Андрей Жвалевский, Евгения Пастернак
Сборник

Правдивая история Деда Мороза

© Андрей Жвалевский, Евгения Пастернак, 2018

© «Время», 2018

* * *

Откуда взялся Дед Мороз и почему он никуда не денется?

ЧТО СЕЙЧАС БУДЕТ! (ЧТО-ТО ВРОДЕ ПРЕДИСЛОВИЯ)

Дорогие наши читатели, взрослые и дети, а также взрослые дети!

Нам очень приятно, что вы взяли в руки нашу книжку, и будет вдвойне приятно, если вы её прочитаете. А уж если вы прочитаете и это предисловие, то мы будем просто счастливы.

Потому что, с одной стороны, то, что мы написали, – это сказка. А с другой стороны – не совсем. Всё, что мы выдумали, так похоже на правду, что мы уже и не знаем, выдумали мы это всё или нам птёрки с охлями нашептали?

Кто такие птёрки и охли? Потерпите, скоро узнаете. А пока – несколько слов собственно о Деде Морозе.

Кажется, что Новый год был всегда. Причём именно такой, как сейчас, – зимний детский праздник с ёлкой, хороводами, Дедушкой Морозом и Снегурочкой. Как бы не так!

Во-первых, Новый год на Руси отмечали то 1 марта, то 1 сентября. На 1 января его перенёс царь Пётр I не так давно – три сотни лет назад.

Во-вторых, ёлки у нас в домах появились ещё позже. То есть в Германии они давно были, но в России обычай ставить рождественскую ель приживался очень долго. Тот же Пётр I пытался заставить в новогоднюю ночь вешать «украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых» – но без особого успеха. Только в середине XIX века в городских домах начали появляться привычные нам ёлки. А в деревнях эта традиция долго ещё пробивала себе дорогу.

В-третьих – и в-главных, Деда Мороза не было аж до начала ХХ века! То есть он родился всего сто лет назад, приблизительно одновременно с вашими прадедушками! Представляете?! Мы, когда узнали, долго не могли поверить, но это факт: был Мороз-воевода (злой и суровый), был Морозко (молодой и весёлый), за границей уже был Санта-Клаус, а вот Дедушки Мороза не было!

Мы так возмутились по этому поводу, что решили написать полную историю Деда Мороза. А заодно выяснить, откуда у него взялась Снегурочка. (А Снегурочка, оказывается, вообще появилась только в 1937 году!)

Странно ведь – внучка Снегурочка есть, а родители её где?

Решили написать – и написали!

Теперь мы всё знаем:

– и что Дед Мороз появился уже давно, просто мало кто об этом знал;

– и что Снегурочка совсем не внучка Деда Мороза;

– и что он на самом деле волшебник, но только две недели в году;

– и самое важное – Дед Мороз существует! По крайней мере, пока в него верят.

Мы – верим.

Потому что эту историю мы всё-таки не сами из головы выдумали, а подслушали у птёрков и охлей.

Кстати, пора и про них уже узнать. Переворачивайте страницу.

Доброго чтения!

ВАШИ АВТОРЫ

Рождество перед Новым, 1912 годом

Из истории

В 1911 году не было многих привычных сегодня вещей: телевидения, радио, космических кораблей, компьютеров. Кое-что появлялось, но было ещё редкостью, например, телефоны, трамваи и автомобили.

Самым быстрым транспортом была железная дорога. Инженеры, которые работали на железной дороге, считались очень уважаемыми людьми, жили в хороших домах. Хотя этим хорошим домам было далеко до современных – ни тебе горячей воды, ни кабельного телевидения.

Зато были самовары и гимназии. Из самоваров с особым удовольствием пили чай, а в гимназии (школы) ходили без особенного удовольствия. А всё потому, что в тогдашних гимназиях изучали слова с буквой «ять». Это была удивительная буква, выглядела она вот так – Ѣ, а читалась просто как буква «е», и не было правила, по которому было понятно, что нужно писать в слове – «е» или «Ѣ». Все слова, в которых пишется Ѣ, приходилось учить наизусть, а их было много, несколько сотен! Букву Ѣ вскорости отменили, но дети всё равно не полюбили школу.

Ёлку в начале ХХ века уже ставили во многих городских домах. Украшали её совсем не такими игрушками, как сейчас, – обычно самодельными. В то время перед Рождеством продавались наборы для самостоятельного изготовления игрушек. Фабричные игрушки делали из папье-маше или толстого стекла, а самый шик – игрушки из тонкого стекла – возили из Германии. Стоили такие украшения очень дорого.

А ещё в то время страной управлял царь. Впрочем, для нашей истории это не очень важно.

– Ванечка, – маменька осторожно потрясла Ваню за плечо, – вставай. В гимназию пора.

Мальчик тут же попытался укрыться за подушкой. Чья-то сильная, но осторожная рука подняла подушку, и густой бас произнёс:

– А охли уже проснулись. На кухне безобразничают.

Ваня повёл носом и приподнялся на кровати.

– Смотри, не успеешь, – добавил бас.

Ваня направился на кухню. По дороге он, как обычно, выяснил, что по квартире очень трудно бродить с закрытыми глазами. Он открыл один и успешно завершил путешествие. На кухне открылся и второй глаз: наглая охля как раз готовилась заглотить его тарелку с манной кашей целиком. Ваня терпеть не мог кашу, но сейчас ловко выхватил добычу из охлиной пасти. Та так и осталась сидеть с открытым ртом. Вернее, лежать, потому что охля была нарисована на листе бумаги.

– Успел? – спросил знакомый бас.

– Доброе утро, дядя Серёжа! – сказал Ваня, жадно глотая кашу.

Манка оказалась, как ни странно, вкусной. Дядя Серёжа – большой и бородатый – присел рядом.

Дядя Серёжа был не просто дядя – а самый любимый на свете дядя. Пару раз в неделю, когда у него было утро посвободнее, он заезжал к своим племянникам. Завтракал с ними, а потом провожал Ваню до гимназии.

– Сестра! – крикнул он. – И мне такой каши! Только тарелку побольше, я тогда Ванюшу обгоню.

– Нет, – крикнул и Ваня, – мне добавки. Тогда будет один плюс один… две! Я больше тарелок съем!

Под шумок мама скормила Ване и противный кисель, но он даже не заметил: дядя Серёжа рассказывал, что видел пару птёрков в депо, где он работал инженером.

– Может, они путешествовать собираются? – сказал он.

– Они на каникулы едут!

– Вряд ли. До Рождества ещё два дня.

– Дядя Серёжа, а ты к нам на ёлку придёшь?

– Обязательно. Как же я могу не прийти к любимым племянникам?

Папа любимых племянников, Николай Андреевич Шестаков, появился в столовой парадно одетым.

– Ой, пап, а ты куда? – удивился Ваня.

– У нас сегодня в посольстве торжественный обед. А я не успею заехать домой. Доброе утро, Сергей Иванович.

– Доброе утро, Николай Андреевич!

Мужчины пожали руки и разулыбались. Они были совершенно не похожи. Большой весёлый балагур дядя Серёжа и худой, высокий серьёзный папа. Но дети очень любили их обоих. Только жалели, что дядя живёт не с ними.

В это утро младшие дети сползались в столовую на редкость медленно. В отличие от Вани-гимназиста им с утра никуда не нужно было спешить. У них троих – трёхлетней Наташи, пятилетнего Коленьки и двухлетней Софьи – ещё продолжалось счастливое детство.

Папа их не дождался и ушёл на службу.

И дети, как только появились в комнате, тут же повисли на дяде. Даже Сонечка всё время старалась спрыгнуть с маминых рук и улыбалась во весь рот.

– А где мои охли?

– Ой, а у меня под тарелкой птёрк!

– Где? Дай посмотреть!

– Вот! Он голодный! На тебе, птёрк, ложечку… А чаю хочешь?

– Это, наверное, самая долгая сказка, в которую они играют, – сказала Светлана, мама ребят и сестра дяди Серёжи.

Она пыталась поймать Сонечку, которая выкручивалась с рук.

– И не надоест же им!

– Надоест – другую придумаем!.. Ладно, всем до свидания. А ты, Ваня, давай быстрее, если хочешь, чтобы я тебя до гимназии проводил.

Ваня одним глотком допил оставшийся чай, а маленькая Софья наконец-то вырвалась из маминых рук и бросилась к любимому дяде. Обняла его за ногу и заулыбалась, как сто солнышек.

– Любят они тебя. Иногда мне кажется, что даже больше, чем нас, родителей. Как жаль, что у вас с Машей…

– Всё, мы с Ванюшей уходим!

Дядя Серёжа решительно встал из-за стола, закружил Софью, отдал на руки её мамочке и вышел из комнаты.

Светлана испуганно притихла. Кто её дёрнул за язык? Зачем лишний раз напоминать, что у Сергея Ивановича и его жены Маши нет своих детей?

На улице Ваня сразу взял дядю за руку и принялся гордо вертеть головой – глядите, кого я веду! Здесь многие знали Сергея Ивановича Морозова, дамы улыбались, а мужчины на бегу прикладывали перчатку (а то и варежку) к шапке. При этом все ёжились и кутались. Дядя Серёжа – будто ему и мороз нипочём – шёл прямо и весело. И Ване рядом с ним отчего-то было совсем не холодно.

– А нам не морозно! – крикнул он.

– Потому что Морозовы! – отозвался Сергей Иванович. – Повелители морозов! – и от избытка чувств подбросил племянника к синему, как мамины глаза, небу.

Вообще-то Ваня был по фамилии не Морозов, но дядю не поправлял. Ему приятно было чувствовать себя повелителем морозов.

Ване страшно нравилось, когда в гимназию его отводил любимый дядя. Он по дороге всегда рассказывал потрясающе интересные истории, таких не услышишь больше ни от кого. Особенно интересно было, когда Сергей Иванович рассказывал про город или про работу. К сожалению, от дома до гимназии умещалась всего одна история, так что тему приходилось каждый раз выбирать.

– Давай сегодня про город, – попросил Ванечка после недолгого колебания.

Сказал и сразу немного пожалел, потому что работа у дяди удивительно интересная. Не работа – мечта любого мальчишки. Пару раз дядя брал племянника к себе в депо. А там машины всякие! Чертежи! И дядя там самый главный, если что непонятно, все сразу к нему бегут. А Сергей Иванович даже и не задаётся, а спокойно всё объясняет.

Год назад дядя сводил Ваню на железнодорожную выставку. Выставка эта была совсем рядышком, чуть не в соседнем доме с гимназией. Ваня еле оттуда ушёл, так заворожили его маленькие паровозики и настоящие модели поездов. Казалось, как только люди уйдут из зала, из паровозика повалит дым и маленькие пассажиры побегут заполнять маленькие вагоны.

А ещё дядя брал с собой Ваню смотреть на аэропланы. В гимназии мальчишки обзавидовались! Ване внутри аэроплана посидеть не дали, зато ему удалось потрогать это чудо летучее за крыло.

Но лучше всего Сергей Иванович разбирался в трамваях, его работа в том и заключалась – трамваи обслуживать. Дядя много про трамвай рассказывал, но, честно говоря, Ваня понял не всё. Ну, конка, это понятно – её лошади везут, а трамвай как едет? Куда лошадей-то запихали? Или его кто за верёвочку тянет?

От размышлений Ваню оторвал голос Сергея Ивановича:

– О чём задумался, детина?

– Дядя Серёжа, а ты трамвай придумал, потому что тебе лошадок жалко?

Ваня с дядей пересекали Кирочную улицу, и Ваня на-ткнулся взглядом на конку. Две лошади тянули на себе переполненный вагон, который подозрительно поскрипывал и потрескивал.

– Ну и лошадок тоже жалко. А ещё с механизмом внутри быстрее получается, чем с лошадками. Ты ж просил сегодня про город рассказать?

Ваня подумал и кивнул, тем более что историю о том, как дядя помогал придумывать трамвай, он знал уже почти наизусть.

К тому времени они быстрым шагом вылетели на Литейный.

Здесь вовсю кипела жизнь и было такое оживлённое движение, что о рассказе речи не шло, дай бог живыми дорогу перескочить.

По Литейному проспекту конка не ходила, тут уже был трамвай, а кроме трамвая ещё извозчики и машины. Людей куча, и все так и снуют под колёсами туда-сюда!

Ваня перевёл дух только на другой стороне проспекта.

– Рассказывай! – потребовал он.

– Ну что, Ванечка, тебе рассказать? По какой мы с тобой улице идём?

– Пантелеймоновской!

– Точно! А знаешь, почему она так называется? Видишь ту церковь? Это церковь Святого Пантелеймона. Знаешь, кто её построить велел? Царь Пётр. В благодарность за победу над шведами в одной битве. Царь лично в той битве участвовал. И решил он построить на том месте, где сейчас Соляной городок, верфь для гребных и парусных судов…

– А почему городок Соляной?

– Это он сейчас так называется, потому что после верфи в этих зданиях были склады соли…

– Наверное, земля здесь солёная, да?

– Не знаю, не пробовал…

– А давай попробуем, а?

– Ну разве только под музей подкопаемся…

– А ты меня ещё в музей сводишь?

– Свожу, свожу…

– И всё-всё-всё расскажешь?

Сергей Иванович расхохотался.

– Ну, всё-всё-всё тебе только Господь Бог расскажет, я не смогу. Но что знаю, расскажу.

Технический музей был для Вани как мёдом намазан. Один раз дядя затащил его в соседний, сельскохозяйственный, музей, но там была скукота. Кроме модели паровой машины, Ваня не нашёл там ничегошеньки интересного.

За рассказом о солёной земле Ваня не заметил, как они дошли до гимназии. А это означало окончание экскурсии.

Заметив кислую мину на лице мальчика, Морозов утешил его:

– Вот завтра пораньше выйдем из дома, я тебе про Пантелеймоновский мост много интересного расскажу. Он же раньше цепной был, красивый! – Сергей Иванович мечтательно улыбнулся. – Он на цепях висел, представляешь? Идёшь по нему – а он качается… Эх, такую красоту разрушили! А это же уникальный мост был, другого такого не встретишь. Но тут как раз собирались трамвайные пути проложить, так что пришлось его убрать. Видишь, от трамвая не только польза. Ладно, дружок, беги, а то опоздаешь.

Сдав племянника усатому, замотанному в платок швейцару, Сергей Иванович зашагал по улице не так весело. Спешить ему сегодня некуда, на работу можно немного припоздниться.

И племянник тоже как-то сдулся. Улыбка с лица слетела, он угрюмо стоял и ковырял ногой комочек грязного снега, глядя вслед уходящему дяде.

– Ну что грустный такой, а? – Швейцар Митрофан Игнатьевич (гимназисты звали его за низкий рост просто Митрофанчик) похлопал Ваню по плечу. – Иди уже. Через пяток минуток и молитва начнётся.

– Не пойду, – из глаз у Вани неожиданно брызнули слёзы, – не пойду туда больше.

– Да что ты! Негоже так говорить. Вырастешь, учёным станешь…

– Я инженером стану! И не буду писать диктанты… Никогда!

– А-а-а, понятно… У вас, что ль, грамматика первая?

Ваня всхлипнул и кивнул.

– Коренные с «ять» писать будете?

– А ты откуда знаешь?

– Ой, Ванюша, я тут уже пятнадцать годков стою. Я уже эту вашу «ять» как «Отче наш»…

Митрофанчик подобрался и начал нараспев:

– Бѣдный, блѣдный, бѣлый бѣс
Убѣжал, бѣдняга, в лѣсъ:
Лѣшимъ по лѣсу онъ бѣгалъ,
Рѣдькой съ хрѣномъ пообѣдалъ
И за горькій тотъ обѣдъ
Дал обѣтъ надѣлать бѣдъ.
Вѣдай, братъ, что клѣть и клѣтка,
Рѣшето, рѣшетка, сѣтка,
Вѣжа и желѣзо с ЯТЬ.

Ещё рассказывать?

Ваня только кивнул.

– Слухай, – довольно сказал Митрофанчик. –

Замѣшу посѣвъ в мѣрило,
Ѣду грѣхъ исповѣдать.
Мѣдь, желѣзо всѣхъ плѣнило.
Днѣпръ, Днѣстръ посѣщать.
Приобрѣлъ, расцвѣлъ, загнѣдка,
Вѣсь, апрѣль, успѣхъ, сѣдло,
Зрѣть, прорѣха, вѣха, рѣдко,
Мѣтко, вѣстовать, сосѣдка,
Крѣпокъ, спѣлъ орѣхъ зѣло!
Бѣсы, сѣни, цѣпи, вѣжа,
Лѣвый, нѣкий, прѣсный, цѣлъ,
Дѣти-свѣтъ! Болѣйте рѣже.
Печенѣгъ плѣнять умѣлъ… –

Уф, – Митрофанчик перевёл дух, – ну как? Я много таких знаю. Час могу рассказывать. Вишь, я старый, и то сдюжил, а ты молодой, тебе сам бог велел…

– Ну какой же вы старый, Митрофанчик?! – Ваня прикусил язык. – Игнатьевич… Вы же молодой ещё!

– Ты, гимназёр, хвостом-то не мети! – пробурчал Митрофанчик. – Бегом в класс, а я пошёл звонок давать…

Ваня рванул раздеваться.

