# Относительно

Роман Горбунов

О философии пространства и времени, с помощью которых можно объяснить все вокруг. О всемогущей силе воображения. Книга о непростой жизни гения среди людей. Книга о том, как нашу жизнь меняют незаметные нам люди и их мысли.

## Часть 1 – Стокгольм

### Как управлять знанием


Нашедший себя, теряет зависимость от чужих мнений.

А. Эйнштейн


Яркая комета с бешенной скоростью пролетела прямо над его головой. Он не успевал передвигать глаза, как она проносилась все дальше и дальше. Даже за тысячи километров от земли доносился ее всеобъемлющий грохот и величие. Она разрывала пространство, растягивая его, как резиновую жвачку за собой. При этом она крошилась на крупицы сахара, преодолевая тугие препятствия космоса. Звук ее был похож на скребок лопатой по толстому льду. Мысли его кружились от постоянно задернутой головы. Комета проносилась мимо неуклюже расставленных планет и уносилась все дальше от них, превращаясь в белую длинную точку, будто дерзкую подпись на темно-синем небе. Сопротивление рождало искры, которые освещали ее небесный путь. Еще немного и он услышал отдаленный приглушенный взрыв, и белая точка, вспыхнув как молоко на огне, тут же исчезла в голубизне. Он не мог открыть глаза из-за боли в них, но услышал приближающиеся к нему, как земные камни слова и фразы, они хлестали его прямо по лицу.

– Альберт! Посмотрите сюда, Альберт! – Прямо перед ним возникла вспышка фотоаппарата и ослепила его.

– Альберт, вас называют самым гениальным ученым нашего столетия! Читатели хотят знать, так ли это?

– Альберт, скажите что-нибудь гениальное для читателей нашей газеты! Что-нибудь для первой полосы!

Возникали беспорядочные выкрики со всех сторон, и к его лицу сразу же потянулись микрофоны на длинных тонких штативах, неуклюже ударяясь друг об друга. Он стоял с таким видом, будто вокруг никого из них не было, а он находился один на весеннем лугу, улыбаясь встречному ветру. Все эти вопросы не имели ничего общего с тем, что постоянно вертелось у него в голове, а именно бесконечные сочетания пространства и времени. Все последние годы он пытался создать единую теорию поля. Он был занят куда более важными вопросами, чем те, которые к нему сейчас задают. Как же надоело ему это бессмысленное и бесполезное внимание людей к себе, которые ничем не увлекаются, и только мешают другим. Ему стало интересно, какой же жизнью живут эти погрязшие в суете репортеры, о чем они думают засыпая, – неужели им не хочется изменить этот мир в лучшую сторону. Вероятно, копаться в чужих недостатках и пороках доставляет им больше удовольствия, и к сожалению такие приземленные люди окружают его постоянно.

– Альберт, говорят, что ваша теория относительности полная пустышка! И ее уже давно опровергли!

– А еще говорят, что вы все свои идеи украли, когда работали в патентном бюро в Берне? Это правда?

Скорость света, которая благодаря ему стала постоянной, в этот самый миг показалась ему возрастающей. Ветер в его голове стал усиливаться, но глаза оставались спокойными. Сначала он подбирал слова, хотел даже пошутить, но потом понял, что все, что бы он не сказал им, они все равно переиначат и исковеркают, представив его, как всегда немного чокнутым и немного чудаковатым. Он застыл как восковая фигура, с удивленным, и в то же время восхищенным, выражением лица. Казалось, он умел останавливать все процессы внутри себя; и сейчас его глаза застыли в моменте, когда яблоко уже сорвалось с дерева, но все еще летело к земле. Только он, мог в любое время фиксировать внимание на таких деталях, останавливая события. Если присмотреться сквозь его улыбку, то можно увидеть блеск этого яблока, еще летящего вниз.

– Альберт, ну хотя бы слово для заголовка! Для первой страницы! Скажите что-нибудь! Хоть слово!

Все это время он стоял и смотрел на них так, как ребенок, который смотрит на приехавший в его город цирк, и улыбался. Он не знал ни что им ответить, ни как вообще на все это реагировать. Эта встреча была сильно не похожа на научные конференции, в которых ему приходилось участвовать до этого. Те ученые, с кем он привык общаться, никогда не общались с ним в такой резкой и бессвязной манере. Выкрики ему казались, будто брошенные в него тухлые яйца, но не потому, что они его чем-то оскорбляли, а просто потому, что они были слишком резкими и плохо пахнущими для его неторопливого ума. Он стоял улыбаясь, а они все продолжали выкрикивать свои короткие просьбы и вопросы. Уголки его век опустились в нерешительности вниз, давая понять собеседникам, что он не понимает, чего от него хотят.

Но с каждым новым выкриком, внутри него начиналось легкое жжение, которое вынуждало его что-то им сказать или сделать. И вдруг, неожиданно для них, и в то же время для самого себя, он высунул язык, как только смог далеко, и поднял в удивлении брови, выражая таким образом, свою ответную реакцию на их бесцеремонное приставание к нему. Он не любил, когда вмешивались в его внутренний мир, или мешали мечтать. В детстве, когда его дразнили мальчишки на улице за то, что он игрался с вымышленными игрушками, он отвечал им так же. Тогда его выгоняли из песочницы, а он улетал от них на другую планету.

