Веселая жизнь
Мария Ларкина

Корректор Диана Давлетбердина

© Мария Ларкина, 2023

ISBN 978-5-0060-4572-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рассказы

Пусть будет тебе счастье

Вера смотрит в окно, облокотившись на подоконник, ждет мужа. Сварила борщ без капусты. Капуста была. Но сгнившая. Вера давно обратила внимание на мошек, кружащихся возле шкафа, но почему-то побоялась туда заглянуть. А сегодня появился гнилостный запах. Потому пришлось достать пакет и, сжав нос, вынести его на улицу. Пакет полетел в мусорный бак, а оттуда на волю ринулись сотни мелких мошек, одна из них чуть не угодила Вере в глаз…

Вера сидит в окружении кактусов. Они достались ей от старушки-соседки, что умерла прошлой зимой. Вера пришла на похороны и увидела подоконник в мохнатых колючках. Кактусы родственники хотели выбросить, но Вера забрала их себе.

Муж не идет. И Вера не знает – хорошо это или плохо. Скорее – уже все равно, ждет по привычке. Так она ждала маму в детском доме. До последнего. Приходили какие-то люди, смотрели на нее и даже играли с ней. В каждой женщине она видела маму. Но несостоявшиеся родители уходили и не брали Веру с собой. А однажды все же мама пришла. Ее звали Нина Павловна. Она грустно, жалостливо смотрела на Веру, как собачка с картинок из детдомовской книги. И еще она была большая, мягкая и часто обнимала ее. Она сказала воспитателям, что они – попробуют. Вера тогда не поняла, что они хотели попробовать, но ее взяли в семью.

Нину Павловну Вера сразу начала называть мамой Ниной, а ее мужа боялась – и папой не называла. Он был странный, часто сердился и говорил: «Зря мы это все задумали».

С мамой Ниной весело было играть во врача. Вера надевала сшитый из белоснежной ткани халатик, открывала купленный специально для нее чемоданчик доктора – и начиналось… Грузная мама Нина ложилась на кровать и клала на лоб мокрый платок, она жаловалась на температуру и кашель. И Вера пыталась ей помочь. Она помнила, врачи часто бывают с очками. И однажды взяла очки мужа Нины Павловны.

– Какое ты чудо, Верочка! – воскликнула та, увидев строгого врача в очках.

Очки случайно слетели с носа и разбились. Мама Нина ничуть не расстроилась, а вот ее муж был в бешенстве.

Вера сидела в детской и до нее доносились голоса:

– Я не готов быть отцом, как ты не понимаешь!

– А я хочу быть матерью!

– Вот и живи с ней одна!

– Одной мне ее не дадут, нужна семья.

Потом была тишина. И всхлипы мамы Нины: «Валерочка, не оставляй меня, я сделаю как ты захочешь».

Уже снова в детском доме Нина Павловна плакала и говорила Вере, что хотела бы жить с ней, что считает ее своей дочкой, но «папочка», ее муж, против, он пока не готов. Она говорила еще много чего, но Вера не слушала, просто плакала и зарывалась в волосы мамы Нины, будто хотела в них запутаться и остаться с ней навсегда. Нина Павловна еще приходила. Пару раз. Принесла апельсины и игрушки, а еще – золотую цепочку с кулончиком. И сказала: «Он приносит счастье, когда-нибудь ты подаришь его своей дочке – и она тоже будет счастливой». Больше она не приходила.

Когда Вера вышла из детского дома, ей дали вот эту квартиру на первом этаже сталинки. И сейчас она сидит тут, возле окна – и ждет мужа. А на груди висит цепочка с кулончиком. Кулончик в виде ангелочка с крыльями. Выражения лица не разобрать. Но есть в его фигуре что-то одухотворенное: хрупкие плечики, маленькие ножки и золотые крылышки.

Вера смотрит на него и думает, что когда-то он принесет ей счастье.

Как только Вера устроилась на работу в детский сад уборщицей, решила найти мать. Нашла. Ее тоже звали Нина. Только она была худая и с перегаром, говорила хриплым голосом и без конца курила.

Жила она в бараке в отдаленном районе города. Мать все повторяла: «Это я не по своей воле, солнце, это я не по своей воле»… Еще рассказала душещипательную историю – как родила в пятнадцать непонятно от кого. И это было вранье, ведь матери было уже много лет, она была старая. Потом Нина поинтересовалась, не будет ли Вера платить ей алименты, ведь матери надо помогать на старости лет. Вера молчала. И та попросила ее хорошенько подумать, а еще попросила у дочери двести рублей на хлеб. Вера дала. А потом пошла домой и рыдала полночи.

Еще будучи в детском доме, Вера переписывалась с заключенными. А какая разница – детский дом или тюрьма?

В большинстве своем все «ухажеры» были примитивные. И только Валька писал хорошо.

Он называл ее маленькой. До него всегда и везде она чувствовала себя чужой и ненужной, а вот когда стала получать от него письма, ей показалось, что не зря подарила Нина Павловна ей ангелочка на цепочке. Письма были пронзительно нежными. Вера вскрывала конверт и, читая, не могла понять – как мог такой человек оказаться в тюрьме.

Он писал, что ни в чем не виноват, и она верила каждому слову. Осужден он был за убийство.

После встречи с матерью Вера поехала к Вале на зону, выходить замуж. На первую свою зарплату купила простенькое белое платье и фату. До этого видела его только на фотографии. В жизни он был достаточно груб и не называл ее маленькой, а только Веркой.

Он сказал, что для быстрого освобождения надо, чтобы у них родился ребенок. И Вера забеременела. Привезла справку. А через три месяца Валю выпустили.

Он стал таскать в Верину квартиру своих старых друзей – они пили до утра, не обращая внимания на Верины истерики. Но потом стало все равно. Внутри девушки зародилась жизнь.

Валя, хоть и много пил, работал, точнее, калымил где-то. Иногда пропадал на сутки. Но Вера все равно была счастлива.

– Верка, – кричал Валя, приходя с очередной шабашки, – жрать есть чего?

– Есть, Валюш, иди руки помой, садись.

– Еще руки мыть… Ты еще заставь салфетку на шею завязать, тебя как будто не в детском доме воспитывали, а в учительской семье…

– Кстати, – говорила Вера, смеясь, – Нина Павловна была учительницей.