А в это время Сергей Иванович уже выходил у своего дома из коляски извозчика. Он решил, что перед работой не грех ещё раз попить чайку.

– Так и знала, что вернёшься, – засмеялась его любезная Марья Владимировна, – самовар уже сердится!

– Успокоим, успокоим, – загудел инженер Морозов. – Мы из него пар-то выпустим!

Пар выпустили, выпив по три чашки обжигающего ароматного чаю. Маша умела его готовить особенным способом, с добавлением корешков и трав. Наконец Сергей Иванович откинулся на стуле, извлёк из кармана часы и покачал головой.

– Пора мне идти, Машенька. Утро я себе освободил, но через полтора часа мне надобно в депо быть. Как бы не наломали дров там без меня.

Супруга вздохнула и улыбнулась. Нужно было прожить с ней много лет, чтобы уловить тоненькую нотку тоски.

– Что такое, Маша-простокваша? Киснуть будем?

– Да нет, всё хорошо… Только скучно очень. Что-то мы давно ни к кому не ходили.

– Ничего, на Рождество походим! Ты же знаешь, нас везде привечают.

– А сегодня? Опять целый день тебя ждать…

Морозов на секунду нахмурился, но вмиг просветлел.

– Зачем ждать? Пошли гулять прямо сейчас?

Госпожа Морозова удивлённо прищурилась. Сколько лет живёт она с этим большим мальчишкой, а всё никак не привыкнет к его фокусам.

– Так тебе же в депо?

– Ничего страшного! Немного прогуляемся, а потом я поеду в депо. А тебе возьму лихача, доедешь в тепле.

Марья Владимировна была не из балованных барышень, собралась в две минуты. И вот уже шла под руку с дорогим мужем по скрипучему снегу. Шла и смеялась тихо, непонятно отчего. И ей тоже было совсем не холодно рядом с повелителем морозов.

Сначала они думали пешком дойти до Николаевского вокзала, где и работал Сергей Иванович. Однако, выйдя из дома, не сговариваясь, свернули в другую сторону и пошли не к Невскому проспекту, где шумно и людно, а тихими улочками к Сергиевской, мимо дома сестры и любимых племянников на Фурштатской.

– Эх, люблю я этот район, хорошо здесь! Тихо, красиво, уютно…

Машины юбки тихо шелестели, сапожки поскрипывали по снегу. Она шла и разглядывала красивые особняки, не замечая, что Сергей Иванович насупился. И насупился ещё больше, когда Маша остановилась у одного особняка – когда-то Бутурлинского. Нынче в нём расположилось посольство Австро-Венгрии.

– А представляешь, – сказала Маша, – если б это был не Бутурлиной особняк, а Морозовский! Как ты думаешь, я бы хорошо выглядела на этой террасе? – Только тут, не дождавшись быстрого ответа, Маша спохватилась, заметила, что супруг уже мрачнее тучи. – Шучу я, шучу! Что ты надутый, как цеппелин? Мне наш дом очень нравится. А здесь пусть бояре да дипломаты живут. – Маша погладила по щеке немного оттаявшего мужа и повела его дальше. – Просто дома тут красивые очень. Представляешь, они же тут уже лет пятьдесят стоят и простоят ещё лет двести. И нас уже не будет, а люди всё будут ходить и любоваться! И церковь вот эта, Сергиевская… Видишь вон ту бабушку, что внучку ведёт… А через пятьдесят лет та свою внучку сюда приведёт, а потом та свою внучку… Знаешь, что я иногда думаю? Что если бы все, каждый, потихоньку свою жизнь записывали, как бы это было здорово! Вот кажется: что писать, и так всё помнишь, а через сто лет как это будет людям интересно! Что мы носили, куда ходили. А вдруг у них через сто лет всё по-другому будет?

– Ну как уж так особенно по-другому? – не выдержал, разулыбался Сергей Иванович. – Шляпки, что ли, будут с другими полями?

– При чём тут шляпки? Хотя это тоже очень интересно… А вдруг через сто лет все-все люди будут жить вот в таких домах! И болеть не будут, совсем не будут! И не будет несчастных детей!

К этому времени пара уже подходила к Гагаринской улице, куда всего несколько часов назад дядя отводил племянника.

– М-да… Чтоб детей несчастных не было, придётся все гимназии поотменять, вот тогда они и будут в мяч гонять весь день и снеговиков лепить. О! Я знаю, как сделать всех детей счастливыми! Нужно букву «ять» отменить!

Маша сначала посмотрела на мужа огромными глазами, а потом расхохоталась.

– А как же без неё? Чем же первоклашки заниматься будут весь год?

Супруги отсмеялись, и тема всеобщего детского счастья была закрыта.

Морозовы свернули в Косой переулок и разом остановились.

На улице было необыкновенно тихо.

И снег вдруг пошёл – белый, пушистый и ме-е-едленный-ме-е-едленный. Он как будто зависал в воздухе перед тем, как упасть на землю.

Неизвестно сколько простояли Морозовы в переулке, по которому ходили до того тысячу раз.

– Какая красота! – первой пришла в себя Маша. – Прямо как в сказке.

– Я частенько здесь хожу, а привели б сюда с закрытыми глазами – нипочём бы места не узнал! – согласился Сергей Иванович.

Морозовы переглянулись и разом осторожно шагнули в Косой переулок.

И чем глубже они входили в переулок, тем волшебнее становилось вокруг. Дома за кружевной завесой снегопада казались сказочными замками. Небо опустилось низко-низко, как свод огромной пещеры. И снег то ли падал с этого свода, то ли, наоборот, летел вверх, как будто какой-то великан сдул пушинки с миллиона пышных одуванчиков.

И ещё – было фантастически тихо.

Так тихо, что слышно, как снежинки ударяются одна о другую.

В середине переулка Маша снова остановилась. Остановился и Сергей Иванович.

– Слышишь? – спросила Маша шёпотом.

Сергей Иванович прислушался и кивнул.

Шум сталкивающихся снежинок становился чуть громче и отчётливее, он всё больше напоминал музыку. Словно огромный оркестр тихо-тихо играл на колокольчиках какую-то необычную мелодию.

Снег повалил сильнее, но было совсем не страшно, а… волшебно. Снегопад стоял уже сплошной стеной, он начал медленно кружить вокруг мужа и жены, словно пытаясь их завернуть в снежную простыню. Где право? Где лево? Где стены домов?

Подчиняясь ускоряющемуся ритму, Маша начала вальсировать и звонко рассмеялась.

– Смотри, снег танцует. Раз-два-три, раз-два-три…

Полы Машиного пальто развевались, и Сергею Ивановичу даже показалось, что из снега соткался кавалер, который ведёт его Машу в танце. Теперь музыка колокольчиков звучала совершенно ясно.

– Ой, где-то сегодня бал, – сказала Маша и замерла от восторга.

Потому что в эту минуту снег вокруг них стал разно-цветным. Сотни огней вспыхнули в каждой снежинке. Сергей Иванович и Маша стояли как заворожённые, смотрели, как цветные снежинки падают на их волосы, на их одежду. Тают, но от этого только становятся ярче, отражаясь одна в другой.

Казалось, у них ещё не было минуты счастливее этой, казалось, что вся их жизнь была только ожиданием этого снегопада и что теперь всё изменится…

Сергей Иванович Морозов пришёл в тот день в депо с большим опозданием, собственно, он появился на работе только после обеда.

Вёл он себя совершенно необычно – был тих, неразговорчив. Не балагурил, не смеялся заливисто… Сначала сослуживцы решили, что беда у человека стряслась, потом присмотрелись – а он улыбается. Широко, открыто, по-доброму, просто в широченной бороде эту улыбку не сразу и разглядишь. И поняли, что если что и стряслось у этого человека, то только хорошее.

– Ванечка, вставай! Будешь так спать – сочельник проспишь!

– Дядя Серёжа, я такой сон видел!

Ваня, осознав, что возле его постели не мама, а дядя, мгновенно проснулся и сел на кровати.

– Дядь Серёж, помнишь, мы с тобой на выставку ходили, там поезда были маленькие? Представляешь, я во сне увидел такую же железную дорогу! Сама малюсенькая, паровозик по полу в комнате ездит, между стульев, но рельсы настоящие! И вагончики тоже. А из вагончиков всё можно выгружать. И ёлочки вокруг растут, почти как живые! И даже машинист в паровозе есть.

Ваня выпалил всё с закрытыми глазами, чтобы не размазать картинку, которую видел до сих пор.

– Эх ты, придумщик!

Дядя обнял мальчика, тот забрался к нему на колени, и вдруг в голове у Сергея Ивановича отчётливо вспыхнула та же картинка – железная дорога, поезд, ёлочки и даже крошечный шлагбаум на крошечном переезде.

И ему ужасно захотелось, чтобы вся эта красота принадлежала его племяннику. Просто захотелось, и всё.

Слегка ошарашенный ярким видением, Сергей Иванович мотнул головой, подкинул Ванечку к потолку и отправился здороваться с остальными детьми.

За пару дней до праздника все дети в доме садились делать ёлочные игрушки. Это было нечто вроде катастрофы, но катастрофы ожидаемой. Дети ждали её с восторгом, а взрослые – понимая, что её не избежать.

Сначала на свет извлекался заветный чемоданчик со всяческими волшебными причиндалами. Листы разноцветной бумаги, золотая и серебряная канитель, бристольский картон, вата, проволока, блёстки, бусины. Всё это раскладывалось на огромном столе в кухне, который предварительно застилали старыми газетами.

Далее варился клей. Дети заворожённо наблюдали за тем, как растворяется крахмал. Сначала получалось непрозрачное варево, а потом вдруг становилось прозрачным.

Каждый год взрослые боялись, что чей-нибудь любопытный носик обольют-таки кипятком. Выгнать эти носики из кухни было невозможно ни под каким предлогом.

А потом… А потом начиналось самое интересное! Дети клеили, крутили, лепили, резали, пришивали, плакали и смеялись, дрались и мирились. Забывали про обед и ужин. Иногда выбегали в гостиную с криками:

– Смотри, что у меня получилось!

И мама стонала от восторга при виде крошечной бонбоньерки и от ужаса при виде волос в клее, платья в вате или безнадёжно испорченных брюк, на которые «Колька вылил чернила, но ты, мамочка, не волнуйся».

Ближе к вечеру мама не выдерживала, приходила, просила строгим голосом:

– Вы, пожалуйста, заканчивайте, а то уже спать пора.

Дети знали, как с этим бороться.

– Мамочка, а помоги мне, пожалуйста, кукле волосы приклеить, – невинным голосом просит Наташа.

Мама берёт в руки куклу.

– А платье у неё уже есть?

– Нет. – Наташа прячет хитрющие глазки.

– Да как же она будет без платья? – возмущается мама.

И через час папа находит маму на кухне, всю в нитках, измазанную клеем, а куклу не только с приклеенными волосами, но и в бальном платье из настоящих кружев.

Папа хватается за голову, разгоняет всех по кроватям, клятвенно обещая детям, что завтра это безобразие будет продолжено.

И вот завтрашнее утро наступает. Вся кухня завешана разноцветными бусами, гирляндами и флажками. На печке сохнут котики, лебеди, ангелы, звёздочки, шарики, коробочки и просто звери, которых никто не смог опознать.

Торжественный момент, все ждут дядю Серёжу.

А дядя Серёжа, спустившись из Ваниной спальни, медленно прохаживается по кухне, скидывает сюртук, берёт кисточки, долго готовит краски, мудрит, перемешивает. Дети не торопят, они тихонько сидят и млеют от удовольствия. А потом неопознанные зверюшки оживают, приобретают характеры. Только что был недоделанный шарик, а стал котик, свернувшийся клубком. Один глазик закрыт, а второй чуть приоткрыт, это он мышку ждёт. А вот и мышка – смешная такая, носик пуговкой, глазки-щёлочки. Маленькая Софья, которой только недавно исполнилось два годика, та, что создала этот крохотный кривой комочек, пытаясь сделать ровный шарик, визжит от восторга.

– Мама, мышка, мама, пи-пи-пи, мама, это масенькая мышка, у неё глазки, у неё носик, ну посмотри же, мама!..

Мама прибегает на этот визг.

– Софья, что случилось? – это испуганно, а потом с облегчением: – Сергей, ты уже здесь… Я думала, что вы ещё с Ваней секретничаете.

– Мама, у меня мышка!..

– Ой! Какая красавица…

Мама недолго мнётся у стола, подглядывая брату через плечо, а потом, видно, мысленно махнув рукой на все домашние дела, говорит:

– А давай мы твоей мышке сделаем серебряный хвостик!

Дети с готовностью освобождают маме место за столом.

Укоризненно качает головой няня. Папа, заглянув на секунду перед уходом на службу, строгим голосом сообщает:

– И учтите – сегодня вечером вовремя спать!

А сам улыбается. Никто из присутствующих на кухне не поднимает головы.

Ближе к вечеру Сергей Иванович, с трудом оторвавшись от разукрашивания игрушек, ушёл домой. Он шёл пешком. Он вообще гораздо больше ходил пешком, чем ездил на извозчиках. И на своём «родном» трамвае почти не катался. Он шёл, вспоминал Софьину мышку и думал, что здорово ощущать себя немного волшебником.

Кстати, вспомнил и про необыкновенную Ванину игрушку, которую тот увидел во сне, и даже зашёл в игрушечный магазин. Но, поговорив с очень обходительным приказчиком, понял, что ничего подобного в их городе пока не появлялось. Немного расстроившись за племянника, дядя купил ему обычный паровозик, который можно тягать за собой на верёвочке.

Этот паровозик Машенька потом завернула в красивую бумагу и присоединила к груде подарков, которые только и мечтали о том, чтобы оказаться на рождественской ёлке.

Утром в Рождество Сергей Иванович с Машей по традиции опять пришли к Светлане с детьми. Там же собралась вся семья, так что детей получилось очень много.

В Санкт-Петербурге жили три сестры Сергея Ивановича. Самая младшая, самая любимая и близкая сестра – Светлана, потом Вера, у которой было две дочки, и старшая Елена со своими двумя сыновьями. Итого – восемь племянников!

И дяде очень хотелось посмотреть на глазёнки детей, разворачивающих подарки.

Сначала дети раскладывали подарки по кучкам. Те, кто уже умеет читать, были самыми важными, только они могли отличить, где написано «Ваня», а где «Паша». Потом подарки потихоньку разворачивались, но не все сразу, а по очереди, медленно. Каждый развёрнутый подарок встречали общим восторгом, все его обсматривали со всех сторон и только после этого приступали к следующему.

Дядя Серёжа уже через пять минут после начала церемонии скидывал сюртук, закатывал рукава и перемещался на пол – именно там происходило самое интересное. Туда, где нужно было помочь распаковать, показать, завести, не дать сломать…

Он уже за несколько дней до Рождества начинал предвкушать эти минуты и волновался: а вдруг его подарки не понравятся, а вдруг не поделят чего его любимые, но не всегда дружные племянники?

А ещё у них был целый ритуал осмотра ёлки.

Каждая сделанная детскими руками игрушка должна быть по достоинству оценена, каждую следовало подержать в руках, поцокать языком, выслушать историю создания, и это несмотря на то, что ещё вчера эти игрушки делали всем миром.

Но кроме самоделок на ёлке были ещё и другие чудеса. Шикарное навершие – огромная золотая шестиконечная звезда, такая красивая, что просто дух захватывало, когда её закрепляли на верхушке ёлки. Картонажные ордена, их особенно любили мальчишки, потому что с ними можно было поиграть – после выигранной серьёзной солдатиковой битвы их генералу Кольке или Ване прикалывался Владимир, и они сразу становились как будто даже ростом повыше. Всякие бонбоньерки и прочие коробочки в виде туфелек, бутылочек, сердечек и розочек. Ну и готовые игрушки из ваты. У каждого были свои любимцы. Наташе нравился месяц со звёздами, она называла его «месяц-месяцович» и требовала повесить пониже, чтоб она сама могла до него достать руками.

А Софья очень любила клоуна и, наоборот, требовала повесить его повыше – чтоб никто его не трогал. А Ванька любил будочника. Тот висел вместе со своей будкой на ёлке, как на боевом посту. И Ваня утверждал, что если не он, то все игрушки на ёлке перессорятся…

Ещё на ёлке были хлопушки, в которых запрятано столько интересного! А ещё конфеты. А ещё гирлянды. И свечи…

Свечей, правда, было немного, потому что мама очень боялась пожара и разрешала их зажигать только один раз и буквально на несколько минут.

А вот стеклянных игрушек на ёлке не было. Один раз детей взяли с собой в гости сразу после Рождества. Был праздник у папиного знакомого из Германии. И там на ёлке висели настоящие стеклянные шары. Блестящие, ровные, гладкие – они завораживали взгляд, глаз не оторвать. Их так и хотелось облизать, но и потрогать не дали, даже к ёлке подойти не разрешили, её огородили пуфами и ширмочкой, не подберёшься.

– Мама, а можно мне посмотреть вон тот шарик? – шёпотом спросил Ваня у мамы.

– Нельзя, Ванечка, такие шары стоят целое состояние.

