Людмила Колесникова
Вождь семейного племени

Моей дорогой бабушке Александре Семеновне Григорьевой и всем-всем родным посвящается

Дней рождения у меня два. В январе, когда я родилась в Белоруссии у мамы с папой в военном городке. И в августе, когда в 64 года меня вытащили с того света. Причем вопрос «Кто?» (медики или мои близкие), похоже, навсегда остался открытым.

Часть 1. Вождь семейного племени

Глава 1. Второе рождение

То, как мне повезло с семьей, я поняла, когда попала в больницу скорой неотложной помощи, куда в состоянии прострации меня привезли перепуганные муж и дочери. Медики напишут потом в выписке из истории болезни: «Больная жалоб не предъявляет, дезориентирована во времени и пространстве». Для меня это означало: в какой-то миг я вдруг поняла, что уходить совсем не больно и не страшно. Просто на тебя внезапно накатывает жуткая слабость и абсолютное ко всему безразличие, которое липкой пеленой окутывает мозг, выключая сознание и эмоции. И ты перестаешь ощущать себя в этом мире и контролировать простейшие действия. И все становится абсолютно все равно.

Когда мне потом рассказали, как вела себя в приемном отделении больницы, я пришла в ужас: неужели такое стало возможно со мной? Чтобы абсолютно не управлять собой и не отвечать на простейшие вопросы… Причем я до сих пор ничего не помню. Что со мной тогда было, не понял никто. Ни врачи-неврологи самого современного в городе центра экстренной медицины, которые за две недели наблюдений так и не смогли поставить диагноз. Лишь делали предположения: возможно, это редкая форма гипертонического криза, не исключен скрытый инсульт и лекарственное отравление. А может быть, это последствия депрессии (тогда я резко ушла с любимой работы и словно провалилась в пустоту). Ничего не поняли ни медики, ни родные, ни друзья.

Подруга-врач до сих пор спрашивает, вспомнила ли я что-нибудь из происходившего со мной в те тревожные для всех сутки. Убеждает, что рано или поздно непременно должна вспомнить! И удивляется, что я вспомнила лишь отдельные эпизоды, не связанные между собой по месту и времени. Например, то, что в реанимации мне надевали на лицо маску, советуя подышать кислородом. Что я как бы полубрела-полулетела по какому-то узкому каменному коридору, в конце которого на троне вождя древнего племени торжественно восседала в окружении молодых мужчин в военной форме моя давно умершая бабушка. Узнав меня, она медленно и величаво кивнула головой, улыбнулась и распорядилась: «Нет, ей еще рано. Пусть уходит…».

Еще помню, как незнакомый женский голос строго спросил из темноты: «Почему ты не умерла?» Я испугалась и стушевалась, не зная, что ответить. Но отчетливее всего помню, что постоянно просто невыносимо хотелось спать. И я погружалась в незнакомое потустороннее состояние, в котором все было неважно, кроме сна. Потом мне рассказали, так со мной продолжалось больше двух суток. Когда же наконец пришла в себя, то сразу поняла, что нахожусь в реанимации. Мысленно удивилась: «Вот здесь как, оказывается. Теперь буду знать». И принялась рассматривать все вокруг. Слева от меня лежал пожилой мужчина и что-то бормотал в беспамятстве. Переведя глаза на себя, я, к стыду своему, обнаружила, что из одежды на мне были только памперсы. А напротив, у столика с лекарствами, на меня во все глаза глядят молодой парень и девушка.

– Смотри, пришла в себя! – радостно произнес парень и приблизился ко мне. – Вы понимаете, где находитесь?

– Да, в МКДЦ, – гордо отозвалась я, удивившись, какой у меня далекий, слабый, беспомощный и незнакомый голос. (На самом деле попала в центр экстренной медицины.)

С какой искренней детской радостью эти ребята, скорее всего, студенты-старшекурсники медуниверситета, потом хлопотали возле меня! Принесли манную кашу, которую я моментально проглотила, но ее почему-то сразу вырвало фонтаном без предварительной тошноты. Организм словно выбрасывал из себя то, что ему пока не было нужно.

