Irina Zheltova
777

Танец злобного гения

На страницах произведения.

Это игра, без сомнения

Обреченных ждет поражение.

Подсыпать в душу яд

Всегда он рад.

Всего за час

Прочтет он вас.

Он волен взять

И поменять

Строку и с ней

Смысл темы всей.

1

У иллюминатора, скорчившись, будто от боли, сидел мрачного вида мужчина с растрепанными светлыми волосами и, не отрываясь, смотрел в пол, что-то бессвязно бормоча себе под нос. Соседи его еще на взлете поприветствовали приход Морфея, и мужчина этот в неуклюжей своей позе оставался никем не замеченным: даже стюардесса, несколько раз пробегавшая мимо, лишь бросила мельком невидящий взгляд в его сторону и тут же исчезла. Одет он был не совсем опрятно, однако, черты лица его отличались удивительной приятностью – такой, что сразу привлекали внимание, в особенности женского пола. Впрочем, в тот самый момент он вряд ли бы мог вызвать в даме любое чувство, отличное от искренней материнской жалости – красивое лицо его и дивные голубые глаза искажены были какой-то странной мукой, лоб покрылся испариной, и костяшки пальцев, судорожно сжимавших потертые и не совсем чистые джинсы, побелели. Из губ его, наконец, вырвался слабый стон, не разбудивший все же сладко дремавших соседей, но, тем не менее, потревоживший соседа спереди: тот обернулся, привстал, и лицо его приняло обеспокоенное выражение. Им оказался слегка потрепанный жизнью невысокий азиат в темной футболке и со следами чернил на пожелтевших от табака пальцах.

– С Вами все в порядке? – перегнувшись через спинку кресла, тихо потрепал он за плечо своего соседа, обратившись к нему по-английски. – Вам нехорошо? Может быть, позвать стюардессу?

– Этого еще не хватало! – рявкнул тот странно высоким для мужчины голосом едва ли не на весь салон. – Оставьте меня в покое, и без Вас тошно…

– Может, тогда я смогу помочь Вам? У Вас что-то болит?

– Болит, еще и как. И у Вас заболит, если не отцепитесь от меня. Еще вот только жалости разных китайцев мне не хватало!

– Я кореец, – пожал он недоуменно плечами.

– Какая разница! Вы для меня все на одно лицо, – махнул тот рукой и вновь уставился в пол.

Облака за стеклами иллюминаторов стремительно меняли форму и цвет: тяжелые сизые тучи оставались позади, где-то внизу, в области дождей, ветров и позднего весеннего снега, никогда, впрочем, не забредавшего в Куала-Лумпур – островок вечного экваториального тепла и шума. Пестрая разношерстная архитектура, сочившаяся зеленью, так не свойственной мировым столицам, давно служила приманкой для туристов самых разных мастей, сбегавших сюда от холода и неуюта своих северных краев ранних метелей и поздних оттепелей. Стройная, почти грациозная машина рвалась все выше и выше в область снежно-белых, почти прозрачных в своей легкости облаков, безмолвно парящих над ревущим городом, ощетинившимся башнями всех стилей и мотивов. И вот уже не видно за стеклами ничего, кроме бьющего в глаза солнца и освещаемых им арктических облачных сугробов, словно презревших гравитацию – презревших вместе с изящным крылатым зверем, скользящим по их поверхности.

– Меня зовут Ли. Ли Гуаньчжун, – и кореец осторожно протянул руку страдающему соседу в жесте искреннего азиатского дружелюбия.

Сосед поднял голову, голубые глаза его сверкнули гневом из-под спутавшихся светлых прядей, закрывавших бледный лоб, но тут же их затянула пелена усталости. Он медленно покачал головой и сжал небольшую аккуратную ладонь своего нового знакомого:

– Ну, здравствуй, Ли Гунжун. Уж и не знаю, что из этого твое имя, а что фамилия, да мне и дела до того нет. А сам я Тимур. Вот так вот, – и он вновь резко согнулся, схватившись за область солнечного сплетения.

На лице Ли отразилось сомнение, он закрыл глаза, потер лоб сухой желтоватой ладонью и, видимо, решившись, в несколько широких шагов пересек салон и обратился за помощью к стюардессе. Вдвоем они попытались растормошить Тимура, чтобы понять, какая помощь ему требуется, но несколько секунд он просто молчал и не реагировал на их старания, а потом вдруг встал во весь свой почти двухметровый рост и взревел так, что его до того момента мирно спавшие соседи вскочили с кресел и в ужасе присоединились к воплю:

– Сколько раз я должен повторить, чтобы меня оставили, наконец, в покое?! Я такой же пассажир, как и прочие, я заплатил за билет и имею право на несколько часов тишины! Я кому-то мешал?! Ты, чертов кореец, я мешал тебе?!

– Н-н-нет, – в ужасе пробормотал Ли. – Я п-п-просто подумал…

– Подумал он… А ну посторонитесь, мне выйти надо.

– Это плохая идея, сэр, – испуганно, но твердо произнесла стюардесса, а в то время на помощь ей уже спешили еще трое бортпроводников мужского пола.

– Дебоширим? – с мягкой улыбкой спросил один из них.

Тимур вдруг весь как-то обмяк, осел и ссутулился.

– Вот к чему вы ведете… Ну что ж, вяжите, оно, может, и лучше будет. Все равно мне пить нельзя. Вяжите, вяжите, что смотрите! – снова взревел он и толкнул бортпроводника, словно провоцируя его.

Тимура увели в хвост, и он, нимало не сопротивляясь, дал себя связать и, сев у окна, снова скорчился и застонал.

– Это как-то неправильно, – прошептал Ли на ухо стюардессе. – Очевидно же, что человеку плохо, у него что-то болит, а вы его так…

– На борту все равно нет врача, – пожала она плечами, – а по прибытии мы вызовем скорую. Вы можете побыть здесь с ним, если это Вас так беспокоит.

– Да, конечно, – растерянно закивал Ли и через несколько минут перетащил вещи на свое новое место.

Притихшие за первые минуты полета пассажиры вновь оживились и принялись с любопытством оборачиваться, пытаясь рассмотреть новоявленного дебошира, смиренно согласившегося на изоляцию. Кто-то заметил и пересевшего Ли, некоторые из возбужденной публики громко перешептывались, и тут одна из сидевших впереди девушек издала возглас изумления и, спотыкаясь, подбежала к Ли. Глаза ее горели восторгом, щеки пылали. Она протянула ему записную книжку и, заикаясь, едва слышно попросила автограф. Ли смутился, быстро черкнул на одной из страниц свое имя и сразу же отвернулся, не желая начинать очередную беседу ни о чем.

– Ого! – фыркнул с улыбкой наблюдавший за развернувшейся сценой Тимур. – Да мне просто фантастически повезло с попутчиком. Вы какая-то местная знаменитость?

– Если Вам незнакомо мое имя… Впрочем… Вы ведь из России?

– Честно признаться, незнакомо. А, собственно, с кем имею честь?

– Ли Гуаньчжун. Я писатель. Писатель из Китая.

– Значит, все-таки китаец! – со смехом заключил Тимур.

– В некотором роде… По происхождению кореец, но долгое время прожил в Китае. Впрочем, не так давно перебрался во Францию.

– Вот как выходит… А английский откуда так хорошо знаете? Или я, сам того не ведая, заполучил в попутчики мировую знаменитость?

– Вроде того. Книги мои неплохо издаются за рубежом, но переводить приходится самому, носители только правки вносят. У меня такая дикая смесь китайского с корейским в книгах, ни один переводчик не справляется, вот и пришлось язык выучить, когда первые продажи пошли. А Вы?

– Я? Ну я тоже в каком-то смысле язык для работы изучал. Намаялась со мной Ларка тогда… Филолог-переводчик и такой непроходимый тупица, как я! Тоже мне парочка, – и Тимур горько усмехнулся.

Ли сдержанно улыбнулся, не решаясь просить Тимура продолжать, и тот замолчал и отвернулся к окну. Ли тут же потянулся к рюкзаку, который прежде небрежно бросил под ногами, и извлек из него еще теплый стеклянный контейнер, обернутый фольгой. Через минуту, аккуратно развернув фольгу и постелив на колени салфетку, Ли принялся с аппетитом поглощать румяные ароматные кусочки, предварительно макая их в густой соус янтарного цвета. Тимур изо всех сил старался не обращать внимания на обедавшего соседа, но, наконец, не выдержал, повернулся и, хмурясь, спросил, в каком ресторане тот закупился и чем его не устраивает еда на борту.

– Хотите? – тут же спохватился Ли и протянул ему контейнер с остатками рыбы. – Это карп в кисло-сладком соусе. Сам запекал. А к общепиту я уже давно отношусь скептически, в детстве наелся… хм… разного.

Тимур сухо поблагодарил его и сразу набросился на еду, не управившись с палочками, хватал ее прямо пальцами, соус тек по подбородку, оставляя липкие желтоватые следы. Он слегка покраснел, извинился, достал носовой платок и тут же вытер лицо и руки.

– Очень вкусно. Вообще я тоже неплохо готовлю. Соус также сами делали?

Ли кивнул и убрал пустой контейнер в рюкзак.

– Но, признаться, давно так вкусно не ел. У самого все руки никак не доходят, а Ларка… Впрочем, моя вина… – он снова нахмурился и отвернулся.

– А Вы почему в детстве недоедали? – продолжил он вдруг беседу. – Ну ладно мы, у нас время было тяжелое, 90-е, пустые полки в магазинах, а Корея разве голодала когда-нибудь?

– Тоже было дело в 90-е, – тихо произнес Ли, – но тогда нам очень помогла Америка.

– Извините, – пробормотал Тимур. – Оказывается, 90-е – это не только российское явление.

– Не стоит извиняться, дело прошлое. Думаю, в истории каждой страны такое случалось и не раз.

– Ладно, ладно, приятель, – закивал Тимур, по мере сил пытаясь похлопать Ли по плечу связанными руками, – не будем о грустном, а то меня опять корежить начнет, – и он весело подмигнул.

– У Вас что-то болит? – взволнованно спросил Ли. – А то у меня кое-что есть с собой, беру иногда в дорогу.

– Сердце, – скривился Тимур, – сердце что-то в последние дни шалить начало. Не ожидал, что так рано все случится, думал, поживу еще.

– Да что Вы! – перепугался Ли. – Что-то серьезное?

– Видимо, да. Прилечу домой, Ларка непременно по врачам отправит. Если ей это все еще нужно будет, – вдруг как-то обиженно буркнул он и отвернулся к окну.

– Лара…это Ваша жена?

– Жена…объелась пшена! Обпилась вина! Да, жена, – и вновь его приглушенный голос сорвался почти на писк, Ли вздрогнул. – А, это, – мотнул головой Тимур, – не обращайте внимания, травма гортани. Ларка меня едва не бросила, когда впервые голос мой услышала. Подумала, что я трансгендер! – и он добродушно рассмеялся. – А сами-то Вы женаты? – резко сменил тему Тимур.

Ли как-то грустно и виновато улыбнулся и покачал головой:

– Был, но все в прошлом. Она ушла от меня. По моей, наверное, вине. Говорит, я был слишком холоден с ней.

– Чудные все же эти бабы! Холоден – плохо, горяч – опять не годится, мебель, видите ли, устала чинить… А как я устал от ее легкомысленности и бесконечных флиртов с другими… Впрочем, легкомысленность – это еще не самое ужасное. Меня ведь тут после ее звонка прихватило. Чего удумала, дурочка моя глупая! – и Тимур закрыл лицо руками.

– Что? – осторожно поинтересовался Ли, боясь, что Тимур и тут не станет договаривать.

– Позвонила мне, когда я уже на посадку проходил, радостная вся такая, счастливая. Говорит, ее на Марс берут, улетает вместе с другими добровольцами по какой-то там программе через девять лет. И, конечно же, уже никуда не вернется. На Марс, понимаешь?! На Марс!

– Да, я, кажется, что-то слышал о программе Mars One. Но не беспокойтесь, у этой авантюры нет никакого будущего. Это слишком трудоемко и дорого, такой проект даже отдельное богатое государство не потянет, а тут всего лишь частная фирма! Это либо мошенники, либо глупцы…

– Да? Да кем бы они ни были, она-то в это верит! Она-то готова лететь, даже если никуда в действительности и не улетит! Она готова бросить меня…

– Похоже, Ваша жена просто мечтательница. Не судите ее строго…

– Да разве я сужу! Я же с ума без нее сойду, ну какое тут может быть осуждение… А она считает, я ее кандалами сковал по рукам и ногам, ребенка требую. Думает, поди, что я деспот, домостроевец… А самой только бы стихи свои писать да на Марс поскорей от меня смотаться… А какие она стихи пишет! Ммм, жаль, Вы русского не знаете. Я ее тетрадочку все время с собой вожу, перечитываю, когда сильно скучаю по ней…

– Вы хороший человек, Тимур, – Ли слегка коснулся его бледной холодной ладони с тонкими пальцами. – И Ваша Лара наверняка тоже, иначе Вы бы ее просто не полюбили. И она не изменяла Вам – ну подумаешь, о Марсе фантазирует, а моя вот зато…

– Эх! – Тимур изо всех сил ударил кулаком по колену и снова согнулся. – Чего она от писателя-то ушла? Вы же поди кучу денег зарабатываете.

– Кучу, кучу… В каком-то смысле так и есть. Вот Ваша Лара издает свои стихи?

– Да какое там! Кто сейчас стихи-то читает?

– Вот именно. Вот и мне, чтобы заработать эту самую кучу, приходится… всячески ублажать читателя.

– Про вампиров что ли пишете? Или пятьдесят оттенков спермотоксикоза на свой лад переписываете?

– Не совсем, – расхохотался Ли. – Но интеллектуальная проза у меня не выходит, как я не пытался. Сперва наивно думал, что стоит мне взяться за ручку, как все пойдет само собой, и я напишу глубокомысленный шедевр, который мои нынешние поклонники непременно оценят, а на деле выходит очередная попсовенькая история ни о чем, и я ничего не могу с этим поделать. Рад бы в классики…

– Зато у Вас мировая слава, приятель. Кому нужны сейчас эти Ваши классики. Надо шагать в ногу со временем, – по лицу Тимура прокатилась судорога презрения.

– В ногу… строевой шаг какой-то получается. Идем стройными рядами, чеканя шаг…а куда?

– В дивное новое будущее, – процедил Тимур.

– То-то и оно, – вздохнул Ли. – А Вы и вправду ничего из моего не читали? Вот, кажется, у меня тут завалялось что-то из последнего. Подписывать не стану, поскольку, на мой взгляд, это очередная несусветная чушь. Правда, народ ее обожает, – и он протянул Тимуру небольшую синюю книжицу с рисунком замка на обложке и надписью «Ли Гуаньчжун «Зима».

– Спасибо. Зимы-то мне как раз в Малайзии и не хватало. Я обязательно прочту, даже вот прямо сейчас начну, все равно перелет долгий. А Вы все же не оставляйте своих попыток написать что-то настоящее, что-то стоящее. Рано или поздно у Вас должно получиться, раз Вы так сильно этого хотите.

Ли тепло и благодарно улыбнулся, кивнул и потянулся к рюкзаку, достал из него толстую записную книжку, раскрыл ее и замер, закусив зубами и без того изрядно покусанную ручку:

– Не могу на компьютере текст набирать, все плывет перед глазами. Двойную работу поэтому приходится делать, – виновато объяснил он. – Я, пожалуй, попробую последовать Вашему совету, – и кончик стержня тут же забегал по тонкой желтоватой бумаге явно дорогой записной книжки с золотым обрезом.

Несколько секунд Тимур наблюдал за появлением иероглифов на страницах, а потом раскрыл повесть, но не успел прочесть ни строчки, как самолет вдруг резко затрясло, и над креслами моментально загорелось табло «Пристегните ремни». Ли отложил ручку и заботливо помог Тимуру пристегнуться, а затем пристегнулся сам. Самолет продолжало трясти, у кого-то впереди посыпались с полок легкие сумки и надрывно заплакал ребенок… По проходу пробежали испуганные бортпроводники, не отвечая на вопросы обезумевших от страха пассажиров, и Ли в их перешептываниях сумел уловить только лишь что-то о потере связи с диспетчером.

– Турбулентность? – обеспокоенно пробормотал Ли.

– А кто его знает, – вяло протянул Тимур. – Может, мы всего-навсего падаем.

– Ну вот и все, – Вениамин Георгиевич шумно захлопнул ветхую карту и с улыбкой протянул ее Злате. – Не вижу в Вашем состоянии ничего такого, что могло бы заставить меня выписать Вам нейролептики. Или уж тем более запереть в Канатчиковой даче, как мне порекомендовали Ваши коллеги! Ни в коем случае! Что будет, если мы всех, хоть немного выбившихся из строя, примемся отправлять в Кащенко? Боюсь, ее корпуса по количеству поспорят с любым спальным районом столицы, а? – он лукаво подмигнул Злате и, открыв ящик, вынул из него стопку бланков с назначениями. – То, что у Вас депрессия в тяжелой степени, осложненная вполне объяснимым явно выраженным психотическим расстройством на почве не самых приятных жизненных обстоятельств, никак не дает мне повод начать радикальное лечение, которое может навеки замкнуть Вас в стенах соответствующих учреждений. Нет, Злата, мы с Вами пойдем по другому пути. Вам когда-нибудь приходилось бывать в Румынии?

Злата вяло помотала головой, так и не повернувшись в сторону врача, а продолжая флегматично рассматривать расплывшийся желтый потек на давно уже не беленой стене клиники.

– Что ж, значит, придется побывать, – и он снова подмигнул ей. Злата заметила это лишь боковым зрением и едва удержалась от того, чтобы не влепить ему злую пощечину. – Там находится замечательный пансионат, один из лучших в мире. А какая там природа! – и врач мечтательно закатил глаза.

– Уж не Бран ли Вы имеете в виду? – мрачно бросила Злата.

– Бран? – весело расхохотался Вениамин Георгиевич. – А Вы не лишены чувства юмора. Ну какой Вам еще Кащенко с такой светлой головой! Нет, это весьма милый горный пансионат в Восточных Карпатах на севере Румынии, хотя он и вправду прежде был средневековым замком, но те времена давно прошли. Его облагородили, провели туда все коммуникации. Вам там понравится, обещаю. Район безлюдный, кругом лес и горы, отдыхающих всего несколько человек – все как Вы любите. Цены самые демократичные. Ну что, выписываем Вам направление? Вы согласны провести там целую зиму, четыре с половиной месяца?

Злата молча кивнула. Четыре месяца вдали от людей, от мегаполиса, от офисной работы, от метро, от ненависти. Карпаты вряд ли смогут ее исцелить, но дадут хоть небольшую передышку в этом диком марафоне.

– Тогда с Вас виза и билет до Сигету-Мармацией – от него легче всего добраться до Ярнэ – так называется Ваш пансионат.

– Ярнэ, – медленно произнесла Злата, растягивая слоги. – Что это означает?

– Бог его знает. – пожал плечами врач. – Думаю, это неважно. Важно то, что Вы вернетесь оттуда совершенно другим человеком и окончательно забудете про депрессию. Уж это я Вам обещаю.

Для пансионеров, прибывавших в «Ярнэ» и селившихся там на четыре с половиной предстоящих месяца зимы, был заказан специальный микроавтобус от Сигету-Мармацией прямо до пансионата в горах, и Злата была из числа последних пяти отдыхающих, которых подобрали в аэропорту и повезли сперва готическими городскими улочками, а затем узкими горными тропами прямо к месту назначения. Румыния встречала пансионеров мрачными провинциальными домиками, бесцветными церквушками с рвущимися в небо шпилями, практически полным отсутствием растительности и какой-то отчасти завораживающей тишиной, царившей вокруг даже в разгар буднего дня. Злата ощутила блаженный покой, взирая на этот вымерший городок в предместье Карпат, в душе ее разлилось сладостное умиротворение, и она впервые за последние несколько месяцев ощутила некое подобие счастья. Серенькие и палевые готические строения внезапно сменились горными склонами, заросшими причудливыми деревцами и кустарниками. Каждый поворот давался крошечному автобусу все труднее, он принимался буксовать во все прибывавшем снегу и, наконец, окончательно увяз на очередном подъеме. Водитель при этом, казалось, совсем не потерял присутствия духа. Он попросил пансионеров укутаться потеплее, выйти из автобуса и пройти пешком еще немного вверх около полукилометра – до места, где стоял снегоход, который и должен был довезти их до «Ярнэ». Мороз еще только начинал крепчать, но пронизывающий ветер с лихвой компенсировал достаточно высокую пока температуру. Кроме того, в горах частенько шел снег, и до снегохода удрученные пансионеры добрели уже фактически на одном энтузиазме. Оставшихся сил хватило только на то, чтобы рухнуть на сиденье и устало замереть там, не обменявшись друг с другом ни единым замечанием. Злата пожалела о своей неосмотрительности: ей отчего-то показалось, что Румыния никогда не поспорит с Россией по части холодов, а потому облачилась в свою самую тонкую зимнюю куртку с митенками вместо добротных варежек, и теперь дула что было сил на свои побелевшие пальцы, которыми она едва могла ухватить собачку замка, чтобы открыть рюкзак и сжать в ладонях еще теплый термос с чаем. К «Ярнэ» они подъехали ровно через полчаса. Улыбчивый парень за рулем снегохода весело помахал им рукой, крикнув:

– Увидимся в марте! – и тут же укатил вниз по заснеженному склону, поднимая вихрь колких снежных брызг.

Они стояли у кованых чугунных ворот, вдали за которыми на фоне пепельно-розовых отблесков заката виднелась поросшая лесом скала, приютившая на своей вершине песочного цвета замок с темно-зеленой покатой крышей и несколькими строгими башенками по периметру. Издалека замок казался абсолютно неприступным, и кое-кто из пансионеров зашушукался, недоумевая, как же они взберутся на такую кручу, покрытую сугробами, но тут ворота громко звякнули, и им навстречу вышел приветливый человек средних лет в откровенно русских стеганке и шапке-ушанке. Он улыбнулся и замахал им рукой, предлагая следовать за ним, и замерзшие на ветру и изрядно проголодавшиеся пансионеры тут же засеменили по снежной равнине прямо в направлении залитой прощальным заревом заката скалы.

У ее подножия среди запорошенных елей пряталась узкая тропка, ведущая прямо к замку, по пути извилисто огибая скалу. Чахлые деревца, уныло топорщившиеся на склонах, закрывали от взоров группы вершину, и замок они увидели лишь в конце тропки, когда она неожиданно вынырнула на небольшую площадку прямо перед входом. Справа и слева от тяжелых дубовых створок дверей таились высокие колонны, взмывавшие прямо к небу. Оценить их высоту представлялось задачей нелегкой, почти даже неосуществимой – расстояние между колоннами и обрывом было слишком мало, один неосторожный шаг – и полетишь вниз со склона. Еще идя от чугунных ворот к подножию, Злата отметила странную особенность замка-пансионата: он был словно утоплен в скалу, казался естественным ее продолжением, как будто бы его не построили когда-то в давние времена средневековые мастера, а сам он вырос, подобно дереву, и укоренился на вершине, а та обхватила, обвила его со всех сторон, сжала в своих мощных объятиях… Как выяснилось, площадка та была единственной возможностью погулять непосредственно вокруг замка. Точнее, сделать всего несколько шагов вдоль его стен, ибо была она совсем крошечной. А вправо и влево от массивных дубовых дверей тянулись ввысь скалистые породы, заросшие кустарником, заглядывавшим в окна комнат первого этажа. Вероятно, смельчак и мог бы взобраться вверх по склонам, но выглядело это слишком опасным предприятием. Злата же отметила про себя, что непременно отважится и сделает вылазку, когда осмотрится в пансионате.

Слева на колонне была прикреплена резко контрастировавшая с общим видом замка табличка с надписью на румынском, вероятно, гласившая о том, что это пансионат повышенной комфортности «Ярнэ», о чем, собственно, Злате еще ранее поведал Вениамин Георгиевич. Утомившиеся члены группы проследовали за встретившим их смотрителем в стеганке внутрь замка, где их уже ждала приветливо улыбавшаяся девушка-администратор. Интерьер сумрачного холла поражал едва ли меньше, чем сам замок на скале: свет в него проникал из нескольких круглых окон, располагавшихся практически под самым потолком, и оттого казался не привыкшему к темноте глазу яркими потоками, освещавшими лишь то, что попадалось им на пути, эдакими прожекторами, оставлявшими в тени все то, что находилось в стороне от их лучей. Пол украшала явно отреставрированная флорентийская мозаика в коричнево-красных тонах, сливавшаяся с багровыми колоннами, вершины которых уходили далеко ввысь, а у подножия их стояли замысловатые темные статуи, изображавшие мифологических персонажей. Вместо традиционной и по-европейски простой и функциональной стойки, администратор вела регистрацию за высоким деревянным столом с резными ножками, накрытым тяжелым бархатным покрывалом, свисавшим почти до самого пола. У противоположной от входа стены холла размещалась широкая устланная красно-песочным ковром лестница, нырявшая под тяжелый свод потолка и ведущая прямо на второй этаж. Антураж и интерьер были выдержаны в духе давно минувших времен и тем потрясали еще больше и без того изумленных пансионеров. Злата не ожидала ничего подобного, думая, что изнутри Ярнэ наверняка давно превратили в оплот европейской цивилизации с пластиковыми окнами, ламинатом, подвесными потолками со светодиодными лампами, матово-стеклянными дверями, плазменными панелями на стенах и прочими беднейшими образцами современной маркетинговой мысли, созданными под лозунгом: «Все для комфорта среднестатистического буржуа!» Вместо этого простенки между колоннами украшал темно-красный гобелен с золотой отделкой, а наверху, между круглыми окнами к песочным стенам крепились все те же темные фигуры, словно сошедшие со страниц поэм Гомера. Слева чуть в глубине за колоннами прятался огромный камин с лежавшей возле него кучей дров.

Администратор с пониманием отнеслась к реакции вновь прибывших и дала им несколько минут, чтобы осмотреться и немного придти в себя от обилия столь неожиданных впечатлений. А потом пригласила их к столу, чтобы зарегистрировать и выдать ключи от комнат – настоящие массивные металлические ключи, а не давно уже повсеместно применявшиеся карточки.