– А, эта тварь, что сдала тебя обратно? – спускал ее с небес на землю Валя.

Вере становилось неприятно, но она оправдывала его. «Это он для того так говорит, что ему за меня обидно».

На шестом месяце Вера узнала, что ребенок погиб в утробе.

Сидя перед окном, она вздохнула. Вспомнила, как акушерка положила дочку в ткань и отнесла куда-то. Даже не показала… Вера похоронила ее на городском кладбище и назвала Ниной. Валя на похороны не пришел – уехал на шабашку. С тех пор он стал пить больше. Однажды пришел домой после очередной попойки и ударил Веру за то, что она долго не открывала ему дверь. Вера его прогнала. Но потом пожалела. А куда он пойдет? Так и пропадет со своими горе-друзьями, ведь живой же человек, не выкинешь.

Валя все чаще пропадал, а она, приходя домой после работы, сидела тут со своими кактусами.

                                      * * *

На детскую площадку вышла женщина с девочкой. «Наверное, бабушка», – подумала Вера. Девочка села в песочницу, и бабушка протянула ей красное ведерко. Они о чем-то разговаривали.

Вера вспомнила, как они с мамой Ниной сажали в горшки цветы. Сначала они купили их на рынке – сиреневые хрупкие бутоны. Они были высажены в пластиковые стаканчики – там им было тесно. Вера и Нина Павловна во дворе накопали для них земли. Дома они аккуратно стали высыпать в желтые горшки землю.

– Малыш, теперь вот так, – показывала Нина Павловна, – аккуратно берем наш цветочек и тихонько отправляем в землицу.

Вера маленькой ладонью приглаживала землю, чтобы цветок стоял в горшке. Цветы прижились. Но однажды муж Нины Павловны, поругавшись с ней, выбросил их в окно… Горшки разбились, а цветки помялись. И больше расти не хотели.

«Хорошо, что у меня только кактусы», – с горечью подумала Вера.

В дверь позвонили, она пошла открывать. Пришел Валя. Он молча прошел на кухню. Она налила в тарелку борщ.

– А где капуста? – удивленно спросил он, отправив две ложки в рот.

– Умерла, – задумчиво ответила Вера.

– Ты мне тут чушь не городи, где капуста? – возмутился Валя.

– Ну нет капусты, испортилась…

– Вечно у тебя все портится… – раздраженно сказал Валя и достал бутылку.

– Рюмку давай.

Она достала из серванта рюмку.

– Верни тогда деньги мне за капусту, которую я, между прочим, покупал, мать твою! – раздраженно сказал он.

– Верни мне того, кто писал мне письма из тюрьмы, – неожиданно ответила Вера.

– Письма? – истерически засмеялся он. – Так это не я писал, у нас там один мужик сидел с нами, прям ученый такой, так вот… Мы это, его за сигареты просили девкам письма писать. Вот он и писал… Ты, Верка, будто не в детдоме воспитывалась, дура совсем…

Вера посмотрела на него внимательно.

– А чего смотришь, я и писать-то толком не умею…

Вера сжала кулаки. Она вышла из кухни и пошла в прихожую.

– Ты за капустой? – спросил Валя, наливая себе стопку.

Она ничего не ответила. Вышла на улицу и села на скамейку возле играющей в песочнице девочки.

Бабушка восторгалась куличами внучки.

Вера сняла с шеи цепочку. «Что, если подарить, отдать этой девчонке ангелочка мамы Нины? – подумала она. – Может, кончится тогда мое проклятие?»

Вера сжала в руке кулон, а сердце ее заколотилось. Отдать – и все… Вера вспомнила Нину Павловну и ее последние объятья.

– Нет, – прошептала она.

– Вы что-то сказали? – обернулась на нее бабушка.

Вера покачала головой. Она встала и отправилась к своему дому.

Милость Божья

В маленьком городке, где жила Александра Федоровна, врачей было немного, а сына показать доктору было необходимо. Вот и поехали они с Яном в столицу.

По дороге он что-то бубнил себе под нос. Рядом сидящие пассажиры смотрели на них с презрением, но Александра Федоровна только улыбалась – привыкла к тому, что на них часто обращают внимание.

Ян родился и, казалось, был обычным ребенком. Мать назвала его так, потому что прочитала где-то, что имя это обозначает милость Божью. Мальчик даже в четыре года не заговорил, а потом начал тараторить на своем языке. Врачи констатировали – это задержка развития. Но, когда Ян так и не научился по-нормальному изъясняться, а поведение его из года в год становилось все страннее, заподозрили неладное.

Александра Федоровна отвезла его в столицу. Городской психиатр заключил: «выраженная имбецильность». Муж тогда собрал вещи и ушел…

Родственники все как один твердили: «сдай в интернат». Но Александра Федоровна только крутила у виска – родного сына и в интернат, при живой-то матери?

В свои сорок женщина выглядела хорошо – худенькая, без единой морщинки. Перед новым годом появился у нее ухажер – Савва Леонтьевич, сосед. Красивый был мужчина, высокий, широкоплечий. Приходил в гости. Как-то принес разноцветные тюльпаны. Она выбежала навстречу, обняла. Поставила цветы в вазу. Вышел из комнаты Ян, схватил вазу и на пол бросил. Разлетелись осколки. И бросилась Александра Федоровна к нему с криками:

– Только осколки не трогай, не поранься!

Цветы в угол положила и побежала за веником, собрала осколки и погладила Яна по голове.

– Он у меня хороший, просто цветов никогда не видел.

Савва Леонтьевич посмотрел удивленно.

Сели пить чай. Вазы другой не было, цветы поставили в банку, закрыли на балконе. Ян не давал толком поговорить – то мычал, то чай проливал. В общем, вечер тогда не удался.

– Ты завтра приходи, – шепнула уходящему Савве Леонтьевичу Александра Федоровна, – приходи под вечер, я уложу Яна спать, нормально поговорим.

И Савва Леонтьевич пришел. Чуть слышно прошел он на кухню. Александра Федоровна была в платье с вырезом, накрасилась, сидела тихо и смотрела на него. Он потянулся к ней и поцеловал. Прошли в спальню, закрыли дверь. И тут снова услышали мычание.