– Не будем ее кормить, – вздохнули мои спасители. – Рано, наверное.

Ребята ловко переложили меня на каталку и куда-то повезли по длинным извилистым белым коридорам. На МРТ мозга, догадалась я, очнувшись в барокамере. Но почему так тихо? Помнится, когда впервые проходила эту процедуру, то удивилась тому, какая она шумная. Из прикрепленных к голове датчиков назойливо звучали громкие незнакомые звуки: то молоточков, то сирены, то свистка, то дятла. Но на этот раз те же самые звуки воспринимались как нечто далекое, очень тихое и совсем не раздражающее.

Окончательно я пришла в себя уже в палате, где с диагнозом «микроинсульт» лежали пять пожилых женщин. Кто-то из дочерей (не могу вспомнить, кто именно) сидел возле моей кровати с таким встревоженным, ко всему готовым лицом и ловил каждое мое движение, что мне стало стыдно за страдания, причиненные своему ребенку. Любовь ко мне дочерей оказалась бесконечной. Только в больнице я поняла, каких детей вырастила.

Младшая дочь дежурила по ночам. Утром бежала в туалетную комнату, наскоро умывалась, перекусывала йогуртом и мчалась на репетицию своего оркестра. В соседней палате дочери нашли короткий пуфик кушетку, на котором ухитрялись спать по очереди по ночам, свернувшись калачиком и просыпаясь от малейшего моего движения. Видя, что меня шатает от слабости, а ноги совсем не слушаются, они мужественно подставляли свои хрупкие плечи. Сажали на кресло-каталку, везли в туалет и на процедуры, кормили, давали лекарства, бежали по первой тревоге за сестрами и нянечками. По утрам помогали мне умыться и помыться, не испытывая отвращения, стыда или брезгливости. Не менее встревоженный муж, кажется, был готов поселиться в нашей палате. А дома плакал от безысходности, рассказывали дети.

Потихоньку приходя в себя, я с ужасом обнаружила, что плохо вижу и понимаю речь. И совсем разучилась посылать SMS (тогда у меня был кнопочный телефон). Последнее расстроило больше всего. Как буду общаться с любимым братом, живущим в другом городе? А когда младшая дочь устроила нам на улице сеанс связи по скайпу и я увидела в его глазах ужас, то приказала себе срочно бросить все силы на свое скорейшее выздоровление. Видимо, благодаря тому, что я буквально купалась в море любви и заботы своих родных, быстро пошла на поправку. Причем значительно быстрее других соседок по палате. Просто однажды утром приказала себе встать и опробовать все тренажеры, которые были установлены в холле для неврологических больных. Сначала потихоньку заставила себя ходить, опираясь на руки дочерей, по стенке и нарисованным в коридоре следам. Велела по нескольку раз в день совершать обход всех тренажеров и заняться восстановлением элементарных бытовых функций. Медсестры и нянечки, удивленно встречая меня за этими полезными занятиями, удивлялись и одобрительно улыбались: «О, мы уже спортсмены!»

Убедившись, что основных бытовых навыков не утратила, я совсем осмелела. Вскоре на лифте спускалась в больничный двор уже одна и часами гуляла вокруг озера. Благо конец августа стоял в то лето жарким, а на озере полным-полно плавало уток, за которыми можно было наблюдать часами. В один прекрасный день я храбро заявила дочерям: «Сегодня ночью дежурить со мной не нужно. Все буду делать сама!»