Ваня надулся и пробурчал:

– А зачем их тогда на ёлку повесили? Лежали бы себе в банке…

Очень кстати кто-то ему недавно рассказал, что состояния хранят в банках. Мама хихикнула, а уже дома рассказывала папе:

– Нет, ну правда, зачем они их вешают на ёлку? А вдруг ветка обломится? А вдруг ёлка упадёт?

Папа ответил непонятно:

– Престиж.

А мама всё недоумевала:

– Нет, я понимаю, украшения демонстрировать. Но их же можно по наследству передавать, продать можно…

– В банк положить, – не удержался папа.

– И ничего смешного! Ваня всё правильно сказал! Сто рублей за шарики, это же немыслимые деньги… На эти деньги можно три граммофона купить, у людей пенсия семь рублей в месяц!

Граммофоны в России стоили целое состояние. Например, за простенький граммофон «Монархъ-Олимпiя» просили 26 рублей 75 копеек. А вот самой продвинутой новинкой 1910 года, уверяет «Огонёк», был «Монархъ-Гигантъ-Люксусъ» – в корпусе орехового дерева Modern, с иголкой «непортящийся "Сапфиръ"» и рупором (то есть самой медной трубой) «Тюльпанъ». Стоил «Люксусъ» 37 рублей (то есть это была такая же дорогая покупка, как сегодня – покупка большого плазменного телевизора). Объявление в «Огоньке» заканчивалось призывом: «Остерегайтесь варшавских подделок!»

А дальше Ваня не дослушал, потому что его под дверью кабинета нашла няня и увела в детскую, журя за то, что слушает взрослые разговоры.

– А какие мне разговоры слушать? Детские, что ли? – обиделся Ваня.

Он очень расстроился, что так и не дослушал, как же можно положить в банк ёлочные шарики…

Но в это Рождество все традиции полетели в тартарары. Как только Сергей Иванович с супругой вошли в дом, на них тут же набросился Ванечка. Он быстрее ветра нёсся вниз по лестнице и с разбегу запрыгнул дяде на шею.

– Дяденька Серёженька, милый! Я знал! Я так её хотел! Я даже никому-никому больше про неё не рассказывал!

Слегка сбитый с толку дядя, обхватив Ваню поудобнее, вошёл в гостиную и обомлел.

На полу были выложены маленькие рельсы, а на них стоял крохотный паровозик. Несчитаное количество запасных частей лежало в огромной коробке, которая стояла посреди комнаты.

Все дети и взрослые стояли вокруг и молча наблюдали это великолепие.

Светлана первая заметила брата.

– Ну, дорогой… Я даже не знаю что сказать. Ваня весь дом в семь утра поднял криками. Мы сбежались сюда, думали, случилось что. А он сидит на полу, в пижаме, босой, коробку обнял и всё говорит: «Я знал, я знал…» Когда вы с ним успели договориться? И где ты взял это чудо?

Маша смотрела на мужа с недоумением, остальные с любопытством. Всем было интересно, где он взял такую замечательную игрушку.

Сергей Иванович пытался по глазам сестры прочесть, разыгрывает она его или просто хочет скрыть от мужа дорогую покупку. А Маша пыталась то же самое выяснить по глазам мужа. Только по ним разве что поймёшь? Вроде серьёзные-серьёзные, но иногда вдруг промелькнёт в уголке какой-то чёртик. А может, и не чёртик, а птёрк или охля.

Так в тот вечер никто ничего и не понял. Дяде Серёже и не особенно до разбирательств было: остальные племянники и племянницы повисли на нём и требовали себе кто необыкновенную куклу с малиновыми волосами, кто целую армию солдатиков, кто живого котёнка.

– Всё будет! – только успевал кивать Сергей Иванович. – Всенепременнейше. Никого не обидим. Всех одарим.

И все дети сразу ему верили, потому что дядя Серёжа никогда никого не обманывал. По крайней мере, никого из детей.

Жена даже упрекнула его, когда суматошный вечер остался позади:

– Что ж ты им наобещал? Как ты это всё выполнишь?

– Ничего, Машенька, – ответил Сергей Иванович, – что-нибудь придумаю. Ещё год впереди. Да они всё позабудут за год, дети ведь.

А сам ещё долго лежал и смотрел в потолок.

До того долежался, что увидел вдруг на потолке птёрка. Птёрк сидел один-одинёшенек и грустил. Увидев, что Сергей Иванович его заметил, птёрк приветственно помахал хвостом и выпустил из лапки какую-то искру. Морозов в ответ подмигнул и подумал: «А ведь я уже сплю».

Прошёл год…

Из истории

Новый, 1913 год почти не отличался от нового, 1912 года.

Всё те же самовары да редкие автомобили.

И Санкт-Петербург был всё тем же столичным городом. Открыли первую в городе световую рекламу. Провели первый матч по футболу между сборными Питера и Москвы (Питер выиграл!) Несколько роскошных дворцов построили. Несколько роскошных дворцов уничтожил пожар.

Игрушки по-прежнему мастерили вручную или в небольших мастерских.

А в общем – год как год.

И никто в России не догадывался, что наступает не просто 1913 год, а последний спокойный год в жизни империи…

Прошёл год, но дети ничего не забыли. Просто непонятно, почему взрослые считают, что дети так быстро всё забывают.

Нет, они забывают, конечно, всякую ерунду – как держать вилку или вернуться домой до темноты, – но важные вещи они помнят очень крепко.

Ещё за две недели до Рождества племянница Таня, дочь сестры Веры, отловила дядю Серёжу, который пришёл в гости, затащила его в угол и спросила:

– Ты про куклу не забыл?

– Куклу? – удивился дядя Серёжа.

Что ещё раз доказывает: это взрослые всё забывают, а на детей сваливают. Таня терпеливо вздохнула:

– Ну куклу. Ты в прошлом году обещал. Большая, с меня ростом. Глаза закрываются, руки-ноги гнутся. И обязательно с сиреневыми волосами.

– А-а-а, припоминаю. Только волосы, кажется, малиновые?

– Это в прошлом году малиновые были, а теперь мне нужны сиреневые. Я же выросла, понимаешь?

Дядя Серёжа понимал.

– Это я тебя проверял, – сказал он. – А так я всё помню.

Таня недоверчиво скривила губки.

– Ничего ты не помнишь, – заявила она. – Я тебе на бумажке запишу.

И она тут же, не сходя с места, написала на бумажке, которую вытребовала у дяди Серёжи: «Дѣвочка съ сиреневыми волосами!»

Судя по всему, Таня не стала делать секрета из разговора с дядей. Очень скоро все племянники – кто печатными буквами, а кто и каллиграфическим гимназическим почерком – написали заказы и вручили их Сергею Ивановичу.

Однажды вечером он разложил их на столе и принялся изучать.

– «Коник, на котором можно качаться»… Это легко… «Солдатики-гренадеры, как у Никитки»… Что за Никитка? Соседский, что ли? Ладно, разберёмся…

Подошла Маша, обняла его за шею и поцеловала в макушку. Муж только потёрся щекой и продолжил ревизию.

– Маш, – сказал он, – ты не видела нигде большую куклу, аршина полтора, и чтобы волосы сиреневые?

– А такие бывают?

– Конечно! – Сергей Иванович взял записочку в руки, помял её… и вдруг кукла стала перед ним, как настоящая!

И снова, как перед прошлым Рождеством, у Сергея Ивановича случилось видение. Танина мечта возникла перед ним во всех деталях: её румяные щёчки, нестерпимо синие глаза-пуговички, бантик рта, сиреневая копна волос и какое-то умопомрачительное платье. Платье было самым чудесным в этой картине: всё блестящее, переливающееся, с ярким бантом, тонким серебряным пояском.

– Ух ты! – сказал Сергей Иванович шёпотом.

– Увидел? – тоже шёпотом спросила Маша.

– Да.

– Значит, есть такая кукла. И под ёлкой она непременно окажется.

Непонятно, с чего так сказала Маша. Надо было бы ей не поверить, посмеяться, а завтра помчаться по магазинам, но Сергей Иванович отчего-то знал: права его любимая жена. Через неделю именно её найдёт Таня под ёлкой.

Сергей Иванович поцеловал руку Маше и глянул ей в глаза. А Маша погладила его по голове и спросила:

– Ну, что там дальше?

Сергей Иванович взял следующую записочку и даже зажмурился – целый полк оловянных гренадеров, сверкая примкнутыми багинетами, явился его взору…

Сочельник Морозовы справляли как положено, по-семейному, вдвоём. Маша напекла невероятное количество пирожков и с рыбой, и с кашей, были на столе и заливная рыба, и вареники с капустой. Стояла кутья из риса с изюмом, компот из сушёных фруктов и клюквенный кисель. А ещё горячие, подрумяненные ватрушки с мармеладом.

Сергей Иванович, с трудом дождавшись первой вечерней звезды (пока она не появится, к застолью приступать нельзя, даже если пирожки остывают), ел и по традиции сокрушался:

– А вкусно-то как! А зачем столько? Пропадёт ведь.

– Ничего, – говорила польщённая хозяйка, – что-нибудь придумаем.

На самом деле Морозовы всё давно и хорошо придумали. Оставшиеся после рождественского ужина пирожки и ватрушки упаковывались в папиросную бумагу и разносились по племянникам. Те ели так, что родители диву давались: ничего не желают дети, только «тёть-Машиного» угощения.

А племянники лишь закатывали глаза и требовали ещё. Но «ещё» не получали, потому что пирожки были под счёт. Поэтому Сергей Иванович старался особо не налегать, а Маша с каждым годом выготавливала всё больше – племянники всё увеличивались в числе.

После ужина Морозовы – опять-таки по традиции – садились возле ёлочки, задували все свечи, кроме одной, и молча загадывали желание. Желание всегда было одно и то же. И каждый год оно не исполнялось.

– Ничего, – Сергей Иванович погладил жену по руке, – будет ещё у нас с тобой маленький.

Маша, как могла весело, улыбнулась в ответ. Она понимала, что годы уже не те, не появится в семье Морозовых никакой маленький.

На рождественский утренник Морозовы пришли загодя. Уверенность, что всё получится, никуда не делась, но логика инженера нашёптывала Сергею Ивановичу: «А вдруг не выйдет? Вдруг не получится? Вдруг это сестра тогда так пошутила?» Но Сергей Иванович только сильнее стискивал локоть Маши, та улыбалась – и всё снова становилось просто и ясно. Кроме того, дядя Серёжа решил подстраховаться, захватил с собой кое-какие мелкие подарки. Предчувствие предчувствием, но мало ли? Набрал игрушек, положил их в красный шёлковый мешочек из-под лото, сунул в карман.

По прибытии, отчего-то стесняясь, спрятал мешочек под ёлкой, пока никто не видел. Вздохнул глубоко и пошёл в детскую помогать няне ленивого Коли. Все дети уже были наряжены и причёсаны, а увалень Коленька всё ещё натягивал чулки.

– А ты чего тут? – удивился дядя Серёжа, входя в спальню Коленьки. – Все подарки уже разобрали.

Племянник ойкнул, рванул к двери в одном чулке, был изловлен и возвращён в руки няни. Его быстро одели, кое-как причесали и выпустили из рук, как выпускают в небо птиц на весеннем празднике. Коля бросился вниз с необычной для себя прытью.

И поспел вовремя. Как раз мама открывала двери гостиной и запускала детей к ёлке.

В этом году ёлка превзошла все предыдущие вместе взятые. Дворник Никодим еле втащил её через парадное, потому что через чёрный ход она просто не влезала. Нижние ветки распушились на ползала, на верхних висели настоящие шишки. Ёлка была так красива, что дети даже не сразу решились её потрогать, они ходили в благоговении вокруг, не смея поверить, что у них дома теперь будет такое чудо.

– Мамочка, милая, давай её никогда-никогда не выбросим, – взмолилась Наташа.

Мама улыбнулась.

– Ладно, пусть недельку постоит, уж больно хороша…

На такую красавицу и игрушек потребовалось вдвое больше, чем обычно, да и наряжали её целый день. Дети просто истомились ждать под дверью, когда же их впустят посмотреть на наряженную красавицу.

И результат стоил того. Ёлка была прекрасна!

– Не спешите! Всё успеете! – мама старалась говорить спокойно и строго, но видно было, что самой не терпится посмотреть, что там, под ёлкой, в разноцветных коробках.

Сергей Иванович зашёл в комнату, когда инспекция подарков была в самом разгаре. Дети уже рассматривали машинки, кукол, книжки и были, кажется, довольны, в меру визжали, в меру хвастались. Однако на дядю Сергея смотрели с ожиданием. Он огляделся. Ни одного из заказанных ему подарков не обнаружил. Ни гренадеров, ни чудо-куклы, ни даже лошадки-качалки. Сергей Иванович растерянно посмотрел на Машу, которая подошла сзади и взяла его за руку, как маленького потерявшегося мальчика. Она же ни в чём не сомневалась, и Сергей Иванович сразу успокоился. «Будет чудо, – подумал он, – несомненно будет!»

– А кукла где? – раздался строгий голос племянницы Тани.

– Под ёлкой, – ответил дядя Серёжа, – где же ещё?

Таня смерила его придирчивым взглядом, поджала губки и отправилась на поиски. Возле ёлки она на секунду замерла, потом встала на четвереньки и – к ужасу маменьки – быстро забралась под нижние ветки.

– Татьяна! – закричали взрослые. – Таня! Что ты делаешь? Разве так себя ведут воспитанные девочки? Вылезай сейчас же!

– Вылезу! – пообещала воспитанная девочка из-под ёлки. – Только помогите мешок вытащить.

Через пять минут совместного пыхтения извлекли и усыпанную иголками Таню, и мешок, в который она вцепилась всем чем смогла. Это оказался почти тот самый красный мешочек из-под лото. «Почти» – потому что он стал вдесятеро больше того, что дядя Серёжа принёс в кармане.

– Вот видишь, – шепнула мужу Маша, – всё на месте.

И её слова тут же подтвердились: настойчивая Таня, не дав себя как следует отряхнуть, нырнула в мешок чуть ли не вся и завопила:

– Ур-р-ра! Вот она!

Снова взрослым пришлось выуживать девочку, на сей раз – из мешка. Даже не одну девочку, а сразу двух, потому что на свет божий Таня появилась в обнимку с куклой. Не куклой – куклищей! Ростом она была с саму Таню, синие глаза-пуговицы закрывались-открывались, а невероятное блестящее платье словно бы звенело.

Что тут началось! Взрослые охали, дети один за другим ныряли в мешок и появлялись оттуда каждый со своим подарком. Ор поднялся такой, что свечи на ёлке заколыхались.

А когда счастливые племянники наорались, то бросились к любимому дяде Серёже, и говорили что-то все разом, и за рукав дёргали, и вообще всячески выражали восторг и обожание.

«Вот и случилось, – с облегчением думал Сергей Иванович, – вот и чудо». Впрочем, главное чудо состояло в том, что ни один из подарков не был в этой кутерьме поломан, разбит. И споров никаких не возникло – всякий получил то, о чём мечтал.

Когда детский прибой схлынул, стали подходить взрослые. Все благодарили, но смотрели… с опаской, что ли? Сестра так прямо и спросила:

– Как же это, Серёжа? Где ты эту красоту раздобыл?

– В мешке, сестрица, в мешке, – ухмыльнулся в бороду Сергей Иванович.

С этой ёлки супруги ушли необыкновенно быстро. Новоявленному волшебнику очень хотелось остаться одному, понять, что происходит, подумать, осознать…

По молчаливому согласию с Машей, выйдя из дома сестры, они двинулись домой пешком. Сергей Иванович летел по улице, не разбирая дороги, и вдруг, выскочив на Невский проспект, остановился, замер, разглядывая рождественские витрины.

Ох и толчея была в это время на Невском!

Группками, звеня, шли трамваи. Рекой текли извозчики, толпой шли люди. Все эти три потока существовали сами по себе, периодически пересекаясь. Вот эти пересечения и порождали шум и неразбериху.

То какая-нибудь барышня в последний момент вспомнит, что ей срочно нужно купить что-нибудь к чаю, и начинает выскакивать из коляски прямо под ноги идущим следом лошадям! А попробуй останови коляску разом! Лошади, они ж не машина бездумная, они не могут колом стать. Тут же шум, гам, извозчики ругаются, барышня краснеет и нервничает, цепляется юбкой за коляску, спотыкается. А сзади уже подпирают. Это же проспект, а не переулок какой-нибудь, тут быстро надобно соображать.

То какой-нибудь шустрый малый начинает перебегать проспект перед носом у трамвая. А трамвай звенит, вагоновожатый нервничает. Трамвай не может колом стать, он же не лошадь! То лошадь глупая трамвая шуганётся, дёрнется. А если ещё и пара автомобилей появится, то совсем беда. Вообще негде развернуться.

А людей-то, людей! Все бегут, торопятся. Кто по делу, кто за покупками.

И Сергей Иванович совсем не любил, когда на его любимом проспекте начинали что-то новое строить. Он страшно переживал, когда закладывали дом Зингера, а когда его построили – почти плакал.

– Руки отрывать таким архитекторам! Правду про него в газетах пишут – гнилой зуб вырос в нашем городе.

Маша относилась ко всему новому гораздо спокойнее.

– А мне нравится, – говорила она, – ты присмотрись, он красивый! Глобус наверху такой замечательный. Ты же к Елисеевскому привык!

