называть нашу контору, – сказал Робин и несколько раз с тяжёлым акцентом повторил «собьес».

В этот момент в его кабинет без стука вошла очередная посетительница, ведя за руку мальчика. Она по-хозяйски уселась на стул и, не обращая внимания на Раю, стала требовать, чтобы Робин дал ей деньги, потому что ей не хватает на жизнь. Рая встала, собираясь уйти, но Робин жестом остановил её. Ребёнок плакал, а женщина то и дело на него цыкала. Можно было только догадываться, как она с ним обращается в отсутствии свидетелей. Впрочем, их присутствие тоже не очень её стесняло.

– Почему ты не потребуешь деньги у отца мальчика, – спросил её Робин, когда малыш наконец замолчал.

– У него потребуешь, как же!

– Он где-нибудь работает?

– Понятия не имею.

– А что ты вообще о нём знаешь?

– Его зовут Дуэйн, и он ездит на красном шевроле, у которого вместо родной двери стоит белая.

– И всё?

– Да.

– Немного.

– Какая разница, я с ним больше никаких дел иметь не хочу. Я решила пойти в колледж, и мне нужны деньги, чтобы отдать сына в ясли.

– Прежде чем идти в колледж, надо закончить среднюю школу.

– Я хочу освоить компьютер, а этому учат только в колледже.

– Компьютер, – передразнил её Робин, – ты сначала в бюджет укладываться научись.

– Я умею.

– Где футстемпы⁹, которые я тебе давал неделю назад?

– Я их израсходовала.

– Мне сказали, что ты их продала в казино.

– Ну и что, не могу же я сидеть дома как привязанная, а если бы я там выиграла, то обошлась бы без твоих подачек.

– Ты знаешь, что сегодня будет семинар, на котором учат планировать расходы?

– Сегодня не могу.

– Почему?

– Я не обязана тебе отчитываться.

– Ты понимаешь, что живёшь за счёт людей, которые платят налоги?

– Они богатые, у них есть деньги.

– Работай, тоже будешь богатой.

– Что ты заладил, как попугай: работай, работай. Какой мне смысл батрачить, если я на крэке¹⁰ заработаю больше!

– Будешь торговать наркотиками, попадёшь за решётку.

– Я и там проживу.

– На, – Робин бросил ей футстемпы, – этого тебе должно хватить до конца месяца.

Когда посетительница ушла, Рая спросила:

– Ты знаешь эту девицу?

– Да, она подруга моей сестры, её зовут Марша. Убогое создание.

– Так ей и помогать бесполезно, всё равно она деньги растратит, а её сын так и останется беспризорным.

– Что же ты предлагаешь?

– Отправить её в трудовую колонию.

– Тебя за такие слова под суд могут отдать. Ведь у нас полно фанатиков, которые только и ждут момента, чтобы обвинить нормальных людей в расизме, жестокости и пренебрежении нуждами бедных.

– А что за семинар ты ей предлагал? – спросила Рая.

– Специально для таких, как она. На нём объясняют, что все деньги сразу тратить нельзя, нужно распределить их поровну на каждый день и делать лишь самые необходимые покупки, то есть учат элементарным правилам здравого смысла.

– Колония и была бы для неё самой лучшей школой. По крайней мере, она отработала бы футстемпы, и это заставило бы её хоть немного думать, а так она наплодит дармоедов, которых нам с тобой придётся содержать. Я недавно видела, как здесь два мальчика затеяли игру «выпрашивание велфера». Один изображал социального работника и задавал своему братцу вопросы, на которые тот очень бойко отвечал.

– А что мамаша?

– Ничего. Она спала на стуле, ожидая своей очереди, и наверняка была рада, что дети её не беспокоят.

– Мы от них зависим, – сказал Робин, – сама знаешь, что нам выделяют фонды пропорционально количеству клиентов, а зарплата здесь хорошая, бенефиты¹¹ тоже, и, если тебя никто не застрелит и ты не сойдёшь с ума, то обеспечишь себе беззаботную старость. Наша контора – это не только кормушка для тех, кто доит государство, но и для тех, кто эти надои распределяет. Ни на каком частном предприятии работникам не позволили бы растянуть ленч на два часа, так, чтобы они успели поесть и потрахаться.

– Но ты-то успеваешь?

– Я даже и не пытаюсь, у меня это заняло бы гораздо больше времени.

Рая почувствовала себя неловко, невольно напомнив Робину о его физической неполноценности, но он только улыбнулся.

– Не конфузься, из-за инвалидности моя жизнь изменилась к лучшему. Если хочешь, мы с тобой можем растянуть ленч на два часа, и я тебе расскажу.

* * *

Мать привезла Робина в Миннесоту, и они поселились в дешёвой квартире в негритянском районе. Он сразу же попал в одну из банд. Вскоре ребята из враждующей группировки подкараулили его и избили так, что он чудом остался жив. После этого передвигаться он мог только в коляске. В таком состоянии своим бывшим друзьям он оказался не нужен, а врагам не опасен. Брошенный теми и другими, он от скуки и одиночества принялся за учёбу. Он, как инвалид и представитель меньшинства, получил все возможные виды помощи, а когда окончил колледж, сразу же устроился на работу. Здесь он пытался помочь выброшенным из жизни людям, каким ещё недавно был сам. Для него не составляло труда распознать, кто есть кто, и он решительно вёл себя с аферистами. Не делал Робин исключения и для родственников. Свою старшую сестру он лишил велфера и заставил работать. Она родила в пятнадцать лет неизвестно от кого, а потом каждые полгода лечилась от алкоголизма. Робин устроил её уборщицей и строго следил за тем, чтобы она выполняла свои обязанности. Младшую сестру он заставил учиться. Она окончила колледж и вышла замуж. И она, и её муж довольно быстро продвигались по службе. Помогал этому и закон об обратной дискриминации, которым они без стеснения пользовались. В кругу семьи они весьма критически отзывались о тех своих чёрных братьях, которые считали, что им все обязаны.

