Литературные раздумья: 220 лет Виктору Гюго. Сборник
Составитель Андрей Ложкин

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Переплетая романтику с реальностью

Мы не знаем, виновен ли герой опубликованной в 1829 году повести «Последний день приговорённого к смерти», не знаем и его имени, знаем только, что сейчас его убьют «по закону» и он с нарастающим ужасом ожидает каждый очередной день…

На фоне романтических событий, происходящих в жизни главных героев Квазимодо, Эсмеральды и Фролло, описания быта, архитектуры и традиций Средних веков автор появившегося в 1831 году романа «Собор Парижской Богоматери» размышляет на темы красоты и уродства, желания и соблазна, веры и клерикализма…

В опубликованном в 1862 году романе «Отверженные» закоренелый преступник Жан Вальжан преображается в человека, способного ради других людей пожертвовать собой…

Наконец, – страшная история изуродованного компар-чикосами мальчика Гуинплена – героя опубликованного в 1869 году романа «Человек, который смеётся»…

Думаю, немного найдётся читателей, у которых при перечислении вышеизложенных произведений не возникнет в памяти имя французского прозаика, поэта и драматурга Виктора Гюго. В 2022 году мировая общественность широко отметила 220-летие со дня его рождения. Наше издательство, естественно, не могло остаться в стороне от этого знаменательного события и предложило современным отечественным писателям, продолжающим в своём творчестве разработанное Великим классиком направление, соединяющее в романе романтические и реалистические линии, принять участие в настоящем альманахе.

Начнём с романа живущего сейчас в Монреале алма-атинского писателя Анатолия Мухамеджанова (Амира Гаджи) «Тайные свидетели Азизы», отрывок из которого открывает альманах. Автор обращается к известному библейскому сюжету. Взяв в качестве эпиграфа выдержку из Главы 7 Послания к Евреям Апостола Павла: «Мелхиседек, Царь Салима, священник Бога Всевышнего, – тот, который встретил Авраама и благословил его…», писатель пытается по-своему взглянуть на события, гениально описанные Михаилом Булгаковым в «Мастере и Маргарите».

В романе бывшего рижанина, ныне израильского автора Ханоха Дашевского «Рог Мессии» речь идёт о драматических событиях Великой Отечественной, в частности, в публикуемом отрывке «Долина костей» – о Любанской наступательной операции января – апреля 1942 года, участником которой волею судеб оказался главный герой Михаэль.

Детство писательницы Натальи Каратаевой протекало на Енисее, что, видимо, повлияло на понимание ею могучей природы Сибири. Оттого в своём произведении «Радомир», пытаясь решить дилемму: что важнее «…истина, когда в мутной пелене событий, двигаясь наощупь, пытаешься выйти на её солнечный и единственно верный свет, или сам путь поиска в плотном тумане обмана и иллюзий», она приводит читателя к пониманию сегодняшних мировых проблем через глубинное языческое мировосприятие:

«Уповая только на самого себя, свой изощрённый ум, работающий на ублажение своих ежечасных прихотей и сиюминутных желаний, “венец природы”, однако, с трудом вписывался в саму Природу, не понимая ни своего предназначения, ни того мира, в котором пребывает в данный момент Вселенского Времени… Дух – самая крепкая связь между Создателем и человеком, проникновение Энергий Со-Творения и Восхождения… Но связь эта оказалась слишком слабой, чтобы стать связующим звеном между Создателем и совершенной формой “венца”, им созданной».

Читатель, вы заинтригованы? Тогда с неменьшим интересом познакомитесь и с остальными собранными в этом альманахе произведениями, в которых столь же искусно, как у Великого французского классика, переплетаются романтика и реальность.

Михаил Песин,

член Союза журналистов России, Союза писателей Москвы

Амир Гаджи

Анатолий Бариевич Мухамеджанов родился в 1949 году в Алма-Ате. Получив высшее юридическое образование в Омске, служил в уголовном розыске. Работал в комсомоле и различных государственных органах Казахстана. Ходил первым помощником капитана на судах загранплавания (порт приписки – Владивосток). Жил и работал в Китае. Со времён перестройки и до пенсии – частный предприниматель. Более тридцати лет изучал различные эзотерические техники. Практиковал с шаманами Западной Сибири, Тывы, Бурятии, Непала, Мексики, Гавайских островов, Аляски и Седоны (США), Перу, Боливии, Рапануи (остров Пасхи). Посетил более ста стран мира и Антарктику. В настоящее время живёт в Монреале (Канада).

Тайные свидетели Азизы
Отрывок из романа
Книга вторая

АДЕЛЬ autem gloria – conaturae[1]

Посвящается Газизе Магисовне – моей любимой женщине, заботливой жене, преданному другу и мудрому учителю.

Мелхиседек, Царь Салима, священник Бога Всевышнего, -

тот, который встретил Авраама и благословил его.

Которому десятину отделил Авраам от всего.

Он – Царь мира, без отца, без матери, без родословия,

не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь

Сыну Божию, пребывает священником навсегда.

Апостол Павел

Пролог

По иудейской традиции на праздник Песах, день памяти об исходе евреев из Египта, одному из приговорённых преступников даруется жизнь. В тот день был выбор между проповедником Иешуа из Назарета и вором и убийцей Вараввой. Толпа, буйствующая за стенами Иерусалимского дворца царя Ирода, превращённого в резиденцию римских прокураторов, отдала свой голос в пользу Вараввы. Среди этого необузданного скопища, жаждущего немедленного распятия Иешуа, поведение трёх человек с глазами санпаку[2]отличалось от остальных. Их рты орали те же проклятия самозванцу, что и другие рты. Их руки, сжатые в кулаки, как и кулаки любого из толпы, были готовы в любую минуту размозжить лжепророку голову. При этом взгляд этой троицы меченых не выражал ни гнева, ни сострадания. Они следили за каменным лицом Наблюдателя, ожидая его приказа. Несмотря на горячую атмосферу события, стоящий в стороне Наблюдатель оставался беспристрастно холодным, а его внимательные санпаку сканировали лица людей, определяя их намерения. Наблюдатель знал, что «зажечь» народ, превратившийся в толпу, легко и управлять ею нетрудно. Он держал ситуацию под контролем и в любую минуту мог направить энергию этой, на первый взгляд, неуправляемой массы в нужное русло. В то же самое время во дворце иудейские вожди ждали от Понтия Пилата ответа на свой вопрос: утверждает ли он, римский прокуратор Иудеи, решение Синедриона о смертной казни преступнику и самозванцу Иешуа из Назарета? Стражник передал записку для прокуратора от его жены Клавдии Прокулы: «Не делай ничего Праведнику тому; потому что я ныне во сне много пострадала за Него». Для Понтия Пилата мнение Клавдии было определяющим, он так бы и поступил, но, к сожалению, было поздно, решение уже принято.

В пятницу утром отвергнутый народом Палестины и приговорённый иудеями к смерти иври Иешуа из Назарета начал свой крестный ход от башни Антония в центре Старого города до Лобного места с еврейским названием Голгофа, что находится на северо-западе за стенами Иерусалима. Здесь казнят опасных преступников, всенародно распиная их на кресте. В это же самое время в скромной кошерной мисаде[3], приютившейся напротив Судных врат, на пересечении базарной улицы Сукхан-эз-Зайн и дороги, по которой водят приговорённых на казнь, неприметный горожанин в поношенном традиционном халате и вязаной кипе на голове получил свой обеденный заказ. Это были: запечённый карп (гефилте фиш) с гарниром жареной моркови с черносливом (цимес), выпечка, сдобренная мёдом (тэйгэлэх), и свежевыжатый гранатовый сок в простой керамической кружке. Посетитель ел не спеша и с удовольствием. Закончив трапезу и расплатившись с хозяином, уверенной походкой вышел на улицу. Навстречу ему приближалась шумная процессия, сопровождающая осуждённого преступника. Вместе с возбуждённым народом шагал Наблюдатель, стараясь оставаться неприметным. Он увидел выходящего из харчевни человека ещё издалека. Наблюдатель узнал его, хотя и видел впервые. Это был Мелки-Цедек, или, как его называют в миру, Мелхиседек. У Наблюдателя было задание: не допустить его встречи с Иешуа. Но Мелхиседеку удалось протиснуться в толпе между Наблюдателем и Иешуа. Избитого, окровавленного, с терновым венком на голове, преступника Иешуа, несущего огромный деревянный крест, охраняло каре римских легионеров. Если бы не они, этот улюлюкающий, плюющий, горланивший проклятья и в бессильной злобе потрясающий кулаками обезумевший сброд человеко-животных в праведном гневе разорвал бы самозванца на куски. Этот народ, сейчас объединённый первородным инстинктом, жаждал крови несчастного Иешуа, приговорённого к смерти за статус пророка, что он самовольно присвоил себе, и вольнодумные речи о милосердии и всеобщем человеколюбии. Но Рим не допустит власти толпы. Рим чтит Закон, согласно которому этот человек будет публично распят на кресте в назидание другим. Он будет висеть на кресте несколько дней, а потом о нём все забудут навсегда. Сгорбленный под тяжестью собственноручно изготовленного креста, преступник неожиданно споткнулся и упал. Под одобрительные возгласы толпы Иешуа медленно встал и поднял на Мелхиседека залитое кровью и потом лицо. В его глазах читались скорбь и отчаяние, а сердце кричало о сокровенном. «Именно такой его страдальческий образ сохранят люди в своей памяти навечно», – подумал Мелхиседек. Их взгляды встретились лишь на одно мгновение, и этого бесконечно долгого времени было достаточно, чтобы передать Иешуа уверенность в правоте его поступков. Внешне казалось, что Мелхиседек остался равнодушным к безмолвным мольбам Иешуа, ибо каждый должен достойно нести свой крест, и потому, не глядя в лицо приговорённому к смерти, он пошёл вслед за ним, смешавшись с неистовствующей толпой. Наблюдателю не понравилось их переглядывание, и надо было что-то предпринять.