– Пусть мычит, – произнес в порыве страсти Савва Леонтьевич.

– Нет, пойду, посмотрю, я же забыла ему ночник включить, – вырвавшись из объятий, сказала Александра Федоровна.

Она открыла дверь. На пороге стоял Ян и плакал.

– Ну что ж ты мой сердечный! – Александра Федоровна обняла его, – пойдем, я тебе книжку почитаю.

Савва Леонтьевич подождал двадцать минут. Встал, оделся, заглянул в комнату Яна. На кровати лежали мать и сын, сын уткнул голову в плечо матери, оба мирно спали. Рядом лежала книжка, горел ночник.

Савва Леонтьевич вздохнул и ушел. Больше не приходил.

Александра Федоровна попереживала, но из головы не выходила фраза, брошенная возлюбленным: «Пусть мычит». Это ведь не теленок – это родной любимый сын, человек.

Новый год провели вместе с Яном, как обычно. Мать напекла пирожков с капустой, приготовила салат и курицу. Сидели перед телевизором и она, смотря на взрослого сына, думала, что никто им больше не нужен для счастья.

                                      * * *

Автобус остановился на конечной. Пассажиры, все так же неодобрительно поглядывая на Яна, стали выходить. Александра Федоровна пропускала их вперед. К концу дороги сын начал нервничать, и мать боялась, что он в который раз станет размахивать руками, дергаться и может задеть кого-нибудь. Но обошлось.

Вышли. Александре Федоровне казалось, что стоит сейчас свернуть с дороги, уйти в глубь города, как тут же заблудишься. Она не понимала, почему из крохотного городка все бегут сюда, в столицу.

– Ты глянь, Ян, сколько всего вокруг! – потянула она за рукав сына.

В ответ сын промычал: «МММ».

– Есть хочешь? Так давай зайдем.

Ян был толстым и неуклюжим. Он протиснулся в дверь кафе и, как мешок с картошкой, плюхнулся на диван.

– Готовы сделать заказ? – послышался приятный женский голос.

Ян посмотрел на девушку, оскалился и стал хлопать в ладоши.

Официантка с опаской посмотрела на него.

– Нам суп, картошку с гуляшом, хлеб и чай, – спокойно произнесла Александра Федоровна и мягко взяла сына за одну руку.

Он положил ладони на колени и стал бить себя по ним.

Через десять минут Ян уже открывал рот, а мать кормила его с ложки.

Она смотрела на него ласково. Если с его подбородка начинали стекать капли супа, вытирала их салфеткой. Александра Федоровна вспоминала его маленьким. И от этого становилось тепло на душе.

Ян снова замычал.

– Тигренка дать?

– МММ

– Давай, давай его вытащим, – она достала из сумки потрепанную плюшевую игрушку.

Дело в том, что эту игрушку когда-то Яну подарил отец, и с тех пор он с ней не расставался. Однажды Александра Федоровна решила постирать тигренка, Ян тогда всю стирку голосил, плакал и истерил. С тех пор он практически не выпускал ее из рук.

Ян прислонился губами к тигренку, поцеловал его.

                                      * * *

Клиника была просторная, на стенах висели картины. Ян и мать шли по коридору, как по галерее.

Кабинет врача. Они вошли.

– Ян, рад видеть, – сказал маленького роста мужчина в очках и протянул руку.

Ян захлопал в ладоши.

– Присаживайтесь. Рассказывайте, как дела?

Врач раскрыл перед собой карточку.

– Все бы ничего, доктор, но дерется он в последнее время, – опустила голову Александра Федоровна и показала синяк на руке.

– Значит, препарат надо менять, – задумчиво произнес доктор.

Он написал что-то на бланке и отдал его матери.

– Теперь возьмите направление на МРТ в регистратуре. Ну, Ян, пока.

Они вышли из кабинета, быстрым шагом направились к окошкам регистратуры.

– Распишитесь тут и тут, – сказала медсестра.

Мать стала искать ручку. Столпилась очередь.

Через несколько секунд мать повернулась – и не обнаружила на месте сына.

Она забежала в кабинет к врачу: «Ян не у вас?»

– Нет, – пожал плечами доктор.

Александра Федоровна кинулась по коридору и стала открывать двери, спрашивая, нет ли там ее сына. Но его нигде не было.

                                      * * *

В отделении полиции попросили написать заявление. Александра Федоровна обзвонила все больницы. Оставалось позвонить в морг. Но делать этого она не хотела. По изнеможенному лицу текли слезы, руки тряслись.

Полиция начала искать ее мальчика, но надо было возвращаться домой, там осталась собака.

Она ехала в автобусе, прислонившись головой к стеклу.

– Вам нехорошо? – спросил седовласый мужчина.

Она не ответила. Закрыла глаза. Вспомнила Яна, как он ехал с ней в столицу, как переживал. Это она во всем виновата…

                                      * * *

Она пришла домой, рухнула на диван и горько заплакала. Вспомнила, как был Ян маленьким, лет шесть, и как пришли они на детский день рождения, никто из ребят тогда с ним играть не захотел, только дразнили. А Ян ничего так и не понял. Только ходил взад-вперед и раскачивался. Забрала его, привела домой, закрылась в комнате и долго плакала. А Ян в это время нашел на кухне таблетки и съел всю пачку. Их увезли в больницу. И тогда, тогда мать поняла, что нельзя оставлять его одного никогда. И нельзя себя жалеть.

И ведь оставила, снова оставила, в его двадцать лет.

Александра Федоровна зашла в ванную, закрыла дверь, посмотрела на две зубные щетки, подумала: где теперь ее мальчик? Бродит где-то среди толпы? Или упал где-нибудь в лесу и замерз? А может быть, злые люди его убили?

Раздался телефонный звонок. Дрожащими руками она нажала на кнопку.

– Это, наверное, ваш сын с тигренком? Мы нашли, по описанию на вашего похож, – звучал голос.

– Мой! – завопила Александра Федоровна.

Она не помнила, как доехала до города, как прибежала в отдел полиции. Перед ней стоял Ян в испачканной куртке, с тигренком в руках.

Александра Федоровна обняла его. Потом стала обнимать работников полиции.

– Как вы его нашли?