Робин рассказывал всё это Рае, катясь рядом с ней на инвалидной коляске. Вдруг она увидела, как мальчишка лет семи бьёт бутылки и подбрасывает стёкла под колёса стоящих около дома машин. Она подошла к нему и сказала:

– А ну-ка подбери.

Её решительный тон в первую секунду испугал малолетнего хулигана, и от неожиданности он начал подбирать, но тут же пришёл в себя и, бросив осколки, направился домой.

– Стой, – Рая крепко схватила его за руку. Он почувствовал, что вырваться не сможет, и завопил:

– Как вы смеете приставать к маленькому чёрному мальчику, это расовая дискриминация.

Рая растерялась, а мальчишка попытался вырваться, но в этот момент Робин подкатил к нему на своей коляске, схватил за другую руку и что-то сказал. Рая не поняла ни одного слова, однако мальчик присмирел и безропотно подобрал осколки.

* * *

Зуб у Бори разболелся после того, как он узнал, что его не взяли в компанию, где, как ему казалось, интервью у него прошло очень хорошо. Он позвонил спонсору и через полчаса уже был в его кабинете.

Там его поразило всё: и удобное кресло, которое принимало любую форму, и бормашина, которая была совершенно непохожа на аппарат с шумно вращающимися ремнями, пугавший всех одним своим видом, и то, что Дональд и его помощница надели маски. Боря даже хотел спросить, зачем это им, но пока думал, как правильно задать вопрос, Красин надел тонкие резиновые перчатки и попросил открыть рот, а потом направил туда лампу и стал проверять зубы. При этом он всё время ахал и охал. Казалось, он был так захвачен увиденным, что не обращал внимания на мимику пациента. Наконец, потрогав очередной зуб кюретой, он сказал медсестре:

– Смотри, это же XIX век, так, наверно, ставил пломбы мой прадед.

Сестра, державшая пластиковую трубочку для отсасывания слюны, смотрела в Борин рот с того момента, как он его открыл, но после замечания врача послушно кивнула и вполне натурально изобразила на лице смесь ужаса и удивления.

Дональд сделал рентгеновский снимок и, посмотрев его, сказал, что зуб начал гнить, и теперь, прежде чем ставить новую пломбу, придётся удалять нерв, и если Боря не хочет, чтобы то же произошло и с другими зубами, то, пока не поздно, надо поменять все пломбы. Они имеют свойство напоминать о себе в самый неудобный момент. Кстати, и Рае тоже не помешает переселиться в стоматологическом смысле из XIX века в конец XX-го.

«Жаль, что здесь нет Оси, – подумал Борис, – он бы сфотографировал мои зубы до лечения и после. Тоже своего рода адаптация к новой жизни».

Красин принял его молчание за согласие и добавил, что разговаривал со своими знакомыми насчёт работы, но среди них, увы, нет человека, который занимается двигателями внутреннего сгорания.

– Впрочем, если хотите, отремонтируйте машину моей дочери, – добавил он, – после того как дочь уехала в колледж, машина несколько месяцев простояла в гараже и теперь издаёт какие-то подозрительные звуки.

– Я подумаю, – ответил Борис.

Коган не раз задумывался о том, что он может делать в Америке. Мозги его слишком долго не практиковались, чтобы заниматься наукой. Как руки пианиста, которого заставили рыть канавы. Когда-то пальцы, легко летавшие по клавишам, огрубели, потеряли гибкость и теперь не смогли бы извлечь из инструмента ничего путного. А вот преподавать он, пожалуй, смог бы. Правда, для этого надо получить лицензию. В Миннесоте на всё нужны лицензии. Здесь, наверно, прежде чем плюнуть в урну, надо сдать экзамен на точность попадания. А ему давно надоело каждый раз начинать всё сначала. Лучше всего, конечно, было бы устроиться инженером, но пока все его попытки безуспешны. Может, действительно заняться ремонтом машин. Последний раз он делал это в школе, да и то вместе с Сашей и под руководством его отца.

– Это всё же лучше, чем сидеть без дела, – решил он и после следующего визита к дантисту взял у него старенький Форд и отвёз его в мастерскую.

Механик посмотрел машину и сказал, что ремонтировать её смысла не имеет: в ней надо сменить зубчатый приводной ремень, а он один стоит гораздо дороже, чем вся эта развалина.

– Но ведь ремень можно снять с машины, побывавшей в аварии, – возразил Боря.

– Конечно, только сначала надо обзвонить все свалки и узнать, где есть такая же машина, выяснить, не был ли ремень повреждён и спросить, сколько он стоит, потому что бесплатно тебе его тоже никто не даст, потом снять его с одной машины и поставить на другую. Вот и посчитай, во сколько это тебе обойдётся.

– Если я всё сделаю сам, то недорого.

Механик только пожал плечами, а Борин спонсор, узнав стоимость ремонта, сказал, что отдаст машину в металлолом.

– Лучше дайте её мне, – предложил Коган.

* * *

Он возился с машиной три недели. За это время он не только сменил ремень, но и перебрал двигатель. Происходило это во дворе, на виду у соседей, эмигрантов из Советского Союза, которые, так же, как и он, не могли устроиться на работу и маялись от ничегонеделания. Выходя покурить, они всегда оказывались рядом. В их далеко не новых машинах тоже что-то гремело, зашкаливало или не открывалось, но автомобили нужны были всем. В Миннеаполисе это такая же необходимость, как зимнее пальто. Без него не обойтись, только у одних это каракулевая шуба с собольим манто, у других – новая шинель, как у Акакия Акакиевича Башмачкина, а у третьих – дерюга, которую успело поносить несколько поколений. Эмигранты могли позволить себе только дерюгу, да и ту сначала надо было привести в божеский вид.