В это время процессия сделала остановку. Сегодня для Иешуа это была уже девятая остановка. Пользуясь случаем, Наблюдатель негромко сказал: «Раздеть его. Преступник должен быть голым». Трое меченых громко поддержали эту идею. Толпа, словно ожидавшая сигнала, немедленно разразилась: «Голым, голым, голым! Преступник должен быть голым!» Не дожидаясь особого приглашения, добровольцы скопом набросились на Иешуа, сорвали последние одежды и брезгливо швырнули их в подворотню. Вид голого иври лжепророка вызвал у экзальтированной толпы неописуемый восторг, граничащий с экстазом. Сотнеголовая толпа куражилась над несчастным, гогоча, приплясывая и тыкая в него пальцами, поэтому никто не заметил, как Мелхиседек бережно поднял окровавленные лохмотья, спрятал их за полами своего халата и скрылся в первом же переулке. Это заметил Наблюдатель, который последовал за ним. Он шёл за Мелхиседеком вплоть до Силоама в Восточном Иерусалиме, к югу от Старого города со стороны Кедрова, но упустил его из виду на Великой лестнице, ведущей к Храму, недалеко от Силоамского источника. Наблюдателю помешали многочисленные прокажённые, совершающие очищение в купели после выздоровления. Обычно здесь такая толкучка бывает лишь в еврейский праздник Суккот. Наблюдатель пробежал все шестьсот метров этой ступенчатой улицы и обследовал несколько близлежащих переулков, прежде чем понял, что сегодня ему предстоит неприятный разговор с теми, кто послал его наблюдать за этим человеком.

Мелхиседек не думал о слежке за собой, он спешил уединиться. Уже в три часа пополудни он сидел, закрывшись в номере дешёвой гостиницы. За окном накрапывал дождь – символ соединения Земли и Неба. Мелхисидек внимательно рассматривал одежды Христа. Наконец он нащупал то, что искал. Мелхиседек осторожно достал зашитую за подкладку перламутровую пластинку. Он знал о её существовании. Он знал, что это такое, и, разумеется, знал, что она значила для Иисуса Христа. В эти самые минуты распятый на кресте Спаситель человечества знал, что пластинку нашли. Сердце его наполнилось счастьем выполненного долга, потому что он знал, в чьих руках она сейчас находится. Мелхиседек держал в руках перламутровую панагию. На ней рельефной резьбой был создан искусным эмальером образ мудреца, сидящего на ступенях лестницы Иакова[4], что, извиваясь, уходила высоко вверх. Мудрец держит в руках Мать-Книгу всезнаний. У него в ногах сидит ангел – восхищённый ученик. Маленькая панагия, размером пять сантиметров в длину и три сантиметра в ширину, обладала огромной созидательной силой. Это был ключ к памяти предков и квинтэссенция собственных перерождений. Тысячелетиями передаваемая от одного избранника Бога к другому, панагия наполняла их силой духа и мудростью, чтобы Пророк человечества до конца исполнил своё божественное предназначение.

В это же самое время Наблюдатель стоял у неприметной двери в высоком заборе, заросшем кустами разноцветного лантана, навечно безлюдной тупиковой улицы холма Ир Давид. Над дверью хамса – защитный амулет в форме ладони, какие есть в каждом доме. Мало кто бывал за этой дверью, и никто не знает, кому принадлежит этот дом, скрытый от посторонних глаз вековыми платанами. В небольшой нише в заборе, справа от двери, был выставлен старинный бронзовый канделябр в виде перевёрнутой пентаграммы с пятью зажжёнными свечами – тайный сигнал Наблюдателю, что его здесь ждут. На двери латунный кнокер в виде отвратительной химеры, вызывающей ужас и панический озноб. Это был крылатый дракон с косматой головой овцебыка, непропорционально большим носом и толстыми губами дромадера. Живот химеры был покрыт короткой шерстью, а спина – ромбической рыбьей чешуёй, переходящей в колючки. Две лапы, напоминающие человеческие ладони, имели по пять четырёхфаланговых пальцев без ногтей. Длинный чешуйчатый хвост заканчивался моржовым пенисом с огромным чёрным когтем на конце. В своих лапах это латунное чудище держало большую рыбу с головой собаки. Через полторы тысячи лет этот кнокер – символ нечисти – сорвётся с места и, переходя из рук в руки, начнёт свой разрушительный поход по городам и странам планеты, ломая души людей, неся им вирус сомнения, страха, раздора и ненависти к ближнему до тех пор, пока не остепенится, найдя приют на стенде музея «Метрополитен» в Нью-Йорке – столице мира.

А сейчас Наблюдатель дрожащей от страха рукой трижды ударил кованым когтем пениса по металлической подложке. Через минуту дверь открыл угрюмый слуга в сопровождении двух чёрных как смоль псов древней африканской породы басенджи. Хозяин дома не любил болтунов, поэтому держал породу собак, не умеющих лаять, и глухонемого слугу, который, наверное, уже лет сто без слов понимает, чего от него ждут. Все трое знали Наблюдателя в лицо, поэтому сразу проводили его в ажурную беседку на берегу небольшого искусственного пруда в глубине роскошного ухоженного сада. Слуга указал Наблюдателю на пуфик перед ширмой из эбенового дерева, отделанного великолепным китайским шёлком. Он сел лицом к ширме, по обе стороны которой, не сводя с него зловещих глаз, сели готовые к атаке басенджи. Ширма не столько скрывала лицо хозяина от посетителя, сколько подчёркивала разницу между ними. Вы разговариваете не с человеком, но с ширмой или с собаками, если вас это больше устраивает. Через несколько минут Наблюдатель услышал, как по другую сторону ширмы пришёл человек. Вернее, Наблюдатель понял, что за ширмой кто-то или что-то появилось. Выдержав паузу, Наблюдатель подробно рассказал о событиях последних дней, происходящих вокруг Иешуа из Назарета. Но, вероятно, его доклад не произвёл должного впечатления на того, кто находился за ширмой, потому что в течение рассказа это бесполое нечто не проронило ни слова. У Наблюдателя сложилось впечатление, что оно всё уже знало и без него. Даже знало больше, чем сейчас услышало. Поэтому Наблюдатель умолк на полуфразе. Ширма тоже молчала. Молчание длилось долго и даже стало тягостным. Вдруг ширма ровно и медленно заговорила. Именно ширма, потому что этот сиплый бесцветный звук мало походил на человеческий голос. Он шёл не из гортани смертного, рождённого женщиной, а аспидом выползал из глубокого колодца преисподней и, цепляясь за острые выступы каменной кладки, создавал небольшое эхо. У Наблюдателя от страха язык прилип к нёбу.

– Нельзя допустить, чтобы Мелхиседек вновь вручил панагию человеку.

В ответ Наблюдатель молчал. Он физически не мог говорить, у него просто-напросто не открывался рот. Но в его словах не было необходимости. Ширма легко читала все его мысли.

– Очень скоро власть предержащие познают свойства и силу толпы и, уверовав в свою безнаказанность, будут в своих меркантильных интересах беззастенчиво манипулировать безмозглой массой, направляя её на смертоубийство. Человек как личность исчезнет, и человечество уничтожит самоё себя. На Земле воцарится мир и гармония.

Ширма на минуту умолкла. Наверное, она сама осмысливала то, что сейчас наговорила Наблюдателю и двум несчастным собакам. Сейчас Наблюдателю было трудно представить себе будущую картину мира, которую живописала ширма, но не верить ей он не мог только потому, что то, что находится за ширмой, на самом деле управляет этим миром. Наблюдатель на секунду усомнился в правоте услышанного сейчас прогноза, уж слишком он был невероятен. Из ступора размышлений его вернул сиплый голос ширмы:

– В головах и сердцах мужчин и женщин главными словами останутся «я», «мне», «мой», «моё», «меня». Человек будет одержим только самим собой и перестанет замечать находящихся рядом. Мы расторгнем единение человека с Богом, и из всех природных ощущений, присущих человеку, останется единственное чувство – чувство полного одиночества.

Ширма сделала короткую паузу, давая Наблюдателю возможность глубже осознать услышанное.

– Человечество, уверовав в то, что Бог создал человека, а не наоборот, не способно к преображению. Люди до сих пор цепляются за земную жизнь, не понимая, что это и есть главный источник всех их зол. Они убеждены в наличии двух противоположностей: «Добро» и «Зло». Эти люди не в состоянии осознать, что за пределами этого мира, где «Добро» и «Зло» перестают существовать, и наступает настоящее блаженство. Таких тупиц надо физически уничтожить, и в этом есть высшая справедливость. Человек в теперешнем его виде не созрел для претворения в жизнь высоких замыслов Создателя. Нам надо закрыть очередной цикл – очистить эту планету от такой скверны, как человек. Искалеченная земная природа постепенно восстановит свой естественный баланс, и Земля снова станет раем для всего живого, какой она была до появления здесь человека. Повторяю, нельзя допустить, чтобы панагия попала в руки людям. Иначе они снова начнут пытаться преображать это негодное человечество. Человечество физически должно быть уничтожено. Тебя зовут Тонинадер. Запомни, Тонинадер. Смотри, Тонинадер, и наслаждайся Лилой – игрой Судьбы, торжеством всех пороков. Пришло время, когда всё выворачивается наизнанку и картины разложения этого человечества из Зазеркалья выходят наружу. Пришло время, когда блистательный Люцифер становится для людей Богом.

После этих слов из-за ширмы раздалась какофония – дикая, немыслимая смесь звуков: железа по стеклу, плача капризного ребёнка, шипения змеи и воя собаки. От этого противоестественного звука Тонинадера стошнило. Он мгновенно вспотел, и его тело покрылось гусиной кожей. Неожиданно для себя Тонинадер опорожнился. Вокруг него образовалось облако запахов рвоты, пота и человеческих фекалий. Почувствовав исходящий от Тонинадера адский запах, ширма рассмеялась с новой силой. Эта дьявольская какофония был смех ширмы, который продолжался, к счастью, недолго. Потом за ширмой всё стихло. Перед Наблюдателем предстал глухонемой слуга, делая знак рукой «следуй на выход». Басенджи зарычали, давая понять, что аудиенция закончена.