– Вас называют шарлатаном и мошенником многие именитые физики. Как вы прокомментируете это?

– Вас называют баловнем судьбы и лентяем, сыном крупного промышленника из Цюриха?

– Считается, что ваши теории были позаимствованы у Лоренца и Пуанкаре? Что вы скажите?

Вспышки фотоаппаратов его слепили, сначала он скромно закрывал глаза, и видел небесное сияние, которое не гасло, а наоборот возрастало, и затягивало его к себе. Он почувствовал слабость в ногах, и слегка пошатнулся, так как ему показалась, что он уже летел вниз головой в космическую бездну, куда любил приходить размышлять в одиночестве. Голова его едва заметно стала крутиться по орбите, а фотоаппараты все не переставали щелкать, голоса репортеров он уже слышал в отдалении. Так как сам летел в открытом пространстве среди звезд, но глаза его в этот момент открылись публике, но не выражали ничего кроме привычного блаженства и отстраненности. Легкий холод ветерком пробежал по его коже, он почувствовал запах космической пыли, и его пробрала изнутри приятная и слегка пугающая дрожь.

Теперь он смотрел на Землю с высоты Альдебарана, и приятный трепет сердца одолевал его пышным облаком. Здесь все пространство и время человеческое сливались в единое поле, в одной точке – внутри него. Именно здесь он когда-то открыл свою знаменитую теорию относительности, когда пытался сесть, как на коня, на солнечный луч, и вернуться на родную Землю. И когда он оглянулся в сторону, то понял, что соседние лучи, будто не летели с ним вместе, а застыли на месте. Относительно него они были неподвижны, но в том то и дело, что сам он двигался с космической скоростью. И в этом полете голова его кружилась, и наполнялась тем невероятным спокойствием и блаженством, которое он никогда не находил наяву. Солнце же на свою близость казалось ему не горячим, а наоборот прохладным и вдвойне приятным.

– Господин, Эйнштейн! – Послышался вкрадчивый голос за его спиной, который отличался от других голосов доброжелательностью и услужливостью. – Господин Эйнштейн! Вас уже ждут в тронном зале, для вручения премии, все гости уже собрались. – Это говорил швейцар при королевской ратуши. – Пойдемте со мной, я вас провожу, а то все уже вас заждались. – В 10 часов начнется уже церемония. – Он поднял руку и посмотрел на циферблат часов, стрелки на котором крутились в обратную сторону. Швейцар не мог отстранился, – неужели сломались!, но почему тогда стрелки крутятся в обратную сторону, – этого просто не может быть!. Первый раз его часы показывали столь странную аномалию вблизи неопознанного объекта.

Незнакомый голос швейцара возник возле уха ученого и пробудил в миг Эйнштейна, эти звуковые колебания вызвали высокое космическое цунами, которое снесло от него вдаль все планеты и звезды. Он стал просыпаться, а космос его отторгать, будто выталкивал на поверхность пробку со дна океана. Он стал медленно возвращаться в действительность, голоса репортеров становились громче, а блаженство внутри все меньше. Стрелки часов на часах швейцара стали замедляться. Голова переставала кружиться. Эйнштейн обернулся и увидел швейцара, стучавшего по своим наручным часам пальцем. В воздухе что-то повисло.

– Здравствуйте. – С большим почтением и даже нежностью обратился к нему ученый. – Куда вы говорите нужно пройти? Не могли бы вы меня проводить? А то я тут заблудился. Я был бы вам очень признателен.

– Да, да! – Встревожился швейцар, и был немного польщен такой любезностью. – Прошу за мной.

От лавины вспышек и назойливых вопросов, ему пришлось тут же зажмурить глаза, и скрыться в вестибюле ратуши, куда вход репортерам был строго запрещен. За его спиной закрылись стеклянные двери, через которые все еще доносился шум прессы, будто кто-то перебирал старый чулан, и высыпал на пол то один чемодан, то другой. Он чувствовал, как не упуская внимания, его спину и затылок жгли десятки пронырливых лучей фотокамер. Голоса их через стекло звучали так же беспомощно как крики рыбок в аквариуме. Они с бешенством стучали кулаками по толстому стеклу вестибюля, который был заблокирован от их прохождения. Швейцар у входа закрыл перед ними двери, в то время как, ученый маленькими шажками похожими на пингвина, уже направлялся к старинному портрету возле большой двери.

Эта была походка уставшего от внимания человека, которого вернули с другой планеты на Землю. Космическая пыль еще блестела на его ресницах. На полпути его догнал запыхавшийся швейцар и взяв аккуратно за локоть, направил в другую сторону: «Прошу вас, сюда господин Эйнштейн». Ученый податливо развернулся и поплелся за провожатым, который явно шагал шире и быстрее его. Швейцар не мог поверить, что этот неуклюжий и постоянно теряющийся в пространстве простачок, мог своими теориями перевернуть жизнь миллионов людей, в том числе и его. Кто бы мог подумать, что такие люди когда-либо станут популярными, ведь сам он, будучи в школе самым успешным молодым человеком, просто их не переносил на вид, за их отстраненность и мечтательность. А сейчас ему приходиться с таким сюсюкаться и вести его с почтением за руку на церемонию вручения Нобелевской премии.