Боря охотно помогал своим бывшим согражданам. Порой и ремонт бывал закончен, и машины вымыты, и сигареты выкурены, и говорить не о чем, а они всё продолжали затянувшийся перекур. У них были разные интересы, разный уровень образования и приехали они из разных городов, но здесь все отчаянно боролись за выживание и вместе чувствовали себя в большей безопасности.

Отремонтировав старенький Форд своего спонсора, Боря дал объявление о продаже. Через день к нему приехал первый покупатель. На нём были джинсы с дырками и сильно потрёпанный свитер, а сам он производил впечатление то ли наркомана, то ли алкоголика. Вышел он из насквозь проржавевшей машины, и Боря подумал, что неизвестно, у кого мотор откажет раньше – у машины или у её хозяина.

– Меня зовут Тэйлор, – сказал мужчина, протягивая руку, – я приехал по объявлению.

Прокатившись на Бориной машине, Тэйлор сказал, что она ему нравится и цена подходит, но сейчас у него в наличии только $5. Он оставит эти деньги в залог, а остальные привезёт завтра. Затем он вновь пожал Боре руку и уехал.

За неделю машину посмотрели ещё несколько человек, но переговоры о продаже заканчивались, как только они называли максимальную цену, которую могут заплатить. Коган расстроился и рассказал обо всём Осе.

– Не унывай, – ответил тот с присущим ему оптимизмом, – здесь каждый в конце концов добивается того, чего заслуживает. Я знаю кандидата наук, который работает у станка, и простого рабочего, который раскрутил миллионный бизнес. Дерзай.

– Когда мне дерзать, если мне сорок два года!

– Ну и что. Я приехал в пятьдесят и когда после магазина устроился чертёжником, то был рад до соплей. Всё-таки работал по специальности, а Розенталь был ещё старше, и профессия у него не самая востребованная, а, поди ж ты, выкарабкался. По сравнению с нами ты – мальчишка, а то, что твой ремонтный бизнес закончился в самом начале, – большая удача.

– Какая, к чёрту, удача!

– Давай посчитаем. Ты возился с машиной три недели. Это сто двадцать часов. Хотел ты её продать за $700. За приводной ремень ты заплатил $180 и ездил на дилерство, сначала – чтобы его заказать, а потом – чтобы забрать. Это тоже требовало времени, усилий и расходов на бензин, но даже если их не учитывать, получается, что твоя почасовая зарплата гораздо меньше официально признанной минимальной и в десять раз меньше зарплаты среднего инженера. Значит, предприниматель из тебя никудышный и тебе надо искать инженерную работу.

– Я и ищу, но пока безрезультатно.

– Потому что тебя здесь никто не знает. Ты жил за железным занавесом, а чему там учат и как работают, в Штатах понятия не имеют. Америка – это большой остров, и к иностранным специалистам тут относятся с недоверием.

– Что же мне прикажешь делать?

– Продолжай искать. Под лежачий камень, вода не течет.

– Но я и так уже обзвонил все компании Миннеаполиса!

– Попробуй в других местах.

– Я видел, что небольшая компания в Хадсоне три недели даёт объявление о вакансии на место специалиста по промышленным кондиционерам, но езды туда полтора часа в один конец.

– Это очень востребованная специальность, а то, что фирма маленькая, – хорошо. В ней легче продвинуться. Я работал в похожей. Меня приняли чертёжником, через месяц сделали дизайнером, через три месяца – инженером, а через два года пригласили в большую компанию, из которой я и ушёл на пенсию.

– Чем ты занимался?

– Тюрьмы проектировал.

Борис хмыкнул.

– Зря ухмыляешься. В Америке это серьёзный бизнес, а в то время Миннеаполис быстро разрастался, и в местной тюрьме надо было увеличить число посадочных мест.

– И ты выполнил поставленную задачу?

– Да, а когда изучал документацию, нашёл ошибку в первоначальном проекте. Хозяин велел мне проверить расчёты, а сам втихомолку нанял независимого консультанта, какого-то инженера-пенсионера, который подтвердил мои выводы. Для того чтобы всё сделать по правилам, нам требовались дополнительные средства, но просто так их бы никто не дал, и хозяин организовал совещание, на которое пригласил заказчика и руководителя первоначального проекта. Этот тип стал доказывать свою правоту, и я с ним не на шутку сцепился и резал правду матку, а в Америке к этому не привыкли. Здесь все вежливые и обходительные, и вместо того чтобы сказать человеку «Ты жулик и невежда», говорят: «Возможно, вы и правы, но у меня другая точка зрения». В общем, я думал, что меня уволят, но через неделю мне предложили должность руководителя группы в фирме, делавшей первоначальный проект. Эта должность освободилась после того, как уволили типа, с которым я спорил во время совещания. Так что посылай своё резюме. Конечно, в Хадсоне зарплаты небольшие, но если тебя возьмут – иди. Поработаешь, подучишь язык, познакомишься с людьми, а когда страна выйдет из рецессии, найдёшь что-нибудь поближе к дому, но самое главное – будешь себя нормально чувствовать. Я вижу, как ты маешься. Есть мужики, которые могут сидеть на зарплате жены. В Америке к этому относятся спокойно, но ты не из таких, у тебя совковая ментальность.

– Я подумаю.

– Думай быстрее, а то работа может уйти.