– В отделение позвонила старушка и сказала, что на остановке стоит похожий по описаниям на вашего сына мужчина.

Александра Федоровна упала на колени:

– Спасибо, родные, спасибо!

– Ну, что вы, – сотрудники стали поднимать ее с колен. – Все разрешилось…

                                      * * *

Маленький город только проснулся, а Александра Федоровна и Ян уже спешат в часовенку – поставить свечку за старушку, которая спасла их жизни.

Любить сильно-сильно

Темное утро понедельника. Оно всегда темное в это время года. Сережа просыпается ровно в семь. У него нет мобильного телефона или будильника, но ровно в семь надо разбудить и братишку Эдика и отвести его в садик. Мама вчера так и не пришла, опять где-то гуляет с друзьями…

В свои одиннадцать Сергей выглядит старше. Он сильно сутулится и кажется, что на детской спинке скоро появится горб. Учителя в школе постоянно твердят: «сиди прямо», но куда там, не получается.

Братишка Эдик каждое утро встает с трудом, даже в выходные. У него что-то с нервами. По крайней мере, так говорит мама. Он много плачет и у него постоянно болит живот. День, когда он родился, Сергей помнит до сих пор. К матери пришли трое друзей. Сидели, что-то пили из разноцветных бутылок и пузырьков. А потом мама завопила: «Воды отошли». Из нее и впрямь полилась вода. И Сережа испугался. В доме не было телефона, и вызвать скорую они не могли. Потом мама заперлась в ванной, ее долго не было. Вышла она с окровавленным полотенцем, из которого торчала голова Эдика. Кто-то из друзей тогда сказал: «Надо бы тебе в больничку». Мама выпила что-то из стакана, вытащила из шкафа простыню, завернула туда Эдика – и все они ушли.

В ванной все было залито кровью, и Сережа долго оттирал ее, но кое-какие пятна все же остались. Он сидел один в квартире и думал, что мама, наверное, умерла – ведь нельзя потерять столько крови и выжить.

Но мама пришла через три дня. У Сережи уже как раз закончилась еда, так что пришла она вовремя. Сказала, что надо отметить рождение сына и снова позвала друзей… У Сережи же в тот вечер был пир: кусок колбасы и батон белого хлеба. Значит, он тоже отметил рождение брата.

Сережа помнил, что, впервые подойдя к маленькому Эдику, вдруг подумал, что тот похож на котенка. Однажды они шли с мамой по рынку и увидели, что в коробке у старушки лежит котенок. У него слезились глаза и он пищал. Тогда они дали старушке сто рублей и принесли его сюда. Но он прожил всего неделю и умер. Он был такой же худой, как Эдик – и такой же беззащитный, и пил молоко. Тогда Сережа решил, что сильно-сильно любит Эдика.

Сережа любил и маму. Когда приходили друзья, она подзывала его, обнимала, плакала и рассказывала, как любит его. Но когда друзей не было, а особенно в дни, когда она ходила на работу, она становилась злой и сердитой. И тогда Сережа уже не понимал, так ли сильно он любит свою маму. И от этого он тоже начинал злиться.

Эдик лежит на грязном матрасе и сопит. У него насморк, но деваться некуда, надо вести его в садик. Сережа трясет его: «Вставай, вставай, говорю, мне еще в школу топать».

Но Эдик спит и не откликается. Тогда Сережа идет в ванну. Он держит руки под струей воды, а затем возвращается обратно в комнату. Сережа прикасается мокрой ладонью к щеке Эдика. Эдик открывает левый глаз и начинает истошно орать. Сережа вздыхает и спихивает его с матраса. Он делает это неаккуратно, и братишка падает на пол. От того слез становится больше, а крик заполняет их серую комнату.

– Пойдем, ну пойдем же, – говорит Сережа сквозь зубы. В такие моменты, по утрам, он не знает, любит ли сильно-сильно Эдика, потому что тот капризный.

Кое-как собрав брата, он приносит с кухни теплый чай:

– На вон, попей, а то на улице мороз…

Эдик делает несколько глотков, всхлипывает, закашливается.

– Не торопись, а то прольешь, – строго говорит Сережа. Он смотрит в окно. Напротив – грязная дорога, по ней туда-сюда проезжают машины. Они мелькают, пропадают из поля зрения. Мамы все нет. Он прислушивается. А вдруг она не дошла до квартиры и, как в прошлый раз, прислонившись к стенке, спит? Он выходит в подъезд. Тихо.

Сережа снова вздыхает. Он одевает Эдика. С трудом протискивает его ноги в болоньевые штаны. Потом начинается долгое мучение с курткой. Замок барахлит, но все-таки поддается. Он нахлобучивает на братишку шапочку. Эдик кое-как надевает ботинки.

– Ну что, пошли?

Они идут в сторону садика. Эдик бредет неторопливо и на все отвлекается.

– Идем, говорю, чего палку схватил, – ругается Сережа. Он вспоминает, как когда-то его такого же маленького тащила в садик мама и страшно на него ругалась. И он перестает ругаться. Он снова сильно-сильно любит Эдика, потому что тот похож на него самого.

В школе звенит звонок, и Сережа вбегает в класс. Успел. Начинается урок. Он не слушает учителя, а что-то рисует на листочке. Спрашивают домашнее задание. Сережа уже и не помнит, когда выполнял его в последний раз.

– Афанасьев, спишь, что ли? – спрашивает учительница.

– Извините, я не расслышал… И вообще, я домашку не сделал… – отзывается он.

Сережа знает – учительница добрая, сейчас поругает немножко, да и все.

– Два, Афанасьев… Это что ж такое? Придется твою маму в школу вызывать, – говорит учительница.

При упоминании мамы екает сердце. Звенит звонок.

– Афанасьев, подойди ко мне, – подзывает его учительница. – Ты почему это не делаешь домашнее задание?

– А я пропустил тему, теперь ничего не понимаю, – честно отвечает он.

– А что на тебе одежда драная в последнее время, у тебя все в порядке? – с тревогой спрашивает учительница.

На нее смотрят глаза, полные боли. Сережа хочет промолчать или сказать, что все в порядке, но силы покидают его.

– Мама… – плачет он… – Она ушла и теперь…

Учительница садится за парту и притягивает его к себе.