Как же оказались рады этому мои девчонки! В первый одинокий вечер, конечно, было страшновато: вдруг меня опять накроет приступ слабости, закружится голова и все повторится сначала? Но внушив себе, что все будет хорошо, я потихоньку поплелась в ванную принять душ. А когда у меня получилось, остро поняла, как же хочу домой! Моя кровать стояла у окна, из которого я наблюдала за кусочком жизни нашего большого города. Страдая больничной бессонницей, видела, как рано утром к остановке спешит первый троллейбус. А глубокой ночью бежит одинокий прохожий. Больше всего в те мучительные часы, проведенные без сна, я вспоминала о бабушке, которую считала своим ангелом-хранителем и прародительницей нашего рода. Думала о том, что раз осталась жива, то непременно должна оставить память о ней своим детям и внукам. А также о моей семье, детстве и самых родных давно ушедших людях. Иначе с моим уходом оборвется важная часть семейной истории. И мои дети и внуки никогда не узнают о людях, которые дали мне жизнь, воспитали, закалили характер. Сделали такой, какая я есть: не сгибающейся перед жизненными ветрами и чрезвычайно любящей этот мир.

Глава 2. Баба Саня

Главной в нашей семье считалась бабушка по материнской линии Александра Семеновна, баба Саня, она же Шура. Она родилась в начале прошлого века, в 1905 году, вынесла все его тяготы, прожив долгие 90 лет испытаний. Она была сердцем и мозгом нашей немаленькой семьи. Сильная, невероятно трудолюбивая и работоспособная, с отличным чувством юмора, она повелевала всеми и вся в наших двух домах, несмотря на то, что за ее плечами была лишь сельская церковно-приходская школа. В своем, где жила с дедушкой и непутевым сыном Николаем. И в доме дочери, где жили мои родители. После того как в 1954 году отца-фронтовика комиссовали из армии по состоянию здоровья, они приехали к родителям матери в пригородный поселок под Тамбовом. По приказу бабушки дедушка-каменщик быстро возвел для молодой семьи на конце их земельного участка скромный шлакобетонный дом. Наши дома разделял большой фруктовый сад с дорожкой посередине. На ней прошло наше детство. По ней мы с братом бегали от бабушки до дома по сто раз за день.

Баба Саня покинула этот мир ровно в 90 лет жарким июльским полднем. В тот день она подошла к окну и вдруг почувствовала себя плохо. Прошептала: «Чтой-то мне так плохо?» Попросила внука довести ее до кровати, которая в последнее время не застилась, и глубоко вздохнула в последний раз. «Обширный инфаркт. Острая сердечная недостаточность», – сказано в свидетельстве о ее смерти.

Когда прибежали за моей мамой, единственной дочерью бабушки, которую тоже почему-то назвали Александрой (бабушка величала ее Шуревной), бабы Сани не стало. За то, что не застала ее живой, мама корила потом себя всю жизнь: «Она ушла и ничего мне не приказала…».

Бабушку я обожала за стальной несгибаемый характер и мудрость. Умение делать все на свете и смешить нас с братом так, как это не умел делать никто. Она обладала уникальным чувством юмора: видела смешное на каждом шагу. А еще я любила ее за то, что она всегда оказывалась права. В стратегических семейных вопросах никто в семье не смел ей перечить, кроме разве что бестолкового сына. Но о нем позже.

…Мне седьмой год. Канун Пасхи. Солнечный, светлый, благоухающий всеми цветущими растениями майский день. Из дома бабушки до умопомрачения вкусно пахнет ванилью. С раннего утра она печет куличи в небольших алюминиевых кастрюльках, которые подчиняются только ей. В них кулич поднимается до нужной высоты, исходит пахучими аппетитными дырочками и изюмом. Не подгорает, а после осторожных постукиваний ловко выпрыгивает из своей формы. И к восторгу внуков, становится главным блюдом и украшением пасхального стола. После освящения их в церкви бабушкины куличи мы могли есть в невероятном количестве и никогда не наедались ими.

Сегодня Чистая суббота. Яйца сварены вкрутую и покрашены луковой шелухой за день до этого, в Чистый четверг. Сейчас они аппетитной блестящей горкой золотятся на большом блюде. Когда кулич остынет, бабушка водрузит его в центр и аккуратно обложит крашеными яйцами. Я замираю и не могу отвести глаз от волшебной красоты.

– Скоро пойдем с тобой в церкву куличи святить! – торжественно объявляет бабушка.