Мелхиседек подошёл к пещере ровно в полночь. Сквозь щель увидел, что тело Иисуса светится. Это было едва заметное мерцание, словно тело было покрыто тонким слоем флуоресцентной краски матово-белого цвета. Мелхисидек сел неподалёку от входа в пещеру в удобную позу лотоса и приготовился проводить Иисуса Христа в самый важный путь его жизни – к самому себе. Он был единственный, кто наблюдал за свечением, которое постепенно меняло свой цвет. Вначале оно было бледно-розовым и буквально на глазах изменилось до красного. Затем свечение стало оранжевым, как заходящее солнце в долине Нила, а через несколько минут приняло цвет шаройского лимона. При каждой смене цвета возрастала яркость свечения. Вот оно стало зелёным, потом голубым и синим. Наконец всё тело Иисуса засверкало фиолетовым цветом чистого аметиста. Помимо смены цвета тело Иисуса ещё и уменьшалось в размерах. Мелхисидек не впервые наблюдал подобное, но всякий раз был заворожён этим зрелищем. В этот момент тело Иисуса засветилось семицветной радугой. Примерно через час радуга, изгибаясь синусоидой, начала подниматься над плащаницей. В своей амплитуде краски радуги переплетались, скручиваясь в спираль. Их спектр при слиянии давал белый цвет. Радуга над телом начала вращаться вокруг своей оси, постепенно увеличивая скорость вращения. Этот вращающийся энергетический смерч – семицветная энергия Иисуса Христа – поднялся на двухметровую высоту и, пройдя сквозь каменный свод пещеры, превратился в ослепительно-белый столб, вокруг которого начало вращение одновременно в трёх направлениях огромное восемнадцатиметровое энергетическое поле сакральной Меркабы Иисуса Христа. Для Мелхиседека исчезли очертания Иерусалима. Земля вокруг города до самого горизонта слилась с ночным небом в нечто единое. Мелхиседек, чувствуя себя в безвоздушном пространстве, наблюдал на фоне звёздной бескрайности всё возрастающее вращение Меркабы. Вдруг Мелхиседек собственными глазами увидел, как небеса разверзлись, принимая белый энергетический смерч, который, растворяясь в таинственной бесконечности ночного неба, постепенно увлекал за собой радужное тело Сына Божия Иисуса Христа – Повелителя Вселенной, Вседержителя, Пантократора. Через час тело Христа вознеслось, оставив на плащанице собственный образ.

Иисус Христос осознанно и добровольно принёс себя в жертву ради благодати Господней – освобождения человечества от греха. Он навсегда сделал Иерусалим священной столицей мира. Мелхиседек подумал, что был единственным свидетелем того, как светлая душа Иисуса Христа воскресла, забрав с собой всё тело. Однако Мелхиседек дважды ошибся. Во-первых, он был не единственный свидетель божественного воскрешения Христа. Невдалеке, оставшись незамеченной, это чудо во всех его подробностях наблюдала пожилая женщина: та, которая тридцать три года благоразумно и терпеливо, выверяя каждый шаг, направляла Иешуа из Назарета на путь Мессии. Та, которая благословляла его на невыносимые страдания ради высшей цели – Спасения Человечества. Это была его мать. Во-вторых, не всё своё тело забрал вознёсшийся Иисус. По иудейской традиции крайнюю плоть милого Иешуа всю жизнь хранила у себя его мать – высочайший идеал женственности, будущая Дева Мария. Эта тщательно скрываемая от христианского мира тайна помогла ей сохранить препуций – интимную драгоценность Спасителя – от вандализма, от участи быть разобранной по всему свету верующими христианами на миллионы частиц, как это случилось с телами Пророков других мировых религий. Отныне благословенный лик Девы Марии будет проявляться в каждой женщине, взявшей на руки своего первенца.

Ханох Дашевскмй

Поэт, переводчик, писатель и публицист. Член Интернационального Союза писателей (Москва), Союза писателей XXI века (Москва), Союза русскоязычных писателей Израиля (СРПИ), Международного союза писателей Иерусалима, Международной Гильдии писателей (Германия), Литературного объединения «Столица» (Иерусалим).

Родился в Риге. Учился в Латвийском университете. Добиваясь разрешения на репатриацию, участвовал в еврейском национальном движении, являлся одним из руководителей нелегального литературно-исторического семинара «Рижские чтения по иудаике». В Израиле с 1988 года.

Автор шести книг поэтических переводов и двух книг прозы. Лауреат премии СРПИ им. Давида Самойлова, лауреат литературной премии «Русское слово», номинант на премию Российской Гильдии мастеров перевода. Президиумом Российского союза писателей награждён медалью И. Бунина (1920) и медалью А. Фета (1921).

Долина костей
Отрывок из романа «Рог Мессии»

Михаэль едва поспевал за старшим лейтенантом, хотя тот тащил на себе докторшу, и только удивлялся выносливости этого человека. Нога попадала то в сугроб, то ещё куда-то, где Михаэлю чудилось прикрытое ломким льдом коварное лесное болото. Но больше всего он боялся, что потеряет мелькающую впереди, еле различимую во мраке фигуру в серой шинели. Почему в шинели, а не в тёплом полушубке – этого Михаэль не понимал. Он бы в такой шинели замёрз ещё до того, как забрался в кузов грузовика, а ведь они ехали несколько часов. Водителя не было с ними, и не хотелось думать, что случилось с этим весёлым парнем, всю дорогу развлекавшим свою спутницу разговором. Во время остановок, вызванных заторами, из кабины доносился женский смех. Михаэлю было всё равно, а бывшего комполка это бесило. Он явно ревновал. Теперь виновница смеха молчала, и было непонятно, куда и зачем тащит убитую этот старлей. В том, что доктор мертва, Михаэль не сомневался. Наконец старший лейтенант остановился и положил тело женщины на землю, подстелив под него свою шинель. Только теперь стало ясно, почему задевавший его всю дорогу и неожиданно спасший ему жизнь разжалованный майор не замёрз. Вопреки всем уставам поверх гимнастёрки на нём был не слишком толстый, но, как видно, очень тёплый шерстяной пуловер.

– С Финской у меня, – проследив за взглядом Михаэля, сказал старший лейтенант. – Как печка греет. – Каким образом ему досталась на войне эта «печка», старлей уточнять не стал. – Ну что, думаю, от немцев мы оторвались. В глубь леса они не сунутся. Сейчас докторшу оживлять будем. И не смотри, как баран. Жива она, жива. Даже не ранена. Сознание только от страха потеряла. Держи!

Вручив Михаэлю флягу, где с большой вероятностью был спирт, старлей похлопал докторшу по щекам. Реакции не последовало. Ничего не изменилось и тогда, когда спаситель удвоил усилия. Расстегнув на враче полушубок и взяв женщину за кисть, он приложил ухо к её груди и, кивнув головой, подтвердил:

– Пульс есть, сердце бьётся. Главное – раскрыть ей рот. А там спирт своё дело сделает.

Вытащив откуда-то нож, старший лейтенант попытался просунуть лезвие между стиснутыми зубами докторши, но раз за разом терпел неудачу. Спустя какое-то время он прекратил попытки и выпрямился, отшвырнув нож и разразившись длинным ругательством. Затем сел на торчавший рядом пень и задумался. Это позволило Михаэлю вклиниться в паузу:

– Позвольте мне. Меня отец учил, как это делать.

Михаэль сказал не всю правду. Учил не столько отец, сколько медсестра Мара. В амбулатории был похожий случай.

– Думаешь, мне не приходилось?! – обиделся бывший майор. – Но у неё зубы не разжимаются! Что хочешь делай! На, бери! – вручил он Михаэлю нож. – Пробуй! Учили его… Умник, едрёна вошь…

Но и вмешательство Михаэля не дало результата. Зубы женщины были по-прежнему плотно сжаты. Михаэлю казалось, что старлей не без удовлетворения смотрит на его бесплодные усилия, хотя ситуация внушала опасения. Если докторша не очнётся, сколько они ещё смогут её тащить? Он лихорадочно пытался вспомнить, не делала ли Мара что-то ещё. Или отец. Уж он бы не спасовал. А что, если нажать с двух сторон на щёки? Нужна лишь щель между зубами. Малюсенькая щель.

Внезапно Михаэль подумал, что, даже вставив между зубами нож, он не будет знать, что делать дальше. Точнее, знать-то он знает, но действовать боится. Надо позвать старлея. У того точно не дрогнет рука. Нужны совместные усилия. Михаэль проклинал свою самоуверенность. Думал, что справится, а сам… Без всякой надежды он нажимал на щёки докторши и вдруг увидел, как старший лейтенант, действуя ножом, другой рукой вливает в маленький изящный рот спирт из грубой солдатской фляги. Значит, подействовало! И в самом деле, молодая женщина сначала захлебнулась так, что спирт пошёл обратно, потом закашлялась и, наконец, открыла глаза.

Через час они втроём пробирались во мраке по заснеженному лесу. Впереди шёл старший лейтенант, строго-настрого приказавший ступать за ним буквально след в след. Кругом были хотя и замёрзшие, но всё равно опасные болота. Перед тем как докторша окончательно пришла в себя и они двинулись в путь, бывший командир полка, а теперь отряда из трёх человек сказал:

– Ну что? Друг друга знаем давно, а толком не познакомились. Игнатьев Павел Афанасьевич, Герой Советского Союза. Старший лейтенант. Был майором, разжаловали. А ты? – повернулся он к Михаэлю.

– Михаил Гольдштейн, заместитель политрука.

– Ну, это мы уже слышали. А вас как, товарищ военврач? – совсем другим тоном обратился Игнатьев к зябко кутавшейся в полушубок, всё ещё страшно бледной докторше.

– Военврач третьего ранга Эстер Котлер. Можете называть Эсфирь, если вам так привычнее. И между прочим, я старше вас по званию.

Михаэль вздрогнул. Эта женщина носила имя его матери.

– Зато я – строевой командир, а вы – врач. Не будем спорить, – миролюбиво и даже с улыбкой предложил Игнатьев. – Я так мыслю, что из нас троих один я знаю, как из леса выбираться. Опыт у меня ещё с Финской. Придётся вам, доктор, и этому молодцу, – кивнул он на Михаэля, – довериться мне.

– А вы в самом деле Герой? – заинтересованно переспросила Эсфирь. – Ой, ведь вы мне жизнь спасли! А я, как дура, молчу.