На следующий день Боря отправил в Хадсон резюме, а вскоре его вызвали на интервью. Вернувшись, он написал письмо-благодарность, подчеркнув, как ему всё понравилось, как хорошо он знает то, с чем ему придётся иметь дело, и как хотел бы оказаться в таком интересном коллективе.

Через неделю его пригласили на работу, и, хотя зарплату дали небольшую, он обрадовался.

Оставшееся до начала работы время он собирался использовать для того, чтобы изучить устройство кондиционеров и печек, которые ему предстояло проектировать, но первым делом он вымыл машину, сменил в ней масло и залил бензин, а когда готов был уже ехать в библиотеку, увидел, что около дома припарковалась ржавая развалина, из которой вышел человек средней степени небритости. Это был пьянчужка, давший ему пару недель назад $5 в залог. Боря вернул ему деньги, сказал, что решил оставить машину себе, и сел за руль.

Американская школа

Когда Коганы провожали дочь в летний лагерь, они познакомились со своей соседкой Лерой Лозовой, дочь которой, Таня, также ехала туда на всё лето.

Лагерь находился в соседнем штате, часто бывать там родители не могли, и девочки вынуждены были самостоятельно приспосабливаться к новым условиям. Они плохо знали язык, первое время чувствовали себя очень неуютно и общались только между собой. Однако вскоре с помощью нескольких английских слов и множества весьма доходчивых жестов сначала Таня, а вслед за ней и Лена научились объясняться со сверстницами. Помогала им воспитательница, которую звали Мэгин, она много лет прожила в Москве, познакомилась там с диссидентами, а затем вышла замуж за одного из них. Она хотела увезти его в Америку, но сделать это не успела – его посадили, а её выслали из Советского Союза. Мэгин вернулась в Штаты и стала бороться за его освобождение. Она несколько раз выступала в Конгрессе и организовывала демонстрации перед советским посольством, а когда о её муже стали писать американские газеты, он начал бессрочную голодовку. Советские власти не могли позволить ему умереть и стали кормить его насильно.

Когда Слепачёв пришёл к власти, наступило потепление, диссидентов освободили. Муж Мэгин к этому моменту потерял половину своего веса, а в таком виде отпускать его на волю было нельзя. Ему пообещали свободу, если он окончит голодовку. Он согласился, и несколько месяцев его откармливали, для того чтобы привести в божеский вид.

Мэгин проводила с эмигрантками много времени, и благодаря её усилиям за два летних месяца девочки вполне сносно освоили язык. В Миннесоту Лена и Таня вернулись за неделю до начала учебного года. Домой их привёз Борис, потому что незадолго до окончания лагеря Лера Лозовая нашла работу и очень боялась её пропускать. Ни мужа, ни родственников у неё не было, и Боря согласился помочь устроить её дочь в школу.

Приехал он туда намного раньше назначенного времени. Он хотел посмотреть, что собой представляет американская школа. Она оказалась совершенно не похожей на стандартные четырёхэтажные коробки, к которым Борис привык в Советском Союзе. Здание занимало очень большую площадь. В нём был актовый зал, вполне пригодный для театральных представлений, библиотека, киностудия, классные комнаты и множество кабинетов, над дверью каждого из которых висела табличка с названием.

Увидев надпись «Кабинет электротехники», Борис открыл дверь и замер: ему показалось, что он очутился в своей лаборатории. Не в той, которая ему досталась, когда он начал работать, а той, в которую она превратилась после полного переоборудования. Даже трёхфазные розетки, с помощью которых стенды подключались к сети, почти не отличались от советских.

* * *

Для того чтобы их приобрести, он обратился ко всем своим студентам. Через несколько дней отец одного из них, заведовавший складом, нашёл у себя десять наборов и пообещал передать их техникуму в качестве шефской помощи. Ему требовалось лишь заполнить и подписать необходимые бумаги, а это могло занять недели две. Вскоре, однако, зав. складом сказал, что обещанные наборы пропали. Боря почувствовал облегчение, потому что сын благодетеля – Валя – не отличался ни трудолюбием, ни старательностью, ни примерным поведением. Боря легко мог простить ему эти недостатки, если бы у парня были способности, но и они у него отсутствовали, а единственной платой за услугу могла быть только хорошая оценка на экзамене.

На следующий день после пропажи один из студентов вечернего отделения принёс Борису десять новеньких комплектов, уверяя, что нашёл их на заводской свалке. Иногда там действительно оказывалось новое оборудование, которое списывали за ненадобностью, и Боря спросил вечерника, не видел ли он на свалке других приборов. По ответам он понял, что студент на свалке не был. Заподозрив неладное, Боря стал подробно его расспрашивать. В конце концов, парень честно признался, что украл розетки на складе. Боря потребовал, чтобы он вернул краденое, но тот категорически отказался, заявив, что может попасться и тогда ему грозят серьёзные неприятности, ведь вынести с завода можно было что угодно, а вот внести – только еду, да и то лишь после тщательной проверки.

Выбрасывать розетки было жалко, а возвращать – рискованно и глупо, и Коган спрятал наборы до лучших времён. Сын же заведующего складом, испугавшись, что ему начнут мстить, стал старательнее готовиться к урокам и закончил семестр гораздо лучше, чем можно было ожидать. Боря с удовольствием убедился в том, что ошибался в оценке его способностей, и на экзамене вполне заслуженно поставил молодому человеку хорошую оценку.

Подождав, пока участники этой истории окончили техникум, Боря установил розетки.

* * *

– Борис, проснитесь, – сказала Таня, потянув его за рукав, – пока вы мечтали, я узнала, где находится кабинет директора.

– Показывай, – сказал он, и Таня уверенно повела его по коридору.