Зал был полон людей, все были во фраках с бабочками и черных костюмах. Все общались друг с другом, элегантно и высокомерно, подняв подбородки, и значительно кивая ими в знак согласия. Гул стоял на весь огромный зал, потолки были крайне высокими, и напоминали римский амфитеатр. Шаг ученого замедлился, ему показалось, что он снова попал в общество, похожее на то, которое только что удалось избежать. Будто репортеры перебрались теперь в этот зал, и уже сидя на своих местах ждали его. Пока он шел к трибуне, он физически чувствовал на себе острые аристократические взгляды, будто его пиджак мялся от их прикосновений. За его спиной слышались громкие перешептывания на разных языках мира, некоторые не стесняясь показывали на него пальцами, иногда он слышал привычный и ехидный смешок, который преследовал его с самого раннего детства. Эти утонченные аристократы смеялись над его неуклюжей походкой, сутулой научной спиной, неряшливой прической, и безмятежным детским лицом.

Он казался им забавным и немного чокнутым профессором, случайно открывший свои теории во сне. Все это было для него не ново, и ко всему этому он давно уже привык, но каждый раз когда его разглядывали со всех сторон, он чувствовал себя так, будто шел по горящему мосту над озером, кишащем крокодилами. Все эти сплетни и презрительные взгляды, были для него слишком земными и грязными. А он давно чувствовал себя человеком космоса, человеком другого мира и других планет, и это его всегда успокаивало. Он поднял взгляд на потолок и увидел нависшие гроздьями звезды и космическую пыль. Еще несколько ступенек и он стоял уже у микрофона, и разглядывал эту толпу с пьедестала. Несмотря на все прошлые обиды и комплексы, он был рад такому случаю, когда они его слушали, и даже прислушивались. Он ждал, когда шум в зале затихнет, но они не обращая внимания на него, все продолжали перешептываться. Он смотрел прямо на самых шумных и громко говорящих, и молчал невинно улыбаясь.

– Добрый день, уважаемые дамы и господа. Я рад, что вы меня пригласили на эту церемонию и вручили такую желанную для каждого ученого награду. Я понимаю, что в этот важный момент я должен что-то сказать очень важное. Но я не подготовил для этого ни одной записи, поэтому буду говорить то, что во мне присутствовало изначально. Исходя из того, что большая часть собравшихся тут, это мои коллеги ученые, я хотел бы поднять вопрос о методологии познания окружающих нас истин. Я расскажу вам то, в чем был уверен с самого раннего детства: – Он сделал театральную паузу, разглядывая зал по кругу, а затем продолжил. – «Воображение важнее логики, потому что логика конечна, а воображение ничем не ограничено». – В зале раздались единичные аплодисменты, но тут же от смущения толпы затихли.

Лица зрителей выражали равнодушие, по ним было видно, что внешний вид выступающего не вызывал в них ни уважения, ни восхищения. Они заведомо отдалялись от него, хоть они и сидели совсем близко. По их глазам было видно, что они улетали от него на космические расстояния, – далеко за пределы этого зала.

– Именно благодаря воображению я открыл те законы, которые скрыты от наших глаз. При этом, под логикой все мы понимаем только набор букв алфавита, определенных слов, цифр и формул. В то же время, наше воображение представляет собой бесконечный простор образов и ассоциаций с видимой реальностью, переплетающихся друг с другом различными связями. – Он замолчал, оглядывая зал, который иступлено молчал. – Но не всегда все, что понимает воображение, можно выразить с помощью слов или цифр, и это важно признавать до того, как мы пытаемся это сделать. – Он прокашлялся. – Если человек мыслит словами, то он уже не сможет мыслить дальше этих слов – пределов своего словарного запаса, то есть он ими будет ограничен. Если мы отталкиваемся от слов и цифр, то ими мы и закончим, то есть придет туда же откуда ушли. Если же ученый будет мыслить образами, то его образы и выводы ничем не ограничены.

В зале включили дополнительный свет и внезапно голос выступающего стал громче. Видимо техники поправили оборудование или подключили новое. Слышно было, как дышит ученый, словно лодка на волнах. Вдалеке у самого выхода он заметил швейцара, который его сюда вел. Тот стоял прислонившись к двери, охранники этой церемонии его выпроваживали, а он показывал в мою сторону, и что-то объяснял им. Свет ламп над выступающим, летел не по прямой как обычно, а какими-то кривыми зигзагами. Звук его голоса, разносящийся из динамиков, так кружил по залу, задерживаясь лишь почему-то у потолка. Именно поэтому некоторые зевая, смотрели наверх, и двигали ногами перед собой, будто они хотели уйти.

– Люди часто используют простые слова, причем слова из низших категорий, чтобы воображение более высоких категорий стало ненужным и не нашло оптимальное решение. Тот, кто думает словами, чаще всего имеет описательный характер мышления. Такой человек часто много говорит о себе, и совсем ничего не понимает об окружающих его вещах. Тот, же кто мыслит образами, обычно выходит далеко за пределы собственного восприятия, и даже того поля, которое он видит или слышит сейчас, или видел или слышал когда-либо. Если бы я в детстве не задался вопросом, «а что я увижу, если оседлаю солнечный луч», то я никогда бы не сделал столько открытий и переворотов в физике. Ведь взрослые так не ставят вопросы.