Комната Златы располагалась на втором этаже и поразила ее ничуть не меньше восхитительного холла: на противоположной от входа стене, справа и слева располагались высокие окна, охватывающие пространство от пола до потолка, а в простенке между ними стояла огромная кровать, на ней с легкостью могли бы поместиться четыре человека. Она была накрыта плотным бархатным покрывалом все того же темно-красного цвета, характерного для оформления холла. Спинка кровати, созданная в причудливо-готическом стиле, поднималась почти до самого потолка. Справа, у окна виднелся старинный стол с зеркалом и письменными принадлежностями. Слева – пара кресел. С обеих сторон от двери стояли массивные шкафы – книжный и высокий резной шифоньер. Такой роскоши Злата не встречала никогда и в первые минуты не смела даже прикоснуться к тяжелой тюли или золотистым бархатным подушкам в изголовье кровати. Окна ее комнаты выходили прямо на заснеженную равнину у подножия скалы, и она залюбовалась последними отблесками заката, еще игравшими на отдаленных склонах гор. Но темная синева постепенно отвоевывала небо, загоняя прощальные золотисто-розовые всполохи за горизонт. И вот за считанные минуты, которые ушли у Златы на раскладку вещей и переодевание, темнота опустилась на долину, накрыв Ярнэ своим звездным омофором.

I

.

MH

370

Он стремился ко мне, я была его сном.

Каждый день мне навстречу, презрев свою боль,

Выходил он, ломая вселенский закон,

Что гласит: меж такими преступна любовь.

Он рассказывал морю о чувствах своих,

То, волнуясь, смеялось, шипя у колен.

Ветер выл: «Ты ослаб, ты не сможешь, старик,

Завладеть ее телом и взять ее в плен».

Но безумец не зря появился на свет.

С новой сетью он вышел в затерянность зла

И добился меня после столь долгих лет.

Но он был стариком, а я рыбой была.

– Что скажете, Алексей?

Тот медленно и натужно пожал плечами, не отходя от огромного, практически от пола до потолка, окна, не так давно облеченного в желанный пластик. Что он мог сказать? Он мало что понимал в поэзии и никогда ею не увлекался. Начиналась метель, и сухие снежинки кололи стекло своими крошечными остриями, вдребезги разлетаясь в безумном морозном вихре и оседая гладким и хрустящим полотном под ногами укутавшихся прохожих. Алексей коснулся лбом прохладного стекла и прикрыл глаза – за девять часов полета ему не удалось отключиться ни на минуту, а в аэропорту сразу раздался звонок из управления, и теперь Эдуард Николаевич вместо того, чтобы коротко озвучить задание, зачем-то декламирует чьи-то второсортные стихи. Ну или кажущиеся второсортными. Не Лермонтов. Даже не Пастернак.

– Любите зиму? Хорошо, вот Вам про зиму. Только называется отчего-то «Шахматы». Хм… почему бы…

Ядом, белым ядом

Сыпет снег в бокалы.

Мне с тобой отрада,

Зимняя усталость.

Жизнь мне не помеха,

Смерть равно милее.

Летом – всё утеха

Тем, кто не стареет.

На доске фигуры

Обратились в лица.

Смерть сидит понуро –

Черная девица.

Не мигая, смотрят

Лица ледяные,

А зима проходит

В залы молодые.

Маски не снимают

И молчать не смеют;

Лето обнимает,

Снова гнется шея.

Я их не страшуся:

С смертью осмелела.

Лето снова в устье,

Кожа загорела.

Бродят бесконечно

По доске фигуры.

Смерть, зима и вечность –

Жизни абажуры.

– Эдуард Николаевич, Вы меня вызвали на поэтический утренник? Я бы предпочел пойти домой и выспаться после утомительного перелета…

– Да-да, Алексей, непременно. Вот только для начала Вам надо привести в чувство Вашего будущего напарника по заданию. Кажется, он немного перебрал и валяется сейчас в баре на Чистых прудах. Вам придется забрать его оттуда и привезти в управление, а уж потом я обязательно почитаю стихи вам обоим. Кажется, Марков любит это дело… Ну же, Алексей, ну не могу же я послать туда старлейта или отправиться туда сам!

Алексей прикрыл уставшие глаза ладонью и тихо вздохнул: еще вчера они бродили с Лизой по мучимому ветрами Токио и обсуждали М-теорию, а уже сегодня он должен ехать месить зимнюю грязь куда-то на Чистые пруды за каким-то очередным алкоголиком от управления. Черт бы побрал эту страну с ее спивающимся населением! Он потер лоб пальцами и кивнул.

Его изящный серебристый рено успел покрыться хрупкой корочкой: метель завершалась уже ставшим привычным для декабря ледяным дождем. Алексей поскользнулся на тонких и гладких подошвах осенних туфель и едва не рухнул лицом в грязный московский снег. Он снова чертыхнулся и рванул ручку двери. На дорогах опять были пробки. Каждый день круглые сутки на дорогах этой проклятой Москвы творится невесть что: Москва не работает, Москва беспрерывно стоит в пробках. Непривычная к русским морозам европейская машина заводится не сразу, Алексей роняет голову на руль и пытается снова и снова. Наконец, в тишину врывается слабый стон мотора – его уже давно не заряжали, а в этой дикой стране не найти ни одной зарядной станции. Алексей заскрипел зубами, надеясь, что батареи хватит на поездку до Чистых и обратно. Несмотря на только что прошедшую метель, на дорогах и тротуарах на смену приятной белизне явилось мерзкое коричневое месиво: вместо гранитной крошки, применяемой повсеместно в Европе, эти дикари продолжали сыпать на шоссе и тротуары химические реагенты – дешевые, но безнадежно портившие обувь и шины и превращавшие город в темный чан с противной жижей на дне. Не успел Алексей сделать и нескольких шагов по родной столице, а на ботинках уже выступила соленая белая кромка. Он со злости вжал педаль газа прямо в пол и рванул к Чистым, до которых и было-то всего минут пять езды от Лубянки.

Возле бара прохаживалась пара человек в штатском, и Алексей презрительно хмыкнул: Эдуард Николаевич никак не мог отказаться от замшелых методов КГБ и продолжал пасти своих сотрудников. Интересно, за самим Алексеем они тоже следили? Бар был крошечным и располагался в подвальном помещении прямо возле грязных и мелких луж, все еще по привычке гордо называемых «прудами» да еще и «чистыми». Он скривил губы, хлопнул дверцей и, осторожно перепрыгивая ледяную шугу, подбежал к ступенькам, отряхнулся и прислушался: в баре слышались чьи-то полуистеричные пьяные выкрики. «Напарничек!» – пробормотал Алексей и принялся спускаться.

В кружевном белье ходила –

Походи-ка, походи!

С офицерами блудила –

Поблуди-ка, поблуди!

Чей-то голос ревел в глубине бара. Алексей распахнул дверь и впустил внутрь струю промозглого ледяного воздуха. В баре было пусто, лишь за стойкой виднелся одинокий измученный бармен, да на стуле перед ним сидел, точнее уже полулежал единственный их посетитель, продолжавший кричать во всю глотку:

Гетры серые носила,

Шоколад Миньон жрала,

С юнкерьем гулять ходила,

С солдатьем теперь пошла?

Алексей тихо подошел к нему и похлопал по плечу:

– Ну все, все, завязываем. Пора домой.

– Ты еще кто такой? – заорал тот, повернувшись к Алексею.

– Не узнал что ли? Не будешь впредь так напиваться. Лешка я Муров, не узнаешь друга своего что ли? Все, пошли отсюда, – и он грубо подхватил Маркова под мышки и поволок к двери. От него разило дешевым коньяком, и на Алексея накатил приступ тошноты, он слегка отстранился от «напарника» и вытолкал его из бара. Тот же продолжал орать:

Ветер хлесткий!

Не отстает и мороз!

И буржуй на перекрестке

В воротник упрятал нос.

– Хватит, хватит, я уже понял, что Вы любите Блока, – устало и с легким презрением в голосе заметил Алексей, вновь заводя мотор.

Марков рухнул на пассажирское сиденье и уронил голову на колени, что-то бормоча. Алексей развернул рено и рванул уже было по направлению к Мясницкой, но тут Марков резко выпрямился, сверкнул на него абсолютно трезвым взглядом и схватил руку, сжимавшую руль:

– Останови!

От неожиданности Муров ударил по тормозам, и автомобиль замер прямо посреди проезжей части.

– Я сейчас, – буркнул Марков, намереваясь выйти, но Алексей схватил его за рукав и развернул.

– Быстро же Вы протрезвели, – удивленно усмехнулся он.

– Я не пьян. Так, куртку коньяком сбрызнул для запаха.

– Тогда к чему был весь этот спектакль?

– Ну так я же на театральном учусь, надо же где-то практику получать! – рассмеялся Марков и, хлопнув дверью, отправился куда-то по направлению к видневшейся неподалеку Меньшиковой башне.

Муров вздохнул и зашагал следом: даже если Марков был трезв, упускать его из виду было нельзя. Актеришка, мать его за ногу! Тоже мне Шерлок Холмс! И с этим человеком управление хочет связать его узами напарничества!

– Ну а если серьезно – что Вы делали в баре, если не пили?

– Работал, – не оборачиваясь, бросил Марков. – Кухарчук разве не ввел Вас в курс дела?

Муров замолчал и слегка замедлил шаг. Марков развернулся, улыбнулся и махнул ему рукой:

– Да он и мне ничего не сказал, по правде говоря. Я сам раскопал. Захотелось поскорее со всем развязаться и в отставку подать.

– Голливуд зовет?

– Да вроде того, – рассмеялся Марков и, вдруг завидев пересекавшего ему широким шагом дорогу священника в темной рясе с кромкой засохшей грязи по краям, крикнул:

– Батюшка! Постойте, я к Вам!

Муров устало выдохнул и направился следом, держась на почтительном расстоянии, но не упуская коллегу из виду.

Походка Маркова изменилась в считанные секунды: он принялся спотыкаться, горбился, смотрел по сторонам осоловелыми глазами, а охрипший голос его вновь приобрел ту пьяную интонацию, с которой он еще в баре декламировал Блока. Слегка покачиваясь, он подошел к ожидавшему его священнику и бесцеремонно полез обниматься, что-то любовно бормоча ему на ухо и обдавая ароматом коньяка. Алексей едва мог сдержаться от смеха и принялся усиленно щипать себя за ладонь, чтобы только не расхохотаться.

– Святой отец! – медленно зарычал Марков. – Меня зовут Павел, и я грешен, очень грешен! – он уткнулся священнику в плечо и затрясся от убедительных рыданий.

– Да-да, сын мой, я это вижу, – усмехнулся священник и постарался отстраниться от кающегося грешника.

– А, нет, я не то имел в виду. Это я так, отдыхаю, это же не зазорно, Христос сам разрешил нам выпивать. Он так и сказал: сия есть кровь моя. Кровь! Вот как Христова кровь в голову дает, ух! – и он ухватился за священника, чтобы не упасть.

– В чем же Вы тогда хотите покаяться? – устало спросил иерей, поддерживая Маркова под локоть.

– В богохульстве, святой отец! Бабушка водила, водила меня в храм, хотела, чтобы из меня человек вырос, а из меня что выросло? Вот! – он принялся копошиться у себя за пазухой и, наконец, извлек оттуда небольшой серебряный крест на толстой цепочке. – Вот каков я! – и изо всех сил дернул цепочку, она лопнула и осталась в его ладони, а крест утонул в грязной шуге у них под ногами. – Оп-па! Утопили Христа, – осклабился Павел.

Священник побледнел, сел на корточки, закатал рукав стеганки и принялся ощупывать ледяную грязь в поисках упавшей святыни. Наконец нашел его, старательно обтер о полу рясы и протянул Маркову. Тот помотал головой:

– Бог ваш – простой проходимец и обманщик. Заявил, дескать, блаженны алчущие и жаждущие правды, яко тии насытятся. Ну и? Где?

– Что где?

– Правда эта ваша где? Где она, я спрашиваю?! – он топнул ботинком по асфальту, и тысячи грязных брызг разлетелись во всех стороны, оседая на рясе терпеливого священника и даже на новых брюках Мурова.

– Раз Вы верите в Христа, Вы уже ее обрели…

– Нееет, дудки! Нету в твоем Христе никакой правды!

– Если бы это было так, Вы бы не пришли за ответами ко мне, а продолжали бы напиваться в баре. Но ведь истина не в вине, верно ведь? Иначе что Вы здесь делаете? И кто Вам мешал снять с груди крест, не устраивая из этого шоу, а тихо, спокойно, без публики?

– Уж больно складно ты говоришь…аж тошно. Да только кому ты служишь? Тому, кто создает людей слепыми, чтобы потом публично их исцелить? Это в этом-то фокуснике правда заключена?

– Где бы она не была заключена, – примирительно произнес иерей, – лично Вы ищете ее именно тут. И она Вас возмущает до глубины души. Ну так ведь Вам никто не обещал, что правда будет удобной и элегантной, на то она и правда, чтобы ни с кем не считаться.

– Предлагаешь мне смириться и броситься целовать пятки шизофренику, который нормальных людей наказывает слепотой, а разных разбойников в рай за собой тащит?

– Бьюсь об заклад, будь Вы разбойником, Вы рассуждали бы иначе.

– Да-да-да, осталось только Гумилева процитировать:

И умру я не на постели

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый

Протестантский прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница мне крикнут: «Вставай!»

Так что ли? А вдруг я праведник и не хочу слепнуть ради славы этой вашей Христовой?

– Были бы Вы праведником, Вы бы с радостью согласились ослепнуть ради того, кого любите всей душой. Разбойник Вы. И да, эти строки Гумилев именно про Вас написал. У Вас в рай не прямая дорога, а извилистая. Вы не раз еще сюда придете и не раз крест с груди сорвете и прилюдно его тут бросите. А потом ночью приползете сюда один и языком лужу эту вылакаете, чтобы только крест найти и снова его надеть. Так Вас Христос за собой и тащит… И притащит, будьте уверены.

Марков опустил глаза и сжал кулаки. Алексею издалека показалось, что на глазах у него выступили слезы. Он вдруг сложил ладони лодочкой, намереваясь, вероятно, просить у священника благословения, как вдруг со стороны башни раздался чей-то крик:

– Гриш, ну где ты там? Мы тебя потеряли! Околели уже ждать! Сходил ты в сортир или нет?

– Да, да, бегу! – откликнулся иерей, подобрал рясу и, кивнув Павлу, побежал к башне, перепрыгивая лужи.

Алексей и Павел сделали несколько шагов вслед за ним и увидели у самого входа в башню несколько человек – с камерами, прожектором и рупором, в который, вероятно, зовущий и кричал.

– Что это, а? – пробормотал Марков, указывая побелевшим от холода пальцем в сторону группы людей.

– Кино, видно, снимают, – пожал плечами Алексей. – То-то мне лицо этого священника знакомым показалось. Я уже его видел в каком-то сериале.

– Что все это значит?! – закричал Павел.

– Успокойся. Ты развел его, а Гриша этот развел тебя. Это всего лишь актер, а ты крест с рубахой рвать.

– О, Господи! – выдохнул Павел и закрыл ладонями лицо.

– Пойдем, Эдуард Николаевич уже наверняка рвет и мечет.

Они медленно побрели назад к серебристому рено. Павел загребал носками ботинок темную жижу и тихо всхлипывал.

– Что это еще за машина у тебя такая странная? – хмуро спросил он, с подозрением осматривая блестевший хрустальной корочкой автомобиль. – Бензобака совсем не видать.

– Это электромобиль, заряжается от сети. Тут в России с ним жутко неудобно – зарядить могу его только дома, никаких общественных станций не предусмотрено. Вот и сейчас батарея почти на нуле, до дома бы доехать как-нибудь…

– Да ты буржуй! – захохотал Павел и опустился на переднее сиденье.

Мимо промчался бронированный джип и обдал аккуратный рено Алексея волной густой грязной шуги, слегка задев и его самого. Он топнул ногой, пытаясь стряхнуть темные капли, и скривился:

– Нет, жить тут больше совершенно невозможно. Это какой-то Содом.

– Ты никак валить удумал? – хохотнул Павел. – Тебя повяжут быстрее, чем ты приблизишься хоть к какой-нибудь границе.

– Да это государство ни на что больше и не способно, кроме как убирать неугодных.

– Постой, как ты сказал? Это государство? Я не ошибся? Ты серьезно что ли мотать отсюда решил?

– А как здесь жить-то можно? Карлик развел тут диктатуру, кругом своих марионеток расставил, а сам на Запад смотрит и облизывается. И народ вазелин тоннами закупает притом, что живут, как бомжи последние. И еще что-то о национальной гордости лопочут, а сами быдло быдлом….

– Останови машину, – сухо бросил ему Павел, даже не повернув головы. – Я пешком дойду, тут недалеко.

– Что еще за глупости?

– С либеральным лакеем делить одно пространство не намерен. А ну останови! – и Марков на ходу распахнул дверцу, намереваясь выскочить на полной скорости прямо на мостовую.

Алексей резко ударил по тормозам.

– Хорошо, извини, я как-то не подумал, что ты можешь быть иного мнения, когда завел разговор об этом. Прекращай и полезай назад в машину. Время только потеряем. Все равно нам работать вместе…

– Попрошу у Кухарчука другого напарника. Или пускай отстраняет. С тобой я работать не стану.

– Хорошо, пусть так, но сейчас он вызвал нас обоих, поэтому полезай, а после разберемся. В конце концов, мы взрослые люди.

Павел еще немного помялся, меся грязь массивными ботинками на толстой рельефной подошве, потом, наконец, махнул рукой и вновь опустился на сиденье.

– Ну наконец-то! – закричал Эдуард Николаевич, когда они оба вошли, наконец, через несколько минут в его кабинет. – Давайте садитесь-ка оба и послушайте, – он взял со стола какую-то тетрадь и вновь принялся декламировать:

Предзакатное небо Сибири:

Клочья ваты в застывшей крови.

Стрелы птиц, опаленные дыры,

Люди в масках беспечной любви.

Стены света и злости меж ними.

Люди бьются, пытаясь найти

Двери в счастье, чтоб выжить иными,

Но и с прежних дорог не сойти.

В кровь кулак, люди плачут, смеются,

Смерти стены не преодолеть.

Люди тянут свой крест безрассудства

Мимо сплетен, чтоб песен не петь.

Но когда-нибудь храбрый безумец,

Кулаком погрозив небесам,

В стену сердце швырнет без раздумий

И в пролом гордо ринется сам.

Он мечтал бы увидеть там солнце,

Силуэт в предзакатном огне,

Яркий трепет свечи на оконце

И сплетение гибких теней…

Одинокое сердце дымилось.

Но, лишь стадным законам верна,

Птицей Фениксом ввысь устремилась

За проломом другая стена.

– Чьи это стихи? – спросил Павел, пытаясь заглянуть в тетрадь, которую Кухарчук тут же шумно захлопнул и убрал в ящик стола.

– Ну, как они вам?

– Он с утра уморил уже меня этими непонятными стихами, – устало проворчал Алексей. – Вы же, кажется, обещали мне поскорее приступить к делу. Я с ног валюсь от усталости.

– Ну да, Муров. Тогда оставим пока стихи и перейдем к делу. Итак, МН370.

– О, боже! Опять?! – вскрикнул Павел и попытался скрыть зевоту. – Ну закрыли же уже дело, обнаружили же летом обломки у Реюньона…

– Марков, заканчивай с этим спектаклем, ты же уже сунул нос в засекреченную документацию и, если я не ошибаюсь, именно для этого и отправился в бар, так ведь? Ты ведь не любитель ни баров, ни выпивки. Побыстрее развязаться со всем хочешь и в отставку подать?

– Эдуард Николаевич…

– Знаем, знаем, все знаем. Друг, да я же не против. МН370 на твоей совести. Закроешь дело – и хоть в Большой театр иди по сцене в лосинах скакать… А теперь бери Мурова и занимайтесь.

Алексей наклонился вперед и положил ладони на стол Кухарчука:

– Товарищ полковник, Вы, кажется, забыли обо мне. Я-то свой нос в засекреченное дело не совал и вообще последние недели провел в Японии…

– Где? – задохнулся от возмущения Марков. – Ты же не выездной, как и я. Как тебя выпустили-то?!

– Так, стоп, – прервал его Кухарчук. – Об этом поговорите потом, если Алексей сочтет нужным. А теперь коротко о вашем задании. Ты ведь знаешь про рейс МН370? – и он повернулся к Мурову.

– Слышал, – кивнул тот. – В июле у Реюньона нашли обломки, дело закрыто.

– Закрыто, да не закрыто. Если кто-нибудь из вас когда-нибудь летал на боингах 777 и если бы вам довелось увидеть фотографии обломков… впрочем, Марков их уже видел. Что скажешь?

– По официальной версии на берегу был найден обломок флаперона боинга 777. Хотя при этом ни одно фото обнародовано не было. Из наших источников нам все же удалось добыть пару фотографий, вот они, – он достал из-за пазухи две мятые карточки и положил их перед Муровым.

– Тебе кто разрешал брать их с собой? Это же вещдоки, Марков! Ты под суд пойдешь! – завопил Кухарчук, наблюдая эту сцену.

– Спокойно, Эдуард Николаевич, я сделал себе копии. Оригиналы по-прежнему у Вас в сейфе…

– Лестницы, чемоданы какие-то… ничего не понимаю, – пробормотал Муров, разглядывая фото.

– То-то и оно. Лестницы, чемоданы, обломки корпуса, даже штурвал вот – скорее всего к берегу прибило останки затонувшего катера или яхты. Но никак не самолета. А дело при этом Малайзия взяла и закрыла. И Китай радостно поддакнул. А боинга как не было, так и нет. Как в воду канул, всё, – и Павел развел руками.

– Мы-то тут причем? Уж не боинг ли мы будем искать? – прищурился Муров, снова беря в руки фото.

– Ага, – радостно кивнул Павел. – После того, как борт пропал с радаров и перестал отвечать диспетчеру, о нем несколько часов ничего не было слышно, притом, что телефоны у большинства пассажиров работали – и это подтверждают их родственники, беспрестанно им звонившие. Если самолет рухнул, то как могли продолжать работать телефоны? У них что, у всех были старые неубиваемые модели? – и Павел расхохотался.

– Продолжай, – бесстрастно произнес Алексей.

– Последние, кто видели этот рейс, были наши военные на полигоне Новой Земли, где как раз в то время проводилась учебная проверка. Радар засек неизвестный борт, который не ответил ни на один запрос…

– …и они его благополучно сбили?

– Нет, они же заметили, что рейс был пассажирским и летел отчего-то в сторону Арктики. После уже, когда стало известно про малазийский боинг, информация с Новой Земли и дошла до нас…

– Хм, за годы работы в ФСБ я, конечно, привык ничему не удивляться, но, простите, где Китай и где Новая Земля? Как этот борт туда-то занесло? И на чем, что интересно? Вместо топлива – на святой тяге добрались?

– На все эти вопросы ответы так и не были найдены. Над разгадкой придется еще основательно поработать.

– Все это прекрасно, но мы-то тут причем? Ну пусть даже все произошло так, как и было объявлено, и рухнул боинг не в Индийский океан, а в Северный ледовитый…

– Рухнул ли? С Новой Земли тогда целую группу на поиски отрядили. Не нашли ровным счетом ничего. Самолет, как и в прошлый раз над Китаем, просто пропал с радаров. Словно в воздухе испарился…

– Так, и что требуется от нас? Организовать квантовые поиски в параллельных историях? – и Алексей устало улыбнулся.

– В этом деле много вопросов и необъяснимых вещей. В конце концов, почему его решили закрыть, так и не найдя самолет? Почему он развернулся и полетел над Россией? Как ему хватило топлива? И, самое главное – куда он пропал?

– За прошедшие два года наше доблестное ФСБ так и не сумело ответить ни на один из поставленных вопросов?

– Мы не лезли, пока расследование вел Китай, – продолжил Кухарчук. – А теперь и они положили дело на полку. В конце концов, это вопрос государственной безопасности – рейс пропал над территорией нашей страны…

– Но ведь пассажирский рейс, не военный!

– Он мог быть захвачен террористами…

– С момента его исчезновения прошло уже почти два года!

– Павел, выйди-ка на минутку, – и Кухарчук указал Маркову на дверь.

Тот хмыкнул, поднялся и исчез за дверью.

– Алексей, управление очень ценит твою любовь к фактам, логике и трезвым объяснениям. Именно поэтому в помощь Павлу отписать решили именно тебя. Мы все отлично знаем твою семью и твою незаинтересованность ни в государственных делах нашей страны, ни в работе ФСБ. Как ты тут вообще оказался – одному богу известно. Впрочем, ты и в него не веришь. Если я доверю расследование одному Павлу, трудно сказать, куда оно его заведет и не окончит ли он все это поисками зеленых человечков и параллельных миров на Северном полюсе: Паша – человек увлекающийся и верящий в разную дребедень. Он великолепный сотрудник, но ему не хватает трезвомыслия. Видишь ли, его даже появление боинга над Новой Землей нимало не изумило. Он словно бы уже готов выдвинуть любую самую невероятную версию и сам заранее готов в нее поверить. А нам нужно получить строгие, логичное и обоснованные фактами ответы. Без тебя нашего доморощенного актеришку унесет в бездны фантазий и игры. А ты сможель его приземлить и направить в нужное русло его рвущуюся с поводка следовательскую чуйку. Ну и, конечно же, мое давнее обещание в силе – это будет твоим последним делом.

– И Вы выпустите меня из страны?

– Разумеется, это будет нелегко, но ты же ведь уже побывал в Японии, верно? Значит, не за горами и Швейцария. Алексей, я уверен в тебе и поэтому сделаю все, что в моих силах…

– Спасибо, Эдуард Николаевич…

– Ах, да, забыл добавить! – крикнул вновь зашедший в кабинет Павел, подняв палец к потолку. – За боингом тянулся стойкий радиоактивный след.

– Радиация? Над Новой Землей? Кто бы мог подумать! – расхохотался Алексей, вытирая глаза рукавом.

– Именно по этой причине уровень радиации там держится под жестким контролем. Пролетай он в любом другом месте, вероятно, о радиационном следе никто бы и не узнал…

– Так что требуется от нас?

– Ребята, расследование ведется неофициальным путем – никаких форм, должностей, корочек, опросов и спецпропусков на закрытые территории. Обо всем этом можете забыть. Все, что в вашем распоряжении – это простые люди: родственники, диспетчеры, рабочие с Новой Земли… Можем помочь вам организовать арктическую экспедицию под видом каких-нибудь ученых. Тебе, Алексей, это проще будет, ты у нас будущий биохимик. Ну а ты, Паша, закосишь под актера, изучающего роль…ну хоть того же Амундсена, например. Проверять-то же никто не станет, снимается такой фильм или нет.

– Что нам даст это расследование? И почему, в конце концов, оно неофициальное?

– Верхи договорились с Китаем о том, что дело это мы трогать не станем. Однако, при этом нам поступило распоряжение дело не бросать и вести его закрытым, неофициальным манером. Отрядить лучших сотрудников, допросить всех, кого только можно – сами понимаете, тут уже мозги придется подключать. Просто так вломиться в дом, сунув в лицо корочку сотрудника ФСБ, вы не сможете. Импровизируйте. Паша – у нас актер, он точно что-нибудь придумает… А что нам это даст… Наше дело – собрать факты. Тебя, Алексей, Марков введет в курс дела поподробнее. Паш, а ты в баре-то чего делал? Неужели…?