Встретила их пожилая женщина, на вид типичный завуч. Борис подумал, что, скорее всего, она живёт одна, а за неимением собственных детей воспитывает чужих и делает это с гораздо большим рвением, чем их родители. Именно такой была директриса Рижской школы, где сам он учился до переезда в Москву.

– Шерил, – сказала женщина, протягивая руку.

– Борис, – ответил Коган. После нескольких общих фраз завуч сказала, что хочет поговорить с каждой из девочек отдельно. Первой она пригласила в кабинет Таню. Продолжалось собеседование около получаса.

– Что вы там обсуждали? – спросил Борис, когда Таня вышла.

– Противозачаточные средства, – бойко ответила та, – нам про Шерил ещё в лагере рассказывали. Она работает заместителем директора уже лет сто. Сама она – старая дева, но теоретически подготовлена лучше многих профессионалок. От своих учеников она также требует прочных знаний по физиологии и на собеседовании задаёт одни и те же вопросы. Она и с Леной будет говорить о противозачаточных средствах.

Борис был неприятно удивлён. Он не знал, говорила ли Таня со своей матерью о сексе, но даже если и говорила, он развивать эту тему не хотел. Приехав домой, он позвонил жене, однако Рая быстро закруглила разговор, заявив, что ей некогда, и они прекрасно могут всё обсудить вечером. Вернувшись с работы, она сказала:

– Это нормальная школа, и завуч правильно делает, что говорит с девочками о сексе. Наверно, Шерил будет просвещать их и по поводу наркомании. Здесь это, к сожалению, часть жизни.

– Нам даже курить запрещалось, – поморщился Борис, – мы делали это тайком, а тех, кто попадался, могли выгнать из школы.

– Не жалуйся, ты сам рвался в Америку, – ответила Рая.

– Что же делать?

– Надо научить Ленку правильно себя вести, так, чтобы никого не обидеть. В каждом классе есть лидеры, которых называют популярными. Они часто сами торгуют наркотиками, а ссориться с ними нельзя, и если один из них приглашает понюхать травки, то Ленке придётся убедительно соврать, что именно сегодня она занята или что как раз сейчас больна и не может принимать таблетки. На всякий случай надо знать пять-шесть вариантов ответа и помнить когда, кому и что сказала. Резко отфутболивать наркоторговцев не стоит, потому что тогда с ней перестанут общаться, и она потеряет друзей.

– А если приглашает не популярный? – спросил Борис.

– Тогда можно просто сказать «не хочу» или «в другой раз». Но самое главное, мы должны всё время быть в курсе того, что с ней происходит. Я, конечно, буду стараться, но и ты ушами не хлопай.

Вскоре после начала занятий Рая спросила у дочери, как прошёл очередной день в школе.

– Плохо, – ответила Лена, – все мои одноклассники – умственно отсталые.

– Как ты это определила?

– Учитель математики спросил, сколько будет 7 на 8, и все полезли за калькуляторами, а когда я ответила, они уставились на меня как на вундеркинда и потом целый день только об этом и говорили. Я хочу в частную школу, ма. Вам не придётся за меня платить, ты не бойся. Я уже всё узнала, тем, кто хорошо учится, там дают стипендии.

– Леночка, я и сама думала об этом, но там учатся богатые люди. Мы не сможем покупать тебе такие же вещи, как у них¹². Фирменные шмотки стоят очень дорого, и менять их нужно каждый день. Может быть, соученики и не станут открыто смеяться над тобой, но всегда найдётся подружка, которая с удовольствием сделает тебе гадость. Кроме того, одноклассники часто собираются на дни рождения или просто ходят друг к другу в гости. Они сразу заметят, что мы гораздо беднее их. Я знаю, что это такое, – Рая обняла дочь, – милая ты моя, есть вещи, с которыми ты ещё никогда не сталкивалась и не знаешь, как они неприятны, поверь мне.

– Но вокруг меня одни придурки!

– Александр Македонский говорил, что лучше быть первым в глухой немецкой деревушке, чем вторым в Римской империи.

– Времена Македонского прошли. Я согласна быть тысячной в списке самых богатых людей Америки.

– Может, ты ещё будешь.

– Когда? Другие в моём возрасте на собственной машине в школу ездят.

– Мы с отцом не можем купить тебе машину.

– Да мне и не надо, я сама заработаю. Я договорилась в аптеке, там работают девочки, с которыми я познакомилась в лагере. Там и Таня будет работать.

– Ну и пусть, тебе-то это зачем? На карманные расходы мы тебе дадим, а на высшее образование аптечной зарплаты не хватит. Тебе гораздо выгоднее хорошо учиться. Если ты закончишь школу с отличием и сдашь SAT¹³, тебя возьмут в университет на полное обеспечение.

– Конечно, сдам, а с аптекой я уже решила.

– А кто тебя туда возить будет?

– Папа.

– Может, он не согласится?

– Согласится.

Рая взглянула на дочь и пожала плечами. Она не понимала, в кого Ленка такая упрямая. Борис, конечно, тоже не подарок, но его всё-таки можно убедить. Он хоть иногда прислушивается к мнению других, а Ленка… По её тону видно, что ни на какие компромиссы она не пойдёт. У неё наступил очень тяжёлый возраст, и желание работать ещё не самое плохое, тем более что в аптеке будут её подружки. Теперь их влияние и их слово для неё важнее совета родителей. Ничего не поделаешь. Надо молить Бога, чтобы она оказалась права, потому что переубедить её невозможно.

Борис не удивился, узнав о решении Лены.

– Я вижу, тебе всё равно, что будет делать твоя дочь, – недовольно сказала Рая.

