Андрей Ненароков
Ведьма Маруха 2. Месть

Глава 1

Уже месяц Колбина жила в деревне Пайбуха Кировской области в родовом доме. Этот дом благополучно простоял остаток зимы и начало весны без жильцов, а потом в конце апреля пожаловала Полина. Вид у нее был ужасный, лицо посерело, осунулось, под глазами были черные круги, передвигалась она мелкими шажками и постоянно спотыкалась. Казалось, из молодой женщины вынули силу и молодость. Старички и старушки, оставшиеся в деревне первое время, напрашивались к ней в гости, но Колбина была неприветлива. От нее отстали, и она жила нелюдимой жизнью, при этом частенько пропадая в лесу на несколько дней.

В первую же ночь, проведенную в старом доме, к Полине во сне явилась бабушка и стала читать ей наставления:

– Зря ты меня не послушалась, внучка, не пожила тут в Пайбухе. Сама теперь понимаешь, сколько на свете злых людей, готовых надругаться даже над хранительницей. Тебе с твоей силой не получилось с ними справиться, потому что ошейник, который на тебя надели, непростой. Они и сами не знают о его силе, так купили, как историческую вещичку. Я тебя предупреждала, что в застенках, цепях, кандалах можно потерять силу, но не так, как ты. Тот ошейник, который на тебя одели, был изготовлен специально для тайной канцелярии колдуном Яковом Брюсом для дознания по делам женских особ. Вздергивать на дыбу при допросах женщин опасались, потому что многие не выдерживали и помирали. Проведя же несколько дней в Брюсовом ошейнике, без всяких пыток, начинали правду говорить. Царь Петр I не стеснялся этот ошейник надевать на свою любовницу Гамильтон и даже жену Екатерину, когда вел следствие по делу ее любовника Виллима Монса. Да и потом, сколько известных и неизвестных подследственных дам носили его. Был он на шее и у Салтычихи, и у княжны Таракановой.

– Откуда ты все это знаешь?

– Все что касается хранительницы Марухи моментально становится известно богине, будь то вещь или человек. Эти сведения могут открываться и тебе, когда ты наберешься знаний.

– Почему же этот ошейник дальше не использовали, если он такой уникальный?

– Когда в начале XIX века канцелярии были упразднены, все было передано в министерство внутренних дел. Пришли новые люди, не верившие в колдовские силы. В умах у этих людей был гуманизм, допросы с пристрастием были отменены, а пыточные орудия пошли на слом. Этот ошейник, как занятную вещицу, унес домой один из полицейских чиновников, и с тех пор он гуляет по свету, меняя владельцев, которые не знают, в чем его секрет и как его надо использовать.

– Бабушка, значит, я смогу, когда получу знания, лишь коснувшись предмета рукой, знать, кем он сделан и кто были его владельцы.

– Сможешь, только сейчас вещи стали безликие, неодушевленные. Что толку, знать в какой провинции Китая они сделаны и на какой фабрике, кто купил, какой их срок годности и когда это добро окажется на помойке. Хотя, и это иногда полезно знать, но не зацикливаться, а то с ума сойдешь.

– Какие хорошие способности, а что ты сказала про людей?

– Дотронувшись и до человека, ты начнешь получать информацию про него: кто родители, когда родился, где учился, какой у него характер, чем живет, что делает. В общем, будешь знать о нем все. Только человек не вещь, он намного сложнее, поэтому соприкасаться с ним нужно намного дольше.

– А ты так могла, бабушка?

– Конечно могла, поэтому я и лечение всегда назначала правильное. Потому что без всяких анализов знала какой у пациента больной орган.

– Тебе надо было врачом становиться.

– Я им и была без всяких поликлиник и больниц. Была врачом по призванию и надо мной всякое глупое начальство с приказами и отчетами не довлело.

– Бабуля, а как же образование, в этой области нужно много знаний и опыта.

– Я еще перед войной в медицинское училище поступила, только не закончила, на фронт сбежала. В эвакуационном госпитале работала операционной сестрой, такого там понасмотрелась, на целую жизнь бы хватило. Когда служительницей Марухи стала, то мне знания начали приходить те, которые я хотела, по медицине. А когда уж в хранительницы перешла, то мне такое открылось, целому медицинскому исследовательскому центру надо было неделями работать, что я могла за пару минут диагностировать.

– Ты мне никогда этого не рассказывала.

– А зачем? Это мое было желание людей лечить. У тебя может быть совсем другое. Моя бабка, твоя прапрабабка, торговлей увлекалась, так у нее лавки и фактории по всему северу Российской империи были. Каменный дом в центре Вятки был, она здесь только наездами бывала. Правда, все бросить пришлось, когда Советская власть пришла, и в Пайбуху к истокам податься. Мать моя леса сажала, она деревья, как я людей, чувствовала. Так что, знания будут приходить, какие ты захочешь, тут я повлиять на тебя не смогу. Я уже пыталась твою мать по своей стезе направить, замену себе подготовить, а вон, как получилось. Стала она перекати-полем и от корней родных оторвалась, теперь страдает.

– Сейчас она пить бросила, думаю, что поменьше.

– Все равно страдает, доченька моя, потому что не выполнила своего предназначения. Ты, Поля, сходи на капище к Марухе, поклонись, расскажи ей о всех своих бедах и желаниях, а она через меня тебе наставление даст. Чем ближе ты к ней, тем быстрей будут к тебе познания приходить. Я, когда хранительницей стала, то неделями на той поляне жила.