Новый магазин компании «Братья Елисеевы» Сергею Ивановичу сначала тоже не понравился. Он бурчал, что это не дом, а теремок какой-то и что солидному, стройному, классическому Невскому такие дома совершенно не к лицу. Но со временем привык. Даже уже и не представлялся ему Невский проспект без этого большого, чем-то смахивающего на громадный торт, магазина.

Вот и сейчас выбежал Сергей Иванович на проспект, даже улыбнулся знакомым зданиям. Повертел головой, раздумывая, куда б лучше пойти, и, повинуясь непонятному ему самому инстинкту, развернулся и направился прямиком к Александринскому театру.

Маша шла за ним и улыбалась, очень забавно было наблюдать со стороны, как мечется её большой и слегка неповоротливый муж.

В сквере, возле Екатерины, Сергей Иванович замер. Вокруг памятника великой царице Екатерине Второй было тихо. Обычно это место просто переполнено детьми, здесь выгуливали всех окрестных малышей, но, видимо, сейчас многие дети уже разворачивали свои рождественские подарки. И тут со стороны Невского показалась девочка лет пяти с няней.

– Девочка-красавица, а как тебя зовут? А можно с тобой поговорить? А что тебе подарили на Рождество? – с места в карьер начал Сергей Иванович.

– Коляску для куклы Нины, – ответила прилежная девочка.

– Замечательный подарок! – сказал Сергей Иванович и немедленно начал озираться по сторонам в поисках других детей.

Заметил ещё одну девочку, кинулся к ней так порывисто, что Маше показалось – девочка сейчас бросится наутёк.

– Девочка, а как тебя зовут? А что тебе на Рождество подарили, можешь мне сказать?

А девочка даже и нисколечки не испугалась, а наоборот, начала бойко рассказывать.

– Ничего ещё не подарили. У нас только после обеда ёлка.

Сергей Иванович страшно обрадовался.

– А что бы тебе хотелось получить в подарок?

Девочка бойко затараторила, а Сергей Иванович кивал, но с достаточно кислым видом.

Когда словоохотливую девочку увели, Маша подошла и легонько тронула мужа за руку.

– Ну что?

– Ничего, – буркнул муж, – я ничего не вижу.

Приходили ещё дети. Один мальчик был совсем неразговорчивым, вторая девочка явно испугалась незнакомого дядю, а вот следующий ребёнок оказался особенным.

Это был худенький мальчик в сопровождении женщины с наружностью классной дамы. Мальчик смотрел исключительно в землю, и поэтому Сергей Иванович обратился к даме.

– Сударыня, вы не возражаете, если я задам этому юноше пару вопросов?

Сударыня кивнула.

– Молодой человек, что бы вы хотели получить в подарок на Рождество, если вы этот подарок ещё не получили?

Мальчик, не задумываясь ни на секунду, отчеканил:

– Не получил ещё. В этом году на Рождество мне хотелось бы получить атлас мира и глобус, чтобы продолжить изучение географии.

Классная дама довольно кивнула.

Мальчик опустил глаза.

Сергей Иванович протянул руку ребёнку и, пожав, собирался сказать что-то вроде:

– Через много лет страна будет гордиться вами, лучшим географом…

Но не сказал. Потому что через холодную детскую ладошку на него нахлынула целая волна образов. Тут были губная гармошка и целый полк солдатиков, солнечный день и толпа детей, играющих в салки, большая вислоухая собака и каток в парке.

Всё это так потрясло Сергея Ивановича, что он стоял, не в силах отдёрнуть руку, а мальчик словно тоже что-то почувствовал и поднял глаза. Так они и смотрели друг на друга.

– Как тебя зовут? – спросил Сергей Иванович.

– Михаил.

– Всё у тебя будет, Миша. Поверь мне.

Настроение Морозова стремительно летело вверх. Он метался по скверу, балагурил, знакомился с детьми. Их вдруг привалила целая толпа, все вышли на послеобеденную прогулку. Каждого ребёнка Морозов старался подержать за руку. Впрочем, быстро выяснилось, что именно руку держать вовсе не обязательно. Нужен любой контакт, хоть по голове погладить, хоть за косичку подержаться.

И ещё нужно было, чтоб ребёнок чётко представлял, чего хочет. Потому что иногда к нему в голову врывался непонятный поток сознания – что-то яркое, взрывающееся и крутящееся или, наоборот, что-то спокойное и плавное. Вот и пойми, что эти детки имеют в виду!

Сложнее всего было с совсем маленькими. Думали они быстро и отрывисто – нипочём не успеешь запомнить, да ещё и вопросы всякие задавали.

Один карапуз сразу спросил, не успел Сергей Иванович к нему обратиться:

– Ты кто?

Няня возмущённо дёрнула мальчика за воротник, но тот даже не моргнул, ждал ответа.

– Я? Я – Сергей Иванович Морозов.

Это было слишком длинно для требовательного мальчика, поэтому он сократил:

– Вот что, Дед Мороз, мне нужна конфета. Во-о-от такая!

Размаха ручонок не хватило, чтобы показать размер конфеты, и мальчик тянул «о-о-о», пока воздух не кончился. Потом судорожно вздохнул и протянул ещё немного. Сергей Иванович погладил его по голове и сразу увидел, какая конфета большая и вкусная, в какой яркой обёртке и как долго её можно сосать.

– Договорились, – сказал «Дед Мороз».

Карапуз кивнул и двинулся по своим делам.

– Павлик, – растерянно сказала няня, – а спасибо сказать… дедушке?

Но мальчик уже увидел невдалеке чьи-то санки, направлялся к ним и не обращал ни на что другое никакого внимания. Няня виновато улыбнулась и бросилась за карапузом.

– А ты и правда как дедушка, – улыбнулась Маша.

Сергей Иванович аккуратно потрогал своё лицо. Борода, усы, морщины…

– Ничего, – сказал он, – зато ты на бабушку не похожа.

После прогулки супруги пришли домой основательно подмёрзшие. Маша тут же кинулась ставить самовар и накрывать на стол.

Как бы она ни хорохорилась, каждый раз, когда она видела, как расцветает её муж, окружённый детьми, у неё начинало противно щемить сердце.

Так грустно было возвращаться в пустую и тихую квартиру!

Но в тот вечер всё шло не так, как обычно. Квартира очень быстро перестала быть пустой и тихой. В ней появился гость.

– Приятный вечер, – сказал он, выскакивая на освещённую часть стола. – Докладываю: Мишка, даром что отличник, втихаря залез под ёлку, гармонику губную нашёл и солдатиков тоже. Остальное по весне будет.

Маша ойкнула. Сергей Иванович покосился на бутылку кагора – он только что отхлебнул глоточек, чтоб согреться, но от такого количества чёртики не мерещатся.

– Не узнал, значит, – горько произнёс маленький, – сам придумал, а сам не узнал. А я, между прочим, к тебе ещё в прошлом году приходил!

Сергея Ивановича осенило.

– Птёрк, что ли?

– Ну не охля же! – Маленький, но гордый птёрк прищёлкнул хвостиком.

– Так они на самом деле есть? – Маша уже не знала, пугаться ей или смеяться.

Она потянулась к птёрку пальцем, но тот предупредил:

– Но-но! Без рук! Мы, птёрки, народ гордый.

Маша не стала настаивать. В конце концов птёрк был совсем махонький, с её палец ростом.

– Да, чуть не забыл… – Птёрк всплеснул лапками, и в воздух взлетела яркая звёздочка.

Она зависла под потолком, а потом, мерцая и постепенно угасая, начала медленно падать. И в конце концов тихо растаяла в воздухе.

– Что это? – Маша заворожённо проводила звёздочку глазами.

– Это… – птёрк задумался, почесал лапкой затылок, – это что-то типа «спасибо». Значит, подарок получен, ребёнок счастлив… Ну примерно так… А что это у вас? Рыбка? А это что? Хлебушек? А это?

Птёрк запрыгнул на бутылку кагора и залез туда с головой, почти свалился внутрь.

Вылез через секунду, непрерывно чихая и лихорадочно протирая глаза.

– Вот ведь гадость-то какая… Да что ж вы эту отраву на столе держите, ещё отхлебнёт кто? А водичка есть?

– Водичка есть.

Маша убежала и вернулась с кувшином воды. Птёрк заглянул туда и пригорюнился ещё больше.

– Вот ведь… Водичка…

– Что, холодная? Невкусная? – занервничала хозяйка.

– Да не знаю я! Мы ж, птёрки, не пьём. И не едим.

Заметив изумлённые взгляды Маши и Сергея Ивановича, птёрк насупился:

– Ну что смотрите? Просто хотел разговор поддержать.

Следующие пару минут люди рассматривали птёрка, который хвостом выписывал узоры на поверхности киселя. Надо сказать, что птёрка это наблюдение за ним абсолютно не смущало, он самозабвенно рисовал, благо узоры мгновенно исчезали.

Так, наверное, могло бы продолжаться долго, но тут с другой стороны стола раздалось робкое покашливание.

– Добрый вечер! Выпускаю!

Красивая алая звёздочка взмыла над столом и погасла, чуть-чуть не долетев до тарелки.

Первым среагировал птёрк.

– Красивая! Сильно радовалась?

– Кричала так, что уши заложило! Я, говорит, о такой кукле всю жизнь мечтала… Подумаешь, той жизни пять лет, а крику-то крику…

– Ты – охля? – осторожно спросила Маша.

– Ну не птёрк же! – вместе ответили маленькие гости, обменявшись многозначительными взглядами.

– А вы теперь будете с нами жить? – спросила Маша.

– Зачем? Мы немного наших подождём, а потом домой, отдыхать.

– А много ещё ваших придёт? – наконец-то подал голос Сергей Иванович.

– Да откуда ж много? Сколько заказов было, столько нас и придёт. Штук шесть ещё или восемь.

– Скажите, а вы подарки детям разносите, да?

Птёрк страдальчески закатил глаза, явно нелестно думая о людях, а охля уселась на стол, свесила ножки и, обращаясь к Маше, но смотря на птёрка, начала рассказывать:

– Что ты глаза закатываешь? Ну не знают ещё, не понимают… Что ж теперь, пропадать людям? Слушай, я тебе всё расскажу. Если вот он (кивок в сторону Сергея Ивановича) принимает заказ на подарок, то мы, птёрки и охли, должны его доставить и положить под ёлку. Кроме тех, что вы сами разносите, конечно. А когда мы подарок принесли, взамен появляется звёздочка. Её мы и приносим вам, чтоб показать, что всё исполнено. Сколько подарков, столько звёздочек. Потом мы отдыхаем, а через год вернёмся. Вы в следующем году побольше заказов соберите, а то устали мы без работы.

– Здорово! – звонко объявили о своём появлении ещё два птёрка. – Лови!

Никто, конечно, ничего изловить не успел, да и не пытался. Две одинаковые звёздочки синхронно взмыли к потолку и одновременно растаяли на пути вниз.

– Красиво, – восхитились новые птёрки. – Ну, чего смотрите?! Радуйтесь давайте!

Но Маша ещё не перестала удивляться и спросила:

– А почему вас двое?

– Так мы к близнецам ходили, – ответили птёрки так слаженно, как будто один человек говорил двумя ртами.

– К каким близнецам? – не понял Сергей Иванович. – У меня нет никаких знакомых близнецов.

– Зато незнакомые есть. Ты в сквере одного по голове погладил, а он и себе, и брату нажелал. Ну что, – двойняшки повернулись к первому птёрку, – как угощение?

– Нормально, – ответил тот, – только в ту бутылку не лезьте, потравитесь.

– Ух ты! – обрадовались два птёрка и тут же полезли в бутылку.

К концу застолья компания заметно увеличилась. Сергею Ивановичу предъявили не шесть и не восемь, а целых десять разноцветных звёздочек. Семь из них притащили птёрки, а три – охли.

Маша, наученная опытом и ворчанием первого птёрка, встречала каждого гостя правильно: охами и ахами по поводу принесённых звёздочек. Попутно она выяснила, что птёрки носят подарки мальчикам, а охли – девочкам, хотя это неважно, можно и поменяться. А в промежутках Маше приходилось спасать птёрков, которые все как один норовили искупаться в кагоре.

Сергей Иванович сидел улыбался в бороду и вёл степенную беседу с первым птёрком. Тот чувствовал себя главным и покрикивал на остальных. Остальные не обижались, но и не слушались, развлекались кто как мог. Например, хозяйственные охли стали убирать со стола. Правда, они норовили убрать в первую очередь те тарелки, из которых ещё ели хозяева, так что Маше пришлось придумать для охлей другое занятие – протирать вымытые чашки. Охли втроём навалились на одну чашку, не поделили её, грохнули об пол, разбили, пытаясь подмести осколки, запутались в венике…

– Стоп-стоп-стоп! – сказала Маша, и гости испуганно замерли. – Не надо мне больше помогать! Я сама справлюсь.

– А вы и подарки так доставляете, – осведомился Сергей Иванович, – с таким кавардаком?

– Не-е-е, – сказал кто-то из птёрков, – там мы на работе. А тут, у своих, и отдохнуть можно.

– Кстати, – заявил Главный Птёрк, – отдохнули? Пора и хозяевам отдохнуть дать! Счастливо отпраздновать!

На сей раз его почему-то послушались, да так быстро, что Сергей Иванович с женой и моргнуть не успели. Только что по дому носился десяток неугомонных коротышек – ан и нет никого.

– Хорошие они, – сказала Маша, утыкаясь в мужа, – только буйные. Теперь убирать за ними придётся до утра.

– Убирать? – в голосе Сергея Ивановича послышалось лукавство. – А что убирать-то?

Маша обвела комнату удивлённым взглядом. Птёрки и охли исчезли в один миг, но и его хватило, чтобы привести комнату в идеальное состояние. Стол прибран, вымытая посуда аккуратно составлена, даже давешняя чашка склеена и блестит себе на краешке буфетной полки.

– Ой, – прошептала Маша, – а они были тут?

Сергей Иванович пожал плечами и прошёлся по квартире. Зайдя за угол буфета, он тихо засмеялся и поманил к себе Машу. Та подошла и обнаружила на боковой буфетной стенке надпись красивым малиновым вареньем:

СЪ ПРАЗДНИКОМЪ, ДѢД МОРОЗ И МАШЕНЬКА!

И ещё один год прошёл, вот-вот наступит 1914-й

Из истории

Прошедший 1913 год все запомнили по шикарным праздникам, которые устроила царская семья. Император Николай II праздновал 300-летие. Не в том смысле, что ему лично исполнилось 300 лет (столько не живут даже императоры), а просто 300 лет назад – в 1613 году – первый из Романовых взошёл на трон.

А в остальном всё было, как и в 1912-м, и в 1911-м. Разве что автомобилей и телефонов стало чуть больше.

Рождество миновало, прошли и Крещение, и Масленица. Рождественские чудеса мало-помалу стали забываться. Только племянники нет-нет да и хвастались своим знакомым, что их дядя Серёжа умеет любые-прелюбые подарки дарить. Кто верил таким рассказам, а кто смеялся. К лету и сами Морозовы стали понемногу забывать о необыкновенных подарках, о чудесных птёрках и охлях. Хотя нет: птёрков и охлей дядя Серёжа для племянников рисовал по-прежнему, но проказы их с Машей уже не обсуждал.

Но чем ближе декабрь, тем чаще появлялись напоминания. То четырёхлетняя Софья вдруг заявит: «Хочу ёлку с дядей Серёжей». То появится рисунок с птёрком, которого Сергей Иванович – если память не подводит – и не рисовал.

А однажды на улице Морозова узнал какой-то карапуз.

– Дед Мороз! – закричал он издалека и припустил так, что няня не успела его ухватить за ворот. – Дед Мороз! Ты помнишь, что скоро Рождество?

– Конечно, помню. – Сергей Иванович подхватил карапуза, чтобы тот не шлёпнулся.

Это был тот самый мальчик Павлик, который год назад вытребовал у него «во-о-от» такую конфету. Да и няня была та же самая.

– Павел! – Она даже запыхалась, догоняя воспитанника. – Как ты себя ведёшь? А поздороваться?

– А я себе подарок уже придумал!

Няня перехватила мальчика и старалась говорить как можно строже.

– Павел! Это неприлично! Ты хочешь, чтобы тебя наказали?

Только тут карапуз среагировал, правда, весьма оригинально. Не поворачивая головы в сторону няни, он заявил:

– Ты её не слушай, она добрая. А ты мне пожарную машину подаришь?

Няня растерянно заморгала. Она и вправду не была похожа на злого человека.

– Ой, вы не дарите, пожалуйста! – сказала она. – Мне так попало за ту конфету. Елизавета Фёдоровна ругались, они думали, это я Павлику подарила, а его баловать нельзя.

– Можно! – заявил Павлик, и Сергей Иванович понял, что его действительно баловать не стоит.

– Будет тебе машина, – сказал он, – но только…

Морозов выдержал паузу и поднял указательный палец.

– …если будешь слушаться маму с папой и няню.

Мальчик вздохнул и оценивающе посмотрел на воспитательницу.

Теперь и Сергей Иванович рассмотрел её получше. Няня оказалась молодой женщиной, скорее даже девушкой, с огромными серыми глазами на худеньком лице.