– Нет, не всё равно, но здесь к детскому труду относятся не так, как мы. Тут даже дочери президента мыли машины на бензоколонке, а аптека гораздо лучше бензоколонки. Кроме того, у детей в этом возрасте переходный период, и года через два он пройдёт.

– Их ещё надо пережить.

Празднование Рождества

Машина несколько раз чихнула, и мотор заглох. Борис успел свернуть на обочину, и старенький «Форд» встал. Коган почувствовал, что на сей раз реанимировать его не удастся. Выходить из машины не хотелось. В ней было тепло, а на улице – снег и холод.

«Вот и пришёл конец шинели», – подумал Коган. Он действительно относился к машине, как герой Гоголя к своей обновке. Разница состояла в том, что четырёхколёсная шинель Бориса была очень старая, постоянно рвалась и расползалась, а услуги портного стоили дорого, поэтому штопать и перекраивать её приходилось самому. Только благодаря этому, траты на содержание машины-шинели не выходили за пределы разумных. И вот теперь, в самый неудобный момент, машина пришла в полную негодность.

Борис застегнул куртку, нехотя открыл дверь и вышел. Увидев приближающийся автомобиль, он без всякой надежды поднял руку. Машина остановилась и из неё вышел Рик – хозяин компании, в которой Боря работал уже два месяца. Боря опешил. Виделись они не часто, но как раз сегодня в конце дня Рик провёл собрание, на котором поделился планами на ближайшее будущее и обещал премию, если они в срок выполнят все заказы.

Рик родился в пригороде Миннеаполиса, окончил колледж, несколько лет проработал в большой Нью-Йоркской фирме, вернулся в родной штат и начал собственный бизнес, а чтобы уменьшить расходы, сделал это в небольшом городке в Висконсине.

– Привет, Борис. Что случилось? – спросил хозяин.

– Машина сдохла.

– Поехали ко мне.

– А это удобно?

– Было бы неудобно, я бы не предлагал, садитесь. Жена будет рада с вами познакомиться. Я и раньше ей про вас рассказывал.

– Когда?

– Перед тем как принять вас на работу. Садитесь.

Дома, не успев открыть дверь, Рик крикнул:

– Крис, у нас гость из России. У него сломалась машина, и я подобрал его на обочине.

– Здравствуйте, – сказала приятная женщина, подходя к ним, – меня зовут Крис. Вы, наверно, хотите позвонить домой?

– Да.

– Пожалуйста, – она указала на телефон.

Коган набрал номер и стал рассказывать Рае, что случилось, незаметно глядя по сторонам. Двухэтажный особняк был богато и со вкусом обставлен, а из окна открывался вид на озеро. На стенах висели картины, в середине гостиной стоял стейнвей, а по углам – несколько небольших оригинальных скульптур.

Хозяйка, сервируя стол, с интересом прислушивалась к звукам незнакомой речи.

– Я знаю одно слово по-русски, – сказала она, когда Боря повесил трубку, – на здоровье. Что это значит?

– Это ужасное ругательство, его употребляют только отбросы общества, – ответил Борис.

– Надо же, как врут наши журналисты. Я и раньше знала, что они передёргивают факты, но чтобы так… Вы уж меня, ради Бога, извините.

– Я пошутил, – сказал Борис, – «на здоровье» значит, что вы желаете человеку приятного аппетита.

– А как будет ужасное ругательство, которое употребляют отбросы общества?

– Пошьёл на хьюй, – сказал её муж.

– Откуда ты знаешь? – спросила Крис.

– Стив научил. Он работал советником по науке при американском посольстве в Москве. Кстати, – Рик обратился к Борису, – вы увидите его на рождественской вечеринке. Он совладелец моей фирмы и член совета директоров. Я говорил ему, что вы приехали из Советского Союза и очень напоминаете мне русского моряка, которого я встречал в молодости.

Я тогда служил во флоте, у нас были учения, которые состояли в том, что наши корабли шли параллельным курсом с советскими. Когда мы остановились в порту, то первым делом пошли в кабак. Там мы встретили русских моряков и стали общаться, в основном, языком жестов. Мы были молодые, здоровые и, естественно, хотели показать друг другу свою силу, поэтому устроили соревнование – кто кого перепьёт. Моим соперником был советский моряк, кажется, его звали Виктор. Мы выпивали по одной рюмке, вставали со стула и обходили вокруг стола, тем самым показывая, что ещё не пьяны. В середине второй бутылки Виктор встать уже не мог, а я прошёлся по бару, хлопнул своего соперника по плечу и выпил ещё одну рюмку – за свою победу.

Когда хозяин закончил, Борис уважительно кивнул. Нечто подобное он слышал от двоюродного брата, но в том рассказе победителем стал его родственник. Вероятно, эта история была расхожей байкой моряков разных стран, правда, в устах Рика она выглядела весьма правдоподобно. Он был высокого роста, прекрасно сложен и очень хорошо держался. В компании говорили, что детей у него не было, потому что он был старшим в семье и должен был менять пелёнки и мыть задницы своим многочисленным братьям и сёстрам. Ему это так надоело, что он уже не хотел иметь собственных детей, а чтобы быть подальше от дома и заработать денег на образование, достигнув призывного возраста, ушёл добровольцем во флот.

– Прошу к столу, – сказала Крис.

– Спасибо, я сыт, – ответил Борис и тут же вспомнил совет Зои, данный ему в день приезда в Америку.

– Тогда хоть посидите с нами, мы всегда в это время обедаем, а если захотите фрукты – на здоровье.