– Я туда и дорогу забыла.

– Ты, главное, пойди, ноги сами тебя туда приведут. Земля просохла и по лесу уже легко передвигаться. В землянке запас дров есть, так что, если ночи холодные будут, не замерзнешь.

– Я, бабуля, холод перестала чувствовать.

–Прости, внучка, я забыла, что ты теперь хранительница всех таинств Марухи. Теперь тебе ни холод, ни жара вреда не сделают, пока кровь в венах застывать не начнет, а тело в кипятке вариться не будет. Тебя теперь, Полина, и болезни все стороной обходить будут, никаких лекарств не надо. Организм сам начнет все инфекции подавлять, ты их и замечать не станешь.

– Какие мне дорогие подарки от Марухи. За что?

– За сохранение всего, что накопила Маруха и за службу, о ней ты, когда время настанет, узнаешь.

– Понятно, мою ты службу, бабушка, не знаешь, тогда о своей расскажи.

– Потом, Поля, когда в большой мир опять собираться начнешь, я тебе поведаю. Пока ты не готова про мое служение узнать.

– Хорошо, храни свои секретики, а я подниматься буду, пойду сегодня в гости к Марухе.

Передвигаться по весеннему лесу сначала было легко. Широкая просека хорошо запомнилась Колбиной во время зимних похождений. Потом как будто в мозгу включился навигатор, и она пошла по топким местам среди осин. За плечами у нее был рюкзак, в который были сложен недельный запас продуктов. Идти было непросто, спасли бабушкины резиновые сапоги. Полина выбралась из низины на возвышенность, там рос еловый бор, сомкнутый в чащу. День начал подходить к концу, а она все шла и шла по нескончаемому лесу. Зимой на лыжах передвигаться было намного быстрей, а с бабушкой, выбиравшей самую удобную дорогу, проще. По мере приближения к капищу Марухи на удивление Колбина почувствовала, что сил в ней становится не меньше, а больше. Она начала ускорять шаг, а под конец побежала. Чаща раздвинулась, и молодая женщина бегом выскочила на поляну под грозные очи деревянного истукана Марухи.

– Великая Маруха, прости меня за долгое отсутствие, – упав на колени, шепотом проговорила Полина. – Мне нужна твоя помощь. Я хочу быстрее обрести знания и силу. Злые люди отняли у меня силы, посадив меня на цепь и одев кандалы.

– Расскажи! – треском разнеслось над лесом или молодой хранительнице это только показалось.

Все также шепотом Колбина пересказала все то, что произошло на странной квартире, где на нее одели заколдованный ошейник, который сделал ее безвольной куклой. Даже сейчас по прошествии недели с того момента, когда он был снят, силы не вернулись к ней. Быстрые сумерки сгустились над поляной, а Полина, замерев, уже молча продолжала стоять на коленях. Вдруг она почувствовала толчок и, поднявшись, пошла в землянку. Растопив печку, хранительница разогрела взятую с собой еду, поела и улеглась спать.

В полночь Полина почувствовала толчок и подскочила с лежанки. Она была как будто в полудреме. Ее руки что-то делали, ноги куда-то шли, но она сама их не контролировала. Подчиняясь неведанному ей ритуалу, Колбина нашла в землянке свечи, расставила их вокруг изваяния Марухи, подожгла. Затем отыскала в сундуке приготовленные еще бабушкой факела, облила жидкостью из бутылки, подпалила пять штук и воткнула в землю звездой вокруг истукана. С шестым же факелом хранительница в трансе ходила вокруг Марухи и славила ее. Через час она, обессиленная, спустилась в землянку и заснула.

– Великая Маруха вняла твоему горю, – сказала Полине явившаяся во сне бабушка Агафья. – В старые времена тоже бывало не раз, что на поклоняющихся богине случались гонения. Творили зло и власти, и недобрые люди, но все их козни оборачивались против них. Твое поругание должно быть отомщено.

– Как?

– Богиня подскажет тебе, дай срок. Пока же тебе надо набраться сил, поднакопить знания и только потом возвращаться в большой мир. Помни, Маруха не оставит свою хранительницу, она поможет ей всегда, и легче всего эту помощь получить здесь, в месте служения.

По прошествии этой ночи Колбина провела на капище богини неделю, проводя в полночь обряды служения, а днем делала небольшие ремонтные и уборочные работы. Нужно было подправить навес над богиней, обмазать глиной печку, починить накат над землянкой, вырубить молодую поросль на поляне. Хотя молодая женщина ничем подобным раньше не занималась, все у нее получалось легко и скоро. Она вернулась в деревню окрепшая и занялась в доме бабушки тем же самым, уборочно-хозяйственными работами. Руки ее усиленно работали, а голова отдыхала, готовясь к принятию новых познаний. Колбина каждую неделю на пару дней ходила на тайную поляну, где служила и славила богиню Маруху. К ней начали приходить знания по всему, чем она занималась: шла по лесу и находила самую короткую и легкую дорогу, чинила крышу и понимала, как это сделать лучше, ударила колено и ведала, как нужно его лечить, чтобы оно моментально выздоровело. Но все эти полезные знания не прельщали Полину. Ей хотелось понимать, что на самом деле думают люди, понимать их внутренний мир, а также знать все про вещи, которые их окружают.