Кто-то в конце зала захлопал, но когда стали на него оборачиваться, он тут же умолк, и снова наступила шипящая тишина. Это шипели динамики колонок на полу и моргал свет в бледных лампах на потолке. В этой тишине Эйнштейн чувствовал осколки древних метеоритов внутри каждого из слушающих, которые торчали из них с разных сторон, как шипы розы из подо льда. Их глаза щурились от прерывистого света, они привыкли только разрушать гармонию и пропорциональность этого мира. Они сидели как привязанные к цепи псы. В зале все прямые линии искривлялись, свет превращался в сухие ветви, а редкие невнятные голоса – в крики за стеной. Росло ожидание чего-то и оно поднималось, как пузыри под водой наверх.

– Нужно принять во внимание, что невидимое нельзя объяснить с помощью видимого. Большинство людей мыслят только своим словарным запасом, их мысли и все выводы, исходят только из доступных им слов. Соответственно уровень их ума зависит от их словарного запаса. Лишь немногие способны мыслить безымянными и неизвестными образами, и только потом искать им словесное объяснение. Китайский философ Лао Цзы тысячу лет назад написал, что «знающий не говорит, а говорящий не знает». И он на мой взгляд знал больше, чем мы сейчас. Знание невозможно объяснить, его можно только вообразить, вот что он имел в виду. Сложно представить, что скрыто от нас, за пределами слов и цифр, это невозможно объяснить с помощью знаков. Слова – только верхушка айсберга, который большей частью скрывается под ледяной водой. Еще неизвестно какого размера мир спрятан от нас за пределами наших слов и цифр. Однако если мы будем продолжать делать выводы только из того, что наблюдаем, то и выводы этого наблюдения будут и дальше оставаться ошибочными. – В конце зала что-то упало, по звуку похоже на толстенную книгу. Но Эйнштейну показалось, что это упал первый камень с потолка, который начал уже крошиться от напряжения, которое возрастало как шар, что надувается от нетерпения и ожидания.

Он с опаской поднял глаза наверх, и увидел как разбегались маленькие паутинки от заостренного потолка по краям, спускаясь струйками по стенам. Отрезанные плиты, как льдинки начали дрейфовать, упираясь друг в друга. Полетела дымом пыль, а вместе с ней и крошечные камешки, которые сыпались между рядов и стульев слушающих, чудом в них не попадая. Но никто не замечал надвигающейся опасности, все сидели неподвижно, их лица ожидали чего-то от выступающего, но его слова почему-то их только раздражали.

– Долгое время человечество считало Землю плоской, пока Н.Коперник не доказал, что она крутится. Этого нельзя было увидеть, об этом можно было догадаться. Нельзя объяснить ребенку, что такое деревянный стул или стол, не объяснив, что такое дерево и деревообработка. Почему же мы сами постоянно ищем ответы только в поле своей доступной видимости. Да потому, что в поле видимого можно найти только последствия, но нельзя увидеть причины – так сказать основы происходящего. Можно объяснить, для чего нужны столы и стулья, но нельзя объяснить, как и откуда они появились только с помощью этих видимых предметов. То есть мы не можем объяснить видимые вещи этими же видимыми вещами. При этом, не зная причину видимых вещей, мы не сможем понять всех возможных последствий от их использования: какую массу может выдержать стул или стол, или как его хранить. Открытие Коперника спровоцировало череду новых открытий, а знание о том, что Земля плоская застопорило развитие человечества. Делая выводы только из наблюдаемого, мы действуем только в наблюдаемом поле, но если мы с помощью воображаемых образов выйдем за рамки видимого, то нам откроется поле понимания, для объяснение наблюдаемого. «И не выходя со двора можно познать мир», – считал все тот же мудрый Лао Цзы. Молодым ученым я хочу посоветовать больше воображать, и меньше искать ответов в словах и цифрах, ведь они всегда вторичны.

Эйнштейн замолчал, тихо откашливаясь в кулак, после чего в зале захлопали все задние ряды, но напыщенные ближние зрители чинно молчали, задрав свои острые подбородки, делая вид, что не понимают о чем он все-таки говорит. Неужели у этого неуклюжего человека могут быть изысканные мысли. Неужели у кого-то могут быть вообще мысли утонченнее, чем у них самих. Их внешний вид должен всем показывать их внутренний мир, манеры и вкус к разговору. А что может знать этот неряха за тумбой? Ведь человек, выглядящий так, как только что вылезший из мусорки бродяга, не может знать что-то умное и красивое.