Она говорила с акцентом, но старшему лейтенанту это, похоже, нравилось.

– Потом благодарить будете, когда из чащи выйдем, – скромно отозвался Игнатьев, расстёгивая шинель, и, просунув руку в вырез пуловера, вытащил и показал Золотую Звезду.

Михаэль не понимал, почему Эсфирь благодарит одного Игнатьева. Кажется, они со старлеем приводили её в чувство вдвоём. И вдруг Михаэль понял: открыв глаза, докторша увидела перед собой Игнатьева, а не его, Михаэля. И если он сам не расскажет, о его стараниях Эсфирь не узнает. Хотя Михаэлю было досадно, он решил, что лучше молчать, и словно подкрепляя его размышления, Игнатьев сам подошёл к нему.

– Послушай, Рабинович, или как там тебя, – Гольдштейн, – тихо, так, чтобы не слышала Эсфирь, сказал старший лейтенант. – Если б не мой выстрел, немцы давно бы мочились на твой окоченевший труп. Потому что такой салабон, как ты, не догадался в штабе сказать, чтобы тебе оружие выдали. Ты – мой должник, ничего врачихе не рассказывай, не порть мне картину. Понятно? Если спросит, кто её воскресил, о себе помолчи.

– А почему вы стреляли? Вы же евреев не любите.

Игнатьев посмотрел на Михаэля так, словно в первый раз увидел.

– Ты что, действительно такой дурак? Ничего не понимаешь? При чём здесь твои евреи? Да мне всё равно, кто бы на твоём месте был – еврей или чучело. Стрелял не по любви, а потому что ты мой боец, вроде Гриши покойного. И я за тебя отвечаю. Понял теперь? Ну всё. Пять минут на оправку – и двинулись. Только б направление не спутать. К немцам не угодить.

Несмотря на то, что все были на пределе усталости, Игнатьев не давал даже присесть. Не верилось, что новгородскому лесу, этим северным джунглям, когда-нибудь наступит конец. Но после того, как Эсфирь заявила, что скоро опять потеряет сознание, бывший майор согласился на привал. И даже развёл огонь, хотя это было крайне рискованно.

– Товарищ Игнатьев, а за что вам Героя дали? – Глаза у Эсфирь слипались, но любопытство одолевало.

– Для вас, доктор, я просто Павел. А Героя на Финской получил за сумасшедший рейд. Провёл батальон по такому же лесу, как этот, но ещё страшнее, и в тыл финнам ударил. Только пока мы до них дошли, многих потеряли. У них снайперы на деревьях сидели, за это мы их «кукушками» звали. И вот идёшь по лесу, «кукушка» стреляет, а ты всё идёшь, идёшь и думаешь: «Чёт-нечёт, чей черёд?» Эсфирь, вы ноги-то, ноги поближе к костру держите. Не промокли валенки?

– Да нет, кажется…

– А вы снимите, снимите, проверьте. Да к огню поднесите, пусть тепло войдёт. Только не сожгите, бога ради. Дайте лучше мне. Эсфирь – красивое имя, древнее, – продолжал Игнатьев, демонстрируя осведомлённость. – А проще как-нибудь можно? Вот я, например, Паша. А вы?

– Ну, Фира, если хотите.

– Фира, – повторил Игнатьев. – А что? Мне нравится.

Михаэль снова вздрогнул. Фира! Так называли маму её родственники. Где она, что теперь с ней? А этот полковой донжуан не отстаёт. Назовись докторша самым неблагозвучным именем, он бы и тогда заявил, что оно ему нравится. Да, но ведь эта Фира – она из Латышской дивизии. Значит, из Латвии, и скорее всего, из Риги. Тогда обязательно должна знать отца. Его все врачи знали.

– Товарищ военврач, – Михаэль поймал на себе неодобрительный взгляд Игнатьева, недовольного тем, что ему помешали, – вы из Риги?

– Да, – оживилась Эсфирь, – а что?

– Я тоже, – сказал Михаэль. – Мой отец – доктор Гольдштейн. Вы, наверное, слышали?

– Гольдштейн? Залман? Ну конечно! Не просто слышала, а работала вместе с ним. Только не очень долго. Год, не больше. Замечательный доктор и человек интересный. Я даже влюбилась в него немного. Шучу. А вы, значит, его сын? Как вы здесь оказались? Бежали из Риги?

В нескольких словах Михаэль изложил свою эпопею. Эсфирь покачала головой.

– Бедный мальчик! Досталось же вам. А в Риге плохо. Евреев загнали в гетто и большую часть уже расстреляли.

– Откуда вы знаете?

– Мне мама написала. Не представляю, откуда у неё эти сведения и можно ли им верить. Они с папой сначала в Татарии были, в эвакуации, потом в Свердловск перебрались. Большой город, легче. А ваши родители? Боюсь даже спрашивать…

– Остались в Риге.

Оба замолчали. Этим немедленно воспользовался Игнатьев.

– Ну всё! Ещё наговоритесь. А сейчас спать. На сон – два часа. Караульный – Гольдштейн. Возьми автомат. Обращаться умеешь?

– Так точно!

– Разбудишь меня через час.

Михаэля это устраивало. После того, что он услышал, даже сон пропал. Евреи в гетто! Большая часть расстреляна! А родители, Лия? Наступление под Москвой остановилось, идут тяжёлые бои. Рига опять далеко, как узнать, что с родными? Но может быть, им помогают? Ведь были же люди: Марта, Петерис, Зента… Чем больше Михаэль пытался убедить себя, что близкие живы, тем страшнее ему становилось. Что значит – большая часть? Это значит, что немцам хватило нескольких месяцев, чтобы большинство евреев Риги перестало существовать?

Было от чего расстроиться. Михаэль так задумался, что не сразу услышал шорох и хруст. Неясные тени показались в свете костра. Схватившись за автомат, Михаэль дал короткую очередь в воздух. Он не видел, как мгновенно вскочили на ноги Игнатьев и Эсфирь. Люди в маскировочных халатах остановились и уже хотели ответить огнём, когда Игнатьев закричал:

– Не стреляйте! Свои!

«Что он делает? – подумал Михаэль, держа палец на спусковом крючке автомата. – А если это немцы?»

Но бывший майор не ошибся.

– Какие это свои? – раздалось с той стороны. – Кто такие?

– Старший лейтенант Игнатьев и ещё двое со мной. В штаб армии направлялись.

– Какой армии?

– Первой ударной. Немцы на дорогу выскочили, атаковали. Водитель убит.

– Их-то мы и ищем. Лес прочёсываем, – ответил тот же голос, принадлежавший, по-видимому, командиру. – А штаба вашей армии на прежнем месте нет. В бой пошла армия.

– Как в бой? – удивлённо переспросил Игнатьев. – Мы только вчера днём из Двести первой Латышской выехали. Они должны были позже выступить…

– И латыши в бою. Похоже, на этот раз отобьём Старую Руссу. Ну так что? Присоединяйтесь к нам. С немцами разберёмся – решим, что с вами делать. Я – капитан Сорокин. А немцы эти из-под Демянска прорвались.

– Сорокин? Какой Сорокин? – И Михаэль удивился волнению, охватившему Игнатьева. На фронте были тысячи Сорокиных. – Ты под Москвой воевал, капитан? Мне твой голос знаком.

– Воевал, – как видно, слегка растерявшись, ответил Сорокин. – В Двадцатой армии. Погодите! Игнатьев?! Товарищ майор, это вы?!

– Я, капитан. А ты, по-моему, старлеем был.

– Приклеили «шпалу», когда Брагино проклятое взяли. Сколько там народу полегло! Товарищ майор, я хочу, чтоб вы знали…

– Я больше не майор, – негромко сказал Игнатьев. – Командуй, Сорокин, не теряй время. Потом разговаривать будем.

Но поговорить им не удалось. Через два часа капитан Сорокин погиб в бою с прорвавшимися немцами. Легко раненный Игнатьев (осколок гранаты пробил ушанку, но лишь сорвал кожу на голове) подошёл к убитому.

– Эх, Сорокин! – только и сказал он. – Вот и поговорили. Нечего больше выяснять. Земля тебе пухом!

– Возьмёте на себя командование, товарищ старший лейтенант? – спросил невысокий скуластый сержант из группы Сорокина.

– Нет, – качнул головой Игнатьев, – ты командуй, сержант. Лучше меня знаешь, что здесь и как. А мы…

– В Крестцы вам теперь нужно, товарищ командир, – сказал сержант. – Там станция, начальство сидит. Где вам сейчас штаб Первой ударной искать? Не найдёте.

– Вот и расскажешь, как до Крестцов добраться. Ну что, живой? – обратился старший лейтенант к Михаэлю. – Видел тебя в бою. Для такого, как ты, неплохо.

«Как ты» – это надо было понимать шире: «Для такого еврея, как ты». Михаэль собирался с ответом, но Игнатьев переключился на докторшу:

– Вы почему в укрытии не остались, Фира? Я же вам велел не высовываться.

– Знаю. Но я – врач. Где я должна, по-вашему, находиться? Кто должен был раненых вытаскивать?

– А то, что пуля – дура, вы знаете? Без вас бы вытащили. Вам там, где опасность меньше, надо быть, а вы под огонь…

Эсфирь отвечала, но Михаэль уже не слушал. Он машинально отметил, что Фира, кажется, по-настоящему волнует Игнатьева, а сам он всё ещё переживал недавний бой. Гитлеровец целился прямо в голову, но пулю, предназначавшуюся Михаэлю, принял на себя случайно высунувшийся вперёд боец. И хотя от Михаэля ничего не зависело, он, вопреки здравому смыслу, чувствовал себя виновником смерти совершенно неизвестного ему человека и не мог избавиться от этого ощущения. Что с ним случилось? Ведь это не первое сражение. Он уже повоевал под Таллином, под Москвой. Голос Игнатьева оторвал Михаэля от размышлений:

– Гольдштейн! Выступаем! Тебя одного ждём!