Проведя больше месяца в одиночестве, Полина вышла за калитку бабушкиного дома и направилась в центр Пайбухи. Был день доставки пенсий и приезда автолавки. Она увидела издалека, что возле почты собрался народ. За это время Колбина отвыкла от людей, ведя во сне только разговоры с бабулей. Подойдя к ним, она ощутила запах старости и болезней. На этих пенсионерах ей придется учиться постигать подлинные мысли людей и узнавать их прошлое.

– Ты же, Полинка, внучка Агафьи? – спросила маленькая худенькая старушка при ее приближении. – Ты уже долго здесь живешь. Почему в гости не заходишь?

– Я ремонтом дома занималась, – ответила полуправду хранительница. – Теперь почти все закончила, буду навещать.

Меня Клавдия Петровна зовут, помнишь, я тебя в детстве пигалицей называла.

– Что-то припоминаю.

Здесь собрались почти все оставшиеся жители Пайбухи – тринадцать душ пенсионеров, еще двое было лежачих. Вот эти люди и должны были стать испытательным полигоном для развития способностей Колбиной. Рассматривая их морщинистые увядшие лица, она сделала вывод, что и морщины могут давать информацию. Приехали почтовый фургон и автобус, переделанный в автолавку. Пожилые люди получали пенсию и тут же скупали продукты на неделю вперед. Полина тоже подкупила провианта, запасы, сделанные бабушкой, начали подходить к концу.

– Вы так много набрали, Клавдия Петровна, можно, я вам помогу? – предложила Колбина.

– Конечно, внучка, помоги.

Полина довела старушку до дома, который был ей по пути и напросилась в гости. По дороге она несколько раз коснулась пенсионерки, но от этого ничего не узнала про Клавдию Петровну.

– Какие красивые слоники, – произнесла Колбина, очутившись возле чужого серванта.

– Это еще мамины, она их после войны купила. Мода тогда на них была. Я с ними в детстве любила играться.

– Можно, я их посмотрю?

– Смотри, пожалуйста. Чай пить будешь? Хороший, индийский, со слоном, как раньше.

– Наливайте! – крикнула девушка, доставая из–за стекла мраморный сувенир.

Потерла его об ладонь, поднесла к глазам, потерла об щеку, но ничего не узнала про вещицу. Лишь смутно представился какой–то дядька со стамеской.

«Это резчик, который изготавливал слоника, – подумала она. – Значит, время еще не пришло мне все узнавать, но дело сдвинулось с мертвой точки. Как говорила бабушка, главное, желание».

– Ты откуда к нам приехала, Полин? – спросила Клавдия Петровна, когда они уселись за стол пить чай.

– Из Москвы.

– Мой сыночек тоже в Москве живет, – обрадовалась старушка.

– Приезжает?

– Нечасто, все дела, заботы. Двое детишек у него, когда он в отпуске, нужно их на море свозить. Я же тут в Пайбухе учителем работала, сколько детишек через меня прошло, а вот теперь все разлетелись, никого нет.

Пожилая женщина чуть не пустила слезу, и Колбина положила свою ладонь на ее руку, попыталась почувствовать, что творится в душе собеседницы. Она старалась попасть с ней на одну волну, представила школу спешащих на уроки учеников. В мозгу у хранительницы как видение мелькнуло первое сентября и молодая Клавдия Петровна.

– Как я любила первое сентября, – сказала в это мгновение бывшая учительница. – Дети нарядные, с цветами, а первоклашки такие счастливые, что вот она школа.

– А вы какой предмет преподавали?

– Русский язык и литературу.

– Из ваших учеников писателей случайно не получилось?

– Писателей нет, но хороших, замечательных людей множество.

Клавдия Петровна начала перечислять учителей, докторов и инженеров на которых выучились ее ученики. Колбина обхватила рукой запястье учительницы и перед ее глазами будто замелькали лица детей.

– Из моих учеников и артисты вышли и журналисты.

После этих слов Полина не увидела ни каких лиц и поняла, что пенсионерка преувеличивает.

– Ваш сын интересно, кем в Москве работает?

– Он метростроевец, такая важная для столицы профессия, все время под землей.

– Тяжелая работа.

– Да, очень.

Немного прикрыв глаза хранительница через ресницы увидела огромный склад «ИКЕА» и мужчину средних лет разгружающий на погрузчике фуру. Колбиной стало ясно, что бывшая учительница любит выставлять все в более выгодном свете чем оно есть на самом деле.

– Мне пора собираться, – произнесла Полина почувствовав, что устала, пытаясь проникнуть в мысли и воспоминания Клавдии Петровны.

– Так быстро, а я хотела еще альбомы со своими учениками показать.

– В следующий раз. Я теперь буду вас навещать если позволите.

– Всегда буду рада тебе, Полиночка.

Вернувшись в бабушкин дом Колбина долго и брала в руки то одни вещи то другие пытаясь на них сосредоточиться, но лишь окончательно устала и легла спать. Каждый раз, когда она засыпала в этом доме к ней приходила бабушка и давала наставления.