– Рассказывай, не бойся…

– Она вчера снова ушла с друзьями, а нам с Эдиком есть нечего…

– Так, погоди-ка. И часто она вот так?

Она вытаскивает из сумки бутерброд и протягивает Сереже.

– Мама хорошая, просто она… иногда пьет, – всхлипывает он. – Это я плохой…

– Вот еще глупости… Ты иди пока на урок, а я что-нибудь придумаю.

                                      * * *

Окно их большой комнаты в приюте выходит на палисадник. По дороге туда-сюда проезжают машины. А мамы нет.

– Она умерла? – наконец-то решается спросить Сережа нянечку.

– Нет, она придет, заболела, наверное, просто, – отзывается нянечка, моющая пол. – Ничего, придет, выздоровеет – и придет, – продолжает нянечка.

И однажды мама приходит.

Она обнимает их с Эдиком и говорит, что любит – и обязательно заберет из приюта. От нее больше не пахнет жидкостью из цветных бутылок и Сережа думает о том, что все-таки сильно-сильно любит ее и Эдика.

Филолог

Михаил пьет редко – но если запивает, то не может остановиться. Тогда он лишается работы и некоторое время сидит без денег. Тогда он идет к соседке Даше, миловидной молодой женщине со второго этажа. У Даши есть муж, который с презрением смотрит на Михаила и, скорее всего, говорит жене: «опять этот алкаш…»

Но Даша к нему благосклонна, добра. Она дает нужную сумму, зная, что Михаил отдаст.

– А я ведь в прошлом филолог, даже был заведующим кафедрой, – говорит Михаил в очередной свой приход.

– Так вы – преподаватель, – протягивает Даша… – Аааа, ничего себе. А я – учительница пения. Самая неблагодарная профессия. Дети на уроках не слушаются, кричат. Никак не могу их заинтересовать.

– А вы с ними поете?

– Да… Только что не танцую, – смеется Даша. Из-за ее плеча показывается муж – с видом: «опять этот алкаш…»

– Ну, я пошел, – говорит Михаил и уходит.

Муж Даши – постоянно в командировках. Вот и сегодня уехал. Михаил называет его Карабас-Барабас, из-за того, что у того густая рыжая борода и вид обычно суровый, насупившийся.

Михаил идет отдавать долг. Он спускается на лифте на второй этаж, держа в руках свою книгу. Она была издана пятнадцать лет назад. Тогда он еще писал прозу. Сейчас иногда пробивает на стихи, но денег на издание новой книги нет.

Лифт останавливается – и у Михаила стучит сердце. «А вдруг ей не нужна моя книжка», – думает он. Дверь открывается, и он видит Дашины глаза, полные слез.

– Что случилось? – спрашивает Михаил.

– Проходите, – отвечает она.

Михаил заходит в обставленную со вкусом квартиру и идет вслед за Дашей на кухню.

– Вы курите? – спрашивает она.

– Да.

– Тогда давайте покурим, коллега, – говорит она и выходит на лоджию.

Михаил следует за ней.

Они молчат.

– Вы – филолог, а я – рисую, – внезапно говорит она. – Сейчас покажу.

Она идет в конец лоджии и достает оттуда холсты.

– Изображаю людей, так сказать. Вот, посмотрите.

Даша показывает ему лица незнакомцев. У каждого из них будто отпечаток жизни на лице.

– «Шахтер». «Танцовщица». «Продавец магазина», – читает Михаил названия портретов.

– Я достаю этих людей своими просьбами попозировать, они соглашаются за деньги. Кое-что я пишу по памяти или срисовываю из интернета…

– Выходит, по лицам можно читать профессии, – задумчиво произносит Михаил. – А я недавно в «Пятерочку» устроился администратором.

– Нет, вы филолог, – смеется Даша. – Неужто вы мне свою книгу принесли?

– Как догадались?

– Я же умею читать по лицам… – улыбается она.

– Потом скажете свое мнение?

Михаил собирается уходить, и Даша протягивает ему подарок – картину с радугой после дождя.

– Это вам…

– Я повешу ее в своей серой комнате, – отвечает Михаил.

Работа администратором не приносит Михаилу радости. К тому же, работать надо много и допоздна. А дома его – кроме радуги – ничего не ждет. А потому ему снова хочется выпить. Но он держится. Вдруг столкнется в подъезде с Дашей…

«А что, если подарить ей краски? Скажем, на восьмое марта», – думает он. Но тут же вспоминает ее Карабаса-Барабаса, у которого взгляд: «опять этот алкаш». А кто я? Алкаш и есть…

Но в один прекрасный день встречает Дашу в подъезде, и она зовет его на чай.

– Вы знаете, – говорит она, – какая птица самая красивая?

– Лебедь? – пожимает плечами Михаил.

– Да вы что… Они похожи на гусей с безобразными короткими ногами. А еще орнитологи недавно обнаружили, что не всегда между лебедями есть верность… К чему это я?

– Ну, так кто же из птиц самый красивый? – любопытствует Михаил.

– Розовый фламинго… Они безумно похожи на балерин, не находите?

Она показывает ему свою последнюю работу – розовые птицы, танцующие у моря.

Михаил протягивает:

– Уууххх…

– Нравится?

– Да.

Они пьют чай, обсуждая его книгу, а потом он идет домой, в свою квартиру с радугой. Всю ночь Михаил не может уснуть, но потом в двухчасовом сне он видит, как они с Дашей женятся.

На следующий день он начинает пить.

Через неделю как песок сквозь пальцы исчезают деньги. Но он не идет к Даше – стыдно.

Михаил справляется сам и ждет встречи с ней. Но месяц-два – ни слуху ни духу от нее. Он смотрит на лоджию. Но и там ее нет.

Он выходит с утра на работу и встречает в подъезде мужа Даши, который несет несколько холстов подмышкой.

– Опять ты? – говорит он брезгливо.

– Извините, а где ваша жена? – будто не расслышав, спрашивает Михаил.

– Умерла, под машину попала. А ты долг хочешь отдать? – сурово говорит Карабас-Барабас.

Михаилу становится душно и хочется взять за грудки Карабаса-Барабаса, чтобы потрясти и сказать ему, что так шутить не надо…

Но по его нервному лицу ясно: он сказал правду.