В Крестцах они оказались только через день. Ожидая, пока ими начнут заниматься, Игнатьев, видимо что-то вспомнив, стал рассказывать:

– А Сорокин этот, царствие ему небесное, в полку у меня служил. Заместителем по разведке. И когда лейтенант Агафонов, наш лучший разведчик, погиб, хотел я Сорокина в поиск послать. А он отказался. Так и сказал: «Не пойду! Вам, – говорит, – товарищ майор, трупов мало? Столько людей погибло в разведке, а языка так и не взяли». «Вот ты и возьмёшь, Сорокин, – отвечаю. – Или другие должны головы класть, а ты у меня только замом по разведке числиться будешь?!» Слово за слово, я ему судом, трибуналом, а он – ни в какую. Тут Гриша Шварцман и подвернулся разведку возглавить, а Сорокина я арестовать приказал. Только меня самого в штабе дивизии арестовали, а Сорокина, значит, после меня уже выпустили. Потом, когда я из дивизии уезжал, шепнули мне, что Сорокин на меня донос накатал. Дескать, воевать не умею, людей кладу почём зря. Вот об этом он, наверное, и хотел поговорить. Может, покаяться? Жаль, что не успел. Помянуть бы надо, да не осталось у меня. Попробую раздобыть…

Появившийся в коридоре капитан прервал излияния бывшего комполка:

– Кто здесь Игнатьев?

– Я! – отозвался старший лейтенант.

– Пройдите со мной. А вы двое подождите пока.

Игнатьев вернулся через полчаса. Михаэль и Эсфирь сидели в коридоре. За это время Эсфирь успела поведать Михаэлю свою историю.

Когда началась война, она и муж работали в больнице. Муж – известный хирург, заведовал отделением. Эсфирь быстро поняла, что обстановка стремительно ухудшается и оставаться в Риге нельзя. Ей удалось посадить своих родителей в эшелон, родители мужа категорически отказались уезжать, а сам он колебался. Не хотел бросать больных, да и родных оставлять тоже. Из города бежали лишь тогда, когда большая часть дорог, ведущих на восток, была перерезана. Над собой видели только немецкие самолёты, которые бомбили беженцев и расстреливали в упор. Но им повезло. Удалось добраться до старой границы, благополучно миновать выставленные там заслоны НКВД и в Пскове сесть на поезд. Две недели ехали с мучениями. Попали в какую-то Бугульму. Она и сейчас плохо представляет себе, где это. Каким-то чудом разыскали родителей Эсфирь, начали работать, благо врачи были нарасхват, но вскоре её и мужа мобилизовали, присвоили звания и отправили в полевой госпиталь на Западный фронт. А в октябре под Вязьмой они попали в «котёл», и незнакомый капитан две недели тащил раненую Эсфирь на себе, пока выбирались из окружения. После госпиталя её отправили в Латышскую дивизию.

– О вашем муже что-нибудь известно?

– Пропал без вести. Он в Девятнадцатой армии был, а от неё ничего не осталось. Меня в другое место перевели. За день до немецкого наступления.

– Простите. А тот капитан?

Эсфирь погрустнела.

– Даже имени не спросила. Всё происходило как в тумане: окружение, ранение. Про мужа узнала в госпитале. Об этом стараюсь молчать. Слышали, наверное, как к родным без вести пропавших относятся?

Ответить Михаэль не успел. Появление Игнатьева прервало беседу.

– Вот чёрт! – Словно о чём-то вспомнив, старший лейтенант покосился на Эсфирь. – Извините, доктор. Мурыжили, а потом говорят: разобраться надо. Герой героем, а разжалован и в Двести первой не удержался. Боюсь, дела мои не слишком… Загонят сейчас куда-нибудь. Пойду покурю.

Похлопав себя по карманам и обнаружив, что курить нечего, Игнатьев стал оглядываться по сторонам, соображая, у кого бы стрельнуть, и, увидев проходящего по коридору полковника, кинулся к нему. В натопленном помещении старший лейтенант снял свой финский пуловер, и Золотая Звезда виднелась из-под расстёгнутой шинели.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! Товарищ полковник, двое суток из леса выходили, сил никаких. Закурить бы, товарищ полковник…

Полковник опешил от такого обращения никому не известного старлея, но покосившись на Звезду Героя, вытащил портсигар:

– Курите. – И пока Игнатьев прикуривал, полковник пристально вглядывался в его лицо. – Майор Игнатьев? Четвёртый механизированный корпус? Подо Львовом служили?

– Так точно, товарищ полковник, – удивился Игнатьев, не узнавая говорившего.

Тот, как видно, не спешил представиться и скосил глаза на петлицы:

– А почему старший лейтенант? Что случилось?

– В звании понизили, товарищ полковник.

– Так. Понятно. Ты, майор, – он упорно продолжал называть Игнатьева майором, – меня узнать не пытайся. Важнее то, что я тебя узнал. Ведь ты у нас в корпусе знаменитостью был. Герой Советского Союза. Маневры сорокового года помнишь? Лихо ты в тыл противника зашёл. Генерал Власов тебе тогда личную благодарность вынес. Сам видел, как он приказ о тебе зачитывал перед строем. А здесь что делаешь? За что тебе «шпалы» сняли?

Выслушав недолгий рассказ бывшего майора, полковник задумался. Потом, видимо что-то решив, произнёс:

– Я сейчас на Волховский фронт еду. Назначен во Вторую ударную. Хочешь – возьму тебя с собой. А с головой что? – спросил полковник, указывая на наложенную Эсфирью повязку.

– Да мелочь. Царапнуло.

– Ясно. Ну так как?

– Мне тут велели ждать…

– С ними я договорюсь. Соглашайся, а то не посмотрят, что Герой. Загонят в пекло.

Последнее замечание говорило о том, что полковник либо идеализирует положение Второй ударной армии, либо не имеет о нём ясного представления.

– Я не один, товарищ полковник. Эти, – Игнатьев кивнул на сидевших не шелохнувшись Михаэля и Эсфирь, – со мной.

Полковник заинтересованно посмотрел на Эсфирь:

– Она кто?

– Военврач, товарищ полковник.

– Одобряю выбор, – усмехнулся полковник, пристально глядя на Игнатьева, – а паренёк этот?

– Замполитрука, еврейчик. Но вы не смотрите, товарищ полковник. Медаль у него. Под Москвой, говорят, отличился.

Ещё раз оглянувшись на Михаэля и Эсфирь, полковник отвёл Игнатьева в сторону.

– А я и не смотрю, Игнатьев. Какое мне дело до того, у кого конец обрезан, а у кого – нет. Ладно. Беру всех с собой. Задача у Второй ударной грандиозная: прорыв блокады Ленинграда. Представляешь размах? Да, вот ещё что, – понизил голос полковник, – слух прошёл: генерала Власова на Волховский переводят, так что вместе с нашим командиром воевать скоро будем. Впрочем, я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слышал. Возьми у ребят документы и свои давай.

На следующее утро Михаэль, Эсфирь и Игнатьев во главе с полковником выехали во Вторую ударную армию. И никто из них, даже сам полковник, не знал, что Вторая ударная, хотя и добившаяся первоначальных успехов, но измотанная зимними боями в непроходимых новгородских болотах, не способна наступать в направлении Ленинграда. Более того, она оказалась в «мешке». От основных сил фронта её отделял предельно узкий коридор, напоминавший бутылочное горло. Армию следовало немедленно выводить в тыл, но людей продолжали гнать в безнадёжное сражение. Их ожидало грандиозное поле смерти – настоящая долина костей…

* * *

Михаэль хорошо помнил тот вьюжный февральский день, когда в штабе армии, куда он попал вместе с Игнатьевым и Эсфирью, на него обратил внимание случайно оказавшийся рядом батальонный комиссар. Выяснилось, что полковник, с которым они прибыли, назначен на должность командира дивизии, и, получив официальный приказ за подписью командарма, он тут же стал распоряжаться. Игнатьева направил в один из полков своей дивизии командиром батальона, Эсфирь – в медсанбат. При этом полковник сказал старшему лейтенанту:

– Пока присваиваю капитана. Цепляй «шпалу» прямо сейчас. Оформим задним числом. Через пару месяцев вернём тебе майора и на полк поставим.

И только с Михаэлем полковник не знал, что делать. Занятый важными делами, он упустил из виду, что Михаэль был направлен в Первую ударную армию переводчиком. Михаэль не напоминал, и пока полковник думал, Игнатьев заявил:

– Возьму его с собой, товарищ полковник. Найду применение.

Но возникший неизвестно откуда и услышавший слова Игнатьева батальонный комиссар внезапно обратился к полковнику:

– Отдайте мне вашего паренька, товарищ полковник. Нам человек для армейской газеты нужен. Навёл о нём справки: политработник, комсомолец, награждён. Такой подойдёт.

Где комиссар наводил о Михаэле справки, осталось тайной.

– Вот его хозяин, – кивнул полковник на Игнатьева, – не знаю, отдаст ли…

– Возражаю, – нахмурился Игнатьев. – Хоть и… В общем, самому пригодится.

Старший лейтенант, а теперь капитан по привычке хотел сказать: «Хоть и еврей», но, взглянув на Эсфирь и вспомнив реакцию полковника в Крестцах, сдержался.

Полковник пожал плечами, словно демонстрируя свою непричастность, но неожиданно заговорила Эсфирь:

– Правильно, товарищ комиссар! У юноши последствия тяжёлой контузии. После госпиталя годен к нестроевой. Газета – лучшее для него место. Как врач говорю.

– Вот и отлично! Собирайтесь, замполитрука!

* * *

Через полчаса, распрощавшись со спутниками, Михаэль уже сидел в полуторке, на удивление легко катившейся по лесной дороге, благо стихла метель, и отвечал на вопросы батальонного комиссара, оказавшегося редактором газеты. Поездка была недолгой. Редакция размещалась неподалёку, и вскоре Михаэль входил в землянку, где находились свободные от выездных заданий газетчики: литературный редактор Лазарь Борисович – в мирной жизни известный ленинградский филолог; художник, а по призванию скульптор Евгений; девушка-корректор Женя и высокий худощавый юноша с печальным лицом, последним протянувший руку:

– Сева.

– А это, – представил Михаэля редактор, – заместитель политрука Михаил Гольдштейн, наш новый сотрудник.