– Бармен – один из родственников. Не мог упустить такого шанса. Не вовремя Вы Мурова ко мне подослали, я только работать начал…

– Ну ничего, можешь прямо сейчас идти и продолжать. Вот вам все собранные нами сведения, – и он бросил на стол две толстых папки. – Докладывать мне раз в неделю. Вам выдадут вторые комплекты личных документов и мобильные телефоны, работающие на закрытых частотах. По интернету на связь не выходить. По городским телефонам – тоже. Если информация о расследовании дойдет до Китая, наш отдел прикроют к чертовой матери, и не видать тебе, Леша, Швейцарии, а тебе, Паша, Большого театра… Идите отсюда, работайте.

Уже подходя к двери, Муров вдруг поднял правую руку, словно вспомнив что-то, и обернулся:

– Эдуард Николаевич, а чьи же это все-таки были стихи, которыми Вы меня все утро потчевали? Они имеют какое-то отношение к пропавшему самолету?

– За несколько минут до исчезновения самолета с радаров на борту выявили дебошира – пилот еще успел доложить об этом диспетчеру и даже назвать его фамилию – Чернов.

– Как?! Русский?

– Да, на борту было несколько наших сограждан, в их числе и этот дебошир. Стихи принадлежат перу его жены. Или вдовы. Ее зовут Лариса.

2

– Хм, интересно, – пробормотал Тимур и снова принялся изучать обложку. – Горы, снег, средневековые замки, депрессия… есть от чего хватить большой кусок славы. Тема-то знатно нервы щекочет, а Вы себя, по-моему, просто недооцениваете.

Ли смущенно улыбнулся и закрыл записную книжку, в которой еще минуту назад что-то напряженно строчил, пока Тимур читал первые пару страниц «Зимы».

– Интересно, это верно. Но всего на один раз. Вряд ли Вы решитесь все это перечитывать. Ну если только из уважения ко мне.

– Перечитывать, – повторил вслед за ним Тимур. – А кто вообще перечитывает хоть какие-нибудь книги? Пусть и самые выдающиеся? Зачем их перечитывать, когда надо жить по ним, если они хоть сколько-нибудь на нас повлияли? Жить, а не в очередной раз, перечитывая, вздыхать и повторять: «Бог мой, как это верно!» А если по Вашей «Зиме» жить нельзя, то можно хотя бы с интересом провести несколько часов своей жизни, а это уже ценно в наше время тотальной скуки. Не унывайте. У каждого даже самого великого и выдающегося автора имеются проходные и развлекательные вещи. А как без них-то? Ведь это жизнь, а не научная конференция…

По проходу вновь пробежала взволнованная стюардесса, сменившая высокие каблуки на удобные мокасины. Некоторые из пассажиров пытались ее остановить и расспросить, но она лишь бросила на ходу, что связь с диспетчером так пока и не восстановлена и пилот ищет подходящий порт для посадки.

– Точно рухнем, – удовлетворенно причмокнул Тимур и снова раскрыл «Зиму».

Общая столовая находилась на первом этаже в конце длинного коридора за лестницей, и даже в ней владельцы не отступили от общего духа замка. Пансионеров было всего около десяти, и все они с удобством размещались за длинным дубовым столом. Злата появилась там одной из последних, тихо извинилась и заняла самое незаметное место в темном углу. Впрочем, за столом и без того царила тишина, нарушаемая лишь звуками интеллигентного жевания и позвякиванием серебряных приборов о фарфоровую посуду. Еда, к счастью, оказалась вполне простой и обыденной, и Злата постаралась разделаться с ужином как можно скорее, чтобы удалиться к себе и отдохнуть с книгой в руках: никакого телевидения, никакого интернета здесь, разумеется, предусмотрено не было. Зато библиотека, по всей видимости, была отменной. С ней-то Злата и хотела познакомиться поближе.

За столом кроме нее сидело еще всего только восемь человек. Все они казались столь же отрешенными, как и она сама, и Злата поняла, что бояться излишней навязчивости со стороны своих соседей ей не стоит: они тоже существовали в одним им ведомом мире. Для того, вероятно, и приехал каждый из них в Ярнэ, чтобы обрести внутреннюю гармонию в молчании и одиночестве. Этому немало способствовало не только небольшое количество постояльцев – в принципе, достаточно привычное для зимнего времени, когда мысли об отдыхе у большинства уходят на второй план, но и немногочисленный персонал. Насколько Злата успела оценить, их было всего трое – сторож-смотритель, что привел их к дверям Ярнэ, улыбчивая девушка-администратор, она же и горничная, и мрачного вида повар, показавшийся всего на несколько секунд, чтобы окинуть взглядом столовую и тут же удалиться в свою вотчину вкусов и запахов. Правда, девяти отшельникам большего и не требовалось, но все же осознание своей оторванности от внешнего мира вызывало жутковатый, но тем более приятный холодок в душе Златы.

Слева от Златы сидела очень ухоженная женщина лет сорока, одетая весьма элегантно и даже немного старомодно. Она ловко орудовала вилкой и ножом, смотря невидящим взором прямо перед собой. Злата быстро доела отбивную и собралась уже было удалиться к себе в комнату, но тут женщина слегка коснулась ее локтя и, мило улыбнувшись, произнесла:

– Наталья.

– Злата, – нехотя бросила Злата, понимая, что так просто ей теперь не отделаться. – Я, пожалуй, пойду, – виновато продолжила она. – Очень устала с дороги.

– Да, конечно, – быстро закивала дама. – Я только хотела спросить: Вы ничего такого не замечаете?

– В каком смысле? – насторожилась Злата.

– Мне трудно это определить, просто какое-то неуловимое ощущение чего-то надвигающегося… Впрочем, это, вероятно, нервы. Шутка ли – забраться в такую глушь в замок на скале! Врач не предупреждал, что тут будет так жутко…

– Вы тоже здесь по врачебному предписанию?

– Да, – устало кивнула женщина, – психиатр отправил. Сказал, не в Кащенко же меня снова запирать. Здесь хотя бы природа, уединение, покой…

– Он так и сказал? Ну, про Кащенко?

– Именно. Только здесь, как я погляжу, ни процедур никаких не делают, даже медицинского персонала нет. В чем смысл отправлять меня сюда? – и на дно ее глаз вновь осела пустота.

Злата задумалась над ее словами: ведь Наталья была права, к ним не приставили даже захудалую медсестру с легкими успокоительными. Никого, кто мог бы оказать элементарную медицинскую помощь, которая, учитывая расположение пансионата, могла бы потребоваться в любой момент. Вместо этого они оказались на неприступной скале на вершине горы, куда добраться можно только на снегоходе, который специально для этих целей надо еще и предварительно вызывать. Любой несчастный случай – и ты истечешь кровью, пока тебя доставят в ближайшую больницу. Злата ощутила легкий приступ паники и закрыла руками лицо.

– Впрочем, не будем отчаиваться, – продолжила Наталья. – Мы не одни, здесь есть телефон и скорее всего имеется аптечка, а администратор наверняка обучена навыкам оказания первой помощи. Кроме того, среди нас есть и врач…

– Да? – удивилась Злата и подняла голову, осматривая пансионеров в попытке угадать, кто же из них обладает заветным медицинским дипломом.

– Кажется, это вон тот молодой человек в противоположном конце стола, что копается в телефоне. Я регистрировалась сразу после него и умудрилась заглянуть в его анкету…

Это был худощавый мужчина с густыми темно-русыми волосами, неопрятно свисавшими ему на лоб. Редкая рыжеватая поросль на его щеках и подбородке явно говорила о неаккуратности ее обладателя и его безразличии к своему внешнему облику.

Злата едва заметно кивнула Наталье, давая понять, что все же любой даже самой любопытной беседе предпочитает удалиться к себе. Та не стала ее задерживать, лишь шепнула напоследок:

– На всякий случай заприте на ночь дверь изнутри и оставьте в замке ключ. Мало ли что, – и она как ни в чем не бывало снова с отсутствующим видом уткнулась в тарелку.

Библиотека Ярнэ, располагавшаяся на первом этаже, и впрямь производила впечатление: такого количества древних фолиантов Злата при всей своей любви к пыльным обветшалым страницам не встречала уже давно, хотя и была завсегдатаем Ленинки. В открытом доступе здесь лежали инкунабулы, подобраться к которым она мечтала уже давно, но ни одна уважающая себя библиотека не выдавала своим читателям подобные раритеты, и здесь Злата до полуночи прошагала вдоль высоких стоек с книгами, толкая впереди себя массивную лестницу и периодически взбираясь по ней к верхним полкам, чтобы в очередной раз ахнуть, опуститься на ступеньку и прямо там судорожно листать очередное добытое ей сокровище. Как жаль, что она здесь всего на четыре коротких месяца…

Выбрав, наконец, пару томов для чтения перед сном, Злата юркнула к себе в комнату, быстро разделась и хотела было опуститься на кровать и приступить к чтению, когда вдруг в памяти ее всплыли безумные предостережения Натальи о необходимости запирать дверь на ночь. Несколько долгих минут Злата боролась с навязчивыми мыслями и страхами и, не выдержав в конце концов, в один прыжок преодолела пространство между кроватью и дверью и повернула ключ в замке.

Почитать ей удалось всего около двух часов, а затем сон отяжелил ее веки, она отложила отдававший сыростью фолиант и тут же погрузилась в мир сновидений. Трудно сказать, сколько времени прошло, прежде чем где-то неподалеку от ее комнаты послышался ужасный визг, сменившийся завыванием. Злата вздрогнула и почувствовала, что не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой – страх парализовал ее волю. Несколько секунд она, окаменев, прислушивалась к устрашающим воплям, исходившим, казалось, из соседней комнаты, но, наконец, не выдержала, осторожно поднялась, отперла дверь и вышла в коридор. Визг не смолкал, и Злата прямо босиком пошагала в его направлении: у двери второй от нее комнаты слева стояли два человека, вероятно, из числа пансионеров и с ужасом, смешанным с любопытством, всматривались вглубь комнаты с распахнутой дверью. Злата подошла к ним и тихо поинтересовалась, что тут происходит.

– Да бушует вот. Кажется, буйную к нам подселили, хотя врач обещал, что такого не произойдет, что в Ярнэ тяжелых и буйных не принимают, – пожав плечами произнес мужчина, чье лицо в темноте Злате разглядеть не удалось.

Она сделала еще несколько шагов вперед и увидела, как девушка-администратор пыталась сладить с продолжавшей голосить женщиной. Вглядевшись повнимательней, Злата узнала в ней свою давешнюю соседку за столом – Наталью.

– Они! Это они! Они идут за мной! Разве вы их не видите?! И врач, он знал про них, он с ними заодно! Для этого он и отправил сюда нас всех! Вы пойдите спросите у них фамилию их лечащего врача! Он у нас у всех один и тот же! Он этого и добивался, чтобы они нас нашли и забрали! – визжала она что есть мочи

– О чем таком она говорит? – послышался обеспокоенный мужской голос у Златы за спиной. – Один врач? Как у вашего фамилия?

– Кравец Вениамин Георгиевич, – пробормотал другой мужчина.

Злата вздрогнула и обернулась:

– Как вы сказали?

Невысокого роста мужчина пожал плечами и хмыкнул:

– Как я понимаю, вашего зовут точно так же?

Злата недоуменно потерла лоб:

– Как такое возможно?

– Ничего странного, – продолжил ее собеседник. – По-моему, все как раз логично. Все мы лечились у психотерапевта Кравеца – у любого психотерапевта полно пациентов, в конце концов! Ну и тем из нас, у кого началась ремиссия, он порекомендовал этот уединенный пансионат в горах. Что тут такого удивительного? Может быть, у него партнерские отношения с руководством Ярнэ или ему попросту дают взятку за отправку пациентов именно сюда. В любом случае, ничего мистического или загадочного лично я в этом совпадении не вижу. Может быть, он вообще шарлатан, и из России сюда попадают только его пациенты и никто больше. Только вот эту даму он зря сюда направил. У нее же явно нестабильная психика. Куда ей с такими проблемами в эту жуткую глушь? Тут у здорового человека крыша протекать начнет, что уж говорить обо всех нас…

Злата молчаливо закивала: в рассуждениях постояльца была своя правда и логика.

– Кстати, меня зовут Виктор, – продолжил он, не протягивая руки ни ей, ни своему давешнему собеседнику.

– Злата, – робко кивнула Злата.

– Федор, – откликнулся второй мужчина. – Виктор, ваше лицо кажется мне знакомым. Вы ведь писатель? Ваша фамилия… – и он тут же осекся, столкнувшись взглядом с моментально помрачневшим пансионером. – Какими же вы судьбами?

– Думаю, сейчас не время обсуждать диагнозы, – зевнул Виктор, развернулся и, не прощаясь, направился к лестнице, ведущей на третий этаж.

Наталья уже утихомирилась, администратору удалось уложить ее спать и, когда та выскользнула из двери, Злата разглядела пустой шприц, зажатый в ее ладони.

Тимур шумно захлопнул книгу и зевнул.

– По-моему, просто здорово. Очень увлекательно!

– То-то я смотрю, Вы зеваете, – усмехнулся Ли и отложил записную книжку, в которой все это время напряженно продолжал строчить.

– Хотелось бы узнать, где же нас все-таки высадят: связи нет, Ларка наверняка там уже с ума сходит…

Самолет вдруг резко качнуло, и с верхних полок слетело несколько сумок.

– Опять турбулентность? – закричал Ли в ухо Тимуру, пытаясь прорваться сквозь возникший словно из ниоткуда рев двигателей.

– Слишком лихо, – покачал тот головой.

В этот самый миг свет в салоне внезапно погас. Женщины завизжали, раздался неизменный детский плач, а сквозь стекла иллюминаторов внутрь прорвался ослепляюще белый свет. Ли зажмурился и вжался в кресло, изо всех сил борясь с желанием залезть под него.

– Всем лежать, это инопланетное похищение! – заорал во всю глотку Тимур и вслед за тем громко расхохотался.

А свет все прибывал и залил своим сиянием, наконец, весь салон: испуганный бортпроводник рухнул на пол, зажав глаза руками. От ужаса происходившего борт затопила зловещая тишина.

Несколько томительных минут прошли в полной тишине. Наконец, Ли решился поднять голову и осмотреться. Вдалеке послышался пронзительный женский визг. Свет, так внезапно заливший салон самолета, уже погас, уступив место рядовому освещению.

– Эй, помогите мне встать, – толкнул его сбоку Тимур.

– Давайте я все же вас развяжу, а то мало ли что… – прошептал Ли и ослабил веревки на руках и ногах своего нового знакомого.

Через несколько секунд тот отбросил обрывки пут в сторону и поднялся во весь рост.

– Что это было? – возбужденно пробормотал Ли.

– Да бог его знает. Стюарды-то где? Почему нас никто не успокаивает и не разносит горячительных напитков? – усмехнулся Тимур и отправился по проходу вперед прямо к кабине пилота.

Внезапно он замер, рассматривая лицо сидевшего в одном из первых рядов пассажира. Странное узнавание мелькнуло в его обезумевшем взгляде, плечи мелко затряслись, горло сдавило.

– Стой, а я тебя, кажется, знаю. Или нет? Тебя как зовут? – без всяких церемоний крикнул он нахмурившемуся сутулому мужчине, над которым он навис будто топор палача.

Издалека Ли не мог рассмотреть лица пассажира, но заметил, как побледнел Тимур, как сильно сжались его кулаки, и тут же поспешил к нему, чтобы предотвратить неминуемое.

– Что такое? Вы его знаете? Кто это?

– Да, кто ты? – повторил Тимур, наклоняясь еще ниже, едва не касаясь носом его лица.

Это был мужчина лет на десять старше Тимура с довольно грубыми чертами лица, словно бы скульптор вырубал их из полена топором. Крупный нос, волевой подбородок, прищур карих глаз – все выдавало в нем личность незаурядную. Но на запястьях его красовались наручники, и когда Тимур попытался напасть на Комарова, с обеих сторон поднялись перевозившие его полицейские. Один из них достал из кобуры пистолет и махнул им в сторону хвоста, приказывая Тимуру вернуться на место, но пара движений натренированных рук изменили исход дела: полицейские были обезоружены, и при попытке скрутить Чернова оба оказались на полу. В мгновение ока обоих заковали в наручники и вернули на место, а Комарова схватили за шкирку и потащили в хвост самолета. Тот даже не сопротивлялся, а лишь довольно посмеивался, потирая освобожденные запястья.

– Зачем тебе это надо, приятель? – усмехнулся он. – Тебя загребут, как только самолет приземлится.

– Так как тебя зовут? Сам сознаешься или мне спросить у твоих дружков в форме, – он ткнул пальцем в сторону чертыхавшихся полицейских.

Один из них с интересом наблюдал за происходящим, и наручники, казалось, нимало не смущали его.

– Моя фамилия Комаров, – со смехом отозвался конвоируемый. – Андрей Вадимович.

– Молчать! – заорал один из полицейских, пытавшийся ползком приблизиться к Чернову. – Это государственный преступник. Его имя нельзя разглашать!

– Ну, я так и знал, – протянул Тимур, не обращая внимания на крики полицейского. – Этот хмырь – бывший моей Лары. Она мне весь мозг им прожужжала, было время. Я его на фотографиях во всех ракурсах рассмотрел. Они еще до его славного бандитского прошлого встречались, так ведь, Комаров? Я правильно угадал? Да и не мог я не угадать, я тебя в темноте узнаю, столько твоих фоток я перевидел с подачи моей глупой влюбленной жены. Давай, сознавайся, ты ведь знаешь Ларису Дубровину? – и Тимур схватил пассажира за грудки.

В этот самый момент на плечо Тимура опустился чей-то тяжелый кулак. Он вздрогнул и оглянулся: перед ним стоял Ли. Лицо его было перекошено.

– Вы что творите! – на ломаном русском выкрикнул он.

– Да ты знаешь русский? А чего врал мне и на английском лопотал? – Тимур похлопал Ли по плечу, но тот брезгливо сбросил его ладонь.

– Вы мне не тыкайте! Кто вы такой, чтобы тыкать мне?!

– Ли, у тебя что, после вспышки шарики за ролики заехали? Что с тобой приключилось? – обеспокоенно спросил Чернов, прикладывая ладонь к вспотевшему лбу писателя.

– Какой я вам еще Ли? – возмущенно воскликнул писатель. – Меня зовут Джин. Джин Пайк!

– Стоп, ты совсем меня запутал. Вы, узкоглазые, все для меня на одно лицо. Хотя погоди, на тебе такая же одежда, как и у него. А это вот что? Чья это книга? Кто ее написал? – и он взял с сиденья «Зиму» и сунул ее в руки Ли.

– Ли Гуаньчжун, мой друг, – вяло ответил Джин.

– А где этот твой друг? – удивленно вскинул брови Чернов.

– Он скоро подойдет, – с какой-то странной интонацией произнес Джин.

– Ну ладно, допустим, а чего ты докопался-то до меня?

– Вы освободили преступника! Бандита! Зачем вы это сделали?

– Сейчас увидишь, – с ухмылкой произнес Тимур и толкнул Комарова на сиденье возле иллюминатора. – Так ты знаешь Дубровину Ларису? – сурово спросил он заключенного, облокачиваясь на спинку его сиденья.

– Ну допустим, – со смехом и без малейшего страха во взгляде ответил Андрей.

– Когда вы с ней общались в последний раз? – лицо Тимура побелело от гнева.

– Да уж и не припомню, – без тени смущения произнес Андрей. – Давненько. А ты ее муж что ли?

– Не твое собачье дело! – взвыл Тимур и занес над ним кулак, но Джин тут же перехватил его руку.

– Прекратите!

– Джин, Ли или как там тебя, иди книжку пиши, у тебя это хорошо получается. А в наши разборки не лезь и дурачком не прикидывайся. То он Ли, то он Джин, то он знает русский, то не знает…

– Нашли повод! – зашипел Джин прямо ему в лицо. – Учинять дебош в самолете из-за женщины! Да вас посадят, вы этого добиваетесь?

– Плевать! – Тимур оттолкнул Джина, но тот ухватился за спинку соседнего кресла и устоял на ногах, а затем сам заломил руку Тимура за спину.

Тот охнул и удивленно уставился на ставшего вдруг таким ловким размазню-писателя.

– Я ведь тоже в некотором роде военный. Бывший. Служил несколько лет в корейских авиационных войсках и начальной подготовкой владею.

– Ты? Да хорош языком молоть, какая в Южной Корее армейская подготовка! Там одни натовские амбалы строем шагают, усиленно делая вид, будто это не они продули вьетнамцам, – и Тимур громко расхохотался, освобождая заломленную руку.

– В Северной, – осторожно поправил его Джин.

– Постой, ты же мне говорил, что ты из Южной Кореи. Ты опять путаешься в показаниях!

– Это вы что-то путаете, – покачал головой Джин. – Из Южной Кореи Ли, а я – из Северной.

– Ну извини, брат, – нахмурился резко Тимур, – не повезло тебе.

– Нет-нет, не извиняйтесь! Не за что тут извиняться, я не стыжусь своей Родины, хотя, да, уже привык, что люди шарахаться начинают, когда узнают, откуда я родом. Словно я прокаженный какой-то. То есть мы прокаженные…

– Так ты точно не Ли? – с сомнением воззрился на него Тимур, опускаясь в кресло и почесывая лоб. – Или кто из нас двоих сходит с ума?

– Меня зовут Джин, – тихо, но твердо повторил кореец, и Тимур непонимающе покачал головой.

– А с Ли вас как судьба свела? Писатель мирового уровня из Южной Кореи и бывший солдат из КНДР – что вас связывает-то? Что за дружба у вас такая, что в поездки куда-то вместе летаете?

– Ну, это долгая история, – замялся Джин и опустился в кресло Ли.

Все это время Комаров с большим интересом наблюдал развернувшуюся перед ним сцену, а потом вдруг ни с того ни с сего произнес:

– А вы не обратили внимания, что куда-то пропали все стюарды?

– Да! – с готовностью закивал Чернов. – Я как раз шел к кабине пилота, чтобы позвать кого-то из персонала, когда наткнулся на тебя.

– Когда этот свет залил салон самолета, все резко попадали на пол, а мне-то в наручниках как-то неудобно было этим заниматься, вот я и остался в кресле и все видел. Поначалу стюарды еще мельтешили по проходам, призывая всех к спокойствию, а потом яркая световая вспышка на секунду ослепила и меня, и когда зрение ко мне вернулось, ни одного стюарда в салоне уже не осталось.

– Я же говорю: инопланетное похищение! – с забавной уверенностью в голосе произнес Тимур. – Нам только для полного комплекта бед агента Малдера на борту не хватает. Уж он-то бы выяснил, что здесь, черт побери, происходит!

– Так чего вы от меня-то хотели? – снова повернулся к нему Комаров. – Зачем освободили?

– Хочу Ларке тебя отвезти. Она давно с тобой не виделась и соскучилась поди страшно. Вот пусть полюбуется на любовь всей своей жизни.

– Что вы несете? – изумился Андрей. – Зачем вам это нужно? Она поди давно выбросила меня из головы. Да и… вас же посадят.

– А какое это имеет значение? Надо исполнять все тайные желания своей супруги! – и он злорадно расхохотался, положив ладонь на плечо Джину.

Тот весь разом как-то съежился и вжался в кресло.

– Не надо, Ли это не понравится…

– Не понравится что?

– Он не любит, когда кто-то со мной фамильярничает…

– Кстати, куда этот твой Ли запропастился? Пожалуй, продолжу читать его «Зиму». Книжка и вправду увлекательная, очень рекомендую, – и он кивнул Комарову.

– Ему медицинская помощь требуется, – прошептал Комаров, наклоняясь к самому уху погруженного в чтение Тимура.

– Мое какое дело? Да и с чего бы, собственно? – дернул тот плечом, не поднимая глаз.

– Да посмотрите же вы на него!

Сидевший у прохода Джин бился, как под током. Его лицо покрылось сизыми пятнами, глаза закатились, а пальцы вцепились в подлокотники. Черты лица его менялись с каждой секундой, воинствующе-растерянный вид сменялся скромной интеллигентностью, затем будто кто-то проводил губкой по его лицу, словно стирая прежнее выражение, под ним проступало новое, и все повторялось заново: северокорейский военный летчик Джин морщился и выл, не позволяя печальному южнокорейскому писателю Ли вновь прорваться наружу.

– Не обращайте на него внимания, сейчас все пройдет. Я такое уже наблюдал, – и Тимур продолжал буравить взглядом текст. – Если он и впрямь военный летчик… с ними такое бывает.

Через несколько минут Джин и впрямь успокоился и затих. Глаза его закрылись, дыхание выровнялось.

Комаров встал и направился по проходу в нос самолета. Пассажиры, казалось, не обращали на происходящее ни малейшего внимания.

– Эй, ты куда? – окликнул его Тимур, захлопывая книгу.

– Надо поговорить с пилотом. Если он все еще там.

– Тоже посетила такая мысль, да? – Тимур догнал его и схватил за локоть. – Но вслух ее лучше не озвучивать. Начнется паника – мы вдвоем ее не остановим. Даже если тех твоих дружков в форме привлечем.

Андрей подошел к двери кабины пилота и снял трубку:

– Капитан! Вы слышите меня?

Трубка издавала лишь легкое потрескивание, а на фоне его, словно откуда-то издалека, слышались тихие равномерные удары – то ли гонга, то ли барабана, то ли просто металла о металл.

– Надо вскрыть эту чертову дверь, – пробормотал Комаров, оглядываясь в поисках чего-нибудь подходящего для взлома.

– Тоже мне делов-то, – усмехнулся Тимур и одним ударом ноги в секунду вышиб дверь.

В кабине никого не было, лишь потрескивала приборная панель, да металлические удары стали громче, но источник их по-прежнему был неясен.

Тимур резко захлопнул дверь и повернул замок, затем опустился в кресло первого пилота и принялся рассматривать панель управления.

– Ты что-нибудь в этом понимаешь?

Комаров покачал головой, садясь в соседнее кресло:

– Но, видимо, придется. Самолет-то как-то надо сажать. Давай на связь с диспетчером для начала выйдем.

– Погоди, что там этот ненормальный нес? В корейских авиационных войсках служил? Вот кто нам нужен! – и через минуту бледного и ничего не понимающего Джина тащили по проходу салона и заталкивали в кабину пилота.

– Ты самолетом управлять умеешь? – Тимур швырнул его в кресло капитана.