– Так получается, что мы не понимаем того, что нас окружает, или не знаем для чего оно нужно, пока не поймем причины и основы окружающего. Долгое время люди проходили мимо деревьев, но никогда не подозревали, что это их будущие столы и стулья, пока не начали их распиливать. Так и с мыслями, которые нас окружают: чтобы понять простые близкие истины, нужно сначала понять далекие загадки, которые связаны с ними, либо незримой причинной, либо пропорциональной связью. В мире все либо подобно, либо пропорционально, однако и то и другое может иметь разные внешние формы, но одинаковые внутренние процессы, что и приводит всех нас часто к путанице. Часто похожие внешне объекты мы воспринимаем за подобные внутри, а похожие внутри за похожие внешние, основываясь лишь на аналогии прямых копий. И ошибка эта заключается в том, что мы сравниваем то, что мы видим с тем, что уже видели, а не с тем, что могли бы увидеть. Так получается, что у всего видимого, есть невидимая причина, которая находится вне нашего поля зрения. А люди, ища причину происходящего в поле видимого, и найдя похожий внешне объект, принимают его за причину. Таким образом, человечество сравнивает лишь последствия происходящего, представляя следствие одного явления за причину другого. Но пока не установлены невидимые причины вне поля видимости, проблемы восприятия действительности будут искажены. Поэтому наш мир и не меняется, люди совершают одни и те же ошибки уже тысячи лет, не понимая истинных причин. Нам кажется, что мы поумнели за этот век, но если мы продолжаем совершать все те же ошибки, то это говорит об обратном. Зацикленность на внешнем описательном мире и выразительных словах, привело нас в замкнутый круг множества следствий, с ограниченным количеством причин. Самое интересное и то, что слова создавались для описания одного объекта, но при этом позже стали использоваться для объяснения другого объекта, чем и искажали внутренний смысл и причинность обоих объектов. Слова, и особенно цифры, ограничивают наше понимание реальности. Кхе-Кхе. Простите.

Он поперхнулся, и тут же потерял мысль, словно тонкая нить связывающая его с космосом оборвалась. Он стал вспоминать дорогу по которой шел, но представлялось только темнота и клубы пыли. Кто-то из зала выкрикнул: «Уснул что ли?!» и за этим последовали отдельные усмешки, как звуки совы в глухом лесу. Он почувствовал, как пол стал проваливаться под ним, а ноги скатываться с обрыва. И чем дольше была эта пауза, тем круче становился уклон, с которого он нехотя скатывался. Он стал цепляться руками за все что только мог ухватиться, но ничего не было вокруг. И тут перед ним на горизонте стала всходить Луна, и он тут же почувствовал ее твердый грунт под ногами, и уже под звон своих шагов, спокойно продолжил:

– Ученые все чаще подменяют здравый смысл сложными словами и сложными формулами, предполагая, что если мы их не понимаем, то значит мы ничего не способны понять. Однако на мой взгляд: «Если вы не можете объяснить что-то 5-летнему ребенку, то значит вы сами этого не понимаете». В этом то и вся суть науки, чтобы объяснить сложное, самым простым языком и без помощи цифр. Когда природа создавала наш мир и наш мозг, она не сидела за калькулятором или техническим словарем. Как ни странно, но природа не сухой, запрограммированный на программу робот, а живой организм, который способен чувствовать. Важно понимать то, кто скрывает тайну, а именно что он чувствует, а не то, что чувствуем мы при этом познании. Наука будет топтаться на одном месте до тех пор, пока не сможет объяснить простые человеческие чувства с помощью физической парадигмы. Можно выучить все слова и научиться вычислять массивные уравнения, но это не поможет описать причины, которые не имеют ни постоянной формы, ни постоянного количества. Современные науки все дальше уходят от понимания причин, ко все большему объяснению последствий. Большинство ошибок заключаются в том, что мы опираемся не на их истинные причины, а на следствия других явлений. В итоге мы имеем множество слов и формул, которые объясняют движение друг друга, но не то, что их двигает на самом деле. Из-за невозможности найти истинные причины, ученые придумывают все больше новых слов и новых формул. Если один и тот же объект можно назвать по-разному, значит, мы не понимаем его причин. Тот, кто думает словами – всегда допускает ошибки, поскольку видит только одну сторону, а тот, кто мыслит трехмерными образами – всегда видит полноту и широту происходящих явлений, используя слова лишь в заключительной стадии мышления. То есть в современной науке ученые соревнуются памятью прошлых открытий, а не уникальностью новых.

Он снова внезапно запнулся, переводя дыхание, но на этот раз зал взорвался аплодисментами уже почти наполовину, хлопали с воодушевлением крепкие руки, видимо теперь его слова у многих отразились внутри восторгом. То как он говорил, было не похоже ни на что земное, будто с ними говорил человек из будущего, который прилетел к ним прямо из далекого космоса. Видимо он сказал то, о чем другие только предполагали, но стеснялись сказать вот так открыто и публично при всех – на вручении своей же премии.

– Я уверен в том, что вселенная гармоничная система с невероятно красивой внешней структурой. Абсолютно то, что все законы и явления, связаны друг с другом; ведь по-другому просто быть не может. То, что нам преподносят как хаус и рост беспорядка, за этим на самом деле скрывается не расшифрованный еще нами порядок. Мы научились разгадывать письмена и иероглифы древних цивилизаций, но самую главную загадку не признаем. Я не верю в интерпретацию поведения квантовых частиц, и все последние годы своей жизни посвятил более логичному объяснению новых открытий с помощью понятных явлений и законов. Параллельные вселенные, суперпозиции и многие другие определения до сих пор кажутся мне научной фантастикой, нежели научным обоснованием происходящего. Чем больше происходит открытий в квантовом мире, тем больше возникает вопросов и парадоксов при объединении их со старыми открытиями. В какой-то момент физика, а самое главное постижение всех вещей, пошло не в ту сторону, и сейчас зашло уже так далеко, что при объяснении придется переписывать все учебники и законы физики. Вероятно, неудачи в открытии фундаментальных законов связаны с двумя моментами: 1) строгое принятие только экспериментальных данных, что создает больше пустых мест, чем их заполнения, 2) нежелания объединять свои открытия с открытиями из других научных дисциплин. Отказ от дедукции и редукционизма главное препятствие развития научного прогресса. – Он потер глаз указательным пальцем.