– Ты все правильно делаешь, внучка, только не спеши, – начала советовать приснившаяся Агафья. – Перебирая предметы думай о них, разговаривая с людьми касайся и думай о них навык придет постепенно, и ты проникнешь в суть вещей и людей. С людьми по проще будет ты задашь вопрос и человек про это думать начинает тогда мысли его узнать легче.

После этого дня Полина стала заходить до Клавдии Петровны каждый день и подолгу оставалась с ней рядом. Изучая ее внутренний мир. Бывшая учительница говорила без умолку о школе, об учителях, об учениках и их родителях, но хранительница теперь легко определяла приукрашивание и ложь в словах старушки. Клавдия Петровна с такой теплотой рассказывала об своей подруге и завуче школы, а на самом деле тайно призирала ее думая, что та не далекая женщина. Про то что сын работает в Москве грузчиком пенсионерка от всех скрывала, говоря всем, что он метростроевец и учится заочно на инженера. Колбина знала уже наверняка, что ученики бывшую учительницу раздражали, коллег она считала ниже себя за посадку огородов в не рабочие время. Сама же она была городская и считала, что учитель не должен заниматься черным трудом. С рождением сына тоже было не все гладко замужем баба Клава никогда не была.

– Вашему сыну сколько лет, Клавдия Петровна?

– Сорок в этом году исполниться, – замялась с ответом бывшая учительница.

– Простите за бестактность, а отец его где? – задала хранительница, наводящий вопрос, чтобы старушка об этом вспомнила и тогда ей легче будет узнать правду.

– Это давняя история не хочется даже вспоминать. Он был вертолетчиком в лесной охране, тушил леса и однажды их вертолет разбился.

– Какой ужас! – эмоционально сказала Полина и сочувственно прикоснулась руками к плечам собеседницы.

Ей увиделся холодный мартовский вечер, шквалистый ветер со снегом. Клавдия Петровна лет тридцати от роду открывает дверь стучащему в него сапогом мужчине.

– Что у тебя с дымоходом случилось, Клавдия, – спрашивает тот.

– Не знаю, дым в комнату валит и все.

– Дымоход видно сажей забился кидаешь в печку всякую дрянь, а сейчас ветер, видно тяга и перевернулась. Встретил меня директор школы и сказал, что у тебя проблема с отоплением. Ты же знаешь я человек отзывчивый, показывай свою печку.

– Вот смотрите, – повернулась учительница к нему спиной.

Мужчине было лет под сорок, он был среднего роста, но кряжистый, весь созданный из мышц. Мужик не стесняясь обхватил Клавдию сзади и обмацал ее груди.

– Вы что творите, Василий Кондратьевич! Я педагог!

– А я лесоруб и не привык в бирюльки играть.

Сильные руки рванули юбку и она, разошедшись по шву упала к ногам учительницы, которая через пять секунд уже лежала на диване и стонала под навалившимся на нее Василием.

– Вот одно место прочистил, теперь можно и за печку браться! – браво заявил мужчина, застегивая штаны.

– Как же так получилось, Василий Кондратьевич, вы же меня даже не любите.

– Клавка, не канючь, любовь, не любовь. Все вы бабы одним миром мазаны и каждой нужно дымоход прочищать. Без этого у бабы дурь в голове заводиться. Вот ты начиталась книжек и любви ждешь, а сама ходишь по школе жопой крутишь, что у старшеклассников писюны весь урок не подают. Я это без книжек знаю сам в школе на учительниц молодых глазел. Сейчас я тебя отодрал, и ты нормальной бабой станешь, водку на стол поставишь и закуски организуешь пока, я буду другую печку чистить, без всяких извините и не соизволите, и не будете ли так любезны.

Колбина отпустила плечи бывшей учительницы теперь она знала кто был отцом ее сына. Это был и по ныне здравствующий глава администрации деревни, который зимой помогал хоронить бабушку и засматривался тогда на Полину.

Так через две недели молодая хранительница узнала все про Клавдию Петровну. Надо было дальше учиться познавать сущность людей. Следующим исследуемым она решила сделать Василия Кондратьевича, который сорок лет назад обрюхатил учительницу.

Глава 2

На следующий день Колбина стояла у тесаных ворот усадьбы главы местной администрации. Иначе, как усадьба, назвать это было нельзя, хотя все строения, находящиеся на участке, были сделаны из уже успевшего почернеть дерева, но до сих пор выглядели дорого и богато. Срубленный из бревен лиственницы огромный дом стоял на полутораметровом фундаменте, многие элементы фасада были резные, было видно, что сил и средств было вложено немерено. Стоял бы такой дом в ближнем Подмосковье, оценивался бы в сотни миллионов, а здесь он не стоит и круглого леса, из которого был срублен. Будущие наследники скорей всего так и сделают – разберут все строения по бревнышку, пронумеруют и перевезут на участок возле областного центра. Нынешний хозяин видно никуда не собирался переезжать, готовясь помирать на родной земле.

– Мое почтение, Полина Дмитриевна, – открывая калитку, произнес Василий Кондратьевич. – По какому поводу решили меня навестить? Свидетельство о смерти Агафьи я вам еще в начале того месяца занес.

– Вы тогда что-то о вступлении в наследство говорили, когда приходили.

– Заходи в дом, я тебе все подробно расскажу.

Войдя в дом, Колбина продолжала осматриваться по сторонам. Весь интерьер был выполнен в духе девяностых годов, когда в этом доме был небывалый достаток.