Тот глупо хлопал глазами и, наконец, пробормотал на английском:

– Не понимаю. Говорите по-английски…

– Этот чокнутый сведет меня с ума, – закатил глаза Тимур и перешел на английский. – Что с тобой такое вообще? То ты англоговорящий Ли из Южной Кореи, то русскоговорящий Джин из Северной. Теперь опять Ли что ли?

– Вы видели Джина? Он что, тоже летит этим рейсом? – совершенно искренне изумился Ли.

Тимур в бешенстве сжал кулаки и завис над побледневшим Ли, но в этот момент его оттолкнул Комаров.

– Да, Ли, Джин тоже летит этим рейсом, и мы его видели. Он сообщил нам, что когда-то служил в авиационных войсках. Как вы думаете, он смог бы посадить этот самолет? Ну или хотя бы связаться с диспетчером, проверить работу двигателей, узнать маршрут…

– Так это вы у него спрашивайте, – забормотал Ли. – Я-то тут причем? Я его даже не видел на борту! Когда он только успел… Этот тип преследует меня повсеместно. Ума не приложу, что с этим делать и как от него отвязаться.

– Вы братья близнецы что ли? – буркнул Тимур, почесывая затылок.

– Думаю, тут другое, – покачал головой Андрей и приложил палец к губам.

– Мы что, так похожи внешне? – встрепенулся Ли и отчего-то густо покраснел. – Мне казалось, я выше, да и вообще, – он смутился и замолк.

– Вполне возможно, – покорно согласился Тимур. – Вы для меня все на одно лицо. А где вы были полчаса назад, когда здесь ошивался Джин? Вы куда-то пропали, и на вашем месте оказался он.

– Да, такое часто бывает, – сразу закивал Ли, нимало не удивившись. – Кажется, он мой ненормальный фанат. Я вам больше скажу: он влюблен в меня. Самым натуральным образом. В самом плохом смысле этого слова. Куда бы я не отправился, он повсюду следует за мной. Он подражает мне: одевается как я, сделал себе точно такую же стрижку…

– А, так вот в чем дело! – Тимур выдохнул с облегчением, а Комаров, напротив, насторожился. – То-то я смотрю: вроде один и тот же человек, а отзывается то на Ли, то на Джина. Ну, слава богу, разобрались.

– Он меня уже лет десять преследует, я даже не представляю, как мне от него отвязаться… На глаза он мне старается не показываться, а из-за угла наблюдает, с моими знакомыми общается и постоянно вводит их в смущение – нас часто путают. Это несколько напрягает…

– В нашем случае, – мягко начал Комаров, – помощь вашего Джина нам бы очень пригодилась. Сами видите, пилота в кабине нет, а Джин служил в авиации.

– Хорошо, – с готовностью отозвался Ли. – Я пойду попробую его найти и привести сюда, – и он нащупал за спиной дверь, смущенно заулыбался и вышел в салон.

Он отсутствовал около десяти минут, по прошествии которых в кабину вошел всклокоченный Джин.

– Справишься? – Тимур ободряюще похлопал его по плечу, уступая место за штурвалом.

Джин дернул плечом, сжался в комок и побледнел, изучая приборную панель.

– Я мало что помню… А куда пилот подевался?

– Приятель, если бы мы могли ответить на этот вопрос, то не стали бы просить тебя о таком одолжении.

Джин достал из-под сиденья журнал записей, пролистал его, снова посмотрел на панель и покачал головой:

– Не уверен, что у меня что-то получится.

– Не будем стоять у вас над душой, – с твердой верой в успех произнес Комаров и распахнул дверь, подталкивая Тимура к выходу. – Если потребуется наша помощь – зовите, мы будем рядом. И запритесь изнутри, чтобы вас никто не беспокоил, – с этими словами он также исчез за дверью.

Они вернулись на свои места, и Тимур тут же потянулся за книгой.

– Не хочешь обсудить, куда мог подеваться весь экипаж? – Андрей мягко перехватил у него книгу.

– Был ли он изначально? Сейчас стали появляться пассажирские беспилотники.

– С креслами для пилотов?

Тимур хмыкнул и почесал затылок.

– Твоя правда. Стюардессы-то тоже куда-то исчезли после той вспышки. У меня нет ни одной правдоподобной версии.

– Да брось, ты же военный.

– Я не знаю всех секретных разработок, я не знаю инопланетных планов. Я могу сейчас наплодить полтора десятка версий, но у меня нет убедительных аргументов в пользу ни одной из них. Если это НЛО, то почему похитили только экипаж? Если это психологический эксперимент, то не слишком ли многими жизнями они рискуют? Если это испытание нового вида самолета, то почему в пассажирском варианте?

– Может, мы просто сходим с ума? Как Ли-Джин?

– Думаешь, у него шиза? А не ПТСР?

– По-моему, это очевидно. И только этого нам не хватало до кучи. Когда другие пассажиры начнут о чем-то догадываться, панику будет уже не остановить. И вот здесь товарищ с раздвоением личности будет нам только мешать.

Пассажиры пока не слишком явно выражали беспокойство: трясти самолет перестало, а отсутствие стюардов для занимавшихся своими делами людей было неочевидно.

– Пусть Джин пока разбирается с приборами, а ответы на наши вопросы мы можем поискать и на земле. А ну отдай сюда книгу, я там на самом интересном месте остановился.

Джин подошел и устало опустился в кресло рядом с задремавшим Андреем.

– Курс я определил, но изменить его, к сожалению, пока не выходит. Мы летим не в Китай.

Тимур поднял осоловелый взгляд и захлопнул роман Ли.

– Ну-ка, ну-ка, а куда же?

– Насколько я могу судить, куда-то намного севернее. Причем такое впечатление, что этот курс был задан изначально. Или… или кому-то удалость влезть в программное обеспечение и что-то в нем изменить в процессе полета. Что звучит куда невероятнее. Чтобы разблокировать автопилот, нужен пароль, а у меня его нет. Диспетчер не отвечает. Топлива до пункта назначения скорее всего нам не хватит, я еще проверю его уровень, но один только автопилот машину посадить не сможет.

– А ты? – во взгляде Тимура появилась едва уловимая тревога, а Андрей до боли сжал кулаки, стараясь не выдать накрывшее его с головой волнение.

– Я попробую. Но пока я бессилен. Нам лететь еще минимум часов пять.

– Так как быть с топливом? Чем нам это чревато?

– Ну… если такой курс был задан изначально, то ответ на этот вопрос очевиден: мы долетим без каких бы то ни было проблем. А если это вмешательство извне, о чем говорит тот странный белый свет… Вообще, конечно, его всегда заправляют с приличным запасом. Но все же мы можем рухнуть значительно раньше, чем достигнем цели.

– Как-то ты слишком хорошо по-русски балакаешь, – насторожился Тимур.

– Что? – резко перешел вдруг на английский Джин.

– Книга, говорю, просто на редкость интересная, – усмехнулся Тимур и подмигнул Комарову.

II

. Лара

Марков потряс списком пассажиров перед лицом Мурова и присел на подоконник: с тех пор, как неделю назад Эдуард Николаевич поручил им расследование, появляться в стенах Лубянки им было строго-настрого запрещено. Их обоих на официальном уровне и задним числом отправили в отставку, поручив регулярно докладывать по закрытому каналу сотовой связи. Ну и порекомендовали, по крайней мере, раз в неделю проверять жилье каждого из них на предмет наличия жучков. За прошедшие семь дней Алексей уже порядком устал от этих игр в секретность, которые КГБ, изменив название, но не изменив собственной сути, продолжал вести в мире, что казался Алексею открытым и прозрачным. Павел же наслаждался, получая свою дозу адреналина от атмосферы загадок и тайн, в которую погрузился впервые за несколько успешных лет работы в органах.

– Ну и? – устало протянул Алексей.

Они сидели дома у Маркова, потягивали остывший чай и в который раз пытались придти к общему мнению, с чего же им начать расследование.

– Еще полтора года назад этот список висел в Интернете в открытом доступе. Сейчас же его отовсюду изъяли, и только Кухарчук смог его достать. На, почитай, поизучай фамилии.

Несколько минут Алексей напряженно всматривался в список из 227 имен, затем, наконец, отбросил его и пробормотал, качая головой:

– Бред какой-то… Как такое возможно? Это точно правильный список? Может, над нами кто-то подшутил?..

– Какие уж тут шутки. Я вчера не поленился и подбил статистику. Один Чернов, один Комаров, двое Трушкиных – вероятно, муж и жена, тридцать восемь – прямо как попугаев! – с фамилией Ли. Восемьдесят пять Хамидов. Ну и ровно сто Шахов. Нет, я, конечно, допускаю, что в Малайзии это очень распространенные фамилии, но не до такой же степени! Это как если бы на нашем рейсе летело сто Ивановых и сто Петровых – ну какова вероятность этого?

– Не надо ударяться в мистику. Да, совпадение имеет место, но пока я вижу в этом только удивительное совпадение и больше ничего. И что, нам предлагается пообщаться с каждым из родственников этих малайцев?

– Если бы это имело какой-то смысл… Бармен на Чистых прудах – родной брат Трушкина…

– Я бы первым делом взял в разработку этого Чернова. Точнее его жену стихоплетку. Он ведь, кажется, бывший офицер спецназа? И именно он поднял дебош на борту сразу перед отключением связи с диспетчером. У него могло быть оружие.

– С какой целью ему угонять самолет? Чтобы долететь прямиком до России без пересадок? Ну это же смешно…

– От этих бывших военных можно ожидать всего чего угодно. А если он участвовал в боевых действиях, то все, пиши пропало, с головой у него точно не в порядке.

– Участвовал… – задумчиво пробормотал Марков, копошась в личном деле Чернова.

– Вот тебе и причина угона! А заодно и причина того, почему расследование ведется неофициально: разве власти признают, что их якобы столь успешная чеченская кампания обернулась такой трагедией международного масштаба! Им еще повезло, что рейс был малазийским, а не европейским, иначе их бы давно в Гааге трепали…

– Ты сам-то веришь в то, о чем говоришь? Или ты в вопросах Чечни и Ирака с Ливией полностью разделяешь позицию правозащитников?

– Павел, мы живем в 21 веке, средневековые способы добиться от людей послушания давно канули в Лету. С людьми надо уметь договариваться при помощи рта, а не одной только плеткой, пусть она и более эффективна поначалу.

– Ты с бешеной собакой тоже будешь разговоры разговаривать? Или пристрелишь ее?

– Остается только один вопрос: кто тут бешеная собака? И кого надо расстрелять?

– Полагаю, уж ты-то точно знаешь ответ на этот вопрос. Если следовать твоей логике, от нашей страны не останется ничего, мы развалимся на дюжину Германий в один момент, если со всеми только разговаривать и никого ни к чему не принуждать.

– А что плохого-то в этом? Если центр не в состоянии удержать в руках столь огромную территорию, а на местах процветает коррупция и алкоголизм, ради чего дрожать над границами, как царь Кащей над златом? Ради одного только имиджа сверхдержавы? Чтобы на 9 мая в очередной раз нажраться в хлам и лить слезы над победой, к которой лично ты не имеешь никакого отношения? Так что ли? Может, лучше жить в благополучии здесь и сейчас, чем гордиться славным прошлым в нищете и среди тараканов?

– Ну если любовь к колбасе ставить выше любви к истине…тогда ты безусловно прав.

– Да любовь к колбасе – это единственная искренняя и настоящая любовь в жизни! Родителей мы любим потребительски, детей – собственнически, мужья и жены для нас – лишь посредники для обретения либо детей, либо все той же пресловутой колбасы. И только ее, родимую, мы любим по-настоящему и без всяких оговорок. А так называемые поиски истины и правды – это все разговоры в пользу бедных и пользуются популярностью они как раз среди неимущих слоев, у которых этой колбасы сроду не было. Вот они и пытаются ее заменить хоть чем-то. Вот и произносят красивые речи о справедливости, в которую сами не верят, лишь бы заглушить урчание собственных желудков – с этими речами их жизнь обретает хоть какой-то смысл и оправдание. А дай им колбасу – и куда денется их любовь к истине? То-то и оно…

– Похоже, ты циник и мизантроп, – усмехнулся Павел и достал сигарету.

– Не надо курить, – сморщился Алексей. – Уйду – тогда покуришь.

– Да мне плевать, – заявил вдруг Марков и чиркнул спичкой. – Мы работаем в паре, я терплю твой гнилой либерализм, а ты будешь терпеть мои сигареты, друг, – и он дохнул дымом прямо в лицо Мурову. – И, кроме того, если ты внимательнее изучишь список, то найдешь там куда более явного кандидата на угон самолета, – и в мягком взгляде его голубых глаз на мгновение сверкнула сталь.

Алексей встал и налил себе кофе, а когда ставил чашку на стол, Марков заметил, как правая рука его напарника слегка подрагивает.

– Похмелье? – усмехнулся он.

– Я же уже говорил, что не пью, – мрачно протянул Муров и сделал большой глоток кофе.

– А руки чего трясутся?

Алексей бросил на него уничтожающий взгляд, но потом вдруг размяк и тихо произнес:

– У меня рассеянный склероз.

Павел слегка стушевался и поспешно погасил сигарету, словно дым мог каким-то образом повлиять на течение этой болезни.

– Прости, я не знал. А Кухарчук в курсе?

– Да. Это мое последнее дело.

– На его месте я бы тебя отстранил и отправил на все четыре стороны. Ну какое тебе расследование в таком состоянии? Какая Новая земля?

– Ты имеешь в виду Комарова? – резко перевел тему Алексей, вновь опустив глаза на список. – Главарь вооруженной бандитской группировки, некоторое время орудовавшей в Малайзии. Выдан по запросу российских властей и перевозился на общем борту в наручниках и в сопровождении двух полицейских. Слышишь? В наручниках! В сопровождении полицейских!

– А Чернова твоего скрутили сразу после того, как он поднял дебош. Они оба были обездвижены и имели, в общем, равные шансы на угон самолета. Ну? – и Марков хитро подмигнул Алексею.

– Один-один! – вдруг как-то легко рассмеялся Муров и провел тонкой ладонью по растрепанным темным волосам, пытаясь пригладить непослушные авраамические кудри. – А с Трушкиными у нас что?

– Досье идеальное, – пожал плечами Павел. – Обычные туристы, возвращавшиеся из отпуска. Им угон был наименее выгоден. Так что, думаю, надо копать среди малазийцев, а вот на них Китай предоставил весьма скудное досье…

– Постой. Помнишь, Кухарчук читал нам стихи Ларисы Черновой, когда давал задание. Тебя это не насторожило?

– Думаешь, он намекал, что раскопки надо производить именно в этой области?

– Намекал он наверняка именно на это. Но какой во всем этом смысл? Вряд ли она уведет нас дальше Чернова, про которого мы и так уже все знаем.

– Надо пробовать в любом случае. Пока не отбыли в командировку, у нас не так много направлений, поэтому берем Лару в разработку. Досье на нее почти никакого нет, придется знакомиться лично. Бросим жребий?

– Давай ты, – помахал рукой Алексей, сразу ретируясь. – Ты у нас артист больших и малых, у тебя это выйдет куда лучше моего.

– Ну жребий, значит, жребий, – покорно согласился Павел и достал из кармана джинсов монетку. – Орел или решка?

– Совести у тебя нет, – пробормотал Муров. – Решка.

Через пару секунд подброшенные два рубля благополучно приземлились на стол вниз гербом.

– Поздравляю, друг! – рассмеялся Павел и протянул Алексею руку.

Тот нехотя ее пожал.

– Ну и где мне ее искать?

– Ну, судя по краткому досье Кухарчука, живет она пока в квартире Тимура, занимается фрилансом.

– Так и тем более – как ее выуживать из дома?

– Ох ты боже мой, как же с тобой тяжело… Ты девственник что ли, Леш? – усмехнулся Марков. – Всему-то тебя надо учить. Подкарауль в магазине, пролей там что-нибудь на нее или на себя, покажи заинтересованность, пригласи в кафе или напросись к ней в гости…

– Ага, приехал из Жулебино в Крылатское в магазин! Правдоподобно!

– Слушай, у тебя девушки вообще были в жизни?

– Были, – смутился Муров.

– Ты как с ними знакомился?

– Да мы с ними в институте и аспирантуре вместе учились…

– Мда, как все запущено. Поедем в Крылатское вместе, буду тебя контролировать, что поделать, – с видом усталой обреченности произнес Марков. – Иди заводи свою чудо-технику. Вот и появится повод для знакомства: у нее наверняка будет куча вопросов про твою машину.

По московским пробкам до Крылатского они добирались около двух часов и очутились там уже ближе к обеду. Алексей высадил Павла возле дома Черновых, а сам отправился в поисках ближайшей гостиницы. Безуспешно прождав Лару до позднего вечера, они решили отправиться спать, а с утра начать дежурить у подъезда посменно.

Скромная гостиница вдали от Рублевки смогла предложить им один общий номер на двоих, правда, с раздельными кроватями.

– Спасибо, что хоть не с одной, – буркнул Павел, рухнув на постель прямо в ботинках.

– В такой номер нас вряд ли бы заселили. С российским-то менталитетом… – скривил губы в усмешке Алексей.

– Да-да, западная толерантность – величайшее достижение человечества! – и Павел высоко поднял руку в патриотическом жесте.

– А что в этом смешного или нелепого? Вы здесь так любите издеваться над теми, кто хоть немного отличается от общей массы, что я временами просто задаюсь вопросом, какой же век на дворе и не начнете ли вы сегодня-завтра снова сжигать ведьм.

– Ну с ведьмами это тебе как раз в Европу. Это они там всех красивых баб сожгли в Средневековье, одни ахтунги остались, посмотреть не на что. Так что, не Западу нас учить!

– Не понимаю, почему вы так отвергаете гуманизм, почему не хотите стать милосерднее друг к другу. Да даже к тем же животным! Все изменения к лучшему в этих сферах исходят с загнивающего Запада. Это там расцвела культура этического вегетарианства, это там сильны партии зеленых, это там делают ставку на экологичные технологии, это там терпимо относятся к людям любой расы и ориентации…

– Именно поэтому, вероятно, эти «любые расы» живут там в обособленных гетто, куда даже днем страшно зайти. Это вы от большой любви не позволяете им ассимилироваться? Боитесь кровь попортить? Ты-то, как я погляжу, тоже не европеец по крови, ггажданин Габинович, – имитируя одесский выговор, произнес Павел.

– Я вообще космополит. Человек европейских ценностей. А что уж у меня в крови – это вообще дело десятое.

Марков посмотрел на него долгим изучающим взглядом и опустил голову на подушку.

– Давай спать, человек европейских ценностей. Завтра не позднее восьми ты отправишься к ней, а я сменю тебя на ночь, если она все-таки так и не появится.

Но к вящей радости Мурова, около одиннадцати Лара все же хлопнула дверью подъезда и вышла широким шагом на улицу. На ней был бесформенный пуховик, капюшон она набросила на лицо, и лишь фотографическая память Алексея позволила ему моментально узнать супругу Чернова. На вид ей было около тридцати, на лице маской застыло выражение крайнего неудовольствия, словно даже простой поход в магазин за продуктами вызывал в ней отвращение. Она побрела по улице, низко опустив голову, и Муров отправился за ней в некотором отдалении, одновременно набирая номер Павла.

Лара дошла до супермаркета на соседней улице и, не став брать корзину у входа, сразу направилась в зал, набирая продукты прямо так. Особенно ее заинтересовал отдел консервации: она взяла несколько банок, пытаясь прижать их сверху подбородком, и Марков, наблюдая за этой сценой, толкнул Мурова в бок. Тот понимающе кивнул, взял корзину и подошел к явно измучившейся от собственной безалаберности Ларе.

– Позвольте я вам помогу? – вежливо произнес Алексей и принялся методично перекладывать набранные ей продукты в корзину.

Лара изумленно посмотрела на него, ее глаза метнули гневные молнии, но затем взгляд ее внезапно смягчился, она покраснела и смущенно улыбнулась:

– Спасибо. Так и не обзавелась хорошей привычкой брать корзину. Идешь в магазин за одной банкой оливок, а уходишь с пустым кошельком.

– Любую привычку можно побороть, – сухо произнес Алексей, кладя в корзину последний оставшийся у нее в руках пакет с апельсинами. – Вы на машине?

– Пешком. Да я живу тут на соседней улице.

– Вас есть кому встретить? Пакеты будут тяжелыми.

– Да говорю же, тут недалеко…

– Тогда я довезу вас, – тихо, но настойчиво произнес Алексей, кося глазами в сторону довольно кивавшего ему Маркова.

Лара пожала плечами и отправилась к кассе. Марков махнул Алексею рукой, делая знак, что расплатиться ему лучше самому. Тот обреченно кивнул и подошел к Ларе:

– Я заплачу.

– С чего вдруг? – неожиданно ощерилась она, испуганно поднимая глаза на Мурова. – Я не бедствую и вполне в состоянии…

– Я был другом Тимура, – пошел он ва-банк, – и хотел бы поговорить с вами о нем.

Лара вся как-то сникла и посерела. Она низко опустила голову и отошла в сторону, позволяя Мурову расплатиться.

Дом, в котором жили Черновы, когда-то заселяли офицеры КГБ, и он считался элитным – почти на одном уровне со знаменитыми сталинскими высотками. Квартира была трехкомнатной с очень хорошим ремонтом и дорогой мебелью, а окна кухни и спальни выходили прямо на Крылатские холмы – на восток, где утром можно было наблюдать зарождение рассвета. Лара скинула ботинки, переобулась в тапки и подтолкнула к Мурову пару мужских тапок, а сама ушла на кухню раскладывать продукты.

– Чай будете?

– Кофе, если можно.

Она поставила на стол две не совсем чистые кружки, в одну бросив ситечко.

– У меня и кофе-то нет, я пью только чай… – пожала она плечами.

– Тогда давайте чай. Черный.

Она кивнула и достала стеклянный заварочный чайник.

– Откуда вы знали Тимура?

– Доводилось сталкиваться по работе. Когда я узнал про этот инцидент с самолетом, тут же вам хотел позвонить, но расследование, как видите, зашло в тупик…

– Как думаете, они еще живы? – перебила его Лара, заливая в чайник кипяток с каменным лицом.

– Вряд ли, – покачал головой Алексей. – Скорее всего самолет упал в океан. Кстати, меня зовут Алексей, – и он протянул ей свою узкую ладонь.

Лара кивнула и села, прихлебывая обжигающе горячий чай с ароматом тропических фруктов.

– Знаете, он ведь мне прислал смс уже после того, как самолет пропал с радаров. Ну, по крайней мере, по моим подсчетам. Я никому об этом не говорила на следствии…

– Почему? – насторожился Алексей, стараясь не выдавать волнения.

– Не всем такое можно показать. Но вы-то его знали… – она поспешно достала из кармана джинсов кнопочный телефон давно устаревшей модели, несколько секунд что-то искала в нем, а затем протянула Мурову.

На экране виднелось всего несколько слов:

«Какая неожиданность! И твой Комаров тут на борту. С чего бы вдруг?»

– Комаров? – нахмурился Алексей, возвращая телефон. – Что за Комаров? О чем он?

– А! – неопределенно махнула рукой Лара. – Моя бывшая университетская любовь. Я потом посмотрела список пассажиров – в нем действительно значился Андрей Комаров. Странно совпадение, правда?

– Не то слово, – пробормотал Муров, нахмурившись.

– У нас с ним был короткий, но очень яркий и бурный роман, когда я еще училась на втором и третьем курсе института. Но он был бандитом и его вскоре взяли в разработку, а у меня не хватило духу продолжить эти отношения. Вероятно, он все же успел смотаться за границу, прежде чем его повязали.

– Вы разве с ним общались все это время? Откуда Тимур вообще про него узнал?

– Узнал, – опустила голову Лара. – Я не скрывала. На момент, когда мы с Черновым познакомились, с Комаровым я уже лет шесть не общалась, но… сами понимаете.

– Понимаю, – кивнул Муров, не понимая ровным счетом ничего.

– А о чем вы-то со мной хотели поговорить? – спохватилась вдруг Лара и бросила на Алексея насмешливо-изучающий взгляд.

– Да, в общем, ничего особенного, – замялся Алексей. – Просто хотел вас увидеть, выразить свои соболезнования.

– Бросьте, дело прошлое. Но если вы узнаете что-то новое о самолете, то я вас прошу…

– Непременно! – с готовностью закивал Алексей. – У меня к вам будет аналогичная просьба. Запишите мой телефон, а я запишу ваш, и будем на связи. Кстати, а как этот ваш Комаров вообще в Малайзии оказался-то?

Лара пожала плечами и мечтательно улыбнулась.

Уже в гостинице Муров тут же отправился отмокать в ванну, но забыл запереть дверь, и на пороге моментально возник хитро прищурившийся Марков.

– В ванне купайся, рябчиков жуй, – продекламировал он. – Что, она так быстро сдалась?

– О чем ты? Тьфу, Паша, у тебя одно на уме! – махнул рукой Муров, швыряя коллеге в лицо горсть ароматной пены.

– Рассказывай давай. Узнал что-нибудь?

– Кухарчук, похоже, был прав, – задумчиво протянул Алексей. – Либо Лара замешана во всем этом, либо это какое-то чудовищное совпадение… Знаешь, кто такой Комаров?

– Ну? Удиви меня.

– Ее бывший любовник, к которому Тимур ее, похоже, неслабо ревновал. Правда, я так и не понял почему.

– Ох, Муров, всему-то тебя учить надо! Да поди чувства у нее остались какие-то к этому Комарову. Муж о таком всегда знает, да это и видно по женщине. Значит, что мы имеем? Две самых подозрительных личности на борту были связаны романтическим отношениями с нашей Ларой. Это уже кое-что!

– Здравый смысл мне подсказывает, что все это какая-то чушь. Как такие совпадения вообще в принципе возможны? Два подозреваемых и оба имеют отношение к Ларе? Чертово мексиканское мыло какое-то. Ну разве что Чернов каким-то образом прознал, каким рейсом повезут Комарова… Все равно бред какой-то. Ты думаешь, один из них из ревности организовал теракт? Так они же оба были обездвижены.

– Этого мы знать не можем, нас там не было. Чернов – бывший спецназовец, такого простыми веревками не удержишь. Да и пару полицейских положить мордой вниз для него не проблема. Комаров – судя по всему, опытный бандит. Не исключено, что Чернов-то и помог ему снять наручники. Завязалась драка… ну а там сам понимаешь…

– Самолет исчез с радаров еще до того, как Чернов увидел Комарова!

– Тебе об этом Лара сказала? Ну всякое бывает. Самолеты иногда пропадают с радаров. Мы же пытаемся выяснить причины его последующего исчезновения.

– То есть, ты полагаешь, что на борту завязалась бойня, стюарды с двумя опытными бойцами справиться не смогли, вызвали пилота, и тот тоже погиб смертью храбрых?