Он говорил, и чувствовал, как шел по неровному грунту Луны, которая была для него роднее Земли, по которой он так и не научился нормально ходить. Его постоянно тянула к углам, будто пространство было искривлено и скатывало его в сторону. Когда же он ступал по поверхности Луны, то ноги его становились крепче, а слова становились увереннее. Каждый узор ее кратеров, наводил Эйнштейна на какие-то глубокие и далекие мысли, которые никогда бы не пришли к нему, если бы он бродил точно так же по Земле. Тогда он понимал, что он человек с другой планеты, и эта планета питала его своей энергией, диктуя ему свои мысли.

– Главная проблема того, что мы не можем до сих пор познать невидимый микромир состоит в том, что мы не правильно уже познали видимый макромир. Не может быть, чтобы природа использовала разные инструменты или принципы при построении квантового, механического и космического мира. Безусловно они едины. В первую очередь, чтобы понять, что их связывает необходимо понять, что в них общего: 1) изменение температуры, 2) давление и плотность, 3) большие и малые тела, и еще многие мелочи, от которых необходимо отталкиваться для объяснения единой теории всего. Все эти несоответствия и совпадения необходимо проверять и пытаться объяснить. Ведь все три мира представляют собой нечто единое и общее, иначе мы не могли бы их наблюдать, а они нас. Очевидно, что это три, а может и два пропорциональных мира, где большое копирует малое, или малое копирует большое, так же как появляются листья на дереве, «по образу и подобию своему». Похожесть многих явлений в природе не случайна, так же как и их парадоксальность. Человек, в этой глобальной системе не просто наблюдатель или ученый, он является частью этих самых законов. Совершенно очевидно, что ключ к разгадке природы вещей заключен именно в человеке, но не в его способность к познанию, а в его поведении друг с другом.

Зал взорвался и захлопал повсеместно, как на концертах популярных музыкантов, никто из зрителей не ожидал такой подробный разбор проблем современной науки, да еще таким простым языком. Этот невзрачный чудак превзошел все их ожидания. Теперь ему рукоплескали и все чопорные первые ряды. Грохот хлопков стучал у него в ушах, и от этого ему показалось, что пространство зала стало искривляться, как вогнутое зеркало. Как множество вогнутых зеркал, лица разбегались в разные стороны, кто на потолок, кто на самый пол. Улыбки их растягивались, и от этого их смех становился только ужаснее. И по мере того, как пространство становилось кривее, тем быстрее казалось движется вокруг него время. Оно бурлило и пенилось, искривляя предметы, стены и полы, превращая их в жирные кляксы на разноцветном холсте.

– Другой проблемой научного прогресса является конкуренция научных идей, без надежды на их дальнейшую кооперацию. Невозможно объяснить весь мир с помощью одной единственной научной парадигмы. Например, до сих пор существует множество противоречий между законами физики и химии. Ученые говорят, а что вы хотели, это ведь две разные дисциплины. Дисциплины то разные, а мир, который они описывают, один и тот же. Мало того, необходимо расширять инструментарий познания с помощью совсем далеких дисциплин. Иными словами, объяснять малое с помощью большого, а большое с помощью малого, а так же проводить аналогии между разными невидимыми процессами. Законы одной науки должны объяснять законы другой науки, а не противоречить им. Суть в том, что пока мы не найдем устойчивую связь между процессами одних научных явлений с другими чуждыми ей явлениями, мы не сможем продвинуться дальше в понимании мира. Иными словами, на данный момент мы собрали достаточное количество противоречивых данных и необъяснимых парадоксов, которые еще предстоит объединить в общую логическую структуру. Сейчас даже физика разделилась, потому что законы квантового мира не сходятся с законами механики, а вместе они не подчиняются законам астрономии. Мы движемся по пути усложнения и запутывания, опять же, чтобы объяснить парадоксальные явления в физике не обязательно использовать достижения физики. Хотя уже сейчас можно сказать, что фундамент большинства известных наук от нас скрыт, как большая часть айсберга находится всегда под водой.

Он почувствовал, что думать ему стало немного труднее, и посмотрев под ноги он увидел пугающую темноту. Теперь он больше не видел кратеров Луны, но все еще чувствовал прочную ее основу, он был все еще на ней, но в незнакомом месте. Это была неосвещенная обратная стороны Луны, на которую он заходил и раньше, но так же как и сейчас не решался уходить далеко. Она его и пугала своей темнотой, и прельщала своей загадочностью. Он чувствовал, что ее грунт скрывает очень много тайн и открытий, к которым он пока не готов, а особенно вся эта еще не просвещенная публика. Поэтому он развернулся и вышел на светлую сторону. Пора было подытоживать сказанное, а то наговорил он уже более чем достаточно.