Пулей мчусь к маме по дорожке. У нее сегодня генеральная уборка. Моет после зимы окна и стирает шторы. Развешивает их в саду на длинной бельевой веревке, а попутно готовит обед. Но почему-то не печет куличи и яиц не красит.

– Мам, можно я с бабушкой в церковь пойду? – робко спрашиваю, зная, какой получу ответ.

Моя мама, завуч местной школы, делает вид, что не слышит. Хожу за ней хвостом, без устали повторяя:

– Ну можно?

Реакция та же: молчание. Приходится прибегнуть к тяжелой артиллерии: начинаю хныкать и тереть глаза. Но у мамы приступ глухоты и слепоты. Она меня не слышит и не видит.

Но вот на пороге появляется бабушка. Нарядная, с просветленным взором, благоухающая куличом. На ней лучшая праздничная шерстяная коричневая кофта, тщательно отглаженная кашемировая черная юбка. На голове белоснежный, аккуратно подсиненный платок, повязанный замысловатым способом под подбородком так, как покрывались донские казачки. В руках у бабушки тоже белоснежный, только марлевый, аккуратный узелок. В нем на плоской тарелке высится башенкой кулич с сахарной головой. Он со всех сторон обложен крашеными яйцами. Узелок мастерски завязан сверху, чтобы, не дай бог, не помялся кулич или не разбилось яйцо.

– Ты, девка, вот что, – голосом, не терпящим возражений, обращается бабушка к маме. – Обряди мне малую в церкву. Вымой ее, надень самое лучшее. Пойдем с ней куличи святить.

В ответ мама еще яростнее начинает работать тряпкой.

– Не притворяйся, знаю, что слышишь. Обряжай, говорю, дите! – в голосе бабушки начинают звучать металлические нотки.

Мама наконец прерывает молчание.

– Что ты творишь? Зачем меня опять подводишь? – взрывается она. – Какая церковь? Я же в школе атеизм преподаю! Если учителя и ученики увидят на службе мою дочь, меня же снимут с работы. Ты этого хочешь?

Мама не преувеличивает: в 60-х годах прошлого столетия таких случаев было сколько угодно. Страна залечивала послевоенные раны и активно строила социализм без веры. Церковь отделили от государства, которое после Октябрьской революции провозгласило религию опиумом для народа. Храмы разрушили и позакрывали. А в оставшиеся осмеливались ходить лишь старики да религиозные фанатики.

– Остынь! Не сымут тебя с работы, не пужай. Кому ты нужна? – миролюбиво увещевала маму бабушка. – Обряжай, говорю, мою внуку.

Всю жизнь бабушка звала меня внукой, первой внукой или деткой, но только не внучкой.

– У меня муж – член партии! – продолжала отбиваться мама. – Его попросят положить на стол партбилет, если узнают, что дочь ходит в церковь и соблюдает религиозные обряды.

– Нихто ни про что не узнает! – не сдавалась бабушка. – Дети за родителев не ответчики.

В этом месте я решила поддержать бабушку радикальным средством. Взвыла и начала истерить, время от времени переводя дух и повторяя:

– Хочу идти с бабушкой! Хочу с бабушкой… У-у-у…

– Вот до чего дете довели своим атеизмом! – сурово произнесла бабушка. – Обувайся, детка, пойдешь так, немытая и в домашнем.

Мама сдается:

– Ну куда ты ее поведешь в таком виде?

И вот меня уже моют в глубоком эмалированном тазу с крапинками. Затем обряжают в новое фланелевое платье с крупными синими цветами и красиво повязывают большой белый бант. Он продержался на моей голове недолго. Когда, сияя от счастья и ощущения победы над мамой, я гордо шагала рядом с бабушкой по дороге в церковь, она вытащила из кармана своей необъятной праздничной юбки невесомый белый батистовый платочек и торжественно повязала им мою голову. Я стала похожа на матрешку, чем привела бабушку в восторг.

– В церкву с непокрытой головой не ходят, – пояснила она.