– Я тебе тогда говорил, что с наследством надо поторопиться, – сказал дед Василий, приобняв гостью за талию. – Проходи в гостиную. Полгода после смерти Агафьи пройдет скоро, а потом суды всякие. Оно тебе надо? Бери свидетельство о смерти, свое свидетельство о рождении и, наверное, свидетельство о рождении матери и езжай к любому нотариусу. Пускай он открывает наследственное дело.

Молодая хранительница богини Марухи не отдернула руки старого ловеласа, а постаралась использовать прикосновение как возможность узнать его мысли.

– У вас такой богатый дом, – восхищенно произнесла Полина, сама касаясь руки Василия Кондратьевича.

– Были в девяностые годы хорошие времена. Я тогда собрал у всех ваучеры и леспромхоз выкупил. Лес тогда через Архангельск в Европу вывозили. Думал, тут вообще замок воздвигнуть, не пришлось. Сын захотел в Кирове жить, магазины стал там открывать. Я, ясное дело, помогал, а потом пришли всякие холдинги, группы, сетевые магазины. Весь мелкий и средний бизнес развалился и у меня, и у сына дела пошли никак.

Молодая женщина поглаживала старческую руку все глубже, проникая в сознание хозяина дома. Вот он мальчишкой плывет по реке, затем валит лес бензопилой, разъезжает по вырубкам и лесопилкам на «Ленд крузере», но все это было такое общее и размытое. На первом же месте всплывало желание старичка завалить молодуху на пол и задрать ей платье.

– Сопротивляться им не пробовали? – спросила Колбина, отодвигаясь от деда Василия.

– Пытались, только хуже сделали. Надо было сразу закрываться, остались бы с прибылью, но это сейчас понимаешь, а тогда дело было жалко бросать.

Хранительница взглянула в глаза главы администрации и ей стало ясно, что главная потеря дедушки – это власть над людьми. Он и сейчас пытается ее удерживать, только люди под ним – немощные пенсионеры.

– Я пойду.

– Может, останешься, скоро обед? Моя Глашка сейчас стол организует.

– Нет, в другой раз.

– Заходи в любое время. В баньке попариться приходи, знаешь, какая у меня баня, во всей округе такой нет. Раньше из Кирова важные люди приезжали.

– Хорошо, зайду.

Полина съездила в областной центр, повидалась с матерью, подала документы на наследство, но дед Василий не шел у нее из головы. Сложный он был и противоречивый человек, разгадать бы его, разложить по полочкам, тогда люди попроще будут как орешки щелкаться.

– Можно, в вашей бане знаменитой помыться? – спросила Колбина, навестив Василия Кондратьевича через неделю.

– Проходи в дом, я сейчас прикажу ее истопить. Эй, Глашка, баню топи и чаю с блинами и медом на стол!

– А кто такая Глафира? – спросила Полина, почувствовав чужую руку на своей попе.

– Так, никто.

В этот момент хранительнице удалось проникнуть в мысли деда Василия. Глашкой оказалась его вторая жена, которая была младше его на двадцать лет. Двадцать пять лет она хотела, чтобы он на ней женился и вот два года назад он соизволил, написав перед этим завещание на сына. Глашка же была существом, которое должно было его обслуживать на старости лет. Когда Глафира была двадцатипятилетней, недавно разведенной молодухой, Василий Кондратьевич, на тот момент сорокапятилетний хозяин леспромхоза, обратил на нее внимание.

– Зайди ко мне в управление, работа для тебя есть, – сказал он и ухмыльнулся.

Василий молча подошел к ней и грубо рванул блузку так, что пуговки поотлетали. Его руки сорвали с Глаши одежду, порвали трусы, а потом повалили на стол. Она не сопротивлялась, ей даже понравился напор желавшего ее мужчины. Сам же хозяин кабинета не обнажался, а лишь спустил брюки. Женские ноги оказались у него на плечах, набухший член, раздвинув половые губы, вошел во влагалище, он схватил Глафиру за груди и до боли сжали соски. Фаллос Василия ходил в лоне быстрыми сильными толчками, пока не излился.

– Оправься, если нужны булавки, возьми на полочке, – сказал Василий ей после соития. – Будешь у меня в кабинете прибираться, чтобы была на работе всегда опрятная и готовая ко всему, если я захочу.

Хотел он ее не так часто, у него постоянно бывали молодые потаскухи и настоящие проститутки, которых владелец единственного в Пайбухе предприятия привозил из города. Дома его ждала жена, которую Василий Кондратьевич сильно бил, если она раскрывала рот. Лет через пять он таки отбил старой жене почки, и она умерла. Тогда Василий перевел Глафиру в статус сожительницы и по совместительству боксерской грушей. Нужно же было на ком-то срывать свою злобу. Глашка была покладистой, все загулы Кондратьевича воспринимала как само собой разумеющееся. Бил он ее порой жестоко, от того, что дела лесного бизнеса шли все хуже, а он старел, на молодых потаскух требовалось все больше денег. Цеплялся бывало за любую мелочь: плохо вымытый пол, недосоленный борщ, за грустный взгляд, в общем, за все, что угодно.

– Вы директором леспромхоза были и при советской власти? – спросила Колбина, усаживаясь за стол в гостиной.