– Нет смысла накапливать противоречия, ведь сам факт отсутствия понимания, говорит о том, что в какой-то момент наука свернула не в ту сторону, и продолжает идти неправильным путем. Опять же, мы до сих пор рассматриваем явления в физике с помощью подачи ей энергии от наблюдателя, однако сама природа существует без нашего участия. С другой стороны, мы не разделяем поведение холодных и теплых частиц, мы не учитываем разные субстанции сред, не проводим аналогий между всеми теплыми частицами, мы не ищем общих свойств между телами и средами, и не замечаем изменение сред в лабораториях. Со стороны кажется, что мы пытаемся выкопать золото заостренными палками, и вроде яма уже глубока и золото уже поблескивает, но достать его мы никак не можем этими палками. Мы используем те же заблуждения, что и несколько веков ранее. Ученые не видят всей картины мира, потому что представители одной науки не признают достижений другой науки. И с этой точки зрения, мы стремимся к регрессу нежели к прогрессу. Многие доказательства просто игнорируются, а многие заблуждения популяризируются. В любом случае, можно быть полностью уверенным в том, что неопровержимость одного закона должна основываться на доказательствах другой науки, а не той в которой она появилась. Только в связях между разными научными дисциплинами, возможен полноценный прогресс науки. Спасибо, у меня все на этом. Спасибо, что выслушали.

Он слегка поклонился, и над его головой раздался шквал аплодисментов, словно стая птиц улетающих на юг. Воздух над его головой дребезжал, словно пыльное стекло в старой раме как тогда в его детской комнате. Все это разрушало его фантазии, его внутренний мир, который он постоянно пытался скрывать от других, но сегодня почему-то так разоткровенничался, что самому стало стыдно за свою искренность перед чужими людьми, которых он совсем не знал. Он боялся, что они как и прежде смогут разорвать или растоптать его детские игрушки, как это делали другие чужие ему люди. Внезапно он стал собирать идеи, стягивать свои планеты к себе, тушить свои звезды как свечи, чтобы их свет никто не заметил. Но зрители продолжали хлопать, не обращая внимания на его взбудораженный взгляд, который он по-прежнему прикрывал скромной улыбкой, которая теперь всем казалось более загадочной, чем у Моны Лизы.

Сквозь гул он услышал даже отдельные выкрики: «Браво!», «Гений!». Он ожидал любой реакции от этой высокородной публики, но точно не такой. Он их так боялся, но эти надменные люди оказались не настолько испорчены, как ему показалось сначала, по сути, они и не сильно отличаются от него, просто не умеют так воображать. Стоит приоткрыть им глаза, и они становятся обычными ласковыми друзьями. Он медленно поднимал спину, улыбка не сходила с его лица, он пытался разглядеть выражение каждого зрителя: некоторые смотрели на него с восторгом, а некоторые с придыханием. Он добился славы и признания тех, кто глядя на него с отвращением отворачивался ранее. Все они не переставая хлопали ему. Аплодисменты не заканчивались, и он не знал, что делать уходить со сцены и еще что-нибудь сказать.

– Спасибо. – Скромно добавил он в микрофон и зал встал со своих мест и стал еще сильнее хлопать. Лицо молодого ученого покраснело. Это было признание всего мирового научного сообщества. Но он никогда не хотел быть известным, никогда не мечтал об аплодисментах, и о том, чтобы за ним охотились репортеры. Он всегда хотел жить тихо и спокойно в своем вымышленном мире и чтобы его никто не трогал. Теории он публиковал лишь для того, чтобы они оказались полезными обществу, а не его мировой славе. Вдруг ему стало душно от монотонно повторяющихся хлопков, он почувствовал тошноту и головокружение. Он не любил думать о своей популярности, она ему мешала чувствовать себя самим собой. Все, что возвышало его над другими, все это сразу же сбивало его с мыслей, и потому он старался об этом не думать. Он не привык быть лучшим в песочнице, и именно такие, как они заставили его сомневаться в своей уникальности и гениальности, а теперь поднимают его на пьедестал, подбрасывая на руках.

Эйнштейн мысленно махнул на них рукой и стал спускаться с трибуны, зал завыл еще сильнее, выражая свое восхищение, и он потеряв крепость в ногах, споткнулся и упал, да так громко, что звук аппаратуры которую он задел, донесся до самых последних рядов. Зал вмиг затих, все вглядывались в то, что там только что произошло на сцене. Кто-то из передних рядов не выдержал и презрительно засмеялся во весь голос, затем этот смех подхватили уже из задних рядов, и хохот как стихийная волна за волной стал разносится по всему залу, и в нем уже не было ни капли прежнего уважения к ученому. Все смеялись над его неуклюжестью и нерасторопностью во все горло. Многие корчились и хватались руками за живот.

– Наверное, воображал как надо спускаться по лестнице, и забыл переставить ноги! – Донеслось до его ушей очень близко сквозь общий оглушительный смех толпы и громыхание стульев в зале. Земля закрутилась перед его глазами с прежней скоростью, и он снова улетел в свой привычный космос с понятными только ему явлениями и процессами. Голоса и хохот стал успокаивающе отдаляться от него.

### Как управлять памятью


Зачем мне что-то запоминать, если я всегда могу посмотреть это в книге.