Она с удовольствием повторила это слово и придвинула к нему вазу с грушами и бананами. Боря сглотнул слюну. Вот что значит провинция. Вроде бы культурные люди, в доме картины висят, рояль стоит, друзья в посольстве работают, а сами всё равно прямолинейны, как валенки. Двери не запирают, на улице здороваются с каждым встречным, а к незнакомому человеку относятся как к родственнику, переехавшему на новое место жительства, но вот присоединиться к трапезе два раза не предлагают. Одно слово – периферия.

– Вы понимаете, – сказал Рик, как бы читая его мысли, – мы не настаиваем, чтобы не закормить вас до заворота кишок, но если вы передумаете и захотите попробовать – не стесняйтесь.

– Ну, если только попробовать, – согласился Борис.

Его проба оказалась равной двум полным порциям с хорошей добавкой. Расправился он с этим гораздо быстрее хозяев, потому что они во время еды вели светскую беседу. Крис, в частности, сказала, что она окончила Нью-Йоркский университет по специальности современная Европейская живопись и все картины в доме – её произведения.

Когда с едой было покончено, она повела мужчин в мастерскую – показывать свои последние работы. Борис пытался сделать вид, что ему нравятся её невзрачные пейзажи с блеклыми одуванчиками и перезрелыми подсолнухами. Притворяться и выражать бурный восторг он не мог, но с глубокомысленным видом смотрел на картины и время от времени говорил:

– Это интересно, это оригинально.

Закончив осмотр, они вернулись в столовую, и Крис сказала, что недавно они видели фильм «Белые ночи». Картина произвела на неё сильное впечатление, но особенно её потряс танец главного героя, которого играл Барышников. Она знает в этом толк, потому что её племянница занимается балетом, и они не пропускают ни одного сколько-нибудь интересного представления. Да и музыка была удивительная, и она очень бы хотела узнать слова песни, под которую Барышников танцевал. Наверно, это сильные стихи, и, если бы её гость перевёл общий смысл, она была бы ему очень признательна.

Боря задумался. Барышников танцевал под песню Высоцкого «Кони». О чём эта песня? О том, что кони скачут по краю пропасти? Ведь если перевести дословно, получится какая-то бессмыслица. Иносказания поэта могли быть понятны только в сочетании со знанием условий советской жизни, когда самые простые вещи приходилось выражать эзоповым языком. Страсть барда Крис почувствовала, эмоции не требуют перевода, а вот текст…

Боря мог отнести эту песню и к себе. Подав заявление на выезд из Советского Союза, он сразу же оказался на краю пропасти, но как объяснить всё это Крис… Она никогда не боролась за выживание, и, возможно, самым тяжёлым испытанием для неё был отрицательный отзыв критиков о полевых цветочках на её картинах. Она не сумеет понять аллегории, она не оказывалась в ситуациях, которые ему приходилось переживать и там, и здесь. Но она продолжала вопросительно смотреть ему в глаза.

– В стихотворении важно каждое слово, – медленно сказал Борис, – я не настолько владею английским, чтобы передать даже общий смысл.

– Передайте, как сможете.

– Это песня о жизни и смерти, о борьбе за достижение цели, о добре и зле, о том, что зло очень сильно и коварно и часто побеждает, но всегда находятся люди, которые принимают вызов и идут в бой.

– Я так и думала, – воскликнула сентиментальная хозяйка, – я так и думала.

– Значит, ты думала правильно, – сказал Рик и, повернувшись к Борису, добавил, – если хотите, можете остаться у меня до завтра.

– Но завтра утром я должен быть на работе.

– Я тоже, так что решайте: либо вы ночуете у меня и завтра мы вместе едем на работу, либо сегодня я отвезу вас домой. Всего одна услуга.

– Тогда сегодня домой, – сказал Борис и опять, уже второй раз за вечер, пожалел о своих словах. Ведь если бы на работу его привёз владелец компании, это произвело бы правильное впечатление на сотрудников.

Дома Рая сказала:

– Мы должны купить новую машину.

– На новую у нас нет денег, – возразил Борис.

– Я посчитала, сколько мы тратили на ремонт старой, и выяснила, что ежемесячная плата за новую была бы меньше. Нам нужна небольшая машина, чтобы не разориться на бензине. Восьмицилиндровый динозавр, на котором ты ездил, жрал бензин, как ненасытный. Мы купим «Тойоту Короллу». Она лучше всех в своём классе.

– Нет, надо покупать американскую.

– У «Тойоты» только название японское. Многие части её сделаны в Мексике, собрана она в Канаде, а привезена на судах, приписанных к какой-то банановой республике.

– Рая, покупая американские вещи, мы создаём здесь рабочие места и в конечном итоге улучшаем собственную жизнь.

– У меня нет времени ждать конечного итога, я хочу улучшить свою жизнь сейчас, и мне всё равно, где эта вещь сделана, а в справочнике потребителя написано, что американские машины далеко не самые лучшие и в среднем японские более качественные.

– Всегда есть исключения. В среднем, например, девушка в двадцать лет гораздо лучше девушки в тридцать пять, и любой мужчина тебе это подтвердит, а я вот иду наперекор здравому смыслу.

– Ах-ах-ах, как смешно, я просто корчусь от судорог, катаюсь по полу, захожусь кашлем и дрыгаю ногами от твоих потуг на остроумие. Тебе срочно надо принять участие в конкурсе самых дурацких шуток. В качестве награды за первое место тебе как раз и дадут двадцатилетнюю девушку, которая сбежит от тебя после первой же твоей остроты.

– Это почему?

– Потому что человек в твоём возрасте не может кормить женщину шутками, он должен быть богатым и создать ей комфортабельную жизнь, а ты? Что у тебя есть?

– У меня есть ты – самое большое богатство.