– Не исключено. В качестве рабочей версии годится.

– У нас нет никаких доказательств.

– Их и не будет, Леш, – Павел устало опустился на кафельный пол рядом с ванной и запустил руку в горячую воду. – Если только мы не найдем сам самолет… Ты же видишь, число загадок только растет. Начали мы с того, как этот чертов боинг занесло на Новую Землю, а теперь придется еще и выяснять, каким таким чудесным образом два любовника Лары оказались на одном и том же борту. Впрочем, этот вопрос мы пока отложим.

– Надо ехать в Малайзию и Китай, поднимать личные дела остальных пассажиров, – устало пробормотал Муров, погружаясь в воду с головой.

– Что это нам даст? Самолет в последний раз был замечен над Новой Землей, туда и надо отправляться.

– Ты как разрешение собрался на это получать? Не забывай, мы простые люди, не имеющие связей в ФСБ.

– Предлагаю подумать об этом завтра. Ты совсем не пьешь?

Муров покачал головой.

– Ну, значит, мне достанется больше. Пока вы там с Ларой секретничали, я подружился с Джеком Дэниэлзом, – Павел улыбнулся и вышел из ванной.

3

Тимур швырнул Джину карту, взятую из кабины пилота.

– Точку. Покажи хотя бы примерно. Мы должны понимать, к чему готовиться.

Ли пожал плечами и сжался в комок:

– Я вас не понимаю, – пробормотал он по-английски.

– Боже, как я устал, – Тимур откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. – А что если в самый ответственный момент его снова отбросит к Ли? Кто нам посадит самолет?

– Надо его меньше нервировать и грузить, пусть все внутри него устаканится, тогда мы сможем контролировать процесс смены личностей. Пока он на взводе, его и будет штормить. А кто знает, что там за Билли Миллиган у него внутри и ограничивается ли дело Ли и Джином. Для начала вообще неплохо бы узнать, кто он на самом деле. Ты видел его паспорт?

Тимур покачал головой.

– Тогда отвлеки его. Уведи куда-нибудь, поговори с ним о его книге, выведи в спокойное русло, а я пока пороюсь в его рюкзаке. Следующим шагом необходимо будет выяснить характер взаимоотношений между Ли и Джином.

– Психолог-уголовник? Это что-то! – рот Тимура скривился в насмешке, но во взгляде скользнуло уважение. – Тебя за что загребли-то?

– Бандитизм, – махнул рукой Комаров. – А бандиту нельзя не быть психологом, иначе всему делу хана.

Тимур вздохнул и повернулся к Ли: тот мирно сопел. От былого спокойного и уверенного писателя в нем не осталось и следа – сейчас ничто в нем не выдавало мировую знаменитость, это был просто маленький утомленный человек, которому удалось, наконец, улучить несколько минут для беспокойного сна.

– Ли, – Тимур осторожно коснулся его плеча. – Я прочел уже почти четверть вашей «Зимы». Это вещь, скажу я вам, – и он оттопырил большой палец. – Вот только кого вы пытались изобразить в персонаже Виктора?

Ли пожал плечами и принялся тереть глаза:

– Мы еще не прилетели? Вроде должны были бы уже… Как долго тянется время… Джин больше не появлялся? Что вы говорите про «Зиму»? Она правда показалась вам интересной? Совсем крошечная повестишка… Виктор?.. Да бог его знает. Кажется, я слышал, есть в России писатель с таким именем. Я ничего у него не читал, но, похоже, он сказочно знаменит у вас.

– Понимаю о ком вы, – закивал Тимур. – Моя Лара им зачитывается. Надо бы ей тоже дать почитать вашу повесть, она наверняка оценит.

– Джин точно больше не появлялся? – он с испугом всматривался в лица пассажиров, пытаясь обнаружить в каждом из них знакомые черты.

– Вы давно с ним знакомы?

– Да лет десять уже, когда я писателем стал и первую книгу сумел издать, тут-то он и появился… Однажды просто позвонил мне в дверь, начал нести какую-то чушь о том, как ему понравился мой роман. Ну и пошло-поехало, совершенно не дает мне проходу. Жена, наверное, поэтому и ушла – кому понравится, когда в отношения вмешивается кто-то третий. Я его всячески пытался отвадить, но куда там. Ему, похоже, лечиться надо бедняге.

– Так или иначе, мы должны благодарить судьбу за то, что он преследует вас – теперь вся надежда только на него, никто другой не сможет посадить этот чертов самолет, – и Тимур нетерпеливо постучал по поручню.

Ли прикрыл глаза и что-то быстро забормотал по-корейски, и в этот самый момент Комаров толкнул Тимура локтем в бок.

– Вот так неожиданность! Глянь в его паспорт. Бьюсь об заклад, ты на это никак не рассчитывал.

В потрепанном паспорте значилось, что его обладателя зовут Джин Пайк и что он является гражданином Северной Кореи. Тимур недоуменно достал «Зиму» и принялся листать ее в поисках фотографии писателя. Она была в самом начале – с фото смотрел улыбчивый кореец, ничем не напоминавший внешне того, что сидел сейчас рядом с ними.

– Даже не знаю, что и сказать, – пробормотал Тимур. – С одной стороны, я даже рад, поскольку теперь мы можем быть уверены в том, что Джин точно умеет управлять самолетом, а с другой… похоже, ведущая роль в этом дуэте принадлежит вымышленной личности. Чем нам это грозит?

Андрей развел руками:

– Будем действовать по обстоятельствам. Для начала дождемся появления Джина и подробнее расспросим его о месте, куда направляется самолет. Но не надо его провоцировать. Пусть Джин выйдет самостоятельно. И не задавай ему больше никаких вопросов: воспринимай все как должное, нужно ему обеспечить комфортный и безболезненный переход.

– Да, иначе этот переход будет обеспечен уже нам. Только на тот свет.

Кто-то из пассажиров впереди вдруг закричал, и крик довольно быстро перекинулся на задние ряды: кажется, люди начали замечать отсутствие экипажа. Они звали стюардессу, кто-то бросился бежать по проходу, расталкивая других, пытавшихся подняться. Кому-то стало плохо с сердцем, требовали воды и лекарств, стучались в предусмотрительно запертую Тимуром кабину, а пришедшие в себя полицейские пытались навести порядок. Тимур с Андреем молча наблюдали за творившимся вокруг безумием, а Ли-Джин снова провалился в беспокойный сон.

Один из полицейских уже освободился от наручников и, торопливо шагая по проходу, вдруг заметил Комарова и тут же налетел на него:

– Это твоих рук дело, ублюдок?

Тот непонимающе поднял глаза и попытался развести руками, но полицейский в мгновение ока скрутил его:

– Сначала нападаешь на представителей власти, заковываешь их в наручники – думаешь, у нас запасных ключей на подобный случай не припасено? Все же опасного преступника этапируем. Так, выходит, это ты захватил самолет? Ты со своим дружком-многоборцем? Где экипаж, я вас спрашиваю?!

– На вашем месте, товарищ милиционер, – с адской издевкой в голосе практически пропел Андрей, – я бы вел себя повежливее, если вдруг то, что вы утверждаете – правда. Если мы с моим, как вы выразились, дружком действительно захватили экипаж, уничтожили его и теперь силой мысли управляем самолетом, то с нами лучше не ссориться, – и он шаловливо подмигнул полицейскому. – Я ведь опасный преступник.

– Что ты несешь, сукин сын? Ты ответишь за каждое слово! – взревел полицейский, но тут ему на плечо легла узкая и бледная ладонь Тимура.

– Вообще-то он прав. Ясное дело, что сейчас в ход пущен автопилот, но вы бы подумали о том, как этот самолет будет садиться. Изолируете Андрея, и вам не гарантировано мягкое приземление, – и Тимур тоже подмигнул блюстителю порядка.

– Да здесь орудует целая банда! Ветров! Ко мне!

С противоположного конца салона навстречу им побежал второй полицейский – тщедушный парень с пушистыми рыжеватыми космами волос.

– Наручники! Быстро!

Ни один из потенциальных террористов даже не попытался оказать сопротивление, но смиренно дал заковать себя в наручники. Оба переглядывались и посмеивались, пока полицейские суетились вокруг них. Ли наблюдал за этой сценой с нескрываемым беспокойством и под конец, когда и Андрей, и Тимур были обездвижены, он, наконец, вскочил и закричал на русском с жутким корейским акцентом:

– Как вы смеете? Сейчас же отпустите их, иначе я не стану сажать этот самолет, и мы разобьемся!

– Что он несет? – нахмурился первый полицейский, мотнув головой в сторону Джина и поднося пистолет к подбородку Комарова.

– Этот парень – единственный на борту, кто может посадить эту посудину, – пожал плечами Андрей.

– Где пилот, черт побери?

– Мы знаем не больше вашего, малыши, – масляным голосом произнес Тимур. – Но мы, по крайней мере, нашли ему неплохую замену. Вам не стоит ссориться с этим парнем.

– Молчать, я сказал! – и полицейский обрушил пистолет Тимуру на голову.

Тот охнул и прикрыл глаза.

– Я сказал, освободите их, иначе всем конец! – продолжал визжать Джин, и голос его адской болью отозвался в висках Тимура.

– Еще одно слово, и ты последуешь за ними, – прорычал озверевший полицейский и толкнул Джина в грудь.

Тот неуклюже рухнул назад на сиденье, но тут же снова вскочил.

– Сажайте самолет сами! Топлива хватит часов на пять. Мы разобьемся как раз в области Северного ледовитого океана, и тела наши вряд ли когда-нибудь поднимут на поверхность!

Ветров явно забеспокоился, услышав это, и осторожно ткнул коллегу в бок:

– Коль, а что если он говорит правду? Если экипаж катапультировался, самолет сам не сядет.

– Чушь! А как же он сейчас летит?

– Николай! – окликнул Тимур. – Можно вас на минуточку? – и он лучезарно улыбнулся. – Вы ведь в курсе, что пилот такой машине требуется только на взлете и посадке? В остальное время машина справляется сама. А если вы не верите нам, тогда сходите в кабину пилота и посмотрите, что там происходит. А потом подумайте на досуге, как мы будем приземляться. Если у вас еще есть чем думать, черт возьми, безмозглый тупица!

Второй удар пистолета, и на этот раз Тимур потерял сознание. Ветров развернулся и направился к кабине. Пару минут он тщетно дергал за ручку и стучал, но потом, отчаявшись, принялся с разбегу вышибать дверь плечом, пока, наконец, ему это не удалось и он не влетел в пустую кабину. Он осмотрелся, схватился за голову и побежал назад, крича в ужасе на весь салон:

– Коля, они правы! Пилот куда-то пропал! В кабине никого нет!

– Что? – переспросил один из пассажиров. – Пилот пропал? И как мы будем садиться?!

Отовсюду вновь послышались крики и визги, и тут раздался выстрел: Николай стоял с поднятым вверх пистолетом и окидывал обезумевшую толпу взглядом, полным ненависти.

– Всем молчать и сесть на свои места! Паники я не допущу! Сейчас мы разберемся в ситуации. Еще один визг – и я всажу пулю в любого, кто бы это не был. Даже грудной младенец, так что, мамаши, затыкайте своим чадам рты, в салоне должна царить полная тишина. Я понятно изъясняюсь?

Несколько человек кивнули, откуда-то раздался сдавленный женский плач, но в целом салон погрузился в зловещую тишину.

– Так, повтори еще раз, – рявкнул Николай, оборачиваясь к Джину, – ты умеешь управляться с этой машиной?

Тот с вызовом кивнул и демонстративно отвернулся.

– Тогда вперед в кабину. Сажай его, пока еще есть топливо. Мы ведь над Россией сейчас летим?

– Теоретически да. По крайней мере, судя по приборам. Правда, я пока не понял, что там с топливом. Только делать ничего я не буду, пока мои друзья скованы, а вы разговариваете с нами таким тоном.

– Что?! Молчать, паскуда, и делать, что я велю, иначе я всажу эту пулю тебе в ногу! – и он потряс пистолетом у носа Джина.

– Ничего не имею против, – спокойно произнес тот и откинулся на спинку сиденья, делая вид, будто ничего не происходит.

– Да ты оборзел, мразь! Сейчас я тебе… – и Николай взвел курок, но Ветров тут же перехватил его руку.

– Выстрелишь – он истечет кровью и тем более не сможет посадить самолет. И не факт, что на борту есть врач и необходимые медикаменты. Коля, какая муха тебя укусила вообще? Убери этот пистолет!

– Эта паскуда пойдет в кабину, или я отстрелю ему яйца!

– Ты отстрелишь ему яйца, а потом все мы расшибемся. И на том свете будет уже неважно, с яйцами ты или нет. Коля, прекрати, я тебе сказал!

– Да замолчишь ты или нет! – заорал вдруг Николай и нажал на курок.

Ветров охнул и схватился за плечо, и из-под пальцев его заструилась на пол густая темная кровь. В салоне послышался ропот, кто-то снова закричал, люди повскакивали со своих мест, звали врача, но никто не откликнулся: на двести пассажиров в салоне не нашлось ни одного с медицинским образованием. Николай ошалело смотрел на побледневшего Ветрова, мешком осевшего на пол.

– Браво, офицер! – глумился Тимур. – Точный выстрел прямо в цель! Уж теперь-то самолет непременно приземлится, и все пассажиры останутся невредимы! Наша милиция нас бережет!

– Молчать! – заревел Николай. – Иначе вторая пуля окажется у тебя в башке!

– Валяй! Сколько у тебя там патронов еще осталось? Четыре? Да шесть у твоего напарника. Ну по запасной обойме еще есть наверняка. Выходит, двадцать два. Успеешь еще целых двадцать два человека положить, прежде чем тебя превратят в кровавое месиво, чувак. Так что, начинай прямо сейчас, – и Тимур убедительно закивал головой.

– Хлеба, – забормотал вдруг Джин. – Хочется хлеба… надоел рис… – глаза его дико завращались, он выдохнул и закрыл веки.

– Эй! – окликнул его Тимур. – Джин! Ты в порядке? Что с тобой такое?

– Я украл…украл чипсы у этого туриста… если мама узнает, мне конец… – продолжал едва слышно бормотать он. – Я никогда их не видел, никогда не пробовал, они дивные… Если я когда-нибудь вырвусь отсюда, я все свои деньги буду тратить на еду… Хлеба, ради всего святого!

– Да дайте вы ему уже хлеба, черт возьми! – взревел Тимур. – У вас там полный самолет еды! Николай!

Николай ошалело кивнул, плохо соображая, а сам тем временем дрожащими руками достал из-под сиденья Джина его внушительных размеров рюкзак и открыл.

– Да тут еды на целую роту на неделю! – воскликнул он, доставая упакованные контейнеры с рыбой и соусом. – Какой еще хлеб ему нужен? На, жри свою рыбу! – он открыл один из контейнеров и швырнул его Джину.

Содержимое тут же выплеснулось тому на колени, соус потек по джинсам и закапал на пол, а Джин поспешно принялся слизывать его со своих коленей, подбирая упавшие куски рыбы и засовывая их прямо в рот.

– Господи, ничего вкуснее в жизни не ел! В этих самолетах всегда так кормят? – возбужденно протянул он.

– Чувак, ты нездоров что ли? Я достал это из твоего же рюкзака! – и Николай потряс им прямо перед лицом Джина.

Джин поперхнулся и закашлялся, вытирая рот масляными руками.

– Но это не мой рюкзак. У меня никогда не было таких дорогих вещей.

– А это чей паспорт? – Николай помахал документом перед глазами Джина. – Тебя как зовут, парень?

– Джин Пайк…

– Читай! – Николай раскрыл паспорт и ткнул им в лицо Джину.

– Вероятно, это сумка Ли… Это ошибка, – пробормотал Джин. – Можно мне еще этой рыбы?

– Да было б о чем просить, рюкзак-то твой! Ешь хоть всю! – и Николай швырнул ему рюкзак.

– Ли, наверное, обо мне позаботился, – зашептал себе под нос Джин. – Наверное, он все-таки думает обо мне, раз приготовил мне столько вкусной еды и даже паспорт мой положил к себе в сумку. Все-таки он лжет, когда говорит, что терпеть меня не может, что я ему до чертиков надоел…

– Что это еще за Ли? – насторожился полицейский.

– Это мой друг. Он писатель. Я очень люблю его книги и давно слежу за его творчеством. Он очень интересно пишет, но… мог бы писать еще лучше. Собственно, поэтому я и хожу за ним – хочу подсказать ему, что с развлекательным жанром пора завязывать и написать уже что-то серьезное. А он воспринимает меня как надоедливую муху.

– И что такого написал твой друг? Что-то я не слышал про такого писателя…

– Даже «Зиму» не читали? Это самая популярная его вещь. Он большой поклонник Стивена Кинга и пишет все время что-то в этом духе, а я пытаюсь донести до него, что надо создавать что-то свое.

– А ну, дай-ка я полистаю эту твою «Зиму».

– Товарищ милиционер! – окликнул его Тимур. – Книга у меня. Только закладку мою не убирайте, а то я зачитался этой штукой.

– Ладно, ладно, – примирительно проворчал Николай и взял книгу с колен Тимура.

– Скажи, Джин, – крикнул Тимур. – А чем тебя не устраивает творчество Ли? Вот он тоже мне все говорил, что должен написать что-то серьезное, настоящее. А на мой вопрос, что конкретно он имеет в виду, ответить он не смог. Поди и сам не знает. Поди ты ему постоянно твердишь про настоящую большую литературу, вот и развил у него комплекс неполноценности по этому поводу.

– Что-нибудь великое. Что вошло бы в мировую историю. Не одноразовое. Глобальное.

– Ну вот что, например? Приведи кого-нибудь в пример!

Николай продолжал листать повесть, краем уха слушая развернувшийся диалог.

– Фолкнер!

– Ууу, ну ты загнул! Бьюсь об заклад, товарищ милиционер даже не знает, кто это такой, – и Тимур хохотнул, подмигнув Андрею.

– Но-но, – Николай махнул пистолетом у его носа. – Я, может, и не знаю, кто такой этот ваш Флокнер или как там его, но классику я читал, меня этим не запугать!

– Да боже упаси, граф Толстой в большом долгу, товарищ милиционер! – и Тимур картинно поклонился насколько ему позволяли скованные руки.

– У нас ведь что такое большая литература, – продолжил Николай, – это обязательно втиснуть тему бога. Про бога не рассуждаешь – считай, ты второсортное дерьмо. Да, Джин?

– Вы правы, – задумчиво протянул кореец. – Я имел в виду именно эту тему. Как ее обойти стороной, если пишешь что-то вечное?

– О, – закатил Тимур глаза, – и ты туда же. Дался вам этот бог. Да бьюсь об заклад, вы все в него даже не верите! Зато как рассуждать о нем, так всех хлебом не корми – дай про бога поспорить!

– Я верю в бога, – рявкнул Николай. – И видит он, я отправлю тебя к нему, если ты будешь сильно выпендриваться.

– Я не знаю, есть ли бог, – задумчиво протянул Джин. – Я много думал об этом. Всю свою жизнь там… но так и не понял. Если бы он был… вероятно, всего этого кошмара можно было бы избежать.

– Джин, в твоей стране хотят построить царство справедливости, а ты называешь это кошмаром? – встрял в разговор Андрей.

– Да, иногда справедливость стоит слишком дорого. Иногда цена во много раз превышает качество…

– Так ты не веришь в идеалы своей родины, Джин?

– Сейчас, когда я сыт, то верю, – протянул он и задумался. – А бог… я так много думал о нем, что иногда мне кажется, будто я и есть бог.

Остаток ночи Злата провела в полузабытьи, просыпаясь едва ли не каждые полчаса, чтобы прислушаться к происходящему за стенами. Ей все мерещились вопли Натальи и шприц, зажатый в руках девушки администратора, и к завтраку Злата спустилась совершенно разбитой и не выспавшейся со страшной головной болью. Администратор, которую звали Радой, лишь пожала плечами и предложила ей укол никотиновой кислоты:

– К нам приближается циклон, друзья, – заявила она всем собравшимся, – поэтому рекомендую прогулки пока отложить на пару дней. Ну и у метеочувствительных непременно разболится голова, вот как у вас сейчас, – повернулась она в сторону Златы. – Пейте больше горячего чаю и отдыхайте, – она улыбнулась и покинула столовую.

После завтрака и впрямь поднялся ветер, и в замок заползла зябкая промозглость: окна здесь так пока и не поменяли на пластиковые, и многочисленные щели в ставнях начали издавать казавшиеся порой совсем уж жуткими завывания. Пансионеры уныло разбрелись по комнатам, кто-то отправился к камину или в библиотеку, а Злата решила успеть все-таки немного прогуляться до начала снегопада. Рада удивилась ее порыву и предложила свой теплый пуховик с варежками, наказав возвращаться не позднее, чем к обеду.

В новом облачении Злата была похожа на неповоротливого пингвина: пуховик хрупкой Рады оказался ей отчего-то безбожно велик, и Злате с большим трудом удалось взобраться по склону холма, взмывавшего прямо к высоким окнам замка. На склонах росли непролазные кустарники, а ели, цеплявшиеся корнями за выступы, словно в чудовищной попытке вскарабкаться еще выше по холму, макушками своими царапали Злате джинсы. Она спотыкалась, хваталась за тут же рвавшиеся в ее руках тонкие кусты, падала на колени, вставала и снова шла, и старый Ярнэ закрывал ее своим могучим телом от все нараставших порывов ветра. Неимоверных усилий стоило ей добрести до угла, и там она рухнула на промерзшую землю, оперлась спиной о стену замка и громко выдохнула:

– Ну наконец-то! Какое счастье!

Этот склон ели по какой-то причине обошли стороной, и за голыми скелетами лиственных открывался изумительный вид на равнину у подножия скалы. Небо хранило еще пока серебристо-лазурный оттенок, но издалека с запада на Ярнэ надвигалось мрачное полчище туч, вся местность под которыми была, словно пеленой, застелена сплошным крошевом мутно-белой снежной крупы. Злата засмотрелась на это жуткое, но одновременно столь величественное зрелище и пробормотала:

– Господи, именно об этом я и мечтала…

– Видно, и здесь не обрести мне уединения, – раздался чей-то голос в нескольких метрах справа от нее.

Она вздрогнула, приподнялась, вытянула шею и испуганно спросила:

– Кто здесь?

– Приветствую, – снова хмыкнул голос, и из-за куста вынырнула чья-то круглая физиономия в темном капюшоне. – Я-то думал, я спокойно посижу тут один, пока циклон загнал всех по комнатам…

Злата нахмурилась, слегка кивнула и отвернулась: меньше всего ей сейчас хотелось общаться с кем бы то ни было:

– Я пройду чуть дальше и сверну за угол, чтобы мы не мешали друг другу.

Она встала и побрела навстречу незнакомцу, намереваясь миновать его и скрыться за противоположной стеной замка.

– А если я вас попрошу задержаться на минуту и послушать мои новые стихи? – робко произнес он.

Вблизи это оказался на редкость некрасивый молодой мужчина – очень крупный и рыхлый, по виду чем-то напомнивший Злате Обломова – таким, каким она его себе представляла. Круглые щеки его заросли уже длинноватой редкой порослью, от правой брови к переносице спускался тонкий белесый шрам, и правый же глаз мужчины немного косил. Новый знакомый Златы сидел прямо на мерзлой земле, держа в руках блокнот и обломок карандаша, исписывая страницу аккуратным мелким почерком.

– Я не любительница поэзии, извините. Мне надо до обеда вернуться в Ярнэ, а я еще не успела надышаться здешним воздухом.

– Это отнимет всего пару минут, – умоляюще и в чем-то даже чуть виновато протянул он. – Вы Злата, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – хмуро бросила она, не желая выяснять, откуда он узнал ее имя. В конце концов, он мог просто запомнить ее лицо во время регистрации и заезда.

– А я Кирилл. Психолог.

– С чем я вас и поздравляю. Я, пожалуй, пойду. А стихи вы мне можете почитать, допустим, сегодня вечером.

– Кстати, отличная мысль! – легко согласился Кирилл и радостно закивал.

Злата повернулась и проследовала мимо него к противоположному углу замка, но когда она отошла на несколько шагов, Кирилл вдруг окликнул ее:

– Вы тоже слышали ночью эти жуткие вопли? Мне не спалось, и, если бы у меня на голове были волосы, они бы точно стали дыбом от ужаса, – он весело улыбнулся и скинул капюшон, обнажив бритый череп неровной формы.

Злата вздрогнула, едва скрывая отвращение, и молча кивнула.

Циклон подходил все ближе. У противоположной стены замка уже вовсю бушевал ветер, сбивая Злату с ног. Она устало опустилась на землю и закрыла лицо руками: насладиться пейзажем никак не получалось – здесь свирепствовал ветер, а там сидел болтливый поэт. Она снова поднялась на ноги и пошагала назад.

– А, это снова вы! Я тоже пробовал сидеть сначала там, но это совершенно невозможно, ветер просто невыносимый. Шагайте сюда, здесь подветренная сторона.

Она угрюмо проследовала мимо Кирилла, свернула за второй угол, и вот уже там, ближе к входу в замок, села возле куста, ничего не видя перед собой, кроме темных верхушек елей. Злата уже слишком устала от ходьбы, ей стало все равно: она смотрела на ели, на кусты вокруг себя, слушала вздохи ветра по ту сторону Ярнэ и просто дышала. В конце концов, этот циклон обязательно кончится, и вот тогда она сможет насладиться одиночеством и обязательно спустится на равнину, сядет там где-нибудь в уголке с книгой и термосом с чаем и будет смотреть на замок. И так несколько часов подряд. Ей вдруг безумно захотелось чаю. Она отломила одну из хирых веточек и пожевала ее – веточка была терпкой и чрезвычайно приятной на вкус. Злата сорвала еще одну и едва не поперхнулась:

– Вы перешли на подножный корм? – раздался прямо за ней голос Кирилла.

– Я приехала сюда за уединением, вы уж меня извините, – сквозь зубы процедила она, встала и быстрым шагом направилась ко входу в замок, чтобы скрыться в своей комнате.

– Простите, не удержался. Просто циклон совсем уже близко, полагаю, погулять нам сегодня не удастся…

Злата, не оборачиваясь, махнула рукой, спрыгнула со склона и скрылась за воротами, не увидев, как замер Кирилл при виде ее удаляющейся спины и как быстро принялся строчить в своем блокноте, а затем неуклюже последовал за ней.

К обеду Кирилл не появился, но Злата не обратила на это внимания. Наталья, по всей видимости, также осталась у себя в комнате, и за столом в еще более зловещей тишине восседали всего семеро. Никто не желал знакомиться друг с другом или обсуждать ночное происшествие, все лишь молча и едва слышно стучали приборами по тарелкам. Разделавшись с обедом, Злата подошла к Раде и поинтересовалось о самочувствии Натальи. Та ответила, что к ней уже можно подняться, и она чувствует себя гораздо лучше. А вот с еще одним пансионером происходит что-то непонятное, и неплохо было бы вызвать доктора, если бы не этот ужасный циклон, из-за которого невозможно наладить связь ни по одному каналу.