А.Эйнштейн


Наука требует совместного прогресса, а как можно о чем-то договориться вот с такими людьми. Наука для них просто хобби или еще хуже развлечение, а не как для него – вся жизнь. Их воображение ограничивается тем, какой галстук или рубашку одеть вечером или что приготовить на ужин, они слишком ограниченные люди для высоких материй. Он лежал и чувствовал запах прелой сырости только что вымытых полов, и битое стекло издевательского смеха, которое сыпалось на него не переставая, никто из них не желал останавливаться. Казалось, что все они пришли только ради этого неловкого и смешного момента, а не ради науки и общего прогресса. За все это время никто не подошел к нему, узнать о его состоянии, о наличии ушибов, или просто помочь встать. Как это было похоже на то, как его в детстве выгоняли со двора.

Он закрыл глаза от наступающей, как когда-то в детстве обиды, и стал медленно улетать в свой далекий космос сквозь миллиарды сияющих звезд вокруг него, но внезапно его полет прервал уверенный и спокойный стук шагов возле его ушей, а когда он открыл глаза, то увидел тщательно начищенные черные туфли большого размера, которые принадлежали очень крупному мужчине, со взглядом добродушного фермера, готового прямо сейчас, разгрести кучу навоза голыми руками. От него пахло дорогим парфюмом и аристократической уверенностью, и успевшего сделать в жизни все, что он хотел как человек.

– Как вы? – Он нагнулся к Эйнштейну, положив руки на пояс, и стал тщательно разглядывать его на наличие ушибов. Его голос раздавался как звук музыкальной трубы. Все в нем говорило о крепком здоровье. Эйнштейн засмущался от его взгляда, да он и вообще не ожидал, что кто-то к нему подойдет, и намеревался пролежать тут до тех пор, пока все эти задиры не разойдутся, и их вороны не разлетятся.

– Спасибо. Все в порядке, только колено ушиб. Но уже проходит. – Проворчал ученый, почесывая его.

Мужчина нагнулся к молодому ученому, и больше всего его поразила добрая улыбка на лице упавшего, которая совсем не выражала ни обиды, ни разочарования от случившегося. В его глазах отражалось комета Галлея. Мужчину столь уверенного и крупного сложения передернуло от этой невидимой силы лежавшего. Казалось, что это не он упал и был высмеян обществом, а это они были высмеяны его равнодушием.

– Хорошо. Знаете, мне очень понравилась ваша лекция о необходимости развивать научное воображение. Я согласен с вами с первого до последнего слова. Ранее я не встречал такой подход среди ученых, хоть и сам разделяю его полностью. Все просто зациклены на формулах и прошлых открытиях. Мне тоже кажется, что наука застряла в груде цифр и определений. Позвольте представиться, – Эрнст Резерфорд. – Он протянул свою крепкую широкую ладонь, в которой Эйнштейн увидел отражающиеся альфа-частицы, которые тот в свое время открыл. Долгое время его работы были образцом творческой мысли для Эйнштейна.

– Очень приятно, с вами встретиться. И познакомиться лично. – Стал спешно отряхиваться и вытирать об пиджак свою ладонь, прежде чем протянуть ее такому легендарному ученому, открывшему строение атома.

Резерфорд поднял его за ладонь, и не спеша стал вести к выходу, под уже беспорядочные выкрики с разных сторон, некоторые на них презрительно оглядывались, мол, нашел себе такого же чокнутого друга.

– Не обращайте на них внимание, это не ученые. Многим из них титулы и награды подарили их родители. – Стал успокаивать Эйнштейна его новый друг, придерживая того за локоть. Он старался поспевать своими маленькими шажками за широким размахом ног Резерфорда. – Когда я был молод, помню они меня так же встречали. Они завидуют и высмеивают всех, кто может быть умнее или в чем-то лучше их.

Эйнштейн шел молча, не веря такой встрече, его кумир молодости, был так близко с ним. Он разглядывал каждую черточку на его лице, каждую складку на его пиджаке, и пытался понять из чего состоят гении.

– Я знаком с вашей работой о свето-эффекте, которая меня поразила до глубины души, и чем-то сразу мне напомнила мой подход, сначала общее, а потом частное. Установив один факт, нужно им объяснить что-то общее, а потом уже несколько частных явлений, чем просто одно из частных явлений. Вы меня удивили.

– Спасибо. Я учился по вашим работам. Раньше я знал их буквально наизусть. – Тихо сказал Эйнштейн.

Они вышли из душной ратуши, и гул автомобилей накрыл их уши, больше они не могли общаться. Молодой ученый уже шел без поддержки, слегка хромая на одну ногу и едва поспевая за великаном, который на него постоянно оглядывался. Они перебежали улицу и зашли пустое кафе с красной нарядной крышей, помещение было пустое, но как только дверь за ними захлопнулась в подсобке послышались шаги. Они заняли столик у окна, сев друг напротив друга, ожидая прихода официанта.

– Ну что же, давайте знакомиться. Про меня вы наверное все знаете, уже много книг было написано без моего ведома о моем творческом пути из Австралии в Англию. Думаю, вы их тоже читали. – Он широко улыбнулся, потом добавил. – А если не читали, ничего страшного, это даже к лучшему, потому что наврано там больше половины. Эти биографы цепляются не за факты, а за домыслы, которые фактами не являются. Им главное продавать сенсацию, на основе своего воображения, за это я к ним так лоялен.

Эйнштейн со вниманием слушал гремучий голос великана, заглядывая ему в глаза, пытаясь разглядеть масштаб его мысли и научных предположений, которые он ценил в людях больше всего.