– Ладно, Боря, потравили и хватит. Сегодня четверг, Ося обещал завтра подвести тебя до работы, а в субботу мы должны купить машину. В нашем распоряжении всего один день. Я узнаю, где находятся дилерства, и составлю маршрут.

На следующий день по дороге в Хадсон Ося сказал, что вечером у него важная встреча, и Боре придётся либо дожидаться его, либо взять такси.

– Думай, а днём я позвоню и узнаю, что ты решил.

– Договорились.

Когда Боря вышел из машины, его сотрудник, Курт Миллер, куривший на улице, придал лицу уважительное выражение, наклонил голову и спросил:

– У тебя уже есть личный водитель?

– Это мой друг, у него сегодня были дела в Хадсоне, и он согласился меня подбросить.

– А на чём ты поедешь обратно?

– Пока не знаю.

– Если хочешь, я тебя подвезу.

Борис понимал, что Курт ничего просто так не делает и эту услугу впоследствии придётся отрабатывать, но сколько надо будет ждать Осю, неизвестно, а платить за такси не хотелось.

* * *

Курт Миллер был опытный инженер, который помогал Борису войти в курс дела. Высокий, худой, немного сутуловатый, он, казалось, сошёл с карикатур, которые появлялись в Советском Союзе во время Второй мировой войны. Борису даже иногда казалось, что он и говорит с акцентом, хотя его произношение ничем не отличалось от произношения других жителей Миннесоты.

Дед Курта, обрусевший немец, имел под Питером большое хозяйство, приносившее очень приличный доход. После октябрьского переворота он успел унести из России ноги вместе с фамильными бриллиантами, а в Америке купил ферму, где использовал новые для своего времени машины. Во всём у него был идеальный порядок. Чистые ухоженные коровы с немецкой пунктуальностью точно по часам выходили на пастбище, а потом в назначенное время возвращались обратно. Они и траву щипали только там, где им было разрешено. Курт с раннего детства стал ремонтировать технику, а дед его с любовью и знанием дела обрабатывал землю. Любовь эту он привил и детям. Курт, наверно, пошёл бы по его стопам, но отец воспротивился. Он слишком хорошо знал, насколько трудна жизнь фермера и непредсказуем его доход. Сельское хозяйство очень ненадёжно: то погода выкинет фортель, то привередливая Европа откажется покупать генетически модифицированные продукты, то дядюшка Сэм издаст закон об эмбарго продовольствия в страны с диктаторским режимом. Гарантии нет никакой и никогда, поэтому отец отправил Курта в колледж. Курт стал инженером, устроился работать в Хадсоне, но в хозяйстве отца по-прежнему отвечал за исправность техники.

Сельское хозяйство было хорошо знакомо и Борису. В Советском Союзе по неписанному закону каждую осень государство отправляло горожан в колхоз, на помощь жителям деревни. Избежать осенних полевых работ не удавалось даже пианистам и хирургам, для которых пальцы были не только нежным и чувствительным инструментом, но и источником существования. Результат помощи был таков, что зерно закупали в Америке и Бразилии.

Курт с отцом однажды побывал на своей бывшей родине. Приехав в имение своих предков, Миллер-отец на ломаном русском языке подробно расспрашивал председателя тамошнего колхоза, а в конце визита, узнав, почему гость так всем интересуется, председатель сам задал несколько вопросов. Он никак не мог поверить, что в неизвестном ему штате Миннесота семья фермеров вместе с десятком сезонных рабочих обрабатывает примерно такую же площадь, как и его колхоз.

***

К середине дня Коганы побывали на нескольких дилерствах и перепробовали больше десятка машин, но так ничего и не выбрали. То им не нравился цвет, то слишком громко работал двигатель, то жалко было платить за ненужные опции. Каждый раз находился какой-нибудь предлог. В действительности же они просто боялись. Новая машина стоила дорого, и, хотя её можно было выплачивать в рассрочку, банк за свои услуги брал весьма ощутимые проценты. Коганы к этому не привыкли, а поскольку отдать всю сумму сразу не могли, считали, что их обманывают. «Тойота» была в большой моде. Времена, когда она продавалась по демпинговым ценам, давно прошли, и теперь она стоила не меньше своих американских конкуренток.

На очередном, пятом по счёту, дилерстве сейлсмен, встретивший их у входа, сказал:

– Здравствуйте, какую машину вы сегодня хотите купить?

– «Короллу», – ответил Борис.

– Вы приехали в правильное место.

Коган посмотрел на говорившего. У него был огромный нос, курчавые чёрные волосы и весёлые миндалевидные глаза.

«Наш человек, – подумал Боря, – куплю машину у него, пусть заработает, тем более что сегодня мы больше всё равно никуда не успеем».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перефразировка «Манифеста коммунистической партии» Призрак бродит по Европе – это призрак коммунизма.

Вернуться

2

Популярный лозунг КПСС: Партия сказала «надо», а народ ответил «есть».

Вернуться

3

Добро пожаловать в Америку

Вернуться

4

Персонаж пьесы Б. Шоу «Пигмалион».

Вернуться

5

Ленинградский государственный театральный институт.

Вернуться

6

Еврейская организация помощи нуждающимся.

Вернуться

7

Предложение работать в фирме, в котором указывается зарплата, величина отпуска и т.  д.

Вернуться

8

Выражение из пьесы Горького «На дне»: «Человек – это звучит гордо».

Вернуться

9

Эквивалент денег, которые выдают малоимущим для приобретения продуктов питания.

Вернуться

10

Вид наркотика

Вернуться

11

Привилегии, которые получает работник фирмы: страховка, отпуск, премии и т.  д.

Вернуться

12

Рая ошибается, в частных школах принята стандартная форма одежды.

Вернуться

13

Специальный тест, определяющий готовность студента к университету.

Вернуться