Не удержавшись, он погладил её по голове… и улыбнулся. Девушка так же сильно, как и её подопечный, верила в чудо. Тихо-тихо, про себя, она просила у Деда Мороза, чтобы в будущем году ей повезло и встретился молодой, красивый, блестящий. Такой красивый и блестящий, что Сергей Иванович и рассмотреть толком не успел – что-то размытое и воздушное. Зато другие желания няни были простыми и яркими: новое платье ослепительной белизны, шляпка с искусственными розами, колечко с камушком, лёгкие как пёрышко туфельки…

– И тебе всё будет, дочка, – Морозов вспомнил неясно-размытого юношу и поправился, – почти всё.

Так он и оставил Павлушу с няней посреди зимней улицы: мальчика, который решал, стоят ли подарки таких жертв, и девушку, которая очень хотела, но боялась поверить в чудо.

«А я и правда, – подумал Сергей Иванович, – вхожу в роль какого-то былинного старикана. Ишь как завернул: "Будет тебе всё, дочка!"»

Дальше – больше. Племянники потащили записки с заказами, и не только от себя, но и от друзей. Сёстры с мужьями стали напоминать, чтобы не баловал Морозов племянников сверх меры. Маша поглядывала на мужа с озорной улыбкой.

Словом, за неделю до Рождества Сергей Иванович понял, что пора вернуться Деду Морозу.

Как-то вечером он сел за письменный стол, вздохнул поглубже и принялся выгребать записочки. А когда выгреб, то охнул уже с тоской – бумажек набралось под сотню, а то и больше.

Славно племянники растрезвонили по знакомым!

– Чего вздыхаешь? – сказали вдруг в левое ухо.

– Сейчас разберёмся! – добавили в правое.

Не успел Сергей Иванович толком головой повертеть, как с плеч по рукавам его домашней куртки ловко съехали прошлогодние знакомцы. По левому рукаву – птёрк, по правому – охля. В лицо Морозов их различать так и не научился, но ему показалось, что эта парочка пришла в прошлый сочельник первой.

Помахав Сергею Ивановичу лапкой, они бодро ринулись к записочкам. Споро стали таскать их туда-сюда, раскладывая на две пачки. Неизвестно откуда набежали новые (то есть старые) птёрки и охли, устроили такую кутерьму, что Сергей Иванович уже не мог понять, что, как и – главное – зачем происходит.

– А что это вы устроили? – спросил он, но вместо ответа одна бодрая охля забралась к нему на ладонь и приказала:

– Вспоминай!

– Что вспоминать?

– Что ты кому обещал в этом году, конечно!

– Вслух?

– Необязательно.

Сергей Иванович прикрыл глаза и начал припоминать.

Кажется, в этом году он успел пообещать подарок только деловитому Павлику.

Ах да, и ещё его няне!

– Всё вспомнил? – раздался голос охли.

– Всё.

– Уверен?

– Мм… Почти.

– Ясно. Давай-ка я по твоей голове побегаю.

Сергей Иванович решил не удивляться такому способу освежения памяти.

Он, не открывая глаз, подсадил охлю себе на макушку и сидел, прислушиваясь к ощущениям. Было немного щекотно и немного весело. Охля побегала туда-сюда и подала голос:

– Всё, снимай.

– Ну как, – спросил Сергей Иванович, – ничего я не забыл?

– А я почём знаю?

– А бегала по голове зачем?

– А волосы у тебя приятные. Густые, мягкие. Чистый шёлк.

Тут-то Морозов открыл глаза, но продолжить беседу не успел – обнаружил, что на столе перед ним творится что-то неладное. Два птёрка, пыхтя и упираясь, тянули одну бумажку каждый в свою сторону. Остальные столпились вокруг и с неподдельным интересом наблюдали, чем дело кончится.

– Что не поделили, уважаемые? – поинтересовался Сергей Иванович.

Птёрки ответили одновременно.

– Так оно ж небывалое, а он тянет! – сказал один.

– А куда он тянет, если оно бывалое! – сказал другой.

Тут зрители живо вступили в спор, суть которого Сергей Иванович уловил не сразу.

Оказалось, птёрки и охли не просто таскали бумажки туда-сюда, а сортировали по исполняемости. Одна кучка, большая, содержала желания, которые выполнить можно («бывалые»), вторая, маленькая, – «небывалые», то есть неисполнимые в принципе желания.

– А если они небывалые, – удивился Сергей Иванович, – то зачем вы их откладываете?

– Они небывалые, пока ты ими не займёшься, ты ж волшебник, – просто объяснила маленькая охля.

Между тем один из птёрков, тянувших спорную бумажку, зазевался и его соперник шустро поволок желание в большую кучу.

– Стой! – завопил обманутый. – Куда понёс! Это небывалое!

– Бывалое-бывалое! – возражал более шустрый птёрк, норовя засунуть бумажку в самый низ стопки. – Что я, солдатика не найду?!

Пришлось Сергею Ивановичу отнимать спорную бумажку, заодно выслушивая многоголосые объяснения. Как выяснилось, бывалые желания птёрки с охлями выполняют сами, без дед-морозовского участия.

– Ты их в руке подержал – оно и хватит.

А вот с небывалыми дело обстояло сложнее. Каждое такое желание Сергей Иванович (то есть Дед Мороз) обязан был внимательно изучить, представить, поверить в него – тогда оно исполнялось, несмотря на всю фантастичность.

Сергей Иванович прочитал на отобранном листочке: «Чтобы оловянный солдатик не сгорел. И нога у него выросла!» Положил листок на ладонь. Прикрыл другой. И представил себе блестящего оловянного солдатика на каминной полке. Обе его ноги были на месте, сапоги матово отсвечивали.

– Всё, – сказал Сергей Иванович, и одна из охлей быстренько выхватила записочку из рук, поволокла в стопку «бывалых».

А кто-то из птёрков уже протягивал очередную записочку…

Ёлки в доме у сестры Морозов ждал с волнением, даже со страхом.

Бродил по дому, вздыхал, поглаживал отросшую окладистую бороду. Бродил до тех пор, пока случайно не оглянулся и не обнаружил, что за ним по дому, след в след, ходит вереница птёрков и охлей. Они растянулись длинной цепочкой и повторяли все его движения, вплоть до почёсывания затылка.

– Это что ещё за представление? – прогремел Сергей Иванович.

– Так это… мы волнуемся, переживаем, – объяснил Главный Птёрк.

– А что, у меня что-то может не получиться?

Бедный Дед Мороз аж присел от такой мысли.

– У тебя что-то может не получиться, только если ты захочешь, чтоб что-то не получилось. Понимаешь? Как скажешь, так и будет! Вот можешь захотеть – и мы уйдём…

Птёрк засопел от обиды, видимо, уже представил, как они все гордо уходят. Но Сергей Иванович и не собирался никого прогонять, он крепко задумался.

– Слушай, птёрк, а если я захочу, чтоб звезда на землю упала, тогда что? Мы все погибнем?

– Видите ли, любезный Сергей Иванович… – Птёрк нацепил на нос невесть откуда взявшиеся очки и начал прохаживаться по полу с видом профессора, читающего лекцию. – Так вот, – продолжил он, – когда вы говорите «хочу звёздочку с неба», вы же не представляете вслед за этим картину вселенской гибели, правда? Вы представляете, что у вас в ладошке что-то тёплое и светится, правильно? Вот и сбудется то, что вы себе представляете!

– Послушай, а если я захочу, чтоб меня не было… Ну, чтоб не умел я желания исполнять?

Птёрк мгновенно стал серьёзным, запрыгнул на спинку стула и погрозил Сергею Ивановичу кулаком.

– Ты это брось! Даже и не думай, понял! Думаешь, раз мы птёрки, то уже и не люди? Что с нами так можно? Как тебе только в голову пришло? Опять нам без работы сидеть? Ты есть, понял! Потому что ты – Дед Мороз. Давай одевайся, тебя дети ждут…

Выступавший птёрк с усталым видом начал слезать со стула, а остальные засуетились и откуда-то притащили синий тулуп, расшитый серебром, валенки, посох и мешок.

Одежда показалась Сергею Ивановичу странной, но он не посмел обидеть птёрков после столь пламенной речи их вожака. Он покряхтел, влез в тулуп, потопал ногами в валенках, взял мешок…

– Посох не забудь, – затараторил птёрк, – иди спокойно, мешок под ёлку положи, не волнуйся, дыши глубже…

В этот момент в комнату заглянула Маша, она уже как раз собралась и искала мужа. Заглянула и всплеснула руками, замерев на пороге.

– Ну как, – спросил у неё Сергей Иванович, – дурацкий вид, да? Как я в таком виде по улице пойду?

Но Маша не согласилась, а кинулась ему на шею.

– Я всегда знала, что ты необыкновенный!

– Да ладно вам обниматься, – раздался снизу грозный голосок, – пошли уже, дети ждут!

Сергей Иванович не напрасно волновался: на улице на него все обращали внимание, дети смеялись, подбегали и спрашивали:

– А ты кто?

– Дед Мороз! – отвечала за мужа Маша.

Ей было весело. Постепенно развеселился и сам Сергей Иванович. В гостиную к племянникам он вошёл с видом молодецким, даже задорным.

– А где тут хорошие, послушные дети? – прогрохотал он, едва дверь открылась.

За дверью оказалась Дуняша, прислуга сестры. Она растерялась и залепетала:

– Шубу вашу извольте…

– Не изволю! – пробасил Сергей Иванович. – Изволю видеть ёлку.

Так и прошёл в валенках в гостиную. Там его появление произвело фурор.

– Дядя Серёжа! Дядя Серёжа! – Старшие дети не поддались на маскарад и облепили Сергея Ивановича.

Младшие слегка испугались и прижались к маминым и няниным подолам.

– Я не дядя Серёжа! – не сдавался Сергей Иванович. – Я Дедушка Мороз. А ну, кому подарки?

Этого говорить не стоило. Подарки понадобились всем и одновременно. Даже малыши, сперва испугавшиеся странного тулупа и посоха, завизжали и бросились к месту раздачи. Дядя Серёжа мгновенно оказался парализован, и не то что подарки дарить – посох свой еле спас. Пришлось вмешаться Маше.

– Не все сразу, дети, – сказала она, – не все сразу. Первым подарок получит тот, кто… хорошо учится в школе.

Это несколько ослабило натиск. Не все гимназисты могли похвастаться отличными оценками. А малыши вообще обиделись.

– А я ещё не учу-у-усь! – заревела пятилетняя Наташенька. – А подарок хочу-у-у!

Маша присела к безутешной девочке, погладила её по голове и спросила:

– Но ты ведь будешь учиться?

Наташа закивала, как породистая лошадка.

– И на одни пятёрки?

– А я уже всё знаю! – вдруг сообщила Наташенька и бодро выпалила: – «Однаждывстудёнуюзимнююпору яизлесувышел былсильный мороз».

– Здорово! – сказала Маша. – А теперь, пожалуйста, для всех.

Она подхватила будущую отличницу и поставила её на стул. На сей раз девочка продекламировала стишок с выражением и почти до конца.

Может, и до конца добралась бы, но её перебил гимназист Ванечка.

– Эй! Другим тоже подарков хочется!

Упоминание о подарках вернуло Наташеньку с небес на землю. Вернее, со стула на пол, к подножию дяди Серёжи.

– Молодец, – сказал тот, запуская руку в недра мешка, – вот тебе подарок.

Он схватил первое, что попалось в рукавицу, и это, конечно же, оказалась очередная Наташина мечта – кукла с целой коробкой платьев разного фасона.

– А я петь могу! А я петь могу! – закричал воодушевлённый Ваня и, не дожидаясь команды, вскочил на стул.

В тот вечер Морозовы из гостей долго не могли уйти.

Каждый ребёнок требовал, чтобы его уложил спать лично Дед Мороз – даже те, кто в начале вечера признал в нём дядю Серёжу.

Сергей Иванович и сам ощущал себя сказочным волшебником, обладателем чудесного мешка. Так они и двинулись по пустынной улице: изящная маленькая женщина и мужчина в огромном тулупе.

– Ты у меня Дед Мороз, – сказала Маша, – а я, значит, баба Мороз.

Сергей Иванович только улыбнулся. Он вдруг почувствовал, как сильно устал за этот праздничный вечер.

Но дома лечь и отоспаться не удалось. Вся квартира Морозовых кишела охлями и птёрками.

– Всё доставлено в лучшем виде, лови!

Красная звёздочка взмыла вверх.

– Слушай, эта Машка такой визг подняла, я думала, окна вылетят…

Спланировала огромная жёлтая звезда.

– А Мишка, представляешь, коробку обнял и сидит. Минут десять сидел, потом ещё полчаса обёртку снимал. Думал уже не дождусь, пока распакует! Потом взял подаренную машину, поставил посреди комнаты и лёг рядом. Даже покатать не попробовал! Лежит любуется и улыбается. Ну я уж не стал ждать, сюда прибежал…

К потолку летит синяя звезда, переливаясь всеми оттенками – от голубого до фиолетового.

На этот раз, чтобы переждать звездопад и выслушать отчёты, семье Морозовых потребовалось больше часа.

Отстрелявшись звёздами, птёрки и охли уселись на краешек стола и начали преданно смотреть в глаза Маше.

– Что? – испугалась она.

– Какие будут указания?

Маша растерянно хлопала глазами.

– Ну, когда у нас следующая ёлка? Давайте готовиться! Может, костюмчик почистить, посох натереть? Кстати, Дед Мороз, а ты посохом-то пользоваться умеешь?

Дед Мороз, который ещё не привык отзываться на «Деда Мороза», только руками развёл.

– Ох… Ну просто беда с вами, людьми… Бестолковые… – пригорюнился Главный Птёрк и немедленно получил увесистый толчок под ребро от сидящей рядом охли.

– А чё я сказал? – возмутился он. – Я всё правильно сказал! А что, толковые, что ли? Ему посох в руки дали, а он им даже пользоваться не умеет!

– Погодите! – Сергею Ивановичу стало неудобно, что он не знает таких элементарных вещей. – А как посохом пользоваться?

– Как-как! – Главный Птёрк сохранял обиженный вид. – Опираться на него при ходьбе, вот как! Не знал, что ли?

Морозов не нашёл что ответить. Птёрк не стал дожидаться, пока Сергей Иванович придёт в себя, решительно поднялся на лапки:

– Ладно, мы пошли, зовите, если что…

И все птёрки с охлями опять, как в прошлый раз, мгновенно растаяли в воздухе.

– Маша, какая такая следующая ёлка, ты не знаешь? Мы же вроде не приглашены больше никуда… – спросил Сергей Иванович после паузы.

А Маша только загадочно улыбнулась.

Наутро Морозовы обнаружили у себя ещё пять приглашений на различные рождественские обеды. Слухи в этом городе распространяются мгновенно.

Летом 1914 года началась война, которую назвали Первой мировой

И сразу стало ясно, что война – это очень плохо и трудно. Дело даже не в том, что начались перебои с едой, отоплением, что многие мужчины ушли на фронт. Хуже всего, что многие мужчины с фронта не вернулись, погибли. Никогда ещё Россия не вела такой тяжёлой и кровопролитной войны.

Санкт-Петербург через месяц после начала войны переименовали в Петроград. Дело в том, что «Санкт-Петербург» – слово немецкое, а воевали как раз с немцами. Всё немецкое стало вражеским, даже рождественские ёлки были объявлены «вражеской затеей», то есть, проще говоря, запрещены.

Хотя Рождество продолжали праздновать. Даже на фронте солдатам раздавали подарки.

Но какой это праздник – без ёлки?

Рождество приближалось, но праздничного настроения всё не было. Да даже и не в ёлках дело – просто как-то нерадостно было. Совсем недалеко, в нескольких сотнях вёрст, в окопах мёрзли и погибали люди. Даже дети это чувствовали.

Петроград превратился в необыкновенно серый город. Серые люди шли по серым улицам, даже снег валил какой-то грязный. Должно быть, от копоти, которая непрерывно шла из труб заводов.

Морозова в действующую армию не призвали, в депо для него сейчас было дел по горло: поезда ремонтировали, обшивали бронёй и отправляли на германский фронт, чтобы вскоре вернулись они с пробоинами от пуль и снарядов.

Охли и птёрки несколько раз пытались привлечь внимание Деда Мороза, но тот только отмахивался – какой уж тут праздник. После службы Сергей Иванович наскоро пил чай и валился спать.

Но однажды на пороге дома его встретила целая толпа охлей и птёрков.

– Так, – сказал Главный Птёрк, бесстрашно заступая дорогу Морозову, – Рождество делать будем?

– Какое Рождество? – устало сказал Сергей Иванович. – Война. Не время для праздников.

– Ничего себе! – Из толпы выскочила совсем маленькая охля и стала рядом с Главным Птёрком. – А когда время для праздников? Когда и без них весело? Ничего себе!

– Отойдите, – попросил Морозов, – а то наступлю ненароком.

– А наступай! – сказал Главный Птёрк. – Если Рождества не будет, всё одно нам конец. – И он, грустно махнув хвостом, уселся на заснеженное крыльцо.

– Ничего себе! – сказала маленькая охля и села рядом.

Птёрки и охли, все как один напыжившиеся и надутые, стали заполнять крыльцо.