– Вы не о Кирилле случайно? – поинтересовалась Злата.

– Кажется, зовут его именно так.

– А что с ним?

– Упал в обморок прямо у ворот замка: похоже, что свалился с обрыва и сильно ушибся при этом. Сейчас уже пришел в себя. Говорит, такие обмороки для него не редкость.

– Но ведь среди нас есть врач!

– Да, он уже осмотрел его, но какой от врача толк, если нет никаких медикаментов?

– Могу я и его навестить? – спросила Злата.

– Да, конечно, это не возбраняется. Только не слишком долго.

Комната Кирилла располагалась в западном крыле замка, и в ней вовсю гулял проникающий изо всех щелей ветер. Злата тут же подошла к окнам и задвинула плотные шторы, потом села рядом с кроватью и молча посмотрела на бледное и измученное лицо своего нового знакомого.

– Вот уж не ожидал увидеть здесь тебя, – слабо улыбнулся он. – Вот, расклеился совсем. И лекарства забыл из дома прихватить. Кто ж мог знать, что в этом чертовом Ярнэ не предусмотрена медицинская помощь!

– Вообще это очень странно, – медленно закивала Злата. – Такое впечатление, что владельцы этого пансиона либо дураки, либо вредители. Нашли эдакий изящный способ избавляться от душевнобольных… Тут и от простого гриппа недолго загнуться, если уж совсем никаких лекарств, кроме корвалола, у них нет. Мне Рада утром даже от головной боли не смогла ничего эффективного предложить, кроме чая…

– И вправду какое-то жуткое место. Уезжать надо отсюда. Я попытался было у Рады выспросить, как это сделать, но она сказала, что на ближайшие четыре месяца выбраться нам отсюда не удастся: снегоход зафрахтован лишь на начало весны. А если мы попытаемся спуститься пешком, то запросто можем свернуть себе шею. Правда, она обещала после циклона отправить сторожа в город за медикаментами… Значит, какая-то возможность выбраться отсюда у них имеется. Я бы разузнал, если бы не свалился так некстати…

– Ну ничего, – Злата осторожно погладила его по руке, – может быть, я попробую проследить за ним. В любом случае, если у нас будут лекарства, то беспокоиться не о чем и можно досиживать тут все эти четыре месяца. А с чем связаны твои обмороки?

– Да бог его знает, врачи только руками разводят. С детства еще началось, после развода родителей. Мог шмякнуться прямо на улице, пока шел в школу или в институт. И так и лежал на дороге, пока сам в себя не приходил – ни одна сволочь даже не пыталась помочь или скорую вызвать… Психотерапевты мне все нервный срыв ставили, даже Кравец наш ничего дельного не сказал, пообещал лишь, что пребывание в Ярнэ значительно улучшит мое состояние. Пока вижу, что соврал подлец…

– Ты погоди еще, рано делать выводы, давай хоть немного осмотримся и оценим обстановку. Ясно одно – пока тебе без сопровождения выходить из замка противопоказано. Будешь гулять только со мной, – Злата сама поразилась своей смелости и желанию помочь этому не совсем приятному и интересному ей человеку, но жалость к нему задавила в ней все прочие чувства, и она снова погладила его по крупной мягкой руке.

Кирилл радостно улыбнулся и потянулся к подушке, из-под которой извлек давешний блокнот с намерением зачитать ей стихи, но Злата лишь помотала головой:

– Это успеется, сейчас отдыхай, а я пойду навещу Наталью. Что-то много у нас пострадавших всего за день…

III

. Битва Нострадамусов

Мурову казалось, что он только смежил веки и уютно устроился в гостиничной кровати, как кто-то тут же принялся тормошить его. Он устало открыл глаза и с ненавистью посмотрел на склонившегося над ним Павла:

– Ну что опять стряслось?

– Просыпайся! Сколько можно дрыхнуть?!

– В каком смысле? – Муров потянулся к телефону и с изумлением обнаружил, что часы показывали уже десять утра.

– Измочалила тебя Лариса? – рассмеялся Марков.

– Да иди ты! Извращенец, – махнул Алексей рукой.

– Извращенец? То есть отношения с женщиной для тебя – извращение, праааативный? – и Павел кокетливо ему подмигнул.

– Да ну тебя, – Алексей выбрался из постели и уныло побрел в ванную.

– Между прочим, пока ты тут дрых, робко пряча тело тощее в перине, я кое-что нарыл! – торжествующе провозгласил Павел, подходя к стоявшему у раковины и чистившему зубы Мурову и тыча ему в лицо смартфоном. – Надо взять этого Тагифа в разработку.

Алексей методично и не обращая ни малейшего внимания на мельтешившего вокруг Павла, дочистил зубы, умылся и отправился в комнату одеваться.

– Этот новоявленный Нострадамус предсказал трагедию еще три года назад – собственно, за год до того, как она произошла! – не терял надежды Павел.

– Так, пошли в ход экстрасенсы, – без тени удивления на лице произнес Алексей. – Кто следующий? Мы пойдем в ближайший салон черной магии и попросим хироманта предсказать судьбу нашего расследования по руке? – и тут Муров не выдержал и расхохотался, созерцая оскорбленное лицо Павла.

– Но предсказание действительно имело место. Вот, посмотри! – он снова протянул ему смартфон. – Здесь статья трехлетней давности, где некто Тагиф Амурдинов, победитель «Битвы экстрасенсов», рассказывает о том, что ровно через год погибнет самолет, вылетающий рейсом из Малайзии в Китай. И выяснить тайну его исчезновения не удастся никому…

– Кроме двух отважных офицеров ФСБ! – завершил Алексей, снисходительно похлопывая Маркова по плечу. – Ты хочешь взять в разработку этого клоуна? Я не против. Тем более, что теперь твоя очередь. Я отдувался с Ларой, а ты давай подкатывай к Тагифу, – и Алексей расхохотался. – Уверен, ты и повод для знакомства найдешь самый подходящий.

– К нему без удостоверения практически не подобраться, это довольно известная личность, – и Марков задумчиво принялся перечитывать статью.

В самом низу страницы красовался телефон персонального ассистента экстрасенса – для всех желающих поделиться своими честно заработанными с тем, кто мог подарить призрачную мечту. Павел, не задумываясь, набрал номер, и в этот момент Алексей изловчился и вытолкнул-таки его из комнаты, чтобы, наконец, спокойно одеться и избежать язвительных комментариев по поводу своего слишком уж худощавого телосложения. Когда торжествующий Марков снова вошел, Алексей со скучающим видом что-то набирал на экране смартфона.

– Я договорился о встрече с Тагифом! И совершенно бесплатно, – Павел помахал в воздухе рукой.

– Интересно, зачем Кухарчук привлек к расследованию еще и меня, ты и так отлично справляешься, – не поднимая головы, пробубнил Муров.

– Цены у него, конечно… – не обращая внимания, продолжал Павел, – как на сверхзвуковые ракеты. Думаю, грохот от падения моей челюсти оглушил полрайона. Ты, кстати, не слышал его? – и Марков весело засмеялся, похлопывая коллегу по плечу.

– Да-да-да, – проворчал Муров. – Здесь мне полагается благоговейно вопросить, как же тебе удалось и все такое.

– Так и быть, – великодушно бросил Павел, выпятив грудь. – Сначала я попытался торговаться, сказав, что простой рабочий человек никак не сможет заработать таких денег даже за год честного труда, и в конце она сделала мне предложение, от которого я никак не мог отказаться. Мы с тобой станем телезвездами!

– Что?

– На днях у Тагифа запланирован эфир в одном из ток-шоу, где он будет вызывать людей из зала и рассказывать об их прошлом и будущем. Ну, разумеется, для этих целей запланировали несколько подсадных уток – кто же будет так подставляться?

– А я говорил, что он шарлатан!

– Это мы еще выясним. Мое дело будет кивать и соглашаться со всем, что он про меня наплетет. Обычно таким людям неплохо платят за такую пыльную работенку, а я сразу сказал, что никаких денег мне не нужно, я лишь хочу переговорить с Тагифом с глазу на глаз хоть полчаса – до или после эфира.

– Поздравляю! Ты сэкономил бюджет внутренних органов, – Муров убрал телефон в карман джинсов и поднялся. – А сейчас пошли завтракать, герой.

Тагиф производил странное и двоякое впечатление – восточный мужчина с масляным взглядом и множеством побрякушек, висевших в самых неожиданных местах, выглядел скорее жалким, что диссонировало с суммой его часового гонорара. Мелькавшая вокруг него гримерша явно не испытывала к светилу полуотечественной экстрасенсорики ни малейшего благоговения, и тот покорно выполнял все ее указания, послушно вертя головой и меняя положение. В результате с кресла поднялся суровый перс с пронзительным взглядом, и даже его интонации как-то резко изменились:

– Для сегодняшнего эфира мне потребуется три человека. Я могу использовать вас обоих? – его деловитая манера общения едва не рассмешила Алексея, и тот ткнул пальцем в сторону Маркова.

– Нет, только его.

– Мой друг тоже не прочь испробовать ваши возможности на себе, – смиренно выпалил Павел, толкая Мурова в бок. – Но мы привели с собой и третьего.

– Вот как? – брови Амурдинова поползли вверх.

Из-за спины Мурова вперед шагнула Лара и виновато пожала плечами.

– Ну что ж, тем лучше, – он обернулся к гримерше и недоуменно улыбнулся, – в таком случае, думаю, мы не будем причинять вам беспокойство. Но все равно спасибо, что согласились.

Она буркнула что-то себе под нос и, покидав инструменты в массивную сумку, удалилась.

– Итак, наверное, надо провести небольшой инструктаж. Модераторы зала рассадят вас по точкам вдали друг от друга. Вам необходимо будет установить небольшой контакт со своими соседями, чтобы дать тем понять, что вы такая же случайная массовка, как и они. Затем, когда я стану вызывать добровольцев из зала, вы также должны будете вступить в диалог с соседями, показать, что вы хотите выйти, но сомневаетесь и не верите. Наконец, вы поднимете руки, как и множество других в зале. Модератор «случайным образом» выберет одного из вас – пусть для начала это будете вы, – и он коснулся ладонью плеча Лары, – вторым пойдете вы, – палец указал на Алексея, – потом вы, – на Павла. – Попытайтесь изобразить изумление и волнение. Затем вы выходите к камерам, садитесь на диван рядом со мной, и я начинаю рассказывать вам о вашей жизни. Не столь существенно, что именно я скажу…

– Вы будете выдумывать на ходу? – скептически повел бровью Алексей.

– Ну да, ну да, – усмехнулся Тагиф. – Каждый в наши дни зарабатывает как может, ну вы понимаете. Ваше дело удивляться и соглашаться – так, словно я все про вас угадал, даже если это будет полная ахинея. Ну, как? Сможете?

– Когда у нас будет возможность встретиться с вами после съемок, чтобы поговорить? – перешел к делу Павел.

– Ну, ребятки, если вам это так уж нужно после всего сказанного, то я с радостью схожу с вами в кафе, после того как разгримируюсь. Договорились?

Все трое слаженно кивнули и проводили взглядом удалившегося Амурдинова.

– Ну давай, Муров, повтори, – толкнул Марков коллегу в бок, – что пригласить сюда Лару было дурацкой затеей, – модератор увел Лару на один из дальних рядов, и горе-следователи на короткое время вновь оказались вдвоем.

– Знал бы ты, чего мне это стоило! – прошипел Муров. – Если она в меня влюбится, что прикажешь делать тогда?!

– Подумаем об этом завтра, – Павел вальяжно отправил ему воздушный поцелуй и отправился вслед за модератором, пошло виляя бедрами.

– Паяц! – прорычал Алексей, ощутив на мгновение неконтролируемое желание закурить.

– Итак, сегодня наш эфир посвящен животрепещущей теме ясновидения. Существуют ли в нашем мире настоящие экстрасенсы или все они как один – шарлатаны? Приветствуем наших экспертов! – говорливая и улыбчивая ведущая с ярким макияжем поспешно принялась представлять участников передачи.

Алексей скучающе зевнул и осмотрел своих соседей – дам постбальзаковского возраста, не сводящих взволнованного взгляда с благосклонно посматривавшего в зал Тагифа. Голос его звучал спокойно и уверенно, но Алексей не дал себе труда прислушиваться к его словам, пока, наконец, из зала не вызвали Лару, и та, сутулясь, вышла к дивану.

– Ну что, Тагиф, – с вызовом заявила ведущая, – сможете ли вы рассказать нам что-нибудь об этой девушке?

Он взял ладонь Лары, и та смущенно отвернулась, покусывая нижнюю губу и косясь в зал. Тагиф закрыл глаза, изображая сосредоточенность, и принялся водить пальцами с длинными ногтями по дрожавшей ладони Лары.

– У вас не так давно в жизни произошла трагедия, – достаточно уверенно произнес он, и Лара удивленно кивнула, а Алексей усмехнулся. – Погиб близкий человек, – интонация Тагифа продолжала быть утвердительной. Он не спрашивал, он констатировал факты с суровой сухостью знатока. – Судя по вашему к нему отношению, это был муж, – Алексей продолжал со скучающим видом жевать жвачку: Пашка наверняка успел в общих чертах что-то поведать этому горе-эксперту.

Муров поискал в зале Пашу, а тот, поймав на себе возмущенный взгляд коллеги, лишь развел руками и покачал головой.

– Ну да, конечно, – пробормотал Леша, – так я тебе и поверил, друг любезный.

– Это была та самая катастрофа, которую я предсказал три года назад, – продолжал с самым серьезным видом вещать Тагиф.

– Напомним зрителям о том, что исчезновение малазийского боинга, произошедшее около двух лет назад, было предсказано нашим гостем за год до происшествия! – и зал разразился бурными аплодисментами по команде модераторов.

– Но вас уже отпустила эта ситуация, вы уже не страдаете, как прежде, вы пережили ее и идете дальше. Ваше сердце открыто к новой жизни, – с пафосом в голосе продолжал новоявленный Нострадамус. – Я вам больше скажу, вы уже впустили в свое сердце другого человека, – Муров вновь вперил возмущенный взгляд в спину Паши. Тот обернулся и виновато развел руками, снова мотая головой.

– Ну все, Марков, тебе не жить, – едва слышно процедил Алексей.

– Достаточно, – подала вдруг голос Лара. – Вы все правильно сказали, но продолжать, думаю, не стоит, – она спрятала ладони в карманы джинсов и медленно, все так же сутулясь, вернулась на свое место в зале, сопровождаемая громкими аплодисментами.

Когда ведущая пригласила второго добровольца из зала, Алексей намеренно не поднял руки, злобно ухмыляясь в сторону Маркова. Тот несколько раз обернулся, но Муров даже не смотрел в его сторону, и Паша обреченно поднял руку сам. Модераторы вопросительно переглянулись, один из них даже подошел к Алексею и как бы невзначай наклонился, но тот покачал головой, явно давая понять, что отказывается участвовать в этом фарсе.

Павел сел на диван перед Тагифом, и тот плотоядно усмехнулся.

– Органы правопорядка тоже хотят устроить мне проверку?

Алексей возмущенно покрутил пальцем у виска и спрятал лицо в ладонях. Марков вообще в своем уме?

Глаза Павла округлились, и он едва заметно мотнул головой. Тагиф понимающе кивнул и взял его тонкую аккуратную ладонь в свою.

– Ого! А тут еще интереснее, чем я думал! Куда интереснее вашего расследования! Дела сердечные и тут выходят на первый план, – Павел удивленно вскинул брови и поднял голову. – Угадаю ли я, если скажу, что у вас намечается роман с коллегой?

Павел нахмурился и побледнел, а Алексей отнял руки от лица.

– Я должен отвечать? Ну, допустим, вы правы, – осторожно произнес Павел, поворачиваясь в зал и отчаянно всматриваясь в изумленное лицо Мурова.

– Пойдем дальше. Коллега одного с вами пола, так?

– Намекаете, что я гей? – молниеносно отреагировал Марков.

– Мое дело – угадывать. Ну так?

– А если даже и так?! – с вызовом ответил Павел и усмехнулся.

– Хорошо, идем дальше. Познакомились вы с ним совсем недавно, но уже воспылали друг к другу запретными чувствами…

– Это какой-то сумасшедший дом! – возмущенно прошептал Алексей, не веря собственным ушам.

– Вы только в личной жизни у меня будете копошиться? Ничего другого про меня не расскажете?

– Ну вы же сами не хотите, чтобы я афишировал ваше расследование, так? А ничего другого в вашей жизни больше и нет, – равнодушно пожал плечами Тагиф. – Но если хотите, мы можем на этом закончить. Я и так вижу, что угадал по всем пунктам.

Павел сжал кулаки и кивнул.

Во время перерыва Муров вскочил с места, подошел к Маркову и буквально выволок того в коридор.

– Это ты что-то наболтал Амурдинову про наше расследование и про Лару! Ты в своем уме?! Теперь вся страна об этом узнает!

– Успокойся, безумно влюбленный, – рассмеялся Павел и оттолкнул Алексея, – я не сказал ему ни слова. Ни единого гребаного слова! Все это он либо сочинил, либо….

– Угадал? Хочешь сказать, что он не шарлатан?!

– Не знаю, Леш, поэтому и хочу с ним пообщаться после съемок.

– А гомосятину эту кто придумал? Тоже он, хочешь сказать?!

– Ну не я же, – устало пожал плечами Марков. – Или тебя огорчает, что это не моя выдумка? – и он игриво приблизил лицо к Мурову, но тот лишь поморщился и отстранился.

После перерыва ведущая пригласила в студию других ясновидящих, эксперты давали свои оценки их предсказаниям, и в конце был сделан однозначный вывод: экстрасенсы существуют! Но их сложно отличить от шарлатанов. Тагиф дал публике несколько незамысловатых советов и, наконец, откланялся.

Кафе, в котором все четверо условились встретиться сразу после съемок, было полупустым из-за безумной дороговизны и незамысловатого антуража. Темные стены были увешаны зеркалами, а стулья и столы – словно позаимствованы из советской столовой. Руководство заведения явно пыталось сыграть на ностальгии почтенной публики. Тагиф опоздал на полчаса, и Муров, пребывая в бешенстве, к тому времени успел выпить целых четыре эспрессо, и теперь пытался унять сорвавшееся с катушек сердцебиение.

Вместо проницательного и вальяжного восточного гуру, что предстал перед ними на съемках, к столику подошел ссутулившийся и скромно одетый человечек явно гоголевского типа. Он устало опустился на стул рядом с Марковым и принялся придирчиво изучать меню.

– Дороговато тут, – протянул он, наконец.

– Уж не вам жаловаться с вашим-то прайсом! – не выдержал Муров, отодвигая пустые чашки в сторону и наклоняя корпус вперед, чтобы всмотреться шарлатану в глаза.

– Вы думаете, все эти деньги идут мне? – он устало помотал головой. – Десять процентов в лучшем случае. И это я считаю, что еще неплохо подзаработал!

– Вот они – пережитки проклятого капитализма! – с деланным возмущением заявил Павел, но тут же рассмеялся. – Рабочий человек получает сущие копейки.

– Это он-то рабочий? – Алексей развел руками. – Вы лучше расскажите нам, Тагиф, что вы там такого наплели в студии? Откуда вы всю эту информацию взяли?

– А что такого? – встрепенулся Амурдинов. – Как и договаривались, я сочинял на ходу первое, что приходило мне в голову. Я в чем-то угадал, да? – хитро блеснули в темноте кафе его глаза.

– Оставим это, – тут же сменил тему Павел. – Мы пригласили вас сюда, чтобы поговорить о том самолете. Вы сами вскользь упомянули его в студии. Вы что-то знали о нем?

– Как я мог, гражданин начальник! – всплеснул руками Амурдинов.

– Заканчивайте паясничать! – прорычал Муров, ударяя кулаком по столу.

– Самолеты падают регулярно, – пожал плечами Тагиф. – Это беспроигрышное предсказание.

– Но вы верно предсказали временной отрезок, номер рейса и маршрут. Так тоже бывает? – Павел бросил перед Амурдиновым газету трехлетней давности.

– Вы верите газетам?

– Хотите сказать, что в роли предсказателя выступил корреспондент или главный редактор, а их слова приписали вам? Тогда что это было сегодня на съемках?

– Ааа, все-таки я что-то угадал, да? – совершенно искренне обрадовался Тагиф. – А я вас знаю, – и он ткнул пальцем в Мурова и хитро подмигнул. – Вы были тогда на собрании, три недели назад.

– На каком собрании? – насторожился Павел, пытаясь поймать взгляд Алексея, который тут же опустил глаза, делая вид, что напряженно изучает меню.

– Он не в курсе, а? – мотнул головой Тагиф в сторону Павла. – Расскажем ему, а?

– Это отношения к делу не имеет, – отрезал Алексей. – Давайте вернемся к самолету.

– А вы когда-нибудь бывали на Новой Земле, ребята? – радостно продолжал Тагиф.

– А что, рекомендуете? – расплылся в масляной улыбке решивший вдруг подыграть ему Павел. – Какие достопримечательности посоветуете осмотреть? – и всем телом подался влево к незадачливому экстрасенсу.

– Ну, разумеется, Белушья губа! Там же центр и оплот левого подполья, неужели не знаете? – совершенно искренне изумился Амурдинов и придвинул ближе к себе заказанный им графинчик с водкой. – А Маточкин шар? Сухой нос? Их, по крайней мере, вы знаете? – он опрокинул стопку и как-то нелепо крякнул, вытирая губы рукавом.

– Левое подполье, правое подполье… что вы несете? – пробормотал Муров, делая Павлу знаки, что им пора идти.

– Вам удалось там побывать? Вы оттуда узнали о самолете?

Амурдинов окончательно развеселился. Он допил водку и схватил Лару под локоть:

– Танцевать! Я хочу танцевать!

Но Алексей тут же оттолкнул его в сторону, и Тагиф неожиданно сам для себя рухнул на пол.

– Толку от него ноль, – процедил Муров, ведя Лару к выходу из кафе.

– Ну отчего же, – расплатившись, догнал их Павел. – Этот шут гороховый как-то умудрился попасть на Новую Землю. А вот я пока даже не представляю, как нам туда проникнуть.

– Я попробую пробить старые связи Тимура, если вам так уж надо туда попасть, – пожала плечами Лара.

Джинсы в угол,

В сердце дрожь –

Перепутала.

Время кукол,

Та же ложь,

Миновало.

Рассмеялся

Мне в лицо,

Время в ступоре.

Но остался

Мендельсон.

Что ж, бывает.

И рассмеялась.

– Алексей, не забудьте на генеральный прогон завтра! – послышался сзади крик Амурдинова, и Муров поморщился.

4

Тимур обеспокоенно смотрел на сжавшегося в комок Ветрова.

– Ему бы врача, он же кровью истечет… – пробормотал Тимур. – Хотя бы пулю вынуть и плечо перевязать. У пассажиров наверняка есть антибиотики! Николай, ведь ваш напарник погибнет, а вы пойдете под трибунал за такое!

– Ты умеешь все это делать, умник? Тогда вперед. Но наручники с тебя я не сниму, так и знай.

Тимур толкнул в бок Андрея и попросил его поискать у пассажиров лекарства – антибиотики, перекись или хлоргексидин, бинты, чистые салфетки и бутилированную воду, а сам подошел к Ветрову и одним легким движением разорвал рубашку на окровавленном плече.

– Так и есть, пуля застряла. Этого я и боялся. Мне ее не вынуть, я не хирург да и вообще не врач.

– Чего тогда вообще лезешь? – лицо Николая искривилось в насмешке.

– Я военный и первую помощь оказать смогу, но не уверен, что он протянет пять часов. Самолет надо сажать, пока топливо не закончилось. Джин! – он потряс за плечо снова отключившегося корейца.

– Что такое? – на английском отозвался Ли, и Тимур устало закатил глаза.

– Помогите мне, Ли. Зажмите рану, кровь никак не останавливается…

– Кто его так? – обеспокоенно спросил Ли.

– Позже расскажу.

Через несколько минут подоспел Комаров со всеми найденными на борту медикаментами, а потом достал из-за пояса нож и протянул его Тимуру:

– Полей водкой, накали и вскрой. Не знаю, когда мы сможем договориться с Джином и где сядем. Если его напарник сошел с ума, то мы-то по крайней мере не можем смотреть на все это равнодушно.

– Никогда не приходилось ковыряться в ранах, – пробормотал Тимур, неохотно беря нож.

– И я слышу это от спецназовца? Твоя Лара была бы сильно удивлена, если бы увидела тебя сейчас таким. Она поди была бы уверена, что ты без малейших сомнений сделаешь это, – и Андрей ободряюще похлопал того по плечу.

Тимур шумно выдохнул и вылил половину бутылочки водки из бизнес-класса на лезвие, оставшуюся часть – себе в горло. Затем поднес к ножу зажигалку, прокалил его и наклонился над все еще кровоточащей раной.

– Кровь никак не останавливается. Похоже, задета артерия, и надо все это зашивать. Во что же мы вляпались-то…

– А я тут и набор для кройки и шитья у одной дамочки уволок, – хитро подмигнул Комаров. – Достанешь пулю – шитьем займусь я сам. Я знатно штопаю джинсы, уж, наверное, справлюсь с такой крошечной дырочкой.

Тимур сунул в рот Ветрову тряпку, собранную в тугой комок, и наклонился над раной, из которой продолжала хлестать кровь. На секунду он обернулся к Андрею, тот ободряюще кивнул, прикрывая глаза, и достал из набора иголку, выбирая нитку покрепче. Тимур лукавил: когда-то давно ему уже не раз приходилось копошиться в чужих ранах – выуживать из них не только пули, но и осколки снарядов и даже ошметки костей. Он вполне освоил профессию полевого хирурга – как и любой другой из его однополчан – но в мирное время с ужасом вспоминал обо всем этом. Нож вошел глубоко, и Ветров закричал, выплевывая тряпку. Кажется, Андрей засунул ему в рот что-то основательнее, потому что тот сразу заткнулся и лишь беспорядочно дергался и мычал.

– Будешь дергаться, он располосует тебе всю руку до локтя, – и Комаров надавил полицейскому на грудь, прижимая его к креслу.

Пуля засела в мышце, и Тимур внутренне вздохнул с облегчением, что не в кости, что значительно усложнило бы его задачу. Его руки предательски дрожали, но извлек пулю он достаточно быстро и со злостью швырнул ее на пол.

– Говоришь, никогда такого не проделывал? – усмехнулся Комаров и протянул ему иглу. – Я ее уже обеззаразил, можешь зашивать.