Все с любопытством разглядывали снявшего в натопленной землянке полушубок Михаэля, причём смотрели куда-то ниже линии подбородка. Михаэль не сразу понял: разглядывают не его – разглядывают медаль, а молоденькая Женя, корректор, просто глаз не сводит.

– Михаил под Москвой воевал, к нам после ранения прибыл, – продолжал батальонный комиссар. – Расскажите нам немного о себе, Миша.

– Извините, товарищ редактор, – деликатно вмешался Лазарь Борисович. – Может, сядем пить чай, отметим прибытие Михаила. Ведь человек с дороги…

И уже через десять минут Михаэль сидел за столом и рассказывал о своём коротком, но насыщенном событиями боевом пути. Особый интерес вызвал морской переход из Таллина в Кронштадт. Присутствующие почти ничего об этом не слышали. К концу застолья Михаэль чувствовал себя так, словно знал этих людей давно. Напряжение спало. Теперь он был рад, что не попал к Игнатьеву. Много говорил, и слушатели переживали вместе с ним трагедию обороны Таллина, ужасались гибели беззащитных перед бомбами и минами кораблей и не знали, что их собственная судьба скоро будет страшней и тяжелее даже таллинской эпопеи.

Михаэль сдружился с новыми сослуживцами, особенно с Севой, и перестал тосковать о Латышской дивизии. О русской литературе он кое-что знал из школьной программы и от матери, о советской – мало, и фамилия Севы, покойный отец которого был очень известным поэтом, ничего не говорила Михаэлю. Севу это задело, и Михаэль долго доказывал новому приятелю, что при режиме президента Ульманиса всё советское находилось в Латвии под запретом. И редактору пришлось объяснять то же самое. Это поставило вопрос о работе Михаэля в газете. С языком у него проблем не было, но не хватало знаний и понимания советской действительности. А тут ещё ответственный секретарь сказал батальонному комиссару:

– Боюсь, Николай Дмитриевич, придётся отчислить Гольдштейна из газеты. Отправим-ка его лучше в политуправление армии. Пусть там решают, как использовать.

– Это ещё почему?

– А разве не ясно? Из буржуазной семьи парень, гимназист. В реалиях наших недостаточно разбирается. Он уроженец Прибалтики, а у нас тут идеологический фронт. Мы же с вами циркуляр насчёт прибалтов читали? Читали.

– Помню, – отозвался редактор, не желая уступать и ища какую-нибудь зацепку. – А как же Латышская дивизия? Доблестно воюют, говорят…

– И всё равно. Воспитание, образование… Ну не советский он.

– Это как? Ведь заместитель политрука, комсомолец…

– А так. Недосмотрели там, где политработником его сделали. А нам, если что, – отдуваться.

Но редактору не хотелось терять Михаэля. Этот юноша ему нравился, и, хотя ответственный секретарь был прав, батальонный комиссар ухватился за соломинку:

– Пусть съездит завтра с Севой в Тринадцатый кавалерийский. Поговорит с людьми, попробует что-нибудь написать, а там посмотрим.

Тринадцатый кавалерийский корпус готовился наступать на Любань. От того, будет ли взята эта мало кому известная железнодорожная станция, зависела судьба Ленинграда. Михаэль много слышал о ленинградской блокаде, но плохо представлял себе, что творится в этом умирающем от голода и холода огромном городе. Не только ответственный секретарь – Михаэль и сам сомневался, что подходит на роль военного корреспондента. Сева числился писателем. Он и в самом деле писал стихи, пробовал себя в драматургии, и у него получались хорошие статьи, а Михаэль был от этого далёк и не понимал, зачем его отправили вместе с Севой. Тот своё дело знает, а он?

– Будем первыми, кто передаст репортаж из освобождённой Любани, – сказал по дороге Сева. – Представляешь? А потом, – мечтательно заговорил он, – в сводке Информбюро скажут: войска Второй ударной армии, нанеся мощный удар во фланг и тыл группировки противника, прорвали блокаду Ленинграда. Может, мама моя услышит…

На следующий день армада немецких самолётов налетела на штаб корпуса. На счастье, самого штаба уже не было в деревне. Он переместился в лес. Незадолго до налёта Михаэль направился туда, чтобы написать заметку для газеты. Вернувшись обратно, он увидел обгоревшие остовы домов, превращённый в руины госпиталь и людей, пытавшихся вытащить из-под обломков и мёртвых, и тех, кто ещё подавал признаки жизни. Севы не было нигде, и никто ничего о нём не знал. Спустя некоторое время к Михаэлю подбежал какой-то боец.

– Зайдите в ту избу. – Он показал на уцелевший дом. – Ваш товарищ там.

В избе лежал мёртвый Сева, а с ним ещё двое военных и девушка-санинструктор. Их всех расстрелял в упор снизившийся почти до земли мессершмитт. Михаэль привык к войне, привык к убитым, но, возвращаясь в редакцию с телом погибшего военкора Всеволода Багрицкого, не мог сдержать слёз. И на похоронах, оглядывая не слишком многочисленную процессию, он вдруг вспомнил рассказ Севы о том, что гроб его отца сопровождал на кладбище эскадрон кавалеристов. Сева процитировал тогда ставшие советской классикой отцовские стихи:

Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лёд…

И долго объяснял Михаэлю, имевшему смутное представление о гражданской войне в России, откуда взялся «кронштадтский лёд» и за что поэт Эдуард Багрицкий удостоился почётного погребения. И Михаэль всё больше убеждался, что с такими пробелами в советских знаниях ему нечего делать в газете.

* * *

Тем не менее на следующий день после гибели Севы редактор сказал:

– Нет больше Севы. Придётся тебе написать о вашей поездке. День-другой подожди, пусть наши Любань возьмут…

Но станцию так и не взяли, хотя передовые части советских войск находились в десяти километрах от неё. Михаэль не знал, как быть. Не решаясь напоминать о себе, написал заметку о пребывании у конников, о гибели Севы. Прочитав текст, батальонный комиссар вздохнул:

– Ладно. Напечатаем. Хотя до Севы тебе, как… – Он покачал головой и безо всякого перерыва продолжил: – Немцы наш «коридор» у Мясного Бора перекрыли… Понимаешь, что это значит?

Что это значит, Михаэль понял через несколько дней, когда наполовину уменьшившийся паёк вызвал голодные судороги в желудке. А вскоре в редакции появился черноволосый старший политрук. Столкнувшись с Михаэлем и широко улыбаясь, протянул руку:

– Муса Залилов. Татарский поэт.

– Очень известный у себя на родине поэт, – сказал редактор, когда Залилов ушёл, – гордость Татарии. Там его зовут Муса Джалиль.

Не будь редактора, Михаэль не узнал бы об этом, потому что о себе и своём творчестве Муса распространялся мало. От него исходила энергия, свойственная лишь глубоко убеждённому в правоте своего дела человеку. Пришёл он на место Севы, почти всё время был на выезде, и, читая его корреспонденции, Михаэль начал понимать, что такое настоящий писатель. Свою неудачу он переживал мало. Талант не приобретёшь. Его надо иметь. Понимал это и редактор. Кроме того, ему тоже передалась обеспокоенность ответственного секретаря.

– Отправим тебя завтра в политуправление. Хоть ты и не офицер, а всё же – политработник. Скажешь, что нестроевой, документы покажешь, подыщут тебе что-нибудь.

Редактору было неудобно: сам перетащил парня сюда, а теперь…

И всё же Михаэль не огорчился. Он успел привыкнуть к этим не совсем военным людям, но знал, что редактор прав. Огорчились другие. Муса Джалиль, которому Михаэль рассказал об оставшейся в Риге семье, даже обнял его.

– Мы успеем. Спасём твоих, обязательно спасём. Красная Армия придёт.

Муса был горячим советским патриотом. Но Михаэль не разделял его оптимизм. Он скорее был согласен со старым печатником Моисеем Марковичем, сказавшим на идиш:

– Береги себя, йнгелэ[5]. До ста двадцати доживёт тот, кто выберется отсюда…

Но только в штабе армии Михаэль по-настоящему почувствовал, в каком тревожном положении находится Вторая ударная. Старший политрук, к которому направили Михаэля, даже не посмотрел на него.

– И на кой тебя сюда такого прислали? Нестроевой? Так в газете тебе и место. А тут что с тобой прикажешь делать? Прорыв блокады Ленинграда никто не отменил, а мы здесь сами в блокаде. Боевые ребята нужны, а не недотёпы вроде тебя…

Споткнувшись на полуслове, политрук наконец взглянул на Михаэля:

– Медаль-то за что?

– За бои под Москвой.

– Ладно. Побудь в политуправлении денёк. Что-нибудь придумаем. А пока – вот тебе записка в интендантство, чтоб устроили и накормили.

* * *

Прошёл денёк, за ним ещё, но в судьбе Михаэля ничего не менялось. Словно о нём забыли. И в это можно было поверить, учитывая ситуацию, в которой оказалась армия. Пришлось самому разыскивать старшего политрука, но того на месте не оказалось. Блуждая по штабу, Михаэль не сразу заметил идущего прямо на него высокого худощавого генерала в очках. Он увидел его тогда, когда уже нельзя было избежать встречи, и теперь ничего другого не оставалось, как уверенно пройти мимо и козырнуть, как положено. Так и произошло. Пройдя мимо генерала, Михаэль зашагал дальше, продолжая думать о том, где найти говорившего с ним человека и чем заполнить пустой желудок, когда услышал сзади решительный командирский голос:

– Кру-угом!

Команда явно относилась к нему. Проскочить не удалось. Михаэль развернулся.

– Ко мне! Почему болтаетесь в штабе?

– Служил в газете, товарищ генерал! – как мог отрапортовал Михаэль. – Откомандировали в политуправление.

– А во Второй ударной как оказался?

– Прибыл с полковником… – только сейчас Михаэль обнаружил, что фамилия полковника ему неизвестна. Игнатьев упоминал, но он не запомнил. – Не помню фамилию, товарищ генерал. Его командиром дивизии назначили. Это он меня в газету определил. По просьбе редактора.

– Догадываюсь, о ком ты говоришь. Как раз туда направляюсь. Поедешь со мной. Нечего здесь в коридорах стены подпирать. Медаль за что тебе дали?