– Топчи, – Главный Птёрк сложил лапки на груди, – давай. Круши, громи, изничтожай! Ты ж Дед Мороз. А мы кто? Да никто! Может, нас и нет совсем.

А маленькая охля вдруг расплакалась. Сергей Иванович в смущении топтался, боясь наступить на кого-нибудь из малышей.

– Вставайте, – говорил он, – замёрзнете!

– И замёрзнем! – крикнула сквозь слёзы маленькая охля. – Тоже мне, Дед Мороз! Война ему… А дети?

– Вот именно! – зашумела сидячая манифестация. – О детях бы подумал! Им каково? Вообще никакой радости, а он тут… щёки надувает.

Морозов не выдержал и улыбнулся, потому что щёки надувал не он, а как раз охли и птёрки.

– Погодите, – сказал он, – будет Рождество. Только с делами управлюсь.

Главный Птёрк резко подскочил, за ним начали подниматься и остальные.

– С какими делами! Три дня всего осталось!

– Три дня? – охнул Сергей Иванович. – Я же желания не успею собрать!

– Спокойно! – крикнул кто-то из задних рядов. – Записочки-то вот они! Все тута!

– Надо бы разложить, – сказал другой голос, – только не на снегу ведь…

– А в кухне небось тепло, – сказала охля, которая только что заливалась горючими слезами, и очень натурально чихнула.

«Вот шельмы!» – подумал Морозов, запуская хвостато-рогатый табор в дом.

Над записочками пришлось сидеть два вечера подряд. На сей раз «небывалых» желаний набралось не в пример больше, чем в прошлом году. Чуть не каждый третий просил, чтобы война кончилась побыстрее. Морозов – то есть Дед Мороз – подолгу держал такие записочки в руке, мял их, даже дышал… Но всё равно возвращал в кучу без уверенности, что такое правильное желание сбудется.

Только одно из таких пожеланий удалось ему немного разморозить. Записка была написана быстрым, не совсем уже детским почерком: «Пусть война остановится. Если совсем нельзя – хотя бы на день. Хотя бы на маленьком участочке. Тогда все солдаты поймут, что мир – это здорово, и перестанут воевать совсем».

Сергей Иванович вдруг ясно представил себе немецкого и британского солдатов, которые сидят на бруствере и пьют пиво. А потом – играют в футбол.

Но все прочие просьбы о мире так и не ожили в его руках.

Много кто просил, чтобы папа вернулся. С этими было, кажется, проще. Во всяком случае, Сергею Ивановичу казалось, что он видит, как открывается дверь и чей-то папа, в шинели, с Георгиевским крестом, входит в комнату.

А потом начали попадаться просьбы, от которых Деда Мороза словно бы самого сковывало холодом. В первой такой записке он прочёл: «Дедушка Мороз! Моего папу убили на фронте. Ты же волшебник, сделай, пожалуйста, так, чтобы он был живой. Я буду хорошо-хорошо учиться и маму слушать, и папу, и даже Борьку, хоть он и задаётся, только оживи папу. Пожалуйста! Счастливого тебе Рождества! Оленька».

Сергей Иванович дочитал и растерянно оглядел своих маленьких ассистентов. Те сидели молча и честно таращились на него.

«Я волшебник, – напомнил себе Дед Мороз, – что захочу, то и случится. Только надо самому верить. Я должен…»

Он крепко-крепко зажмурился и попытался поверить, что Оленькин папа, убитый где-то далеко, наверное уже и похороненный, может ожить. У Сергея Ивановича не получилось. Он пробовал и так и эдак – но картинки с ожившим папой не видел, а записка оставалась холодной как лёд.

Морозов открыл глаза и отложил записку в сторону.

– Ничего, – сказала одна из охлей, – ты не расстраивайся…

И погладила его по руке.

Но в следующий раз тоже не получилось. Дед Мороз старался изо всех сил, но просьба оживить папу осталась без удовлетворения. Морозов ещё несколько раз натыкался на такие записки, колдовал над ними уже безо всякой надежды, а потом и вовсе стал откладывать их, как только понимал суть. Слишком много сил выпивали бесплодные попытки, после них даже какой-нибудь средний фейерверк наколдовать становилось трудно.

К вечеру сочельника все записочки были рассортированы: большая кучка «бывалых», поменьше – «небывалых» (но уже прошедших руки Деда Мороза) и маленькая… На неё Сергей Иванович не мог смотреть спокойно. Это были так и не выполненные просьбы оживить папу или брата. Птёрки и охли разобрали записочки из первых двух кучек и разбежались, а Морозов продолжал смотреть на третью кучку.

– Я должен попробовать ещё раз, – сказал он себе. – А вдруг.

Он взял наугад одну из записок. Это оказалась первая, Оленькина. Дед Мороз глубоко вздохнул и попытался. Ему показалось, что-то изменилось, ледяная бумага чуть потеплела, он сжал зубы и сконцентрировался изо всех сил. Ещё чуть-чуть… Ещё…

Вдруг кухня пошла колесом, в ушах зазвенело, и свет потух.

Маша прибежала, когда муж лежал на полу без чувств.

В руке он крепко сжимал записку, покрытую инеем.

Ужин сочельника Морозовым пришлось накрывать в спальне. Вернее, Маша накрывала, а Сергей Иванович только постанывал, лёжа на кровати.

– Не получилось, не вышло…

– Ничего, завтра выйдет! – успокаивала Маша.

– Нет. Никогда не выйдет. Плохой я Дед Мороз.

Маша поставила на туалетный столик последнее блюдо и села на кровать.

– Ты самый лучший в мире Дед Мороз! – сказала она. – Самый-самый!

– Конечно, – постарался улыбнуться Морозов, – другого-то нет.

– Вот именно! – строго произнесла жена. – Так что давай выздоравливать живо, завтра ещё на ёлки… то есть на утренники идти.

Назавтра Морозов взял себя в руки и отправился на ёлку. Сестра всё-таки решилась организовать праздник только для своих детей и их очень близких друзей.

Каким-то маленьким кусочком сознания он ещё надеялся на чудо, на то, что в последний момент случится что-нибудь необыкновенно волшебное.

Но праздник получился грустный.

Не было праздника на улицах, люди угрюмо спешили по своим делам. Не горел огнями большой дом сестры, нужно было экономить свет и тепло.

Да и дети были какие-то притихшие, как будто и у них на плечах лежала тяжесть войны.

Сергей Иванович раздавал игрушки, слушал стихи, гладил по головке, но всё время ощущал на себе взгляд худенькой девочки, которую он видел в первый раз. Девочка была необыкновенно серьёзная, стояла в сторонке и смотрела на Деда Мороза не отрываясь. И взгляд был совершенно недетский, так мог смотреть человек, много чего повидавший в жизни.

– А кто она? – спросил Сергей Иванович у сестры, когда выдалась минутка.

– Это Оленька. Наташина подружка. Она всегда была слишком серьёзная, а уж после того как отца убили…

Дальше Сергей Иванович не слушал, рука вспомнила прикосновение ледяной записки, как будто снежный вихрь пронёсся по комнате. Первым трусливым желанием было просто сбежать. Выскочить за дверь и бежать быстро, как только возможно, чтобы забыть и эту комнату, и ёлку, и невыносимый детский взгляд…

Но через секунду Сергей Иванович очнулся, тряхнул головой и принял самое мужественное решение в жизни – отправился навстречу пронзительным детским глазам.

– Пойдём, Оленька, поговорим.

Оля вздрогнула, но послушно пошла за Дедом Морозом. Они зашли в маленькую комнатку, недалеко от большого зала, где проходила ёлка. Сюда ещё долетали звуки праздника, но тихо-тихо. Сразу стало казаться, что веселятся где-то на другой планете.

Сергей Иванович присел на корточки, чтоб лучше видеть детские глаза:

– Оленька, я получил твою записку…

Оля продолжала настороженно смотреть на Деда Мороза, ничего не говоря.

– Оль, я очень старался, но… у меня ничего не получилось…

Сергей Иванович внезапно понял, что по его щекам текут слёзы, а Оля продолжала на него смотреть большими печальными глазами.

– Почему? – спросила она.

– Я не знаю… Наверное, я плохой волшебник…

– Кхе-кхе! – раздалось вдруг у них за спиной.

Оля и Сергей Иванович вздрогнули, а Олины глаза стали ещё больше. На плече у Деда Мороза сидел Главный Птёрк.

– Вообще-то я не должен показываться людям, но тут такое дело… не утерпел. Ты, Дед Мороз, очень хороший волшебник, но ты только волшебник, понимаешь? Не Господь Бог… В нашем, волшебном, мире, ты можешь всё. Хочешь Русалочке ноги навсегда приделать – да сколько угодно! Хочешь, чтоб Лиса Колобка выплюнула – да запросто! Будет жить вечно твой Колобок… А вот с людьми… С людьми сложнее… Если ещё человек болен или потерялся, то вылечить или найти его мы можем помочь… А вот если… он… Ну… Не можем мы этого… Извини…

И Главный Птёрк шмыгнул носом и отвёл от девочки глаза.

– А если бы папа был в вашей сказочной стране, вы бы смогли его оживить?

– Да запросто! – Птёрк даже подпрыгнул на плече у Деда Мороза.

У Оли в глазах впервые задрожала надежда.

– Тогда я напишу о нём сказку, и вы его оживите!

Птёрк снова стал мрачнее тучи.

– Оленька, если ты напишешь сказку, то его и оживлять не придётся. Он и так будет жить… Но понимаешь, жить он будет только у нас, в нашей сказочной стране… Вместе с Колобком и Русалочкой… А в ваш мир мы его выпустить не сможем…

– Это неважно. Пусть живёт хоть где-нибудь. А я буду просто знать, что он живой…

И тут Оля расплакалась. Так они и ревели вместе: маленькая девочка, старый Дед Мороз и птёрк, который вообще не должен был показываться людям…

После этого праздника Сергей Иванович нёсся домой, не разбирая дороги, не утирая слёз, Маша едва за ним поспевала.

Она только сейчас осознала всю тяжесть их времени. Вот бежит по улице взрослый мужчина, плачет. И никто даже не обернётся, не посмотрит повнимательнее – война, обычное дело…

А Дед Мороз пришёл домой и рухнул на кровать почти без чувств.

Разбудили его птёрки и охли. Они теребили и щекотали Сергея Ивановича, пока тот не перестал отмахиваться и не открыл глаза.

– Гляди! – кричали они и выпускали одну за другой разноцветные звёздочки. – Вот чего мы принесли! Вон сколько подарков!

И правда, звёздочек – то есть исполненных детских желаний – было так много, что они не успевали таять под потолком, а из лапок вылетали всё новые.

«Неужто я столько подарков наколдовал? – Морозов был ещё очень слаб, и мысли ворочались в голове с трудом. – Вроде бы записок меньше было».

Разноцветный фейерверк приободрил Деда Мороза. Он даже присел в кровати… и обнаружил, что не все птёрки и охли участвуют в общем веселье. Десятка два его добровольных помощников топтались в углу с очень унылыми лицами.

– Что за беда? – спросил Морозов как мог весело. – Искорки по дороге выронили?

Вопрос почему-то заставил умолкнуть всех. Грустные охли и птёрки погрустнели ещё больше, весёлые – замолчали.

– Ну, я тебе уже объяснил сегодня, – Главный Птёрк виновато развёл лапками, – не всё мы можем… Послушай, ты со временем привыкнешь, ты научишься…

Сергею Ивановичу тут же привиделись Олины глаза, и он понял, что привыкнуть к такому не сможет, никогда не сможет.

Более того, он даже ещё раз пережить такое не сможет.

Настроение сделалось кислое, как капуста, которую Морозовы очень любили и всегда покупали к празднику.

Но сейчас и мысль о хрустящей, крепкой капусточке с клюквой не приободрила Морозова.

– Спасибо, – сказал он птёркам, – вы молодцы…

И больше ничего. Даже пришедшая к мужу Маша не смогла его разговорить. Потихоньку охли и птёрки разошлись.

Сергей Иванович болел две недели, Маша ухаживала за ним, кормила с ложечки, как маленького, читала газеты. Однажды она нашла удивительную заметку о «Тихой ночи» на западном германском фронте. На небольшом участке немецкие, французские, бельгийские и британские солдаты решили в ночь на 25 декабря не воевать, вместе пили пиво и даже сыграли в футбол.

– А потом? – слабым голосом спросил Морозов. – Узнали… что мир – это хорошо… и перестали воевать?

– Нет. Потом опять начали.

Сергей Иванович закрыл глаза и отвернулся к стене.

Когда Морозов наконец выздоровел, то записался добровольцем в действующую армию.

Маша только тихо плакала.

– Прости, жена, – сказал Сергей Иванович на прощание, – никудышный из меня Дед Мороз. А там, на фронте, я смогу хоть чуть-чуть приблизить окончание этой глупой войны.

Маша вытирала слёзы. Она понимала, что война закончится в свой срок – пойдёт её муж воевать или нет. Однако не говорила ничего, только шептала про себя: «Уцелей, мой хороший! Обязательно уцелей!»

Морозов обнял Машу и сказал:

– Непременно уцелею. Обещаю. Даже если это будет последнее желание, которое выполнит твой Дед Мороз.

25 декабря 1916 года

Из истории

1916 год стал третьим годом большой войны. Войны, которая измучила всех: солдат, офицеров, крестьян, помещиков. Всем очень хотелось вернуться к нормальной мирной жизни.

Вернее, почти всем. Самые главные – цари, кайзеры, премьер-министры – не собирались останавливать бойню. Почему? Это отдельный сложный вопрос, не будем сейчас в нём разбираться.

Просто представьте себе страну, которая вся покрыта ранами, сильно разрушена, утыкана свежими крестами на могилах. Представили? Вот такой и была Россия на рубеже 1916 и 1917 годов.

Поручик Морозов сменился с дежурства и забился в самое тёплое место на бронепоезде – в кабину машиниста. Поезд постоянно держали под парами, поэтому тут было и тепло, и кипяток, и приятный собеседник – машинист Пахомов.

Правда, в тот вечер Морозов говорливого Пахомова не застал – у топки дежурил худенький мальчишка в тужурке. При входе поручика он вскочил и стал смирно.

– Ты чего? – удивился Сергей Иванович. – Не на параде, чай. Кстати, чайком угостишь?

Мальчишка принялся суетливо орудовать чайником, бросая на Морозова восхищённые взгляды.

Сергей Иванович решил не обращать внимания на странного юнца, сел у печки, расстегнул шинель, сбросил перчатки, протянул к теплу онемевшие пальцы.

– Скажите, – наконец осмелился подать голос мальчишка, протягивая кружку с кипятком, – а чтобы Георгия получить, какой подвиг надо совершить?

«Вот он чего, – Морозов непроизвольно бросил взгляд на Георгиевский крест на своей груди, – в героя поиграть захотелось».

– Кому как, – сказал Сергей Иванович, – я просто паровоз чисто надраил перед приездом его величества.

«…а вместо его величества, – прибавил он мысленно, – прилетел германский аэроплан и сбросил пару бомб. Так что пришлось из соседнего санитарного раненых в парадной шинели таскать».

Мальчик посмотрел разочарованно, но зато хоть разговорился. Выяснилось, что он выпускник реального училища, на фронт пошёл добровольцем.

– Я год в метрике исправил, чтобы взяли! – сказал мальчишка и задрал нос.

– Ты никак гордишься этим? – усмехнулся Морозов. – И дурак. Глупостью гордятся только дураки.

– Ничего не дурак, – надулся мальчик, – на войне настоящая жизнь!

– На войне – настоящая смерть. А жизнь… она там, в городах. Сегодня праздник, помнишь хоть?

Вконец обидевшийся мальчишка только плечом пожал. А Морозов улыбнулся и начал рассказывать:

– Не так давно я на Рождество был у приятеля. У него шары на ёлке были – как хрусталь! Тонкие. Переливчатые. Лёгкие. У нас таких делать не умеют…

И Сергей Иванович вдруг принялся рассказывать бывшему реалисту о ёлках, о подарках, даже о Деде Морозе упомянул – только не признался, кто был этим Дедом.

– …а потом дети весь год ёлку ждали. А ты говоришь… – Морозов повернулся к мальчику и замолчал.

Его слушатель не только ничего не говорил, но даже уже и не слушал – спал, свернувшись в клубок, и улыбался такой хорошей улыбкой, какой совсем не место на войне. Вернее, войне нечего делать там, где есть такая улыбка.

– Хорошо рассказываешь, – раздался голос Главного Птёрка из кармана шинели, – даже я заслушался.

Поручик строго смотрел, как птёрк выбирается наружу, но отвечать не спешил.

– Только одно перепутал, – продолжил птёрк, – наши уже тоже такие тонкие шары научились дуть. Пленные немцы научили.

Сергей Иванович молчал.

– А ты когда за дело возьмёшься? – перешёл в атаку Главный Птёрк.

– Моё дело, – сухо ответил Морозов, – поддерживать бронепоезд в боевом состоянии.

– Сам говорил, а сам не помнишь, – покачал головой птёрк. – Тут не жизнь, тут война. Значит, и дела тут быть не может…

Сергей Иванович отвернулся и уставился на пышущую жаром топку.