– Нет, всего лишь бригадиром. Смысла тогда в начальство лезть не было. Тогда, если план перевыполняли, я тысячу получал, а директор – всего триста пятьдесят, и он не хозяин производства, а так. Сегодня один директор, завтра другой, я же всегда тут был и всю кухню лучше всех знал. Глашка-стерва, липового меда принеси, гостью таким медом не потчуют.

– Как же вы во главе производства встали? – произнесла Полина и ее рука легла на старческую руку, чтобы контакт был ближе.

Перед глазами хранительницы появилась видение, как прямо у правления Леспромхоза, подогнав грузовик, груженный ящиками с водкой, Василий Кондратьевич меняет ее на приватизационные ваучеры.

– Так на то ум нужен, девонька моя, – сказал дед Василий и видение ушло в туман. – Выкупил я тогда леспромхоз и преобразовал в ЗАО «Дружба».

После получаса разговора Колбина знала про главу местной администрации многое и начала собираться уходить.

– Пойду я, а то поздно уже.

– Как так пойду, ты же в баню пришла? Там все уже готово. Глашка тебя сейчас так распарит, всю жизнь вспоминать будешь.

Баня действительно была роскошная, в духе 90-х годов, с большим и маленьким бассейном. Большой, правда, теперь стоял пустым, чистить его двадцатиметровую длину у Глафиры не хватало сил.

– Смотри, какой предбанник, – все хвастался бывший хозяин леспромхоза. – Вот этого лося я сам лично добыл, – указал он на голову животного на стене. – Мы же тогда охотниками были, все местные ребята, которые крепко стояли на ногах, ко мне съезжались. Весело то как было, как мы тогда в девяностые куролесили.

Взгляд Полины снова затуманился, и она увидела визжащих молодых девчат, плескающихся в бассейне, с разудалыми крепкими мужиками с толстыми золотыми цепями на шеях. Менялись похожие картинки, вдруг хранительницу зацепила одна девчушка в школьном платье с алой лентой «выпускница».

– Привез, Василий Кондратьевич, – сказал вошедший в баню водитель. – Возле школы подобрал, обещал до дома подвезти.

– Молодец, Генка, получишь три отгула, – изрек пьяный хозяин леспромхоза, который сидел за столом с двумя своими товарищами.

Гости были пятидесятилетние нужные люди – начальник районной милиции и начальник лесоохраны. Уже распаренные в бане, они, завернутые в простыни, пили водку и закусывали шашлыком.

– Ты Сережки Копытова дочка? – спросил Василий жавшуюся в углу девушку. – Лопоухий такой, на пилораме работает. Я с тобой на счет отца хотел поговорить, поэтому ты здесь. Тебя как зовут?

– Маша.

– Мария, значит, а мамка твоя Нюрка, – все выспрашивал Кондратьевич. – Мамка ее подо мной уже была, – тихонько пояснил он своим собутыльникам.

– Хороша Маша, да не наша, а как будет наша, станет как Параша, – исковеркал пословицу майор милиции и рассмеялся собственной глупости. – Садись к нам, будем обмывать твой аттестат зрелости, – взяв Марию за руку, он усадил ее рядом с собой. – Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, недавно исполнилось.

– Возраст согласия прошел, значит его спрашивать не нужно, – веселился мент, поднося девушке рюмку с водкой.

– Я никогда не пила, – застеснялась бывшая ученица.

– Сегодня можно, я разрешаю, – сказал Василий, словно скидывая шубу с барского плеча. – За твой аттестат! Наливай по второй без перерыва. Знаешь, что я хочу тебе, Маша, сказать. Папка твой совсем плохой работник стал, пьет, дебоширит. Уволю я его, наверное.

– А я посажу, – смеясь, влез в разговор мент.

– Тише, Боров, не мешай мне разъяснительную работу вести, – угомонил его владелец ЗАО «Дружба». – Мамка твоя же безработная, огородом занимается. Как вы жить будете? Пьем за жизнь!

– Мой папа тихий, если и выпьет, то спать ложится и все, – заспорила, расхрабрившись от выпитой водки, девушка.

– Это он дома тихий, а на работе он другой. Как нам быть, чтобы его не увольнять? Ты должна ему помочь.

– Как?

– Ничего сложного. Давайте выпьем за помощь! Пойдемте все вместе помогать в комнату отдыха.

– Раздевайся, Мария, – произнес смешливый майор, когда они зашли в комнату, где стояла огромная кровать.

– Зачем? – только и успела произнести бестолковая девушка, как ее повалили на кровать.

– Обожди, обожди, майор, – принялся осаживать Кондратьевич неугомонного мента. – Она сама сейчас все будет делать.

– Зачем мне сама, так интересней, – стаскивая с девушки платье, проговорил Боров. – Держите ей ноги! Вот так, вот так, моя крошка, не дергайся, – причитал он, всовывая член в тугое девичье влагалище, навалившись на нее толстым животом. – Все уже случилось.

Майор почти сразу с хрюканьем кончил. На Машу лег молчаливый начальник лесоохраны. Василий Кондратьевич, как радушный хозяин, был в очереди последним. Они оставили девушку с собой до утра встречать первый после школы рассвет. Напоили ее до одури и делили ее на троих во все дырки. Утром же владелец бывшего леспромхоза пообещал оставить ее отца на работе и даже выписать ему премию.