Уже давным-давно я сама бабушка (с легкой руки старшей дочери стала ей в 40 лет). Но до сих пор стоит у меня перед глазами сияющий пасхальный круг из десятков советских бабушек с внуками, неизменно возникавший в канун Пасхи у входа в маленькую кладбищенскую церковь. Перед ними на земле аккуратно разложены узелки с разнообразными куличами – шедеврами местных кулинарок, и крашенные во все цвета радуги яйца. Появляется батюшка в просторной рясе. Обходит священный круг, кропя святой водой наши пасхальные атрибуты… Помню запах кадила и охватившее чувство восторга, благолепия и необычности всего происходившего.

Благодаря моей и всех других бабушек в годы безверия России удалось сохранить в народе веру в Бога. Выстоять и вернуть людей в храмы. Бабушки прятали у себя в домах иконы и церковную утварь. Тайком читали Библию. Ходили за тридевять земель в единственную действующую в округе «церкву». Потихоньку крестили внуков, учили их молитвам. Проникновенно и искренне, так, как могли только они, рассказывали о «Боженьке и его Матери Царице Небесной, которая всегда нам помогает».

Пасхальный круг из детства я вспоминаю каждую Великую субботу. То, как с замиранием сердца стояла в нем рядом с истово крестившейся бабушкой и робко складывала свои пальцы в три перста, стараясь делать все правильно, как она учила. Это были самые яркие и счастливые моменты раннего детства.

На Рождество бабушка учила меня первой молитве. Плохо понимая смысл старославянских слов, я добросовестно зубрила текст. И по совету бабушки ходила с этой молитвой к пожилым соседкам и ее младшей сестре славить Христа. Женщины ставили меня в передний угол под иконостас, где я вытягивалась в струнку от важности момента и выпаливала текст. За это получала где денежку, где сладкий пирожок, где яблоко и бежала к бабушке.

– Деньги прибери, – деловито учила хозяйственная бабушка, подавая мне кошку-копилку. – Это тебе на аменины. А яблочки сгрызи.

Как же я благодарна теперь бабушке за то, что она передала мне веру в Бога! «С ним, дочка, легче жить эту тяжелую жизнь», – приговаривала она. В самые трудные минуты я встаю теперь на колени перед своим скромным импровизированным иконостасом и прошу Царицу Небесную пожалеть и помочь моей семье. А потом горячо благодарю за то, что она меня услышала. В том, что Матерь Божья меня слышит, я не сомневалась и убеждалась сотни раз.

Глава 3. Очередь

Когда продали бабушкин дом, мама принесла ее иконостас. Две старинные иконы с изображением Спасителя и Матери Божьей с младенцем повесила в правом, самом светлом, углу своей комнаты. Но я никогда не видела, чтобы мама, как бабушка, стояла на коленях перед образами и молилась. Или ходила в церковь. Или читала старенькую засаленную любимую бабушкину Библию. Видимо, воспитание в духе атеизма одержало победу над мамой. Она не признавала и не хотела никаких религиозных обрядов.

В этом я убедилась, когда на 87-м году жизни мы отпевали маму в кладбищенской церкви. Воспоминание о ее последнем дне на земле больно ранят мне душу. Скорбный день пришелся на великий праздник Крещения. Покойников в тот день хоронили на том кладбище больше десяти. Сначала я не поняла, почему мы так долго сидим в катафалке. И вздрогнула, услышав почти армейскую команду: «Строго по одному – заноси!»

Двери все столпившихся у церкви «газелей»-катафалков разом распахнулись. Сотрудники похоронных агентств и родственники – кто быстрым шагом, а кто бегом – устремились в церковь с гробами на руках. Кто-то кого-то задел. Кто-то поразился количеству покойников и зарыдал: «Хороним, как расстрелянных юнкеров в революцию». В церкви гробы поставили в два ряда так тесно, что пожилой священник с тонким и умным лицом с трудом между ними мог пройти. Чтобы никого не забыть и всех помянуть, ему пришлось держать перед глазами список ушедших. И осаживать толпу родственников усопших сзади, теснившихся при виде такой картины.