– За бой под Наро-Фоминском… В составе Латышской дивизии.

– О! – на жёстком лице генерала появилась улыбка. – Соседями были. Я под Москвой Двадцатой армией командовал. Латыш? Фамилия как?

– Гольдштейн… Михаил…

– Ясно, – кивнул генерал, не уточняя, что ему стало ясно. – Ладно, жди пока здесь. Позову, когда поедем.

Позвали его нескоро. У сержанта, который пришёл за ним, Михаэль спросил:

– А кто он, этот генерал?

– Как кто? – удивился сержант. – Заместитель командующего фронтом. Генерал Власов.

Наталья Каратаева

Каратаева Наталья Валентиновна родилась на Дальнем Востоке в семье военного в 1949 году. Детство протекало в Сибири, на Енисее, и это повлияло на восприятие и понимание природы, могучей, сдержанной, самобытной. С самого раннего детства писала стихи, рассказы. По образованию учитель биологии и химии, работала в школах Москвы и Томска по своей специальности. Работала в газетах Томска ответсекретарём, ведущей рубрик. На общественных началах выпускала детскую газету. Газета принимала участие в течение нескольких лет в соревнованиях «Золотое перо».

Публиковалась в сборниках «Сокровенные мысли» (Ns 27, № 29 – проза), «Современная поэзия (№ 31). Номинации 2015 года (Российского союза писателей): проза – «Дебют», «Юмор года», «Детская литература»; поэзия – «Дебют», «Наследие». Номинации 2020 года (Российского союза писателей): проза – «Детская литература», «Поэт года», «Детская литература» (сборник), «Наследие», «ЛитРес» (детская литература). Сборник «Позитивное мышление» (2021), диплом за участие в Международном литературном фестивале детской литературы им. А. Барто (2021), диплом за участие в Международном литературном фестивале «Казак Луганский» (2021), американский альманах русской литературы DOVLATOFF.

Номинации 2021 года (Российского союза писателей): «Писатель года» (сборник), «Фантастика» (сборник), «Антология русской прозы» (сборник), «Поэт года» (сборник). Президиумом Российского союза писателей награждена медалями им. И. А. Бунина, Ф. М. Достоевского, Н. А. Некрасова.

Радомир

Радомир окинул взглядом местность. Усталый взор не заметил ничего значительного и примечательного, на что можно было бы обратить пристальное внимание. Дальний путь, продолжавшийся пару недель, утомил его. Однако не столько физически, сколько тем ожиданием, ощущением и даже, может быть, предвосхищением того значимого в его жизни события, которое, возможно, ожидало его уже через несколько дней пути: то, что должно произойти.

Он спешился и, отпустив узды верного коня, присел у корявого ствола уже доживавшей свой век берёзы. Ветви её, длинные и спускавшиеся почти до самой земли, толстый ствол, уже не столь белоснежный, как во времена былой молодости, давали путнику хороший отдых в тени.

Достав из холщовой сумы скромную провизию, Радомир неспешно поел, собирая каждую крошку. Еды оставалось не так уж много, чтобы можно было расходовать неосмотрительно. Но Радомир не волновался, лес прокормит его в любом случае. Радомир прислонился к берёзе и прикрыл усталые веки. Послышался шорох, и Радомир, приоткрыв глаза, улыбнулся, увидев на ветвях берёзы рыжую белку.

– Ах, проказница. Она опять рядом.

Предложив однажды юркой белке малые крохи со своего стола, он, оказывается, приобрёл себе ещё одного друга. Белка, поцокав, кинула Радомиру шишку. Радомир искренне засмеялся:

– Спасибо тебе, хозяйка кедровых шишек. Теперь-то я точно знаю, что не погибну в лесу от голода. Только вот откуда на берёзе шишки?

Белка, соскочив с берёзы, тихо и осторожно приблизилась к Радомиру и уселась рядом с сумой. Радомир замер. Если попытаться достать хлеб и угостить крошками белку, то явно вспугнешь её. Глазки белки, чёрные и любопытные, встретили взор Радомира. И на мгновение ему показалось, что он понял суть и мысль этого зверька. Зверёк мыслил образами и чувствами. Дед Радомира, Валент, не раз говорил ему в своё время: «Если хочешь что-то понять, стань на время тем, что желаешь понять». Радомир слушал деда и не понимал, как можно стать тем, другим, ему непонятным. И зачем нужно понимать всякое создание – человека ли, тварь божью? Был он юн ещё тогда, но слова деда, говорившего ему не раз эту фразу, остались в его голове, похоже, навечно.

«Я оставлю тебе крошек», – подумал Радомир и, повинуясь совету деда, представил крошки, лежавшие на примятой траве. Белка, озорно блеснув глазами, стремительно взлетела на рядом стоявший кедр.

– А вот и шишки! Отсюда, вестимо, – улыбнулся Радомир.

Послышался шорох, и к его ногам скатилась ещё одна шишка. Уже засыпая, Радомир благословил то славное время, когда он встал на этот путь.

Что двигало им – жажда знаний или поиск своего предназначения? Герой ли он нового времени, защитник и проповедник ли старых традиций и обычаев своего народа или жертва непонятых идей и образов, ему самому пока неведомых? Жертва или герой? Утверждение ли это того, что вначале было смутным образом, ведшим его в этот отрезок жизни? Утверждение и подтверждение своего начала, того подвига, что совершает душа, готовясь к нему в различных жизненных воплощениях, невзирая на времена и проходящие эпохи? Выбор пути? Или важнее истина, когда в мутной пелене событий, двигаясь наощупь, пытаешься выйти на её солнечный и единственно верный свет? Или важен сам путь поиска в плотном тумане обмана и иллюзий?

Ответить на эти вопросы самому себе трудно, и ответ на них возможен в конце жизненного пути. Важно и то, чтобы жажда поиска истины не утихала и жестокий удар судьбы, готовящийся каждый раз после неправильного выбора и откидывающий жестоко назад, в исходную точку раздумий, был бы вовремя и правильно осознан. Радомир уже чувствовал, что к любому выбору в своей жизни следует подойти как к главному, неважно, большой это вопрос или нет, всегда предугадывая правильный ответ. Если ответ верен, всегда находятся силы начать всё сначала…

Лучи восходящего солнца осветили макушки деревьев, и в просыпающееся сознание Радомира вошёл во всей полноте мир Природы. Щебет птиц, славивших рождение нового дня, становился всё явственнее, разноголосие наполнило мир. Радомир потянулся ещё в сладкой дремоте, как резкий смысл уходящего от пробуждения сновидения встряхнул его разум. Сон, похожий на явь. Утверждающий и властный, как призыв, он повторялся время от времени с различными вариациями или дополнениями, и борьба с ним была бесполезна. Осознание того, что это трудно назвать случайностью, побудило Радомира довериться ему. Древний старик с длинной седой бородой, спускавшейся почти до пояса, пристально всматривался в Радомира и, казалось, читал его мысли и желания.

Не смея пошевельнуться или стряхнуть наваждение, Радомир пытался сохранять как можно дольше это состояние, чтобы разобраться, зачем и почему он ему снится, и в конце концов понял, что как бы ни был странен сон, ответ на него он может или даже должен найти в своей душе. Вначале пугаясь странного сновидения, затем привыкая, Радомир как бы спрашивал: что надо, зачем нужен был ему этот малопонятный, повторяющийся время от времени странный сон? Ответа всё не было. И лишь инстинктивно угадав, что ему, по-видимому, нужна встреча с этим странным стариком, Радомир увидел лёгкие изменения, проявляющиеся во сне, – старик улыбнулся на его немой вопрос.

Расспросы о чудном старике вели его из края в край, и казалось бы, что наступила пора забыть этот сон окончательно, потому что поиски Радомира не привели ни к каким результатам, но вот сейчас ему вновь приснился старик, который, устало взглянув, произнёс лишь одно слово: «Север». Радомир окончательно проснулся. «Север». Да, именно это слово произнёс старик, значит, надо идти на север. Как ни странно, именно туда и вели его бесконечные расспросы. Поселения русичей, где бы он мог добыть немного еды и запастись необходимым для дальнейшего странствия, встречались всё реже и реже.

Радомир поднялся. Звонкий ручей приглашал его освежиться утренней прохладой. Вода, настоянная на лесных травах, была пахучей, сладкой и неимоверно студёной. Это в летнее-то время! Русло делало поворот, и Радомир, обогнув ручей, увидел и исток его, аккуратно выложенный камнями. Рядом на сучке склонившейся берёзы висел берестяной черпачок на длинной деревянной ручке. Приятно видеть среди нехоженых троп и лесной чащи предметы утвари рода человеческого. Знать, заботу кто-то имел и в этих лесах о проходившем путнике, может, кто по соседству здесь проживал. Да и водица была крепка духом народным – недаром и черпачок здесь висел. Немного примятая около родника трава, берёза с висевшими на ней приношениями говорили о том, что это место не забыто и значится у местного народа особым. Знать, на этом месте не раз сбирались люди для особых собраний, для обсуждения различных общественных дел, ведь слово «родник» само по себе означает «сродни Роду». А любой родник почитался и окружался заботами людей – это Место Молитвы. По тому, как звенит родник, человек сведущий мог узнать состояние рода на сегодняшний день и даже угадать его будущее.

– Видимо, рядом жильё, поселение, – заключил Радомир, внимательно оглядев место у родника.

Отпив ещё раз водицы из студёного источника, Радомир поблагодарил незримого хранителя этого места за доброту и заботу. В знак благодарности приладил на священное дерево пучок сорванных лесных цветов, закрепив маленьким кожаным ремешком, на конце которого слегка проглядывал знак его рода, и быстрыми шагами двинулся по тропе, пока в просветах отступающего леса не увидел дальние очертания поселения.

Поселение уже просыпалось. Потянуло дымком затопленных печей, звонко залаяли собаки, утверждая своим лаем право на охрану владения и давая хозяину понять, что на его дворе полный порядок. По лаю собаки – дружеский ли это лай или лай озлобленный, с воем – хозяин всегда мог определить состояние своей усадьбы, а по лаю собак с соседних дворов – как обстоят дела у них. Весёлый лай собак подсказал Радомиру, что попавшееся ему на пути селение проживает в благоденствии. Хозяева же усадеб мгновенно определили, что к селению подходит незлобный человек. Радомир, увидев у первых ворот хозяина усадьбы, поздоровался:

– Слава Древним и Мудрым Предкам нашим, да будет чтим и охраняем род твой, светлый княже!