– Но ты…

– Товарищ хирург, мне до вашего мастерства далеко, мне все это знакомо только в теории. Так что, не будем рисковать жизнью этого пусть и неприятного человека.

Через полчаса все было кончено, и Андрей протянул Тимуру еще одну бутылочку с водкой:

– Заслужил. И иди поспи хоть немного, а я попробую нащупать Джина. Эти ублюдки правы – самолет надо сажать уже сейчас, не дожидаясь, когда кончится топливо.

Тимур отключился практически сразу, как его голова коснулась спинки кресла, и Андрей наклонился к Ли:

– Ваш Джин – классный парень.

– Да? – нахмурился Ли. – А, по-моему, он чокнутый гей.

– Гей? – изумился Комаров. – Разве?

– А, думаете, зачем он меня преследует вот уже десять лет?

– Неужели мечтает затащить вас в койку? – и Комаров расхохотался. – Вы меня, конечно, извините, но будь я геем, на вас я бы обратил внимание в последнюю очередь.

– У всех свои вкусы и предпочтения, – пожал плечами Ли. – Да и это не мои домыслы. Он сам мне не раз в любви признавался.

– Вот как? На вашем месте прямо сейчас я бы не стал его отшивать: кто-то должен посадить эту чертову посудину, вся надежда только на него. Вы уж с ним поласковей.

– Поздно, – махнул рукой Ли. – Я уже избавился от него.

– В каком смысле? – Андрей схватил Ли за руку и пристально посмотрел ему в глаза. – Что значит избавился?

– Устроил ему небольшое катапультирование из кабины пилота. Не переживайте, там есть парашют.

– Какое к черту катапультирование на такой высоте? Хотя… постойте. Зачем вы это сделали?

– Я пошел в туалет, а он… он был там – прямо в кабинке. И он… он все-таки добрался до меня… он…

– Что?!

Ли вдруг задрожал всем телом и закрыл лицо ладонями. Он бился, словно лягушка в высоковольтных проводах. Андрей прижал его всем телом к креслу и прорычал:

– Что произошло в туалете, черт побери?!

– Он… он… не заставляйте меня вспоминать это, прошу…

– Он что, в штаны к тебе залез что ли?

– Да… и не только… – из-под пальцев Ли текли крупные слезы.

– Так, все ясно, – Андрей поднял с пола рюкзак Джина и принялся вытаскивать из него все вещи.

Искомое обнаружилось на самом дне.

– Клонозепам. Так, не бог весть что, но все же лучше, чем все это. Давайте примем лекарство и прекратим сходить с ума из-за собственных фантазий. Ну же, Ли, всего пару таблеток, – Андрей извлек из пузырька две небольшие белые таблетки и протянул их Ли.

Тот уставился на них так, словно впервые их видел.

– Это… это лекарство Джина… он принимает его уже очень давно. С тех пор, как… о нет!

– Я сказал, пей эти чертовы таблетки, иначе я запихну их тебе в глотку! – Андрей засунул их в рот Ли и поднес к его губам бутылку с водой. – Ну же!

С утра сильно подморозило, но на площади продолжала собираться толпа. Солнце только показало самый краешек, а возле стены уже поставили ограждение, за которым спустя час и начали скапливаться любопытные. Они стекались сюда со всех концов Пхеньяна, несмотря на лютый мороз – полуодетые люди без головных уборов, в тонких кедах, а кто-то и вовсе в тапочках – они дрожали от холода, они синели и бледнели, но наполняли собой площадь, ожидая главного зрелища в году.

Джин подпрыгивал на месте и дул на свои озябшие пальцы, а рядом молча стояли и не шевелились отец с дедом, только угрюмо взирали на серую стену впереди.

– Я замерз, можно мне домой? – заныл мальчик, внимательно глядя на отца.

Но дед лишь нахмурился и помотал головой.

– Ты солдат, сын. Будущий солдат великой страны. И должен увидеть все, что сейчас произойдет, собственными глазами, чтобы понимать, за что мы боремся и к чему стремимся.

Толпа забила уже всю площадь. Она гудела и свистела, отовсюду раздавались нетерпеливые крики.

– Я очень замерз, отец, – пробормотал Джин, прижимаясь попеременно то к нему, то к деду.

– Тепло – это большая роскошь, сын. Слишком большая. Не всякий может ее себе позволить.

– Но посмотри, отец, ведь он же в куртке! – и Джин указал пальцем в сторону стены, к которой вели тепло одетого связанного человека.

Джин впервые в своей жизни видел человека другой расы, отличающегося от них всех. У него тоже были темные волосы и карие глаза, но черты лица совсем не походили на корейские. А еще волосы его были столь длинны, что доставали до самых плеч.

– Он не из нас, отец? Не из Кореи? – забеспокоился Джин.

– Нет, он из далекой страны под названием Венесуэла.

– Они нам враги?

– Нет, Джин, мы дружим с этой страной, вот только этот тип и со своим народом не нашел общего языка. Он предал наше великое дело, за что и будет казнен. Он предал наших людей Америке, и их там расстреляли, так что, он просто получит по заслугам.

– Но почему он так поступил, отец? Неужели он не хочет правды и справедливости? Неужели не хочет всеобщего счастья, как нас учат в школе на уроках политинформации?

– Джин, печальная истина заключается в том, что никто из них не хочет всеобщего счастья. Все хотят личного. Поэтому в этом мире одни разъезжают на роскошных собственных автомобилях и едят то, что нам с тобой даже не снилось, а другие погибают в нищете и голоде. Такие, как наш вождь, хотели бы изменить эту ситуацию, а такие, как этот Ламеда, пытаются нам в этом помешать.

– Но разве мы хорошо живем, отец? И разве хорошо живет Венесуэла? Стал бы этот человек предавать интересы своей страны, если бы жизнь в ней действительно была прекрасна?

– Верно, сын, мы живем трудно, каждый кусок хлеба нам дается потом и кровью – всем нам до единого, потому что от нас отвернулся весь мир. Весь мир хочет жить по законам дикой природы: кто успел, тот и сожрал, а мы хотим установить на Земле царство человека и попрать естественный отбор.

Джин замолчал, чувствуя, как немеют от мороза его губы.

Ламеда сбросил куртку и стоял спиной к стене, заложив назад руки. Его волнистые волосы развевались на ветру, и он с вызовом смотрел в глаза трем солдатам с винтовками, стоявшим прямо перед ним.

– Али Ламеда! – раздался голос откуда-то сверху, и Джин задрал голову в тщетной попытке найти его обладателя. – Ты признаешь свою вину в передаче трех корейских солдат властям Соединенных Штатов?

– Вину? – воскликнул, усмехаясь, Ламеда. – Да я спас их от того безумия, в которое все вы здесь погружены! Царствие божие на земле? Да вы посмотрите, на что вы все похожи! На улице минус двадцать, а вы пришли сюда в легкой летней одежде, потому что другой у вас нет, никогда не было и никогда не будет! Вы нищие и голодные идеалисты, отрезанные от всего мира! Чего вы добиваетесь? Рай на земле не построить локально, его надо строить сразу всем миром! Но мир не хочет жить в раю, неужели вы этого не понимаете? Мир хочет продолжать погружаться в пучину ада! Миру нужен шанс вкусно есть и сладко спать, даже если ради этого шанса в нищету будет загнано несколько миллиардов! Люди живут ради шанса ворваться в клуб счастливых обладателей собственного жилья, собственного автомобиля, а чего предлагаете им вы? Все разделить поровну? Чтобы не было больше богатых и бедных? Не было ни слуг, ни господ? Да даже самые нищие и голодные слуги мечтают однажды стать господами! Никому не нужна свобода! Никому не нужно всеобщее равенство! Всем нравится жить вечной гонкой, вечными схватками, вечной попыткой перегрызть друг другу глотки ради того, чтобы урвать кусок побольше. Что вы измените своей сектой размером с целую страну? И вы, и мы жили, только пока нас с руки кормил другой великий, может, даже величайший идеалист в истории нашей планеты – Россия. Но она исчезла, слилась с Западом и признала его историческую и жизненную правоту. И нет больше России, поэтому и вы, и мы передохнем с голода при строительстве рая на земле. Опомнитесь, безумцы! Этот мир не изменить! – на последних словах он перешел на шепот, и в этот момент раздались выстрелы.

На белой рубашке расплылось большое багровое пятно. Ламеда улыбнулся и рухнул на колени.

– Спасибо, – едва слышно пробормотал он и упал в снег.

Джин вдруг сорвался с места и побежал вперед, проталкиваясь сквозь возбужденную толпу. Он пролез под заграждением и подошел к еще не остывшему телу поэта, опустился на корточки и коснулся ладонью его груди. Веки казненного вдруг дернулись и поднялись. Он увидел склонившегося над ним мальчик и схватил его за руку.

– Уезжай отсюда! Ты не спасешь этот мир, но ты еще можешь спасти себя! – прохрипел он, и в этот миг дыхание его остановилось.

– Чей это ребенок? – раздались крики откуда-то сзади.

Джин медленно поднялся и побрел назад к толпе, сжимая в ладонях кусок окровавленной рубашки Ламеды.

– Ну? Тебе лучше? – потряс его за плечо Андрей.

Ли махнул рукой.

– Что вам от меня надо?

– Я хочу поговорить с Джином. Самолет пора сажать, время идет.

– Я же сказал вам, что он катапультировался. Все, его больше здесь нет. По крайней мере, на какое-то время я могу быть свободен.

– Свободен?! – заорал в исступлении Комаров. – Да мы разобьемся к чертям, если в ближайшие четыре часа Джин не попытается посадить самолет! Или даже и того раньше, когда сгорят последние капли топлива! Тебе обеспечена вечная свобода, чувак! Свобода от твоей жизни! Вот и выбирай – Джин или смерть! – и Комаров ткнул его пальцем в грудь.

– Значит, у меня всего четыре часа, чтобы закончить роман? Не буду терять ни минуты, – пробормотал Ли, достал записную книжку и принялся выводить в ней иероглифы.

Наталья выглядела уже вполне здоровой и гордо стояла у окна, обозревая равнину, заметаемую снежным бураном. В ее комнате было значительно теплее, чем у Кирилла, поскольку она находилась на подветренной стороне. Кровать была разобрана, и на ней в хаотическом порядке были разбросаны нехитрые предметы гардероба Натальи. Последняя даже не обернулась, когда вошла Злата, и той пришлось слегка кашлянуть, чтобы обратить на себя внимание.

– А, это Вы, – ровным тоном протянула Наталья, даже не улыбнувшись. – Вот готовлюсь к отъезду.

– Вам заказали снегоход? – насторожилась Злата.

– Нет, этого от них не дождешься, но я здесь не останусь. Если надо, пойду пешком прямо до самого подножия, иначе мне не жить. Нас тут всех прикончат, как удав кроликов. Вот уже и второго подкосило.

– Кирилл просто упал в обморок и ушибся, – начала было Злата.

– Ну конечно, а что же еще они могут сказать? Что его намеренно столкнули с этого обрыва и лишь волею счастливого случая он упал возле ворот, а не полетел вниз и не сломал себе шею? По ночам я слышу голоса, они зовут меня и угрожают мне.

– Вы поэтому так переполошили всех?

Она вдруг схватила Злату за руку и оттащила в самый темный угол комнаты, куда едва попадал свет из окон. Глаза ее лихорадочно горели.

– Я тогда проснулась посреди ночи, просто чтобы попить воды, и вдруг вижу вон в том углу, – она ткнула пальцем в противоположный угол комнаты, – какую-то темную фигуру. Поначалу мне показалось, что это шкаф в свете луны принял такие загадочные очертания, но потом фигура зашевелилась и начала медленно приближаться к моей постели. Я лежала словно парализованная и не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Это был какой-то мужчина в странной форме. Он протянул мне руку и стал звать за собой. Я в ужасе помотала головой, и тогда он сказал, что мне все равно придется уйти, они меня заберут так или иначе, раньше или позже. И вслед за этим он просто растворился в воздухе. Вот тогда-то я…

– Может быть, это был всего только сон? Или галлюцинация. Ведь все мы здесь не вполне здоровы…

– Это была не галлюцинация! – снова завизжала вдруг Наталья. – У меня они бывали, я в состоянии отличить их от яви!

– Ну хорошо, хорошо, – успокоительно произнесла Злата, не желая выводить ее из себя. – Думаю, вам пока не стоит рваться самостоятельно спускаться с горы. Администратор пообещала отправить смотрителя в город за лекарствами, и я подумываю проследить, на чем он туда будет добираться. Если у них есть запасной снегоход, тогда мы спасены. В любом случае, если хотите, я могу ночевать у вас, или вы приходите спать ко мне. Так у нас будет возможность выяснить природу этого вашего ночного гостя.

Наталья лихорадочно закивала и пообещала придти к Злате ближе к вечеру, чтобы провести ночь у нее. На этом они и расстались, и Злата поспешила к себе в комнату, чтобы отдохнуть от событий сумбурного дня.

Она опустилась на стул возле окна и зажала веки пальцами: прошли всего сутки, а Москва и вся прежняя жизнь были уже так далеко, словно когда-то в раннем детстве она познакомилась с Кравецом, и вот с тех пор смотрит на мир с вершины этой неприступной скалы, из окон Ярнэ, и не видит годами ничего, кроме белесого тумана, мутно-желтого рассвета и верхушек хилых елей на осыпающихся склонах… Ветер шумел и бил в казавшиеся хрупкими стены, голова Златы непроизвольно клонилась все ниже и ниже и, наконец, она коснулось щекой прохладной поверхности стола и приоткрыла глаза: на столе стояла все та же давешняя чернильница и лежала толстая тетрадь с золоченым обрезом. Злата протянула руку и провела пальцами по переплету тетради, затем приоткрыла ее и тут же захлопнула, успев в эту долю секунды рассмотреть, что в тетради имелись какие-то записи. Еще пара минут, и Злата лежала на кровати и возбужденно листала тетрадь, вчитываясь в строки, сделанные чьей-то неведомой рукой. Записей было всего две, и занимали они от силы несколько листов. Там не стояло ни даты, ни имени автора, но, судя по тому, что он использовал не чернила, а обычную шариковую ручку, Злата сделала вывод о том, что написано это было совсем недавно и, вероятно, кем-то из прежних постояльцев.

«Который день воет метель, и из участка не выйти. Подобрал эту тетрадь в замке, попробую опять что-то сделать с дневником, все предыдущие мои попытки позорно провалились. А тут такой золотой обрез – тетрадь-то наверняка старинная – выбрасывать будет жалко, надо непременно продолжать. В Ярнэ мы были с патрулем несколько дней назад: оттуда опять поступил странный сигнал. Но все пока тихо. Впрочем, близится циклон, по сравнению с которым нынешняя метель покажется полным штилем, вот тогда-то и жди беды. Никогда не знаешь, чего ждать от этих стен. Что-то паршиво мне в последнее время, сердце так и тянет, так и ноет, будто предчувствует чего. Иногда по ночам даже вскакиваю от выплесков адреналина. И спасает только алкоголь и ничего более… К психотерапевту что ли обратиться? Не пойму, что происходит, так и спиться недолго и работу потерять… Как бы вернуть ее, как бы ее вернуть… Да не работу! Тьфу ты, ну ты, даже мысль нормально выразить не могу, а туда же, за дневник взялся… Как Владу вернуть? Как вернуть ВЛА-ДУ? Нежная моя, красивая моя… Как так вышло, что ты не стала моей, хотя была так близко? Все губит моя работа. И что я делаю такого важного? Какую пользу приношу? Я не врач, не писатель. Сле-до-ва-тель по-ли-ци-и. Где я живу? В доме, который ты так хотела разделить со мной, или в чертовом отделении и в головах преступников? Влада, я многое забываю. Я забываю, где оставил машину, забываю, что я за рулем и просыпаюсь, лишь когда слышу сигналы и крики сзади. Я забываю дни рождения – даже свой собственный могу не вспомнить. Прости меня, драгоценное мое существо. Тебе, верно, нужен совсем не такой фанатик, как я. Ты тогда правильно заметила, что не можешь делить постель с полицейской картотекой. Да и картотеке не женщина нужна рядом, а новая мебель. Черт побери, вот она правда, разве можно ее скрывать.

Метель воет… неужели и сегодня ночевать в участке? Все дороги замело… Вчера звонила Влада, спрашивала, когда сможет застать меня дома, чтобы забрать оставшиеся вещи. Ирония судьбы – даже для этой короткой встречи я никак не могу выкроить нескольких минут. И продолжаю удивляться, что она не со мной».

Вторая запись была немного длиннее и начиналась очень странно, так что Злата насторожилась:

«Вчера из Ярнэ снова поступил тревожный сигнал, и нам с напарником пришлось, невзирая на разыгравшийся циклон, отправляться на гору. Насилу вырвали у начальника снегоход, горные все давно зафрахтованы на месяц вперед. Место это, конечно, совершенно жуткое и абсолютно безлюдное. Иногда мне кажется, что смотритель нарочно дает эти сигналы, чтобы увидеть людей и перекинуться с ними хоть парой слов – сменщик его теперь до весны не появится, а снегоход с провизией и лекарствами приходит всего раз в месяц. Немудрено лишиться рассудка на почве одиночества. Как он нам рассказал, в его обязанности входит ежедневный обход как самого Ярнэ, так и прилегающих помещений, а одним из таких оказалась старинная психиатрическая лечебница – давно заброшенная, но вполне пригодная для проживания. К чему властям такие формальности… давно бы уже снесли все эти строения и отремонтировали замок, водили бы сюда экскурсии, а не заставляли нескольких смотрителей постоянно дрожать от страха за свои жизни. В этот раз смотритель был перепуган до смерти: в окнах Ярнэ горел свет и наблюдалось какое-то движение, хотя электричество туда так и не провели. Когда мы с напарником вошли внутрь, в холле и вправду горели свечи, но как мы ни пытались отыскать того, кто их мог зажечь, нам это не удалось. В конечном итоге, мы пришли к выводу, что смотритель, похоже, сам не ведает, что творит, и его опасно оставлять тут одного. Мы погасили свечи и забрали его с собой, намереваясь утром отправить наверх одного из его сменщиков. Он радовался как дитя и всю дорогу лопотал о том, что лечебницу скоро откроют и завезут туда самый буйный и неадекватный контингент со всех больниц Румынии. Возможно, именно от этой новости он и повредился рассудком.

Меня весьма заинтересовала эта ситуация, и наутро я отправился в областную администрацию, чтобы выяснить, что происходит в окрестностях Ярнэ. Мне действительно подтвердили, что на днях старая лечебница возобновит свою работу: такое обособленное местечко словно создано для того, чтобы прятать в нем тех, кто не должен мозолить глаза приличным людям. И смотрителя Ярнэ тоже туда отправят: за годы работы он окончательно лишился вменяемости.

Хорошо, конечно, что все так завершается, только меня пугает другое – кто же станут истинными постояльцами лечебницы? Администрация уже наметила в качестве жертвы смотрителя, хотя по всем законам человека невозможно упечь в такое заведение без его письменного согласия. И неужели же смотритель согласится вновь вернуться в то место, которое наградило его душевным недугом? Впрочем, боюсь, к моему мнению там никто прислушиваться не станет: подумаешь, какая-то полицейская ищейка чего-то заподозрила. Кому до этого вообще есть дело? Пойду-ка я лучше домой. И надо позвонить Владе, сказать, что я готов вернуть ей ее вещи. На днях она выходит замуж. Странно быстро она устроила свою жизнь после нашего расставания, и двух месяцев не прошло… Наверняка у нее кто-то был еще до того, как она хлопнула дверью моей квартиры, чтобы никогда больше не появляться на ее пороге. Зачем тогда нужен был весь этот спектакль с полицейской картотекой? Она, вероятно, хотела выставить виноватым меня, чтобы все жалели ее. Впрочем, теперь это у нее вряд ли получится. Влада, у тебя даже не хватило мозгов повременить со свадьбой! Неужели же ты полагаешь, что кто-то после этого будет думать, будто в нашем с тобой расставании виновата моя занятость! Глупая, глупая…»

IV

. Война клонов

– О чем это он, а? – Павел догнал спешившего к машине Алексея и толкнул его в бок. – Что еще за генеральный прогон?

Рядом переминалась с ноги на ногу нахмурившаяся Лара.

– Я, пожалуй, поеду к… кхм… другу Тимура. По поводу Новой Земли поговорю. Я позвоню, – бросила она и, сжавшись в комок, не дожидаясь ответа, скрылась за углом.

– А ты понравился девчонке, – хохотнул Марков, снова толкая коллегу в бок. – Амурдинов-то как в воду глядел!

– Тебе напомнить, что он еще вещал в студии, а? – и Муров грозно навис над игриво сжавшимся от ужаса Павлом.

– Не вели казнить, великий государь! – и Павел отвесил ему поясной поклон и весело расхохотался. – Так о каком собрании он там говорил?

– Поехали завтра со мной и узнаешь, раз так вышло, – дернул плечом Алексей, садясь за руль. – Тебя подбросить до дома?

Павел расшаркался, как мушкетер перед дамой, и, хохоча, запрыгнул на заднее сиденье.

– Ты приглашаешь меня на свидание? – Марков картинно захлопал глазами, по-девичьи сложив у груди ладони.

– Паша, заканчивай, ты же серьезный человек, сотрудник ФСБ, а ведешь себя, как актер дешевого провинциального театра…

– Тренируюсь перед твоим завтрашним собранием, – усмехнулся тот и уставился в смартфон, замолчав до конца поездки.

Когда на следующий день электромобиль Мурова затормозил у Рэдиссон, Алексей обернулся к традиционно сидевшему сзади Павлу и схватил его за руку:

– Паш, только умоляю, без этих твоих штучек. И вообще лучше молчи, обсудим все после собрания. Сделай мне такое одолжение, а?

– Заинтриговал, – пожал плечами Павел. – Ну хорошо, я попробую продержаться.

В роскошном холле гостиницы, словно сошедшем с экранов голливудских фильмов о начале 20-го века в США, приветливая девушка за стойкой администрации, радостно кивнула Алексею, будто знала его уже давно. Павел беспокойно озирался по сторонам: мир, возникший перед его глазами, пах слишком большим количеством долларов – значительно больше того, что ему когда-либо приходилось видеть. В лифте не менее приветливый лифтер с приклеенной улыбкой столь же радостно закивал при виде Алексея и тут же нажал кнопку 17 этажа.

– Ты здесь частый гость, как я погляжу, – зашептал Марков, толкая коллегу в бок.

Алексей жестом попросил его замолчать и скучающе уставился на дверь.

Практически весь семнадцатый этаж отеля занимал роскошный VIP-зал с матовыми стенами из темного стекла. Вышколенные и накрахмаленные с головы до ног официанты разносили гостям шампанское и канапе с мясом утки и королевскими креветками. Павел осмотрел свою нехитрую одежду – не слишком усердно выглаженную рубашку и темные джинсы и нахмурился. Впрочем, Алексей одет был еще проще – вероятно, никакого определенного дресс-кода на мероприятии не требовалось. Они сели где-то в середине, и Павел принялся изучать остальных гостей, которых на тот момент собралось уже немало. Это была весьма разношерстная, но по виду довольно интеллигентная при этом публика. Некоторых он даже, к удивлению своему, узнал – там присутствовали и в меру медийные лица.

– Лошак? – удивленно поднял брови он. – Ее-то сюда каким ветром? Только не говори мне, что организатор всего этого великолепия – Алексей Подвальный! Это вот об этом так петушился вчера Амурдинов?

– А ты можешь просто посидеть тихо и послушать, о чем будут говорить эти люди – будь то Лошак, Подвальный, Бенедиктов или Яблонский.

– Весь цвет, – громко выдохнул Павел, закатив глаза, и сполз вниз по сиденью. – Если бы ты мне сразу сказал, что это за тусовка такая, я бы лучше подождал тебя в машине.

– Ты же хотел узнать меня поближе, – хитро усмехнулся Муров и подмигнул Павлу. – Теперь узнаешь.

– То, что ты либераст, я знал и без того. Но не так же жестоко меня мордой об асфальт прикладывать, – простонал Марков. – Я могу уйти сейчас?

– Боюсь, что уже поздно. Возьми лучше шампанское и выпей за нас двоих, – и торжествующий Муров протянул ему два бокала, а сам засунул в рот канапе с черной икрой.

– Ешь ананасы, рябчиков жуй… – пробормотал Марков, залпом осушая первый бокал. – И это так называемое подполье? Эти люди мечтают возглавить народное движение с целью свержения Жутина? Трижды ха! Леха, спустись с небес на землю!

– Тссс! – прошептал Муров и с интересом повернулся к президиуму, в котором уже мелькнула знакомая всем фигура Подвального.

– Приветствую вас, дамы и господа избранные! – картинно махнул он рукой, обводя восторженно зааплодировавшую аудиторию. – Полагаю, каждый из вас знает, с какой целью все мы здесь собрались, – многие в зале удовлетворенно хмыкнули и с готовностью закивали, и лишь Марков, опрокинув очередной бокал шампанского, вдруг заявил, не приглушая голос:

– Ксюша хочет власти? И Алеша тоже?

– Вы кто? – тут же встрепенулся Подвальный.

– Только ничего у вас не выйдет, ребята, – продолжал Павел. – Ну оседлаете вы народное недовольство, а дальше что?

– Как он сюда попал? – торопливо зашушукались в президиуме.

– Боюсь, вы ошибаетесь, господин… – замялся Подвальный, ожидая, что Марков подскажет свое имя, но тот лишь усмехнулся.

– Разве я похож на господина? Да и ты на него не похож. Все вы тут ребята с крестьянскими рожами, у всех деды в Красной армии служили, так что, нечего из себя аристократию корчить.

– Но позвольте! – поднялся Бенедиктов в дорогом смокинге. – Позвольте же нам начать наконец!

– Валяйте! – снисходительно махнул рукой Павел и сложил руки на груди.

– Паша, ты мне за это ответишь, – прошипел Муров, не поворачивая головы.

– Уже предвкушаю и трепещу от удовольствия! – съязвил тот и расплылся в широченной улыбке.

– Все-таки сохраним верность своим принципам и не станем выгонять этого господина или, если ему так больше нравится, товарища из зала и продолжим, – Подвальный слегка поклонился аудитории. – Итак, возобновляем наши философские чтения, и сегодня на повестке дня у нас Мартин Хайдеггер.

– Что? – Марков резко выпрямился и изумленно завертел головой по сторонам. – Я не ослышался?

– А ты думал, мы тут лелеем кровавые планы свержения правительства? – хитро усмехнулся Муров, и во взгляде его на секунду блеснуло легкое превосходство.

– Но в чем смысл? Смокинги, роскошная зала, черная икра, медийные лица… и все чтобы обсудить Хайдеггера? Серьезно?!