Михаил спускается вместе с ним по лестнице. Карабас идет к помойке и оставляет там холсты, садится в машину и уезжает. Курящий неподалеку Михаил кидается к холстам.

«Танцовщица», «Продавец магазина», «Филолог», – читает он на портретах…

Психбольница

Вчера я выписалась из психбольницы.

Стоит кому-то рассказать, что ты лежишь в больнице с приставкой «психо» – так некоторых людей сдувает ветром. Никто из приличия, конечно, не задаст вопрос: «а ты в закрытом отделении?», «а какой там распорядок дня?» и уж тем более не поинтересуется, какой диагноз. Скорее всего, после этого открытия меня будут сторониться.

Автобус мчит меня в город. Грустно уезжать отсюда.

Психиатрическая лечебница находится за городом – в живописном месте, рядом с речкой. Учитывая, что Уфа – большая деревня, в диспансере даже можно встретить знакомых. На сей раз мне повезло, попалась веселая компания: молодой философ, алкоголик-дерзила и веселые девчонки, страдающие разными неврозами.

Персонал тут разговаривает вежливо и в основном подчеркивает: «Только не нервничайте».

А там, в городе – работа, работа, работа…

– Маша, ты всегда хочешь, как не бывает, – повторяет мне коллега Ступина всякий раз, как я решаю уволиться. А уволиться я хочу из-за хронической усталости, из-за маленькой зарплаты и непомерных претензий начальника. Ступина же – вообще неунывающая женщина. На работе у нас случаются выезды на природу, можно брать с собой мужей. Когда Ступина приезжала со своим, глаза наших сотрудниц сужались от зависти. У нее был накачанный, хорошо пахнущий мачо. Он всегда привозил с собой «Хеннесси», угощал им коллег и укрывал ее плечи пледом.

Правда, полгода назад директор попросил всех сотрудниц явиться на работу с супругами, чтобы оформить какие-то документы. Когда к столу подошел невзрачный и ничем не примечательный мужчина лет 45 и произнес: «Ступин», главбухша два раза переспросила его фамилию… А девушки-коллеги впали в ступор.

Оказалось, что тот мачо был вовсе не мужем Ступиной, а, как она выразилась: «кусочком женского счастья».

И эта Ступина говорит: «Не ной, где найдешь достойную зарплату, думаешь, только у нас такие условия?»

– А где найти счастье? – интересуюсь я.

Ступина пожимает плечами, ведь у нее уже есть кусочек счастья…

Я еду в город, и никто не знает о том, где я находилась. Коллеги и друзья думают, что отдыхала в санатории. Муж, и тот отнесся к моему пребыванию в психбольнице, как к данности – подумаешь, отделение неврозов. Как я достала его своей депрессией!

В современном мире никто не знает, что у тебя бессонница, рыдания по ночам и навязчивые мысли…

А надо бы быть хорошей женщиной, как учили в детстве. Хорошая женщина – это любящая жена, работящая сотрудница, ухаживающая за собой леди… Недостаточно? Так вот она: в офисе и дома, с наклеенными ресницами, с гель-лаком на ногтях и чтением Дарьи Донцовой перед сном. С друзьями ей надо обсуждать миленькие вещицы из «Икеи», а не труды Ницше, ведь это никому не интересно, надо уметь заказать вкусную пиццу в доставке, а не рассуждать о тленности всего сущего, потому что это портит всем настроение.

И, конечно, хорошая женщина не лежит в психушке.

                                      * * *

Надо сказать, что самые добрые люди почему-то попадают сюда. Например, красивая художница Наташа, у которой дома разъярённый от пьянства муж. Наташа считает, что сама провоцирует мужа на пьянки и драки.

– Он ведь такой хороший, когда не пьет, а на прошлой неделе пришел, говорит: «Почему суп пересолила? Влюбилась, что ли?» Я улыбнулась. А надо было сказать «нет»? Или надо было дать ему вместо супа что-нибудь другое? Ну скажи мне, скажи, почему он меня бьет? – пристает она ко всем с вопросами.

У нее жидкие серые волосы, которые она завязывает в пучок, и тонкие, как у балерины, руки. В психушке она акварелью рисует небо в розовой дымке, золотые купола, над которыми кружатся ангелы. Наташа лечится от нелюбви. И от того, что некому сказать про нее: хорошая женщина.

Еще одна юная пациентка – Алиночка, хохотушка, которая сама всех хочет вылечить любовью, от того и болеет. Она почему-то везде следует за мной. Ей семнадцать и у нее анорексия. Алиночку хотели положить в детское отделение, но она попросилась в наше. Она из многодетной семьи. И кажется, что все пятеро детей ее родителей – ее собственные. Ведь она каждые два часа звонит домой – узнать, все ли у них в порядке. А в порядке бывает редко – мать и отец сильно ссорятся между собой, бьют ее братьев и сестер – и Алиночка не выдерживает, снова бежит к унитазу и понимает, что не может дать больше любви.

Я прижимаю ее к себе, убираю волосы и твержу: «Уходи от них, они взрослые, сами разберутся…» А потом думаю: «куда ей уходить?»

Еще тут лечится колоритная Эмма. Вот как раз она считает себя хорошей женщиной. Ей кажется, что у нее есть дар ясновидения и она предсказывает будущее. Я побаиваюсь ее из-за того, что она чрезвычайно груба.

Она хохочет как лошадь и беспрестанно ругается матом. У нее большой рот и кажется, что она вот-вот набросится на кого-нибудь и попытается укусить.

Эмма постоянно говорит про секс и про то, какая она шикарная женщина. У нее муж, двое детей. И нет работы, хотя зачем ей работа, когда есть дар ясновидения.

– Какие вы все тут нытики, бессонница у вас! Берите пример с меня, – говорит она и трогает себя за большую грудь. – Врачи считают, что я сумасшедшая, а я вот точно могу предсказать, что будет в следующем году.

Мужчины из соседней палаты – симпатичный философ и грубоватый краснолицый алкоголик, Дерзила. Дерзила вообще здесь просто так – ему дали срок не пить месяц, а заодно и подлечить нервишки. От алкогольных психозов устала жена, сам он бодр и полон сил.

Философ развлекает остальных вопросами о смысле жизни. Мужчины лечатся от других переживаний – а может быть, хотят стать хорошими мужчинами?