Птёрк потоптался ещё немного, ничего не сказал и ушёл.

Поручик Морозов даже не стал смотреть куда.

Тяжёлый 1920 год

Из истории

Мы специально не рассказываем, что творилось между 1916 и 1919 годами. Слишком это тяжёлое было время. Такое тяжёлое, что временами даже хуже войны.

Поэтому просто напомним некоторые факты.

В 1917 году сначала свергли царя, а потом власть перешла к большевикам. Большевики сначала вроде бы были ничего: остановили войну, которая всем надоела, дали крестьянам землю, объявили, что теперь все люди равны и свободны.

Но потом большевики принялись отчаянно бороться со всеми своими врагами, а заодно и друг с другом.

Началась Гражданская война, то есть война не с внешними врагами, а внутри страны. Петроград жил тогда тяжело, не хватало еды, одежды, дров. Хуже того – люди не понимали, что происходит.

Жили себе спокойно, слушали царя, ходили в церковь – и вдруг всё кувырком! Царь, оказывается, плохой, в Бога верить плохо, зато свобода. А что за свобода, когда на улицах по ночам стреляют и могут запросто убить?

В общем, всё было сложно и непонятно.

Сергей Иванович слово, которое дал жене, сдержал. Наверное, не таким уж плохим Дедом Морозом он оказался. Вернулся, правда, нескоро, шесть лет спустя, зато живой и здоровый, только похудел очень.

Когда Морозов появился – аккурат накануне сочельника, – Маша снова плакала. Но теперь уже от радости. Она даже слёз не вытирала: накрывала на стол, грела худой морковный чай, бегала к соседке за сахарином в долг – и всё плакала. Успокоилась только, когда уселась рядом с любимым мужем и обхватила его обеими руками.

– Никуда больше не пущу, – сказала она, – будешь дома сидеть!

Сергей Иванович улыбнулся, потёрся небритой щекой, но продолжил жевать. Видно, очень оголодал.

– Какое сидеть?! – вдруг раздался сердитый голос. – А Рождество? А дети?

Главный Птёрк и маленькая охля стояли на столе между стаканов, грозно уперев лапки в бока.

– Придумал тоже! – согласилась с другом охля. – Доедай – и за работу.

Они ещё много собирались сказать Морозову, но тот коротко посмотрел на малышей, и они испуганно замолчали.

– Рождество, – спокойно сказал Сергей Иванович, – без меня обойдётся. Я больше не Дед Мороз, понятно?

Маша почувствовала, как окаменело под гимнастёркой тело мужа. Она погладила его, но Сергей Иванович, кажется, и не заметил.

– Эх, – Главный Птёрк махнул лапкой, – а мы так ждали…

– И дети, – грустно добавила охля.

Они взялись за лапки и пошли к краю стола. Морозов молча ждал, даже жевать перестал. Охля не выдержала, оглянулась напоследок.

– Дед Мороз, ты научишься, ты поймёшь, я верю…

Но Главный Птёрк дёрнул её за лапку и чуть не силком утащил за чайник.

– Они не придут больше, – тихо сказала Маша.

– Да, – согласился Сергей Иванович, – потому что я больше не Дед Мороз.

В молчании они выпили чай, невкусный, но зато горячий, посидели ещё немного.

– Город-то как изменился, – заметил вдруг Морозов, – я шёл, половины не узнал. Погуляем?

– Конечно! – Маше было не по себе от ухода охли и птёрка, хотелось срочно чем-нибудь заняться.

Они утеплились всем, что нашлось в комнате, – платками, кофтами, шарфами – и вышли на улицу.

Мало что осталось от роскошного города Петра. Закрылись почти все магазины, причём некоторые витрины были просто заколочены досками. Улицы стали пустынными, никто не гулял по ним, люди быстрым шагом пробегали мимо. Пропали машины, пропали и извозчики.

Сергей Иванович шёл быстро, плотно сжав губы. Было заметно, что всё, что он видит, больно бьёт его по сердцу.

– Трамвай ходит? – отрывисто спросил он Машу, подойдя к знакомым рельсам.

– Ходит. Пока. До шести вечера. Только очень редко. А людям на работу, с работы… Знаешь, наша соседка ногу сломала, с трамвая упала. Люди просто гроздьями на нём висят. Осталось, говорят, только несколько вагонов…

Губы Сергея Ивановича превратились в тонкую полоску. Так и нёсся он по знакомым улицам, по родным местам, отмечая огромные ямы на дорогах, разобранные на дрова деревянные мостовые, заколоченные окна особняков.

Вся эта разруха причиняла ему просто физическую боль.

– Эй, солдатик, а где туточки Володарского проспект?

Сергей Иванович вздрогнул и посмотрел на бабку, которая перегородила ему дорогу. Бабка была похожа на шарик, столько всего было на ней накутано, да ещё и волокла такой же шарик-мешок за спиной.

– Нет тут такого проспекта, матушка…

– Есть, – перебила его Машенька, – есть. Литейный теперь Володарского. Вон он, бабушка, вперёд идите.

Старушка утопала вперёд, даже не сказав спасибо, а Сергей Иванович окончательно разъярился.

– Да что же это такое! Как не домой приехал! Ну, и что ещё у нас изменилось?!

Муж раньше никогда не повышал на Машу голос, по-этому она, бедная, растерялась и послушно начала отвечать дрожащим голосом.

– Невский переименовали, он теперь Двадцать пятого Октября. Гагаринская, помнишь, где Ванина гимназия, она теперь Герцена. Зато на Марсовом поле теперь красиво будет, там весной парк сделали, дорожки всякие… Помнишь, какая там всегда грязь была? А теперь всё травкой засеяли. Памятник поставили. Только тоже переименовали. В площадь Жертв революции…

Вдруг Сергей Иванович увидел очередные трамвайные пути, рванул к ним, тронул носком сапога, и тут разразилась самая настоящая буря.

– Да что же это такое, – кричал он, – да тут же всё сгнило, гайки расшатались, ещё чуть – и вагоны с рельсов сойдут! Люди покалечатся!

Сергей Иванович бушевал бы ещё долго, если бы не заметил, что Маша стоит и тихо плачет. Всю его злость сразу как рукой сняло.

– Не плачь. Прости меня, что я, дурак, на тебя кричу. Сам тебя здесь бросил… И город свой бросил… Ой, что это там?

Маша проследила за взглядом мужа и улыбнулась.

– Представляешь, в городе всего-то полдюжины магазинов осталось, и почти все почему-то цветочные…

Морозов рванул к магазину и через минуту вернулся с букетом пушистых хризантем.

– Самой лучшей жене на свете, – сказал он и протянул цветы Маше.

Хризантемы жёлтым огнём горели посреди унылой улицы серого города. Маша шла, нежно прижав их к себе, но они были настолько яркими, настолько «не из этой жизни», что люди оборачивались Маше вслед. Кто-то улыбался, кто-то останавливался в недоумении.

А Сергей Иванович, неожиданно придя в хорошее расположение духа, по-хозяйски разглядывал улицы, гладил облупившиеся стены домов.

– Ничего, – бубнил он себе под нос, – всё образуется. Раз цветы есть, значит жив город, починим, подправим… Всё будет хорошо, самое страшное уже позади…

Когда вернулись, снова пили чай, точнее, горячую, чуть подкрашенную воду. Морозов сидел в шинели. Маша смотрела на неё и не могла понять, офицерская шинель или солдатская. Провела рукой по сукну и решила – офицерская, солдатские, кажется, грубее.

Заходили поздороваться соседки, Маша теперь занимала только одну комнату в их большой квартире.

– Да и зачем мне больше? Всё равно их не согреть… Да и страшно было одной. Давай я тебе в твою чашку чай налью, я её сохранила. Сейчас даже чашку в городе не купишь.

– А еду?

– Ну, что-то по карточкам дают, мне одной много не нужно… А многое крестьяне привозят. Видел, у нас теперь на каждой трамвайной остановке рынок? Кто яйца продаёт, кто яблоки… Рынки-то большие тоже все закрыли.

Маша рассказывала ещё долго. О том, как служила в госпитале сестрой милосердия, как осталась одна – кто уехал в Москву, кто вообще за границу. Машу с собой звали, но она отказалась, боялась, что муж приедет, а её не найдёт.

Рассказывала, как тяжело ей там работалось:

– Лекарств-то почти нет… А люди ослаблены, питаются плохо, особенно детки…

Тут губы у Маши предательски задрожали, и она сменила тему.

– Так что я решила уйти из госпиталя и теперь в Доме книги работать буду. Буквально неделю назад перешла, теперь я продавщица. И знаешь где? Ни за что не догадаешься!

– Где? – послушно спросил Сергей Иванович.

– Помнишь дом Зингера? Гнилой зуб на Невском? То есть на Двадцать пятого Октября…

Морозов впервые за разговор улыбнулся.

– М-да. Ну, этот дом тебе и в те годы нравился… А Невский, он всегда будет Невским! Вот посмотришь, я тебе это практически обещаю!

И улыбнулся своей широкой, почти дед-морозовской улыбкой.

– Серёж, а про себя расскажешь? Ты-то как все эти годы?

– Воевал, – коротко ответил Морозов, и жена поняла, что подробностей не будет.

Но тут Сергей Иванович вдруг добавил:

– Надо зайти свечку поставить. Я однажды… зарок дал – если выживу, обязательно поставлю свечку в Петропавловском соборе.

– Не получится, – вздохнула Маша, убирая со стола, – закрыли собор. Зато теперь Закона Божьего в школах нет. И «ять» им отменили… Помнишь, мы с тобой когда-то думали, что для детского счастья нужно только «ять» убрать?

Морозов вздохнул. Жизнь показала, что для счастья нужно много больше.

Ночью они лежали, тесно прижавшись друг к другу. И соскучились, и холодно было под двумя худыми шерстяными одеялами.

– Как думаешь, – сказала Маша, – птёрки правда больше не придут?

Но муж не ответил. Должно быть, уже спал.

Рождества на сей раз не было. Был обычный декабрьский день. Вернее, даже январский – второй год страна жила по новому календарю.

Охли и птёрки не объявились.

Конец 1935 года

Из истории

К середине 1930-х годов жизнь в России понемногу наладилась. Теперь, правда, это была не Российская империя, а Советский Союз, но люди уже привыкли к новой, советской, власти, обживались. Привыкли и к очередному новому названию Петрограда – теперь он назывался Ленинград. Голод, Гражданская война и стрельба по ночам ушли в прошлое. Заработали магазины и рынки. Везде строились заводы. Телефонов и автомобилей стало заметно больше, а самоваров, наоборот, меньше.

Правда, свободы стало ещё меньше, чем при царе. Все очень внимательно читали газеты, чтобы не пропустить что-нибудь важное. Например, объявит газета «Правда» какого-нибудь писателя «врагом народа» – значит, книги этого писателя надо из дома выкинуть или хотя бы спрятать. Или, наоборот, напишут, что на работу надо ходить в пиджаках – надо срочно бежать в магазин и покупать пиджак. А то мало ли что.

В это время в СССР зарождался культ личности. Этой самой личностью был Иосиф Сталин, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – Центрального комитета Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). А если проще, то глава государства.

В честь Сталина слагались песни и стихи, его портреты висели в каждом кабинете в каждой школе.

И все дети без исключения знали, что живут в самой лучшей стране на свете, все гордились своими красными пионерскими галстуками и говорили: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство».

Взрослые были не такими наивными, но большая часть людей считала, что лучше немного потерпеть, зато жить без войны и разрухи.

Люди даже не стали особенно спорить, когда советская власть в 1926 году запретила проводить рождественские ёлки. Всё больше подрастало детей, которые ни разу в жизни не искали под ёлкой подарок…

После возвращения Сергея Ивановича с фронта Морозовы ни Рождество, ни Новый год больше не праздновали.

Сергей Иванович пришёл работать в своё родное депо. С неуёмной энергией начал восстанавливать уничтоженное за годы разрухи.

Правда, однажды случилось неожиданное напоминание о празднике. За неделю до Нового года Морозов влетел в комнату как вихрь.

– Машенька, собирайся, у меня для тебя сюрприз! Быстрее, быстрее… Нас машина ждёт.

Маша, заинтригованная, собралась в пять секунд.

– Помнишь, я тебе рассказывал, мы один очень важный заказ делаем?

Маша только кивнула. Последние пару месяцев она мужа практически не видела. Он часто даже оставался ночевать в депо. Сейчас всё уже было готово к тому, что через неделю, 31 декабря, от Балтийского вокзала пойдёт первый электропоезд, и Морозовы с облегчением вздохнули.

– Так вот, нас, то есть меня за это решили премировать. Я сначала отказаться хотел – зачем, думаю, а потом как узнал что, а главное где… Ну, ты сейчас сама всё поймёшь! Всё, приехали.

Он резво, как молоденький, выскочил из авто и подал супруге руку. Маша вышла, не отрывая взгляда от дома, возле которого они остановились. Это был знаменитый Бутурлинский особняк на Сергиевской улице. Вернее, уже несколько лет эта улица называлась улицей Чайковского, просто Морозовы никак не могли привыкнуть к её новому названию.

– Ты хотела здесь жить? Мечты сбываются!

Маша стояла и не верила в происходящее. Парадное заколочено, все жильцы заходят в дом с чёрного хода, краска на фасаде пооблупилась, исчезли декоративные вазы, красивейший балкон завален снегом и на нём болтаются какие-то тряпки, дверь на балкон забита досками. Но всё это не могло приглушить красоту здания, которое сияло под зимним небом Ленинграда, словно светилось изнутри.

Супруги Морозовы зашли в дом.

Квартира была переделана из бальной залы, из одной залы сделали много квартир, лепнина шла по потолку и уходила в неизвестность, к соседям, стены покрашены неровно. Пол местами вздут, видимо, оттого, что дом долго не отапливался. Но всё равно это была отдельная квартира. Верилось в такую роскошь с трудом.

– Надо гостей позвать! – наконец обрела голос Маша.

– Позовём! – Морозов обходил новое жилище, словно обмерял его широкими шагами. – Соседок наших… Веру позовём.

Вера осталась единственной из сестёр Сергея Ивановича, всё ещё живущей в городе. Кто уехал за границу, кто просто растворился в суете военных лет. Зато у Веры семья была большая: две свои дочери да ещё племянница Наташа, которую она растила как родную дочку. Все три девушки были уже замужем, и у каждой родился сын.

Остальных родственников разметала война и революция. Елена – старшая сестра Сергея Ивановича – оказалась с детьми и мужем в Нижнем Новгороде. Когда смутное время закончилось, они так там и остались. Письма писали часто и всё звали к себе в Горький (так стал называться Нижний несколько лет назад).

Сестра Светлана в первые же дни после революции с мужем, военным атташе французского посольства, уехала в Париж. Маленькую Наташу, которая болела воспалением лёгких, она оставила Вере. Уезжая, всё плакала и обещала за Наташей вернуться. Но за последние годы ни разу не дала о себе знать. Конечно, она пыталась, но Советский Союз был отгорожен от остального мира железным занавесом, поэтому все попытки остались без успеха.

Новоселье пришлось на 25 декабря. Если бы по старому стилю, то это было бы Рождество. Сергей Иванович настолько воодушевился, что предложил поставить ёлку. Маша его поддержала, но затея, к сожалению, сорвалась – ёлку просто негде было взять! Ехать и рубить самим дерево в лесу было жалко, да и некогда. Поэтому Маша ограничилась несколькими большими еловыми лапами, она потихоньку вечером отпилила их у ёлок возле школы. Запихнула в большую сумку, чтоб люди не оглядывались, и так, тайком, донесла до дома.

Но даже эти небольшие лапки украшать было особенно нечем. Детей у Морозовых не было, а самим садиться и клеить игрушки как-то глупо. Поэтому на ветках висели в основном конфеты, пряники и картонные фигурки – Маша всё-таки не выдержала и сделала вечером несколько штук.

Зато угощение приготовили на славу, слава богу, голодные времена миновали.

Маша устроила настоящий пир, вспомнила все свои старые рецепты, нажарила пирожков, сделала заливную рыбу. Не бог весть что, но гости уписывали её угощение так, как будто ничего вкуснее не ели.

И в чём-то это так и было. Есть стало некогда. Жизнь нынче бодрая – бодро ходили на работу или в школу, бодро работали, бодро шли в столовую и там бодро ели. По радио при этом звучала бодрая музыка. Взрослые питались в столовых на работе, дети в школах и садиках. Дома готовить практически перестали, шедевром кулинарии стала яичница с колбасой. Да и где готовить? В подавляющем большинстве люди жили в коммуналках, где одна кухня приходилась на несколько семей. Много ли наготовишь, когда на одной кухне одновременно коптят несколько керосинок или примусов?

Сергей Иванович смотрел на то, как теперь уже внучатые племянники лопают «тёть-Машины» пирожки, и усмехался в бороду. Всё возвращается…

Дети поначалу сидели чинно. Одинаково причёсанные, похоже одетые, они казались близнецами, хотя были рождены в разных семьях. На ёлку косились опасливо – в Вериной семье, по советскому обычаю, ёлок уже лет десять не ставили. Но потом, освоившись, мальчики устроили настоящий бедлам: прыгали по единственному дивану, гонялись друг за другом по пустой квартире, потом не поделили что-то и сцепились в один пыхтящий клубок.