– Слово предоставляется господину Бенедиктову, горячему поклоннику мсье Хайдеггера.

Невысокий лохматый человечек в круглых очках поднялся на трибуну, поправил смокинг и тихо откашлялся.

– Мартин Хайдеггер – один из немногих философов, истинно близких всем нам по духу, в отличие от того же Гегеля, которого, как вы помните, мы обсуждали в прошлый раз, – зал загудел. – Он выступал в роли своеобразного оппонента Маркса, утверждая, что не бытие определяет сознание, а как раз наоборот. С чем все мы просто не можем не согласиться, – снова одобрительный гул зала.

Сидевшая в первом ряду Ксения Лошак оправила на удивление красивое темное платье и подняла заинтересованный взгляд на Бенедиктова.

– Сознание определяет бытие, господа! – он поднял вверх указательный палец и сделал долгую паузу, в течение которой зал неистово аплодировал.

– Вообще-то ваш Хайдеггер был фашистом, – подал голос Марков. – Скажете, не знали? Или у вас тут тайный кружок поклонников Адольфа Алоизыча? Нет-нет-нет, не утруждайтесь, я выйду сам. Если хочешь, я подожду тебя у машины. Или в баре, – бросил он Мурову, не оборачиваясь.

Алексей проводил его внимательным взглядом, пожал плечами и снова повернул голову к Бенедиктову.

В баре первого этажа было на удивление тихо и безлюдно. Бармен в сотый, вероятно, раз протирал стойку, краем глаза посматривая транслируемый по телевизору хоккейный матч. Марков плюхнулся прямо напротив бармена и весело брякнул:

– Давайте мне что-нибудь по своему усмотрению. Напиток дня там или что-нибудь в этом роде. Удивите меня чем-нибудь.

– Если я решу вас удивить, – усмехнулся бармен, продолжая протирать стойку, – в итоге вам это вряд ли понравится. Лучше закажите что-нибудь более традиционное. У нас есть роскошный Джек Дэниэлз…

– То, что ты хочешь мне предложить, можно купить в обычном магазине?

– Нет, но…

– А Джека Дэниэлза можно. Поэтому давай, удивляй меня. Обещаю потом не возмущаться. Хочешь, даже расписку тебе напишу. Ты меня заинтриговал!

– Как вам будет угодно, – пожал плечами бармен и достал из-под стойки большую бутылку с жидкостью молочно-белого цвета.

– Ты решил налить мне молока? Благодарю за такую трогательную заботу о моем здоровье, но все же я бы предпочел…

– Пейте, – бармен плеснул ему в стакан буквально два глотка. – Сперва немного. Если захотите продолжить, я налью вам еще.

По вкусу напиток напоминал спиртовую настойку обычной извести да и по виду больше похож был на меловую взвесь – казалось, белый порошок вот-вот осядет на дно.

– Гадость какая-то, – поморщился Марков. – А стоит небось бешеных денег?

Павел моргнул и протер глаза: бар вдруг как-то неуловимо изменился. Павел не смог бы сказать, как именно, но что-то было не то, да и сам бармен выглядел иначе.

– Сколько с меня?

– Это абсолютно бесплатно, – и хищная улыбка озарила лицо бармена: за стойкой бара стоял совершенно другой человек.

– Уже в голову, наверное, ударило, – пробормотал Павел, чувствуя при этом удивительную ясность в голове, будто наоборот только что протрезвел, а не выпил.

Он встал и побрел к выходу, но там, где он входил, двери не обнаружил и беспомощно оглянулся.

– Наверное, вам туда? – бармен вежливо указал рукой в противоположном направлении.

Павел недоуменно кивнул – он никогда не страдал топографическим кретинизмом. Подойдя к стене, на которую указал ему бармен, двери он снова не обнаружил, но зато там был лифт.

– Но я же как-то вошел сюда! Не мог же я прямо из лифта… там же был вестибюль, стойка администрации, – он снова обернулся, но бармена за стойкой уже не было, как не было и самой стойки.

Он стоял в абсолютно пустом помещении.

– И вправду сногсшибательный эффект от простой настойки извести. Спасибо, что всего два глотка, а не стакан – страшно представить, что бы мне привиделось тогда…

Павел нажал на кнопку вызова лифта, и двери тут же открылись. Он хотел нажать на 17 этаж, чтобы попросить Алексея вывести его на воздух, но его продолжала смущать поразительная ясность ума, словно он вдруг вынырнул из глубин океана, в котором болтался какое-то время, задыхаясь и теряя сознание. Все кнопки лифта вели куда-то в подвал – на этажи со знаком минус. Не задумываясь, Павел ткнул минус семнадцатый, и лифт стремительно провалился в бездну. Когда двери вновь распахнулись, Марков неожиданно для себя очутился в той же зале, которую покинул около часа назад. Вот только сидений в ней уже не было, да и публика имела весьма странный вид. Президиум также успел исчезнуть, и Подвальный в длинном черном плаще и красной маске палача что-то кричал возбужденной публике. Все вокруг тоже одеты были в непостижимые костюмы: одеяние Бенедиктова чем-то напоминало балахон ку-клус-клановца, но при этом он выглядел не нелепо, а скорее торжественно и зловеще. Лошак походила на заводную куклу, и даже движения ее были соответствующими, а матовая белизна лица сияла пластиковым нечеловеческим блеском. Яблонский носил смирительную рубаху начала двадцатого века, и нижняя половина лица его была выпачкана в крови. Марков с ужасом озирался и вздрагивал при виде того или иного персонажа, тщетно пытаясь найти среди них Мурова, и испытал огромное облегчение, когда все же его не обнаружил.

– А теперь мы приступим к тому, ради чего все мы здесь собрались! Господин Яблонский начал без нас, поэтому нам пришлось его временно обездвижить. Кто готов на этот раз стать жертвой великого народного гнева?

Из толпы раздался чей-то радостный писк, и к Подвальному выбежала полноватая дама в нацистской форме, плотно обхватывавшей ее округлые формы.

– Госпожа Улитская! Приветствуем! Народ готов принять такую жертву? – толпа радостно загудела. – Тогда приступим!

Откуда-то возник огромный нож, которым Подвальный в несколько ловких движений рассек форму СС, обнажив рыхлое жирное тело Улитской.

– Нам будет вас не хватать, – печально пожал он плечами и повернулся к толпе.

– У вас останутся мои книги, а теперь я буду жить в каждом из вас! – вдохновенно пропищала дама.

Тело ее покрылось синеватой гусиной кожей, и Улитская мелко задрожала – вероятнее, конечно, от холода, нежели от страха.

– Давайте не будем заставлять даму ждать и приступим, – торжественно выкрикнул Подвальный и снова махнул ножом.

Рука дамы упала в предусмотрительно подготовленный поднос, который держали двое темнокожих безногих рабов. От толпы отделилось три человека, один из них схватил окровавленную руку, и они удалились в конец зала. Павел обернулся, чтобы посмотреть, чем они намерены заниматься, и тут же пожалел об этом – в считанные секунды они разорвали руку на три части и принялись с аппетитом поглощать свежее мясо, похрустывая костями. К этому моменту Подвальный отсек и вторую руку Улитской, но на лице дамы не отразилось ни тени страдания, словно ее не расчленяли на глазах у людоедской толпы, а просто поставили под теплый душ. Следующие трое ухватили руку и убежали в конец зала. Затем в расход пошла нога, которую разделили между собой уже пятеро, а Улитская продолжала как ни в чем не бывало стоять на одной ноге, словно она истекала не кровью, а клюквенным соком. Когда Подвальный отсек ей вторую ногу, писательница неуклюже рухнула на пол, но лицо ее продолжало хранить невозмутимое выражение. Потом последовало самое страшное: в руках Подвального вместо ножа откуда-то взялся массивный топор, которым он принялся крошить жирное тело Улитской. Кровь промочила насквозь его маску, забрызгав всех стоявших в первом ряду буквально с ног до головы. В разные стороны летели ошметки кишок и осколки костей, и Павел в ужасе не мог отвести глаз от блаженно улыбавшегося лица дамы, пока топор, наконец, не искромсал всю жертву, и тогда по сигналу толпа набросилась на кровавое месиво. Марков ощутил вдруг резкий приступ тошноты и выбежал из зала.

Он подбежал к лифту, рухнул на пол и освободился от остатков пиршества. Что это был за напиток? Настойка на галлюциногенных грибах? Павел поднялся, вытер губы и с удивлением заметил, что находится в подземном гараже: кругом плотными рядами стояли машины, а давешний зал темного матового стекла бесследно исчез. Вместе с тем пропала и та самая ясность ума, словно его вновь погрузили в пучину океана. В лифте оказалось, что был он на минус третьем этаже, и он решил вновь вернуться в тот бар.

Бармен продолжал натирать стойку и посматривать хоккейный матч, который к тому моменту уже заканчивался. Павел подошел к стойке и постучал по ней ногтем:

– Что ты мне налил? Что это была за дрянь?

– А я вас предупреждал…

– Я не жалуюсь, я всего лишь спрашиваю, что это за настойка. Толченые мухоморы?

– О нет, все гораздо хуже. Индейцы называют его напитком правды – выпьешь и увидишь реальность такой, какая она есть. Но у них и состав его был несколько иным.

– Хочешь сказать, мне все это не привиделось?

– Вы же и сами понимаете, что нет, – бармен устало улыбнулся.

Через несколько минут, взлетев на семнадцатый этаж, Павел ворвался в зал, растолкав охранников, и схватил Мурова за руку.

– Пойдем, ты должен это увидеть. Хайдеггера они тут читают, понимаешь ли. Улитская тоже тут?

– Вроде я ее видел, – пробормотал Алексей, осматривая сидящих в зале.

Они заметили ее на одном из последних рядов. Она сидела, откинувшись на спинку, глаза ее были закрыты. Павел охнул, подбежал к ней, не взирая на возмущенный шепот в президиуме, и потряс за плечо. Тело писательницы было уже холодным. Первым его порывом было закричать на весь зал, но он тут же осекся и потащил за собой совершенно обалдевшего Алексея.

– Так и есть, бармен сказал правду. Ты должен это увидеть собственными глазами, словами это не объяснить.

– Но она мертва, надо вызвать скорую!

– Не сейчас. Позднее они сами все сделают, а нам не нужно привлекать лишнего внимания.

Очутившись перед знакомой стойкой, Павел попросил два стакана того напитка. По его подсчетам, эффекта должно было хватить на несколько часов.

– Пей, – протянул он один из стаканов Алексею. – И ничему не удивляйся.

В считанные секунды бар опустел, превратившись в темный безлюдный холл. Лишь кнопка лифта маячила невдалеке неровным красноватым светом. Павел затащил изумленного Мурова внутрь и нажал на минус семнадцатый.

– Ты решил накачать меня наркотиками?

– А ты когда-нибудь принимал наркоту? Напивался до полусмерти? Я да. Это не наркота и не алкоголь, это нечто иное. Чувствуешь ясность в голове? Чувствуешь, как быстро работает твой мозг? Как будто с глаз сняли повязку, вынули из ушей беруши, а изо рта – кляп.

Муров кивнул и потер виски. Лифт остановился, издал предупреждающий сигнал, и двери открылись.

Кровавое пиршество в зале продолжалось.

– Леша, держись, – прошептал ему на ухо Марков. – Не издавай ни звука, и тогда нас не заметят. Просто воспринимай все как должное, – и он затолкал его в зал.

Когда они вошли, Подвальный как раз обрабатывал тесаком видного театрального режиссера Золотникова, а разъяренная толпа рвала на куски его волосатую плоть. Когда последний кусок одного из гениев современности исчез в утробах, откуда-то издалека послышался удар колокола.

– На сегодня все! – устало произнес Подвальный, снимая красную маску. – Следующее заседание по традиции пройдет ровно через месяц, и нам, как и обычно, нужны будут три добровольца. О, Алексей! – вдруг заметил он в толпе Мурова. – Приятно вас здесь видеть. Никак не ожидал, что вы и ваш друг столь преданны нашему общему делу. Вы тоже участвовали в пиршестве? Ну согласитесь, что это гораздо увлекательнее Хайдеггера? – и толпа вдруг безумно захохотала.

Все принялись разоблачаться прямо там, обнажая свои неприглядные тела, и тут Марков поднял взгляд на то место, где в прежнем мире был президиум. Теперь там красовалось огромное кроваво-красное изображение доллара, словно написанное кровью восторженных добровольцев, преданных на заклание.

– Вы что-то одеты не по форме, – Подвальный подошел прямо к Мурову и похлопал его по плечу. – Но на первый раз это разрешается. В дальнейшем прошу соблюдать дресс-код. Ну что же вы тянете? Или вам есть что скрывать от ваших товарищей? – Алексей обвел рукой толпу нагих тел и пристально посмотрел в глаза обоим опешившим захожанам.

– А это обязательно? – дрожавшим голосом переспросил Муров. – Может, мы просто уйдем да и все?

– Ну кто же вас отпустит просто так? – хищно усмехнулся Подвальный. – Позвольте мы вам поможем… – и он потянул Алексея за рукав.

Тонкий свитер как-то удивительно легко соскользнул с его тела, вслед за ним последовали и джинсы, и через несколько мгновений Муров стоял абсолютно голый, тщетно пытаясь прикрыться ладонями.

– Оставьте это, – ударил его по ладоням Подвальный. – Вы не барышня на балу. Идите лучше приятеля своего разденьте, а то он опять ускользнет, как в прошлый раз.

Муров повернулся и увидел, как Паша медленно продвигался к выходу.

– А ну стой! Хочешь бросить меня здесь одного и голого? Не выйдет!

Он дернул его за рубашку, и та слетела на пол в мгновение ока, словно была простым газетным листом, обернутым вокруг торса. За ней последовали джинсы, и Павел тут же сел на корточки в попытке хоть как-то прикрыть срам.

– Муров, ты мне за это ответишь, – сквозь зубы пробормотал он.

– Теперь мы квиты! – ехидно процедил Алексей и с высоко поднятой головой направился к выходу.

– Постой! – услышал вдруг он у себя за спиной. – У меня идея! Надо выкупить у бармена бутылку этого снадобья. Может, она поможет нам понять, куда пропал этот чертов самолет!

5

Андрей встал и принялся тормошить едва отключившегося Тимура.

– Хьюстон, у нас проблемы.

Тимур открыл глаза. Бледный Ветров обмякшим мешком полулежал на сиденье: наверняка началось заражение и требовались антибиотики. Впрочем, в ближайшие четыре часа ситуация так или иначе разрешится в какую-нибудь сторону. Николай с невозмутимым видом поигрывал пистолетом, угрожающе осматривая салон самолета, и пассажиры не издавали ни звука, сжавшись каждый в своем кресле. Ли по-прежнему что-то строчил в своей тетради, словно самолету не грозила катастрофа.

– Джин катапультировался.

– В каком смысле? Вот же он, – Тимур изумленно уставился на Ли.

– Ли уверяет, что отправил его в небытие. Говорит, избавился от него, наконец-то, спустя столько лет. Вас точно в армии не учили с самолетами управляться?

– Я не в тех войсках служил и в самолетах понимаю не больше твоего, – буркнул Тимур.

– Ну что ж, – Андрей опустился в кресло рядом с ним, – значит, самое большое через четыре часа все мы погибнем. Что там полагается делать перед смертью? Вспомнить всю свою жизнь? У меня она была дерьмовая, прямо скажем. Ничего выдающегося, да даже по-настоящему ценного я не создал. Коптил небо, грабанул нескольких капиталистов, да на том и все. Кто вспомнит обо мне после смерти? Разве что эти самые капиталисты и вспомнят.

– Ларка еще, – пробормотал Тимур. – Она тебя помнит вот уже много лет.

– Пф! Дура твоя Ларка. Где я и где ты. Нашла с кем меня сравнить.

– Да я сам долго пытался понять, чего ей не хватает, что не устраивает. Но так и не смог. Она все время чем-то увлечена, все время куда-то бежит, и я не успеваю понять, что ей нужно от этой жизни. Направления постоянно меняются, а я неизменно оказываюсь у разбитого корыта.

– Она ведь твоя жена при этом, не моя.

– Ты сам ее оттолкнул, так ведь?

– Жалко стало девчонку, что тратит жизнь свою на потенциального уголовника, вот и оттолкнул.

– Можно подумать, жизнь со спецназовцем, у которого поехала крыша, гораздо комфортнее…

– Повезло ей, ничего не скажешь, – усмехнулся Андрей. – Еще и хоронить обоих придется. Еще и тела наверняка раскурочены будут, если только не сгорят.

– А она ведь даже не знает, что я на этом рейсе лечу из Малайзии. Думает, я в Венесуэле. Впрочем, Марат ей сообщит так или иначе, даже если она не следит за новостями про наш самолет.

– В Венесуэле? И что же там может делать российский спецназовец? Не говоря уже про Малайзию, – усмехнулся Комаров.

– Сам-то как думаешь?

– Вроде базы повсюду позакрывали, так что, я просто теряюсь в догадках, – картинно развел руками Андрей.

– Да какие там базы… – махнул рукой Тимур. – Дорого это и малоэффективно. Подлодки и ЯРСы лучше справятся.

– Опять? Ты опять тут?! – раздался вдруг вопль Ли, и тетрадь с золотым обрезом полетела на пол. – Я же вышвырнул тебя, даже парашюта не дал. Ты должен был разбиться! – глаза его бешено вращались, он издал нечеловеческий крик и шумно выдохнул, падая на кресло.

– Кажется, от базовой личности не так легко избавиться, как представлялось этому выдумщику, – улыбнулся Андрей. – Джин, ты и понятия не имеешь, как мы рады тебя видеть.

– Я посажу самолет, – дрожащим голосом зачастил Джин. – Только пока непонятно где. Он думал, что вышвырнул меня за борт, но у меня было время полазить по отсекам. Запасов топлива хватит на гораздо большее время, чем я думал. Не понимаю, правда, откуда оно там взялось в таком-то количестве. Да и странное оно какое-то, никогда прежде не видел ничего подобного. Светлое, почти белое по цвету и даже топливом не пахнет. Это на таком керосине летают нынче боинги в развитых странах? С такими запасами? – Андрей развел руками и кивнул в сторону Тимура, а тот лишь хмыкнул и нахмурился. – Там два бака – заканчивается один, начинается автоматическая закачка из другого. Но это не значит, что мы можем расслабиться. Я пытался выйти на связь с диспетчерами – бесполезно, в эфире полное молчание. Что удивительно – не слышно ничего, даже белого шума. Такое впечатление, что мы находимся вне зоны, куда достигают волны любой длины, и это самое невероятное, ведь даже в космосе эти волны присутствуют, а мы у Земли. Я ничего не понимаю…

– Может, просто сам прибор барахлит?

– У пары пассажиров есть радиоприемники, с ними та же история – абсолютная мертвящая тишина в эфире. И это страшно.

– А что-нибудь типа локатора разве нет на борту? Ну засекать крупные объекты, чтобы ни во что не врезаться при посадке.

– Разумеется, есть, как без него. Но самолеты развивают такую скорость, что когда другой самолет войдет в зону действия локатора, ни один из нас не сможет затормозить. Это же не автомобиль и не корабль… Не истребитель, наконец. Мы огромные, нам тяжело лавировать. Поэтому придется рисковать.

– Тогда сажай сейчас, – решительно стукнул кулаком по поручню Комаров. – Чего тянуть? Пока до Северного полюса не долетим что ли? Мы все тут в майках и шортах, а там никакой связи. Сажай, пока над Россией летим. Мы ведь летим над Россией?

– Да бог его знает, – пробормотал Джин. – Судя по приборам – да, уже ближе к ее северным границам. Но судя по тому, сколько прошло времени с начала полета… мы даже и России еще достигнуть никак не могли. С этим рейсом все странно, все не так. Может, после той вспышки что-то случилось с нашим ощущением времени? И на самом деле прошло куда больше часов, чем нам кажется…

– Ты посадить машину сможешь или нет? – перебил его Андрея, стараясь даже не задумываться о словах Джина, слишком много в них было ужасной правды.

– Не уверен, что смогу изменить курс, там все запаролено…

– С каких это пор автопилот на пассажирских самолетах паролят?

– Во избежание захвата самолета… – пожал плечами Джин. – Курс может изменить только капитан. А автоматическая разблокировка автопилота произойдет, только когда мы прибудем в пункт назначения.

– То есть на Северном полюсе? – подытожил Тимур.

– Понятия не имею. Там вбиты очень странные координаты в непривычном для меня формате. Да и не пилот я, так, брал несколько уроков в армии…

В эту минуту к ним подошел Николай и покрутил пистолетом у носа Джина:

– Значит так, ты идешь в кабину пилота и не высовываешь оттуда носа – кем бы ты, поганец, не был. А вы закончили базар, иначе я пристрелю одного из вас, и с большой долей вероятности это будешь именно ты, Комаров, – и холодное дуло пистолета уперлось прямо Андрею в лоб. – А я, пожалуй, продолжу чтение.

Отец вошел и швырнул на стол пачку документов. Бумаги рассыпались по грязной обшарпанной столешнице, и Джин поспешно бросился снова сгребать их в пачку, а отец лишь устало рухнул на скрипнувший стул и уронил голову на руки.

– Кажется, мы все-таки вырвемся отсюда, – пробормотал он.

Мать, тонкая и прозрачная, как стебель цветка, пробившегося сквозь асфальт, подошла к столу и прижала к груди руки с резко выступавшими венами.

– Тебе одобрили командировку?

– Да. Доберемся до Китая. Потом, может, в Россию попробуем выбраться.

– Меня вряд ли выпустят, – покачала мать головой. – Папа… сам знаешь, я у них на особом контроле… Но хотя бы вы с Джином, хотя бы вы…

Джин переводил непонимающий взгляд с отца на мать, читая в их лицах отчаяние и надежду.

– Ты такой же архитектор, как и я. Они должны тебя выпустить.

Но она устало покачала головой

– Когда отец уехал на юг, мне было всего пять лет, гораздо меньше, чем сейчас Джину. Я мало что понимала тогда, знала лишь, что папа бросил нас с мамой. И жить с тех пор стало еще тяжелее. Когда я выросла, многие мне объясняли, что отец, таким образом, просто сбежал от кровавого режима, но какое, в конце концов, это имело значение? Мать возглавляла пхеньянскую партию, и книги Ким Ир Сена были у нас в доме чем-то вроде Библии… она запрещала мне даже произносить имя отца, даже просто упоминать и вспоминать о нем, и мне все казалось, что он бросил нас из-за того, что мама помешалась на гражданской активности. Я постоянно винила ее в том, что отец ушел. Но почему он оставил здесь меня? Моя повернутая на чучхе мама осталась со мной и отрывала от себя лишний кусок, чтобы накормить меня, а свободолюбивый отец, приверженец либеральных свобод и демократических ценностей, оставил меня здесь голодать. Я не хочу предавать память матери. Поезжайте с Джином туда, где, ты считаешь, ему будет лучше.

– Да что тебе здесь делать? Твоя мать давно в могиле. Ты должна ехать с нами. Подай запрос на командировку…

Но она снова помотала головой.

– Я хочу быть там, где похоронили мою мать. Чужая земля уже не примет меня. Обязательно купи там Джину побольше теплой одежды и следи за его бронхитом, он осенью постоянно обостряется…

Поезд на большую землю отходил уже через неделю – такую короткую неделю, остававшуюся Джину на то, чтобы навсегда проститься с матерью. Самолеты у них не использовались, и Джин не знал – то ли это потому, что другие страны отказывались принимать их воздушные суда, то ли они просто не научились их производить.

Всю неделю отец настойчиво уговаривал мать присоединиться к ним, озвучивая все новые и новые аргументы, а Джин втихомолку твердо решил никуда не уезжать. Она не хотела идти с ними на вокзал, и Джин тогда все не мог понять почему. Никто из них не плакал – все по разным причинам: Джин хотел в последний момент обрадовать мать, отец просто не видел в этом смысла, а мама… наверное, она боялась, что ее слезы заставят их остаться.

Утром дня икс Джина подняли рано утром, заставили надеть самую лучшую одежду, которая только у него была, впрочем, у него и выбора-то особого не было – взять из трех имевшихся в шкафу рубашек наименее грязную и рваную… Когда отец стоял у двери с чемоданом, не сводя глаз с матери, Джин вдруг крикнул:

– Мама, я никуда не еду! Я остаюсь с тобой!

Она резко обернулась к сыну, и в этот самый момент слезы градом потекли по ее лицу.

– Сынок… нет, ты тут не останешься, я этого не допущу, – она прижала его к себе и принялась целовать в макушку.

Джин тоже разрыдался, вцепившись в ее юбку.

– Уходи! – крикнула она мужу со злостью. – Сейчас же забирай его и идите!

– Нет! – вопил Джин, но отец уже отдирал его от матери.

Ребенок пинался, царапался и цеплялся за мать изо всех сил, но двое взрослых людей быстро справились с ослабевшим от слез ребенком, и мать тут же убежала в ванную и заперлась там.

– Уходите! – крикнула она оттуда.

В этот момент лицо Джина обожгло адской болью – отец изо всех сил ударил его. Кровь тут же потоком хлынула из его носа, но отец не обратил на это внимания и потащил его за собой – меньше всего на свете он хотел опоздать на поезд до Владивостока – в те дни Китай еще строго контролировал пассажиропоток из обеих Корей и принимал на границе только тех, кого уже предварительно проверили российские спецслужбы, не совсем пока еще забросившие старые привычные и весьма действенные методы давно казалось бы канувшего в лету КГБ. Прямые поезда до Пекина тоже ходили, но гораздо реже, да и билеты на них обходились в разы дороже.

Всю дорогу Джин почти ничего не соображал – лишь пытался остановить кровь, залившую его лучшую рубашку. Только когда поезд покинул Пхеньян и начал свой путь на север, отец отпустил Джина в туалет привести себя в порядок. Там мальчик рухнул на мокрый и грязный пол и разрыдался.

Дорога до Владивостока заняла почти полтора дня. Поезд шел практически пустым – мало кто из жителей получал разрешение на выезд, поэтому все пассажиры были в основном русскими. Отец не выглядел расстроенным, и Джин не желал с ним общаться, даже поначалу отказывался от еды, но к вечеру сдался и съел несколько галет.

Во Владивостоке после тщательной проверки их под надзором пересадили в поезд до Пекина, и Джин не успел даже мельком познакомиться со страной, которая, волею судеб, и создала их – в чем-то по своему образу и подобию. И Джин так и увез с собой в Китай всю ненависть к незнакомой стране.

– Послушай, – толкнул Комаров Тимура в бок, – тебе не кажется все это странным? Ли все это время находился с нами, на шаг от нас не отходил, а вот Джин уверяет, что он изучил фюзеляж, побывал в кабине, все осмотрел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.