Мы сидим в одной палате. Философ, говоря о Ницше, понимает, что силы его красноречия иссякли, и предлагает вечером сгонять за пивом, на что все, кроме Дерзилы и Эммы, отвечают категорическое: «Нет».

Но после ужина наша компания уже стоит возле пивного ларька. Отделение, в котором мы лежим, открытое – можно спокойно выходить в магазин.

– Надо до уколов-то вернуться… – волнуется Наташка и ее руки балерины трясутся от страха. Она так давно не пила пиво, беспрестанно ходя со своим супругом на его кодировки.

– Пошлите на речку, – восклицает Эмма.

Наша компания пациентов бредет вдоль элитных коттеджей. Красивые постройки заканчиваются и начитаются СНТ.

– А давайте в дом заберемся, прикольно же, – предлагает Дерзила. Все шикают на него: «Мы же не сумасшедшие!»

Из разбитых стекол деревянной дачи видны белые простыни, свисающие с кровати, на столе стоит синий чайник. И мне тоскливо. У меня дежавю. Я вспоминаю бабушкину дачу, где вот точно так же однажды кто-то разбил окно. Бабушка сокрушалась по поводу того, что украли ее советский старый утюг и швейную машинку. Она все повторяла: «Память просто, мне же эта машинка от матери досталась…» Я тогда не понимала, как можно жалеть о пропаже старой машинки.

Именно на даче, будучи семилетней девчонкой, я становилась на стульчик, а родители просили рассказать стишок про цветочек, которому нужно было солнышка… Они хотели, чтобы я стала врачом или преподавателем, была интеллигентной, хорошей женщиной… Особенно папа. А я? Стала бухгалтером, лежу в психушке.

Теперь наш сад перестроен, да и стульчика и надежд больше нет. Может быть, их украл тот, кто разбивает окна на семейных дачах?

Мы выходим к лугу – и перед нами озеро.

– Чур, я в футболке! И не надо пялиться на мои красивые сиськи, когда выйду из воды! – орет Эмма, стаскивая с себя леггинсы.

Дерзила стремглав переплывает на другой берег – и уже прыгает с тарзанки. Ему бы еще крикнуть: «Да здравствует психбольница!»

Наташа пьет пиво и показывает мне розовые цветы, что отражаются в воде – она бы точно нарисовала их нежными. Мы с Алиночкой, которая не выпускает моей руки, решаем залезть в воду.

– Да тут все свои! – орет Эмма. – Чего стесняетесь? Философу ваши сиськи не нужны, он только меня любит, а Тарзан, – указывает она на Дерзилу, – вообще импотент.

Мы входим в воду, и это ощущение похоже на некий запрет, от которого становится страшно и хорошо. Мы – узники больничной тюрьмы, ощутившие свободу!

– Ну, если Анатольевна узнает, – плюется, выходя из воды, Эмма, – всем вам придет трындец… – Философ, дай-ка мне полотенце!

Философ, отвернувшись, протягивает ей полотенце.

Мы движемся в обратную сторону. Дерзила счастлив от того, что пьет «Балтику», Эмма и философ болтают о Шопенгауэре, Наташа вдыхает запах цветов, собранных на лугу. Жаль, их придется выбросить…

Алина забыла о своих горе-родителях. И ей все равно, что намочилась футболка, она даже поела немного чипсов, даже не стошнило…

А я думаю, что стала сегодня немного счастливей…

                                      * * *

Из окна моей палаты я вижу красивый палисадник, он утопает в цветах. А мы сегодня идем на группу.

– Мы все больны, – говорит Эмма и хохочет, – что еще конкретно вам нужно?

– Эмма, расскажи о своих чувствах, – говорит психотерапевт устало.

– У меня чувства к философу, – снова забавляется Эмма.

– Вы сегодня не намерены работать? – спрашивает психотерапевт, смотря на нее строго.

– Неа…

– Хорошо. Саша, теперь вы расскажите о своих чувствах, – обращается она к Дерзиле.

– Мои мысли – о водке, – говорит он, – не могу дождаться, когда выпишете. Это ведь не мое решение было, сюда лечь.

– Означает ли это, что вы становитесь в детскую позицию и снимаете с себя ответственность?

– А че? Почему бы и нет?

– Вы же говорили, что хотите бросить пить – и на прошлой терапевтической беседе признались нам в том, что страдает ваша жена.

– Я сейчас объясню вам: страдает моя жена, а не я. Да, переживаю немного, но это не повод закрывать меня здесь.

– Но у нас открытое отделение, вы можете уйти…

– Уйти-то я могу, только жена в тот же день соберет чемоданы, а без нее я пропаду.

– Хорошо. Что думают другие участники группы по этому поводу?

«Сейчас начнется балаган», – думаю я.

– Можно я? – спрашивает Алиночка.

– Мой папа пьет и потому я здесь. Думал ли ты когда-нибудь о том, что будет с твоими детьми, если у них такой отец? – обращается она к Дерзиле.

– Неа, не думал. А тебе не кажется, что ты возлагаешь всю ответственность за свою анорексию на отца? – спрашивает Дерзила резко.

– Стоп. Стоп, – говорит психотерапевт. – Попрошу вас общаться в вежливой манере.

– Можно я уйду? – не выдерживает Алиночка.

Она встает и уходит, я иду следом.

– Видишь, – говорит она, – я сорвала собрание. Я такая глупая, вот почему у меня все так… Сейчас позвоню маме.

Я слышу, как мама орет на Алиночку и как буквально на глазах она горбится и становится похожа на старушку… Молодая девочка. И мне самой хочется выхватить у нее из рук телефон и сказать пару ласковых ее матери.

Перед сном нам делают укол, чтобы мы спали, но Дерзила приносит в палату пиво и щедро разливает нам по ноль пять. И Алиночка пьет вместе с нами, потому что мать сегодня накричала на нее. Но ее больше не рвет.

                                      * * *

Завтра пятница, а значит – нас отпустят домой. Я уже соскучилась по мужу, потому я рада этому дню. Наташа и Дерзила остаются тут, а остальные собираются уезжать. Только Алиночка сомневается. Здесь, в больничных стенах, ей стало лучше, а дома – снова скандалы, маленькие плачущие братья и сестры – и снова ей придется вырывать ощущение того, что она недостаточно хороша для всех.