Тут уж пришлось вмешиваться и взрослым. Растаскивали мальчишек чуть ли не за чубы.

А к Морозову за стол подсела Наташа.

Та самая Наташа, которая когда-то давно самозабвенно клеила ватные игрушки. Теперь она стала высокой, худощавой женщиной. Только глаза были те, Наташинские, – большие и весёлые.

– Дядь Серёж, а помнишь, какие у нас рождественские утренники были? Мальчишки, кончайте драться! Идите сюда!

И Наташа начала рассказывать.

Начала с того, как они всей семьёй клеили игрушки, потом, как дядя Серёжа их раскрашивал. Мальчишки ещё несколько минут толкались, возились, отвлекались, а потом замерли, раскрыв рты слушали – Наташа вошла во вкус и рассказывала всё увлечённее.

– А потом, представляете, заходит дядя Серёжа в зал. Огромный, величественный такой, в шубе синей, с палкой такой огромной…

– Это были тулуп и посох, – подсказала Маша.

– И говорит таким… волшебным голосом: «Здравствуйте, я Дед Мороз»!

Морозов не выдержал, улыбнулся в бороду. Маша заметила и порадовалась, а Наташа продолжала:

– А подарки какие были… необыкновенные! Таньке куклу подарил такую… Она её почти всю войну хранила, потом уже при переездах кукла потерялась где-то. Дядь Серёж, а может, ты правда волшебник?! Ты такой был… Такой настоящий! Как скажешь своим басом: «Я – Дед Мороз!» – так… как будто в сказку попадали. И желания сбывались! Представляете, мальчишки, мы перед каждым Рождеством дяде Серёже записочки писали с желаниями. И сбывались почти все.

Мальчики таращились на бородатого дядю то ли со страхом, то ли с уважением. А Наташа вдруг встрепенулась:

– Ой, дядя Серёжа, у меня же для тебя тоже подарок есть!

Она сорвалась с места, унеслась куда-то в прихожую и вернулась с крохотным пакетиком.

– Дядь Серёж, я долго думала, что подарить тебе на новоселье, и вот разбирала вещи и нашла. Скоро Новый год, так что он очень даже к месту.

И Наташа достала из пакета маленького ватного котика.

– Помнишь его? Нет? Это ты для Софьи когда-то сделал. Смотри, один глаз закрыт, второй мышку караулит! Давай я его на ёлку повешу, я даже и не думала, что вы с тётей Машей ёлку поставите! Он выцвел, конечно, но смотри какой красивый! Я его всегда больше всех игрушек любила.

У Маши уже давно в горле стоял комок, она боялась расплакаться от этих счастливых воспоминаний, да и все остальные тоже притихли. Голос подала только Таня, вторая Верина дочка:

– Дядя Серёжа, а где ты игрушки брал? Сколько мы пытались потом понять, так и не смогли. Не могли ж они под ёлкой сами вырасти!

– Да, Серёж, расскажи, пожалуйста. Столько лет прошло, теперь уже можно, – это подала голос Вера.

Сергей Иванович обвёл глазами всех, кто сидел за столом. Кто-то смотрел на него с любопытством, кто-то с улыбкой, только в глазах у взрослой Наташи светилась такая вера в чудо, что всё в суровом мужчине Сергее Ивановиче Морозове, фронтовике и ударнике труда, – всё дрогнуло и растворилось, а появилось что-то иное из глубины души, забытое, дед-морозовское.

– Нет уж, бывают вещи, о которых нельзя рассказывать даже со временем. Это было чудо. А чудеса разоблачать негоже!

Маша, замерев, смотрела на мужа. И голос у него стал басовитый, и борода как-то распушилась. Видно, что держит себя в руках, но плохо у него это получается.

– Тётя Наташа, а как вы желания загадывали? – не удержался самый маленький и бойкий мальчишка Андрейка.

– На бумажках писали.

Андрейка нахмурился. Видно было, что письмо не входит в число его любимых занятий. Наташа подмигнула племяннику:

– А если некогда было, то просто подходили к дяде Серёже, представляли себе, чего больше всего хочется, – и всё сбывалось.

Андрей немедленно рванул к дедушке.

– Дядя Серёжа, я уже загадал!

«Дядя» Серёжа на самом деле давно уже был дедушкой, но выглядел так молодо, что дедушкой его никто не называл. Он потянулся обнять внучатого племянника, и… время для них двоих словно остановилось!

На дедушку вывалился такой калейдоскоп картинок, что если бы не сидел, то упал бы от головокружения. Главным действующим лицом во всём этом была огромная ёлка, которая светилась и переливалась огнями, на ёлке что-то висело, кто-то вокруг ходил, звучала музыка – это всё довольно размыто, но ёлка, ёлка стояла настолько чётко, что на ней даже были видны иголочки.

– Хочу такую! И чтоб каждый год! Хорошо?

Даже если бы Сергей Иванович и хотел ответить «нет», то не смог бы. Что-то у него внутри оживало и так ликовало, что противиться этому ликованию было просто невозможно.

– Хорошо, – просто ответил Дед Мороз.

– И в этом году будет?

– Будет.

– А ты не врёшь?

– Дед Мороз никогда не врёт.

Андрей засвистел и заулюлюкал, мальчишки опять устроили потасовку.

А к Деду Морозу потихоньку подошла Наташа.

– Дядь Серёж, я уже взрослая, мне, наверное, нельзя в сказки верить, но… – и тут Наташа перешла на шёпот, – Дед Мороз, миленький, сделай так, чтоб всё обошлось. На Сашку какой-то урод анонимку написал на заводе. Сашка ходит мрачнее тучи, ему сказали, что он непролетарского происхождения. Мне так страшно… Пусть случится чудо, я очень тебя прошу!

Наташа прижалась щекой к Сергею Ивановичу, и он абсолютно чётко увидел её с мужем Сашей и двумя мальчишками счастливыми и безмятежными, сидящими у себя на кухне, даже календарь на стене разглядел – 1940 год.

– Не плачь, Наташка, всё будет хорошо, обещаю!

– А ты не врёшь?

– Дед Мороз никогда не врёт.

Наташа рассмеялась и сказала:

– Ну раз так, я тебе ещё один подарок подарю. Смотри, что я ещё у себя нашла!

И Наташа вынула из кармана сложенный вчетверо листочек в клеточку. Мятый, немного пожелтевший.

На рисунке стояли птёрк и охля на фоне наряженной ёлочки и держались за руки. Дед Мороз взял рисунок в руки и нисколечко не удивился, когда птёрк на рисунке весело помахал ему лапкой.

А 28 декабря утром Маша молча развернула перед Сергеем Ивановичем газету «Правда».

Муж уткнулся носом в доклад на пленуме ЦК ВКП(б) о стахановском движении в лесной промышленности и даже начал его читать, но Маша нетерпеливо дёрнула его за рукав.

– Не то читаешь!

И на правой стороне разворота Сергей Иванович увидел небольшую статейку:

– «Давайте организуем детям к Новому году хорошую ёлку…» – прочитал он вслух. – Постышев какой-то.

И продолжил читать:

– «В дореволюционное время буржуазия и чиновники буржуазии всегда устраивали на Новый год своим детям ёлку. Дети рабочих с завистью через окно посматривали на сверкающую разноцветными огнями ёлку и веселящихся вокруг неё детей богатеев…»

Дальше неведомый Постышев ругал глупых людей, которые запретили ёлку (и Сергей Иванович про себя горячо его поддерживал), а заканчивал статью вообще приказом: «Итак, давайте организуем весёлую встречу Нового года для детей, устроим хорошую советскую ёлку во всех городах и колхозах!»

Сергей Иванович дочитал статью, задумался. На газету спланировала звёздочка. Морозов машинально смахнул её, но звёздочка взвилась к самому его носу, красиво переливаясь.

Сергей Иванович проследил её полет и увидел Главного Птёрка. Тот сидел на краешке стола и качал ногой.

– Ну как? Нормально поработали? – спросил птёрк. – С Рождеством, извини, ну никак не получилось. Но мы так подумали – Новый год тоже нормально!

– Нормально… – хмыкнул Морозов. – Ничего себе «нормально»! Статья в «Правде» – это о-го-го! На следующий Новый год…

– На следующий? – от возмущения птёрк чуть было не свалился со стола, пришлось ему даже руками помахать, чтобы удержать равновесие. – Какой следующий? Ты же сам сказал: статья в «Правде» – это о-го-го! Да если кто-нибудь не успеет к этому Новому году ёлку организовать, ему не то что о-го-го, ему такое а-та-та устроят…

Сергей Иванович только головой покачал.

– Да зачем уж так-то? – сказал он примирительно. – Зачем в такой спешке?..

Птёрк вскочил на ноги и зашевелил рожками.

– Это я виноват, да? Я до последнего тянул?! Я племяннику три короба наобещал?!

– Внучатому племяннику…

– Да хоть зайчатому! Хоть тройчатому! Кто из нас Дед Мороз?

Сергей Иванович понял, что разбушевавшегося птёрка пора утихомирить.

– Вот именно, – сказал он строго, – я Дед Мороз. А ты – мой помощник. Чего раскричался?

Птёрк моментально успокоился и сел на место.

– То-то, – заметил он довольно. – А то ишь…

«Непонятно, – подумал Морозов, – кто из нас кем командует?»

– Хоть бы спросил, – птёрк уже вовсю покачивал ногой, – как мы это всё провернули.

– Как вы это всё провернули?

– Да легче простого, проще лёгкого! Напомнили этому Постышеву, как он, маленький, стоял носом к окну приклеимшись и на чужую ёлку пялился. Взрослый мужик, а проснулся чуть ли не в слезах и сразу побежал всех советских детей осчастливливать…

По тону птёрка трудно было понять, хвалит он Постышева или ругает, а может быть, гордится хорошо выполненной работой.

– Привет! – на столе возникла маленькая запыхавшаяся охля. – Наташино желание выполнено! Анонимку уже совсем было собирались рассматривать, но тут выяснилось, что начальник отдела, где работает Саша Наташин, японский шпион, и его быстренько в кутузку… Короче, им уже не до Саши, пока его не тронут. Лови звезду!

Но Сергей Иванович радоваться не спешил.

– Послушайте, но это же подло! – сказал он. – Два желания – и оба на каких-то гадостях выполнены. Только не надо мне говорить, что «время сейчас такое»!

Птёрк посерьёзнел.

– Не буду. Время как время, бывало лучше, но бывало и хуже. Думаешь, нам приятно этим заниматься? Мы время не меняем. Просто… выполняем желания.

– Мы же не виноваты, – тихо добавила охля, – что желания такие… то есть что по-другому их не выполнишь…

Троица за столом – Дед Мороз, птёрк и охля надолго замолчали.

Первой ожила охля.

– Слушай, Дед Мороз, я твои мысли просто насквозь вижу! Ты сейчас опять примешь суровое мужское решение и откажешься всем этим заниматься. Ты только сначала меня послушай, ладно?

Охля вскочила и начала носиться по столу перед самым носом у Сергея Ивановича.

– Послушай! Мы вернули детям праздник. Пусть они эту ёлку обзывают как хотят, пусть вешают на неё игрушечных пионеров и серпы-молоты, пусть читают стихи про коммунизм! Но у детей снова будет ёлка! А значит, и подарки, и желания, и чудо, понимаешь? Я тебе это ещё в войну пыталась объяснить, но ты бы тогда не понял… Может быть, сейчас ты уже повзрослел?

Уж очень смешно выглядела маленькая серьёзная охля. К концу охлиного монолога Сергей Иванович уже и не скрывал улыбку. Он только спросил:

– И что ты предлагаешь?

– Как что? – встрепенулась охля. – Мешок, тулуп, посох в руки – и по школам бегом на ёлки! Желания исполнять.

– А вдруг меня не пустят?

– Ты что, смеёшься? – встрял в разговор птёрк. – Им за три дня нужно ёлки организовать! Что значит «не пустят»? Да с руками оторвут!

Утереть пот Сергею Ивановичу удалось только вечером 1 января. Птёрк оказался прав: Деда Мороза пускали везде, даже не спрашивая, откуда он взялся. Или сами на ходу придумывали. «Вы из Наркомпроса, да?» – спрашивали очкастые тётеньки и, не дожидаясь ответа, тащили колоритного, явно сказочного, персонажа к детям.

И там уж начиналось: дети сначала смотрели во все глаза, потом смелели, лезли на руки к Деду Морозу, рассказывали, как они хорошо себя вели, требовали подарков и исполнения желаний.

Сергей Иванович быстро вспомнил первую ёлку в доме у своей сестры и, чтоб дети не устроили бучу, предложил всем по очереди читать стихи.

– А можно не стих, а песенку? – спросила маленькая веснушчатая девочка.

– Конечно, милая, – радостно согласился Дед Мороз, и в голове у него тут же зазвучала «В лесу родилась ёлочка».

Но девочка звонко запела совсем другое:

– Мы растём, мы поём, мы играем,
Мы в счастливое время живём,
Песней дружною мы открываем
Пионерский наш радостный дом…

Дед Мороз слегка оторопел, особенно когда остальные дети старательно подхватили:

– Вы, трамваи, звените потише,
У реки, на Бульварном кольце,
Чтобы Сталин любимый услышал
Нашу песню в Кремлёвском дворце!

Дед Мороз обвёл изумлённым взглядом зал и увидел, что учителя поют даже старательнее, чем дети. Он растерялся. Патриотические песни на Рождество даже в царской России не пели!

– Не расстраивайся, – зашипел ему в ухо знакомый охлин голосок, – они просто по-другому не умеют…

– Ладно, научим, – пробурчал Дед Мороз и громко объявил: – Ай молодцы, ай ладно поёте! А теперь мы с вами новую песню выучим, новогоднюю. Ну-ка, в хоровод встанем! А теперь за мной повторяем: «В лесу родилась ёлочка…»

Сергей Иванович прыгал и скакал вместе с детьми, касался каждого – и снова калейдоскоп фантазий возникал перед ним. А к концу утренника сказал: «Ну-ка, дети, посмотрим, что у нас под ёлочкой?» Понятное дело, дети бросились смотреть, что под ёлочкой, и нашли всё что загадывали. Труднее всего оказалось отбиться от очкастых тётенек, которые не хотели отпускать «товарища артиста», не подписав каких-то ордеров и ведомостей. В конце концов Морозов грозно ответил им: «Необходимые бумаги будут высланы вам курьером». Тётеньки отстали, и Сергей Иванович помчался в следующую школу.

Но, как он ни торопился, обойти за три предпраздничных дня удалось только десяток-другой утренников. С одной стороны, это было много: птёрки и охли натаскали целую кучу разноцветных блёсток, весь Новый год Морозовы провели словно внутри небольшого салюта. С другой стороны, детей, которых Дед Мороз не успел поздравить, было гораздо больше.

– Ничего! – сказал Главный Птёрк, деловито прохаживаясь по праздничному столу. – Поставим это дело на серьёзную основу. Ну-ка, не хулиганим там!

Окрик предназначался остальным птёркам и охлям, которые буянили по всей комнате. Никто из них даже ухом не повёл.

– Это с таким-то рабочим коллективом? – рассмеялась Маша.

– Спокойно! – Птёрк сложил руки на груди и гордо задрал голову. Он сразу стал похож на маленького Наполеона. – Это мы во время праздника бестолковые, а когда работаем… Ох!

Кто-то из работящих, но бестолковых птёрков очень ловко прыгнул на ложку, торчавшую в варенье. В результате Главного Птёрка сшибло вишенкой, и он потратил целую минуту, чтобы хорошенько вытереться о салфетку.

– Значит, так, – продолжил он. – Твоего личного присутствия не потребуется. Желания будем мы собирать, а ты сиди себе тихонько и выполняй.

Сергей Иванович вспомнил толпу детей, которая его каждый раз окружала, их горящие глаза…

– Нет, – упрямо покачал он головой, – на утренники я тоже буду ходить.

– Как хочешь, только учти… Да что ж такое?!

Очередная вишенка снова сбила птёрка с ног. Тут уж Маша, пожалев, принялась вытирать бедолагу от варенья.

– А ещё говорят, – бурчал птёрк, но было видно, что ему приятна забота хозяйки, – снаряд дважды в одну и ту же воронку не попадает. Спинку потри, пожалуйста. Банда охламонов, а не помощники Деда Мороза!

На плечо к Морозову тем временем забралась очередная охля.

– Пойдём мы! – заорала она задорно. – А то умаялись, а нам ещё неделю работать!

– Почему неделю? – удивился Сергей Иванович. – Новый год уже всё, наступил.

– А утренники в школах ещё неделю будут идти, – сказала Маша. – Ты что, не знал?

Наверное, Морозову стоило огорчиться – ещё целая неделя напряжённой работы, но он вдруг почувствовал прилив сил.

– Придётся отгулы взять, – он посмотрел на часы, – и лечь сегодня пораньше. Эй, ты чего?

Главный Птёрк стоял посреди его тарелки, с него густо текло малиновое варенье.

– Это он сам в розетку прыгнул, – наябедничала охля с плеча, – я видела!

– Ничего не сам! Оступился я. – Птёрк повернулся к Маше: – Хозяйка! Вытереть бы меня!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.