Видение прекратилось, хранительница вздрогнула и посмотрела на хозяина дома недобрым взглядом.

– Этого кабана тоже ты добыл? – спросила она, переходя на «ты», все уважение к хозяину дома у нее исчезло.

– Нет, его один мент по кличке Боров подстрелил, – улыбнувшись воспоминаниям, произнес Кондратьевич. – Вот хохма была! Боров кабана убил, как мы тогда все ржали. Глашка, иди Полинку попарь, а я в предбаннике посижу, медовухи выпью.

Глафира мягко обрабатывала березовым веничком Колбину, лежащую на полке, уже второй раз. После первого раза, который был намного жестче, Полина выбежала из парной голышом и прыгнула в маленький бассейн с холодной водой. Испытав перепад температур, она будто заново родилась. Теперь же хранительница млела от мягких ударов березовых листьев по груди и животу, ее молодая кожа стала юной, как у девочки-подростка. В этот момент в баню зашел глава администрации сельского поселения Пайбуха, завернутый в простыню, как римский патриций в тогу.

– Глашка, выйди отсюда, я сам гостью допарю! – приказал хозяин дома своей жене.

Глафира мышкой юркнула в предбанник.

– Что, нравлюсь? – спросила Полина и заскользила ладонью по бедру, на котором синела надпись: «Маруха».

Колбина подняла на Кондратьевича вопросительный взгляд и, приподнявшись, села на широкую полку. Ей было понятно, зачем он пришел, но она решила поиграть с ним в кошки-мышки. Сидя перед дедом Василием абсолютно голой, Полина для пущего эффекта широко развела ноги, выставив на показ половой орган.

– Отлижи, Василий, – манящим голосом произнесла она.

– Совсем, шмара, сдурела! – крикнул дед, сбрасывая с себя простыню, обнажая хорошо стоящий фаллос. – Я тебя сейчас пороть, как последнюю суку, буду.

– Соскучился по молодому телу, Василек? Иди сюда.

Василий Кондратьевич весь затрясся от вожделения, попытался повалить молодуху на лавку, но его жестко схватили за яйца.

– Только не помирай, – обеспокоилась Колбина, почувствовав, что переборщила с отъемом энергии и постаралась вернуть деду часть сил.

– Ох, хо, хо, – застонал приходящий в себя Кондратьевич. – Как ты меня, гадина, отделала. Говорил мне мой покойный отец, чтобы я с бабами из вашего рода никогда не якшался.

– Что стонешь, в молодого, дед Васька, поиграть со мной хотел? Еще не кончилась трава, которую моя бабушка тебе давала. Лет тридцать ее попиваешь, правильно говорю?

– Все ты, прошма, знаешь.

– Еще одно такое слово и снесут тебя завтра на погост без яиц. Вставай, медовухой меня угостишь и всякие байки интересные рассказывать будешь. Ты теперь у меня за место шута будешь.

– Не буду, – оскалился Василий Кондратьевич.

– Еще как будешь, вот тебе и колпак шутовской, – хранительница надела на голову деда войлочную шапку. – Знаешь, почему ты им стал?

– Нет.

– За то, что, когда в силе был, выстебывался много, местным божком себя возомнил. Девок молодых портил. Мужиков, которые тебе не по нраву были, с работы увольнял. До сих пор на старости лет выкаблучиваешься, так продолжай, только уже шутом гороховым. Зря бабушка не вмешивалась и тебя на место не ставила. Хватит глазеть, давай развлекай меня.

После этих слов Василия Кондратьевича словно подменили. Он заговорил шутками и прибаутками, превратившись в радушного хозяина, принимавшего дорогую гостью.

– Я на днях в Москву буду возвращаться, – говорила на прощание Полина. – Достанешь свой спутниковый телефон, позвонишь в Киров, такси для меня вызовешь. Сам со мной поедешь. Очень ты в свое время местному люду навредил, за это службу для меня отслужить должен. Ты тоже виноват в том, что с Пайбухой случилось.

– Откуда ты про телефон знаешь?

– Я все про тебя знаю.

– Помилуй, матушка, не могу я ехать, старый я, – запричитал дед Василий, который после угрозы оставить его без яиц, окончательно покорился хранительнице.

– Значит, сын поедет.

– Не трогай его, прошу, он тоже больной, пьет, с женой разводится. Денег лучше возьми.

– Откупиться хочешь, старый хрыч.

– Хорошо, неси, я посмотрю, во сколько ты свою службу оцениваешь.

Василь Кондратьевич убежал, но скоро вернулся с двумя пачками денег и произнес:

– Вот последние двадцать тысяч.

– Опять врешь, – с укоризной сказала Колбина, дотронувшись до долларов. – Смотри у меня! Ты, дед Васька, показал мне сегодня, что силы и средства у тебя еще есть, только ты прибедняешься. С сегодняшнего дня будешь нормальным главой администрации. Связь деревни с внешним миром восстановишь. Машину, лучше «уазик», купи, чтобы можно было самому в район людей, если им понадобится, возить.

– Не могу я уже за рулем ездить, все их хотелки выполнять.