Я отговариваю ее ехать, а она скучает по братикам и сестричкам.

– Если бы я не была больна, – говорит она, – то лишила бы их родительских прав и забрала бы себе детей. Вот почему я здесь…

– А у меня нет цели, я бесцельно тут лежу, – пожимаю я плечами. – Говорят, депрессия.

Дома мне хорошо, как после возвращения из дальней поездки. Но без укола не спится. Я думаю об Алиночке, как она там.

Пора возвращаться обратно – и я снова еду в психбольницу. Врачи бегают, суетятся. Все говорят об одном – Алина вчера перерезала вены и теперь в реанимации. Мы все сидим в одной палате и молчим. Наташа молится, крестясь перед иконкой, Эмма уткнулась в книгу, Дерзила сидит, обхватив голову руками, философ задумчиво смотрит в потолок. Нам всем хочется подойти к врачу, узнать, что с ней. Вечером перед уколом мы стоим в коридоре и слышим, как медсестры говорят между собой: «Вот так – был человек и нет…» И мы все понимаем теперь.

                                      * * *

– Здравствуйте, меня зовут Саша и я – алкоголик, – говорит Дерзила на группе, – жена не знает, что со мной делать, потому что я сволочь. Я пил тут в больнице, я обманывал вас.

– Ну вот, – говорит психотерапевт, – вы признали свою ответственность перед женой.

– А я, – продолжает Эмма, – обманываю всех, что я ясновидящая, просто меня не любила мама и я очень хочу ей понравиться, правда, Анжела Александровна?

– Так, Эмма…

– А у меня муж – абьюзер, – опускает голову Наташа, – и я не могу от него уйти…

– У нас сегодня продуктивная работа, – замечает психотерапевт.

Я молчу. Все смотрят на меня.

– Я неблагодарная тварь, – выдаю я. – У меня муж, работа, а все хочу стать хорошей женщиной…

– Для кого? – уточняет психотерапевт.

– Для отца, который не любил меня…

Мы уходим с группы задумчивыми. И впервые нам тут некомфортно, тяжело. Может, потому что Алиночки нет с нами и никогда больше не будет.

                                      * * *

А сегодня я выписалась из психбольницы и еду домой – и не собираюсь больше там лежать. У меня будто появился кусочек счастья – моя жизнь.

Шиханы

Сегодня мы едем с мамой и папой на речку, потому что у меня – день рождения. Я их долго уговаривал на эту поездку – и они, в конце концов, согласились.

Приготовили удочки, лодку, еду.

Папа показывает мне горы:

– Видишь, сынок – это Шиханы…

– Красивое название, – говорю я.

– У этих гор есть легенда, – замечает мама.

– Расскажешь? – прошу.

– У одного старика (звали его Урал) была красавица-дочка – Агидель. В нее был влюблен юноша – Ашак, он похитил ее и отхлестал плетью. И взмолилась девушка: «помоги мне, отец» и отец Урал превратил ее в речку. Ашак пытался речку поймать, но не смог. Бросил он тогда на землю свое сердце. Каждая из гор теперь – это осколки его сердца.

Я задумался – а почему Агидель не захотела быть с Ашаком? Но потом понял – это потому что он ее ударил… Так произошло и с моими родителями. Папа ударил маму, и она с ним развелась. Мне тогда было очень страшно, в один день они перестали разговаривать – и папа ушел. Теперь он приходит по субботам и воскресеньям, когда у него нет работы. Мы идем гулять в парк или в кино. Я помню, как было хорошо, когда они оба были рядом. Мы ездили на дачу, сажали там морковь и лук, делали шашлыки. Папа учил меня кататься на велосипеде. Теперь мы с мамой редко ездим на дачу, потому что машины у нас нет.

Мне бы хотелось, чтобы родители снова стали жить вместе. Чтобы не приходил к нам больше дядя Расим, мамин друг. Он приходит к нам все чаще, иногда остается ночевать. Он пахнет вонючими носками и сигаретами, а шутки у него несмешные и глупые. Если он останется у нас насовсем, я попрошу папу забрать меня к себе. Он-то живет один. С ним мне будет хорошо.

Вот мы и на месте. Я расправляю маленькую палатку. Это раньше она мне казалась большой и мы с родителями в ней помещались, а сейчас мы помещаемся только вдвоем с мамой.

Вокруг нас снова горы, но другие – и мама не знает о них легенду. Мама достает тушенку, макароны, лук и морковь, говорит:

– Сейчас такой суп сварю, пальчики оближете.

Она говорит это ласково, как раньше, когда мы еще жили все вместе.

Папа молча вытаскивает удочки из машины.

Вода в узкой речке у самого берега теплая, но купаться еще рано. Тут я вижу рыбок, мальки бьются о мою ногу и щекочут ее. Папа надувает лодку, и мы садимся в нее. Плывем по речке и глядим на ее дно.

– Атай¹, а можно я попробую половить, – прошу я.

Он протягивает мне удочку. Я встаю на дно лодки и пытаюсь как можно дальше забросить поплавок. Теряю равновесие и падаю в речку. Плавать я не умею. Папа протягивает мне руку, но мне страшно, я не могу ухватиться за нее, вода попадает в рот, и, кажется, я сейчас захлебнусь. Папа бросается мне на помощь. Он своими большими руками хватает меня за шкирку и сажает обратно в лодку.

– Уф, балакаэм², угораздило, – качает головой папа, – одежды-то переодеться нету…

Мы плывем к берегу, где нас ждет испуганная мама. Она протягивает ко мне руки:

– Улым³, дорогой, иди скорее ко мне…

Папа бежит в палатку, ищет для меня одежду. Они дружно растирают меня полотенцем.

– Как лето кончится, надо отдать его в секцию плавания, – говорит папа.

– Обязательно, – отвечает мама.

Мне подошла только мамина футболка от пижамы, и я теперь хожу в ней, как какая-нибудь девчонка, но делать нечего. Папа вообще ходит закутанный в полотенце и мерзнет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отец (башк.)

Вернуться

2

Мой ребенок (башк.)

Вернуться

3

Сынок (башк.)

Вернуться