– Здравствуй, коли не шутишь! Какого роду-племени, куда путь держим? – отозвался молодой русич.

Он и впрямь был молод и красив русскою красотой – большой, статный, русоволосый. Ладным кожаным ремешком с вкраплёнными в него медными заклёпками в виде лёгкого узора придерживался буйный рост кудрей. Белая льняная рубаха с красным шитьём по подолу была украшена оберегами, значение которых знал и стар и млад и ценил это по достоинству.

– Однако, издалека я, – ответил Радомир. – Иду на север. Совет нужен твой. Старика ищу древнего с длинной седой бородой. Не встречал ли где в селении или, может, живущие рядом знают?

– Говорят, что где-то далече нас – однако, пару дней пути будет ещё – есть одна заимка, вроде как там старец живёт, пришедший из краёв дальних. Может, этого ты ищешь? Это прямо на север, у большой реки, по левой стороне ищи. Погоди-ка, мил человек, минутку, – сказал поселянин, видя, что путник уже повернулся идти, и, метнувшись в избу, принёс каравай хлеба. – Возьми, будь ласков. Вижу, издалека идёшь, изголодался. И ещё пару рыбёшек. Да не отнекивайся, от всего сердца даю.

Принял Радомир дары и хлеб, завёрнутый в тряпицу, поблагодарил дарителя – и вновь он в пути. Путь действительно оказался почти на пару дней. И к концу второго дня Радомир увидел реку и далече на берегу, у самой кромки леса небольшую избушку. Радомир спешился и громко позвал хозяина. На удивление, никто не ответил.

«Может, это брошенное жильё или не тот путь мне указан был?» – подумал Радомир. Однако, поразмыслив немного, решил не торопиться со своими умозаключениями. Может, хозяин отлучился ненадолго. Зайдя в ветхую избушку, для порядку вновь кликнул хозяина – тишина. Слегка освежившись у воды и перекусив, Радомир так и не испытал чувства удовлетворения, что-то в сознании подсказывало ему, что не всё так просто. Что могло здесь такое случиться? В природе ощущалось напряжение, не так радостны звук и свет. Всё, казалось, затаилось и ждёт какого-то разрешения.

Посидев пару минут на низкой завалинке, Радомир решил обследовать окрестности. Куда направить свои стопы – налево аль направо? Радомир покрутил русоволосой головой. Глубоко вздохнув, определил: «Пойду направо, ещё далеко до заката. Обследую местность. Может, что и прояснится».

Прошёл ещё час пути. Радомир время от времени издавал трубный клич, как учил в своё время его дед Валент: сложить руки трубочкой у рта и гортанно вскрикивать – такой звук идёт целенаправленно, и тогда его клич слышен далеко. Издав очередной клич, Радомир вслушивался в звенящий тишиной лес, и вдруг ему почудился слабый отклик, или это показалось? Радомир вновь издал трубный клич, и вновь ему почудился слабый отклик, звук почти на грани слышимого. Определив направление, Радомир пришпорил коня. Кинув клич в тишину леса ещё пару раз, слушал ответ и вскоре уже точно летел на звук голоса.

Наконец он вышел к тому месту, где, по его прикидке, должен был находиться человек, попавший в беду, иначе зачем он так долго звал на помощь? И он увидел этого человека. Это был тот самый старик из его снов. Значительно ослабев и почти не шевелясь, он лежал, придавленный упавшей берёзой. Его ноги, неестественно вывернутые, торчали с другой стороны ствола, и Радомир понял всё.

Одолеть ствол берёзы было не слишком легко, но всё же это было сделано. Освободив старца, Радомир поднял его и, положив поперек коня, устремился в обратный путь. Успеть бы, довезти живым. Ведь если вспомнить, сколько времени он искал старца, если, конечно, это был именно он. А вот и избушка. Положив старца на постель, принялся оглядывать покалеченные ноги. Да, этому человеку вскоре пришел бы конец. Мало того, что стар, немощен и истощён, да к тому же и изувечен.

Старец слабо застонал. Радомир метнулся взглядом к нему. Старец что-то шептал, но так тихо, что невозможно было что-либо расслышать, и вновь впал в беспамятство.

Радомир кинулся за дровами, растопил печь, поставил кипятить воду. В этот момент старец вновь что-то зашептал, пытаясь, видимо, из последних сил что-то сказать Радомиру. Радомир наклонился и приблизил ухо к губам старца и – о чудо! – наконец-то хоть слабо, но всё-таки разборчиво услышал его слова:

– Возьми со стола флягу с водой.

– Да сейчас вот будет чаёк горячий, пахучий, – встрепенулся Радомир, – заварю, будешь пить.

Но старец яростно замычал и шептал только одно:

– Флягу с водой, флягу… – И вновь умолк.

Радомир, удивившись вначале такой просьбе, но затем поразмыслив, решил исполнить просьбу старца. Возможно, в этой фляжке было его снадобье особое. Ага, вот и оно. Что им делать – поить или смазывать? Старец был в беспамятстве, и Радомир понял: только от его действий зависит жизнь этого старого человека. Влив несколько капель жидкости в рот, разобрал разорванные лохмотья на ногах. Радомир увидел жуткое зрелище: разорванные мышцы, перелом ноги. Мужественно «закрыв на это глаза», полил сверху водой из кувшинчика, протёр тряпицей, смоченной этой же водой, тело старца, соединил сломанные кости, примотав накрепко к найденной дощечке, и, подняв глаза к небу, искренне попросил у всех богов, каких только знал, выздоровления больному.

День давно закончился, лишь светлая луна освещала полуночные чащи. С реки потянуло особой ночной тишиной. Этот последний день пути оказался так труден, что сон сморил Радомира почти сразу, несмотря на то что он твёрдо решил не спускать со старца глаз.

Но вот наступило раннее утро, и первые лучи солнца коснулись верхушек огромных сосен и густых зарослей тальника, что спускались широкой полосой к реке. Зазвенел утренний гомон первых пташек, возвещавших своим щебетом хвалу новому миру. В утреннем свете лес не выглядел уже таким мрачным, как это было вечером, и казалось, что природа радовалась своей жизни, понятной только ей, – вода игриво плескалась на плёсе, утренний ветерок, запутавшись среди деревьев, легонько поигрывал ветками ив, а переливы утреннего света предлагали всем обитателям Природы роскошные игры нового дня.

Радомир протёр глаза, его первая мысль была: «Как там старик, что с ним, жив или что хуже?..» Он поднялся с пола, где вчера сморил его сон. Едва взглянув на старика, Радомир понял: невероятно, каким-то чудом, но старец ожил, он уже не казался таким измождённым и почти умирающим, каким виделся вчера вечером. Но видимо, всё же его беспокоили боли, потому что периодически он слегка постанывал во сне, однако же спал крепко.

Радомир тихонько выскользнул из избушки: пусть старик поспит как можно дольше. Он знал: во время сна часто приходит исцеление, тело набирается силы, энергии. Радомир оглянулся по сторонам. Утро приветствовало его во всех ярких красках наступающего нового дня. И неожиданно он почувствовал радость, светлое чувство, что всё складывается именно так, как предназначено ему судьбой. Что все события последних дней, ведшие его, приоткрывают новую страницу его жизни, которую он мог бы и пропустить, если бы поддался некогда ленивым мыслям: «А стоит ли куда-то вообще идти?» Ведь его никто не заставлял искать какого-то неизвестного старика, принимать во внимание непонятные сны.

Но что есть, то есть, ничуть не покривив душой, Радомир шёл по зову, по которому не мог не идти. Бывают моменты, когда что-то приходит к человеку, и только к нему, то, что именно только он способен разрешить в это время, в этой жизни.

«Я выполнил своё, пусть маленькое, задание», – неожиданно мысль озарила сознание Радомира, и, укрепившись в себе, своей вере и неожиданном внутреннем понимании последних событий, Радомир уже спокойнее отправился к реке, взяв под уздцы коня.

Вода, пронзительно чистая и по-утреннему холодная, освежала разум и горячее молодое тело. Вдоволь наплескавшись с конём, Радомир вернулся в избушку. Старец проснулся и молча поманил его рукой к себе.

– Тебе сейчас надо выйти на несколько минут. Объясню потом, – прошептал он тихим голосом. – Быстрее, иди, иди…

Радомир молча кивнул, хотя просьба старца ему совершенна не была понятна: он хотел оказать какую-либо помощь, а его просят уйти. «Что-то здесь мне совершенно не ясно, хотелось бы узнать, что с этим связано». Радомир, спрятавшись за кустом, решил понаблюдать за избушкой. И только тогда, когда ему окончательно надоело сидеть в засаде, случилось очень маловероятное, с его точки зрения и понимания, или, по крайней мере, это выходило за рамки повседневного ума. Огромная птица резко спустилась с высоты на землю, слегка потопталась перед открытой дверью и затем чинно вошла в избушку. Радомир не поверил своим глазам: какое отношение имеет старец к этой птице? Но получается, что и старец знал, что эта птица должна была прилететь к нему, иначе зачем же он так упорно просил Радомира выйти? Для того чтобы его посетила птица, кажется, ворон?

«Очень интересный старик. Зачем-то звал меня. Я потратил на его поиски слишком много времени – и что? Дальше что?» – рассуждал Радомир, продолжая сидеть в засаде.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Во славу женщины – венца природы. – Прим. авт.

Вернуться

2

Санпаку (яп. «три белизны») – особенность строения глаз, при которой белок виден не только по бокам от радужной оболочки, но и снизу или сверху. – Прим. ред.

Вернуться

3

Корчма, трактир, едальня, то есть совр. ресторан. – Прим. ред.

Вернуться

4

Лестница Иакова (Ветхий завет, Быт. 28) – Бог не отвергает нас от Себя после нашего грехопадения. Лестница является символом, соединяя нас с Богом. – Прим. авт.

Вернуться

5

Мальчик (идиш). – Прим. авт.

Вернуться