– А на мне ты сегодня поездить хотел и сил у тебя еще хватало! Прекращай юлить и врать, а то плохо последние годы свои проведешь. Обосранным и обоссанным в полной памяти на кровати валяться будешь, но никто к тебе помочь не подойдет. Я через несколько месяцев вернусь, проверю, как ты людям помогаешь. Мне все станет известно, как ты себя тут вел. Пора исправлять ошибки, которые ты всю жизнь делал. Глафиру, чтобы пальцем больше не трогал. А службу мне послужить, я в любое время приказать могу. Живи пока!

Полина еще несколько дней прошлась по престарелым жителям Пайбухи, отрабатывая навык распознавания мыслей и воспоминаний людей. У нее неплохо получалось, и она, решив, что этого достаточно, полная энергии, сил и здоровья, села в такси, вызванным Василием Кондратьевичем и отправилась в Москву.

Глава 3

Семья Потапенко обживалась в новой двухкомнатной квартире, купленной в ипотеку в районе Северном. Это было тоже Замкадье, но входило в Северо-Восточный округ столицы.

– Худший район Москвы, – ругался Никита, когда они оформляли квартиру.

– Что поделать, если денег у нас хватило только на этот, но есть и свои плюсы. Выплаты по ипотеке терпимые, от работы недалеко, жить за МКАДом мы уже привыкли. Квартира теперь двухкомнатная, с хорошей жилой площадью и большой кухней, на которой есть зона отдыха. Студии такой площадью, как наша кухня, продают.

– В студиях есть коридор и санузел.

– Не придирайся к словам. Главное, мы теперь с тобой москвичи и все льготы и выплаты у нас московские, а не областные.

Потапенко продолжал ворчать, хотя квартира ему нравилась. Большая и уже с отделкой, не надо было покупать стройматериалы, нанимать работников или самому месить растворы в свободное время. Они быстро переехали, оставив квартиру в Химках сестре Никиты, свадьба которой была на носу.

Работу после исчезновения Колбиной тянули Никита и Гоша, третьего человека им в помощь больше не давали. Начальник Николай Иванович долго возмущался на ветреность современных девушек после того, как Полина перестала выходить на работу.

– Ни написать заявление на увольнение, ни предупредить, даже позвонить и то не удосужилась! – возмущался он. – До чего докатилась современная молодежь. Вы ей звонили?!

– Да, я звонил, телефон выключен, – пожимая плечами, отвечал Потапенко. – Может, нужно заявление в полицию написать о пропаже человека.

– Я тебя умоляю, Никита. Моя собственная дочь пропадала на неделю, нигде ее не было, телефон не отвечал. Мы с женой побежали заявление на розыск подавать. А она через неделю объявилась. Папа, мама, я запамятовала вам сообщить, что я улетела на Бали. Запамятовала она, видишь ли ты! Мы, как оплеванные, пошли назад свое заявление забирать. У нее, оказывается, такая веселая компания подобралась, что позвонить родителям она просто забыла!

Весь этот монолог начальника Потапенко пропустил мимо ушей, сходил на квартиру, где проживала Колбина, но дверь была заперта. Опрос соседей ничего не дал. Он пошел в отделение полиции и написал заявление о пропаже. К нему в отделении отнеслись с прохладцей, заявив, что по Москве сотни тысяч людей ежегодно исчезают, а потом благополучно находятся. Каково же было его удивление, что дело все же возбудили и через три дня в офис явился полицейский и начал задавать вопросы.

– Когда вы в последний раз видели Колбину Полину Дмитриевну? – спросил он Никиту.

– Двадцатого апреля в шесть часов вечера, когда после работы закрывали офис.

– А вы, когда? – обратился полицейский к Слюсареву.

– И я тогда же.

– Ты что, Гошан, она же тебя подвозила на какую-то квартиру.

– Точно, вспомнил, подвозила, тут недалеко, два квартала и уехала по своим делам.

– Назовите точный адрес. Сейчас в Москве пропасть бесследно фактически невозможно. Везде камеры, система распознавания лиц, фиксации номеров автотранспортных средств, только, если перемещаться под землей и то, если не на метро. – Сейчас сыщикам работать намного проще, чем десять лет назад.

– А если на метле и по воздуху? – съязвил Георгий для храбрости, нервишки его начали шалить.

– Адрес называем скорее.

Слюсарев в это время обдумывал слова полицейского с бешеной скоростью. Если камера есть и будет видно, что он заходит с Полиной в подъезд, потом через несколько часов вместе с ней выходит, вопросов станет больше. Наконец он придумал выход, вспомнив, что Атос когда-то рассказывал, что работал над созданием системы умного города со всей этой слежкой.

– Да без проблем, – назвал Гоша адрес после долгого молчания.

Полицейский задал еще несколько вопросов, записал ответы и ушел. Слюсарев тут же выбежал из офиса и позвонил товарищу по мушкетерскому клубу.

– Полинка после нашего променада пропала, – сказал он, дозвонившись. – А этот олигофрен Потап пошел в полицию и написал заявление на розыск. Сейчас опер приходил, вопросы всякие неудобные задавал. Сказал, что ее пробьют по камерам наблюдения. А если эта дурочка с собой что-нибудь сделала или настучит на нас, когда ее найдут? Зачем нам лишние проблемы?

– После ее приключений с байкерами я не думаю, что это человек тонкой душевной организации, – ответил Атос, как всегда показав свой ум. – Но я тебя понял, ее и мотоцикл я с камер наблюдения подчищу, можешь не заморачиваться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.