«Прости нас, мама, – мысленно просила я. – Вся твоя жизнь прошла в очередях и ожидании светлого будущего. И даже в последний путь пришлось встать в очередь. Знаю, что ты этого не хотела…». Картина коллективного отпевания напоминала фильм ужасов. Ни до него, ни после не приходилось участвовать в подобном.

В пандемию в мир иной ушла и любимая мамина двоюродная сестра, которую тоже звали Шурой. Ее отпевали в той же церкви и тоже среди десятков других покойников. Но никто уже их количеству не удивлялся. Ковид приучил нас к смирению и покорности.

Глава 4. Испытание

Где она родилась, бабушка не знала. Помнила только, что на шестом годку они с папаней и беременной маманей (так она всегда звала своих родителей) долго шли куда-то по степи с Дона с коровой и овцами. И пришли наконец в деревню Чернавку Бондарского района Тамбовской губернии, где потом прошли ее детство и юность. Я всегда удивлялась: откуда у бабушки с дедушкой кубанский диалект? Почему они одеваются не так, как местные? И когда увидела герасимовский фильм «Тихий Дон», поняла, что именно так говорили мои бабушка с дедушкой и их родственники. Они так же, как шолоховские персонажи, казаки или малороссияне из южных областей, гэкали. Твердые глаголы произносили с мягким знаком на конце. Вместо «любит», например, говорили «любить». И пользовались донским лексиконом: гутарить (говорить), самотыга (торопыга), махотка (кувшин), катух (сарай), кочет (петух)…

Женщины, как донские казачки, покрывали голову платком по-особенному. Называли его полушалком. А в холода носили блестящие плюшевые жакеты до колен.

Бабушка была не только центром нашей небольшой семейной вселенной, но и всех своих многочисленных родных. Ее отец, мой прадед дед Семен, летом жил в той самой деревне Чернавке. А на зиму перебирался к своей старшей дочери Саньке.

Последний теплый день октября. Я сижу на пороге маленькой бабушкиной веранды и играю с кошкой. В конце дорожки появляется знакомая высокая кряжистая мужская фигура. Несмотря на осень, на дедушке Семене зимний ватник и валенки с галошами. (Надел на себя, чтобы не тащить зимнюю одежду.) В руках узелок, где лежат Библия и кирпич хлеба на дорогу. Дед Семен – высоченный и широченный голубоглазый мужик, про каких говорят: косая сажень в плечах. Он очень похож на Льва Толстого. У него окладистая русая борода и огромные руки, мозолистые, разбитые тяжелой деревенской работой. Моя детская ладошка в них терялась.

Женился великан Семен на маленькой хрупкой черноглазой и болезненной прабабушке Анне с восточным скуластым типом лица.

– Рядом с нашей деревней мордва жила. Скорее всего, маманя была мордовочкой, – размышляла бабушка.

Прабабушка Анна рожала почти каждый год. Но судьба так распоряжалась, что мальчики умирали либо при родах, либо в младенчестве. Выживали только девочки, которых в семье росло четыре. Бабушка Саня старшая. На ее долю приходилась вся тяжелая работа в доме и поле. Она нянчила по очереди всех своих сестренок. А потом устраивала их жизнь. Мама сестер умерла рано. Старшая заменила мать младшим. В итоге все сестры ехали к старшей. И всех она привечала и поддерживала, помогая мудрым советом и делом. Сначала сестер. Потом племянников. Учиться ей было некогда. Бабушкины университеты – три класса деревенской церковноприходской школы. Она читала по складам, нараспев. А вот считала и вела домашнее хозяйство отменно. Самым светлым воспоминанием бабушки о детстве было ее участие в церковном хоре.

– Я стояла на клиросе и пела дискантом, вот так, – начинала молитву бабушка.

И я удивлялась тому, какой высокий, чистый, а главное, молодой у нее голос в 60-то лет! А когда однажды мы оказались с ней в бане, поразилась ее молодому с прекрасной кожей телу. Оно было, как на картинах Рубенса, пышное и розовое.

– Да я ж работала всю жизнь как вол! – смеялась бабушка. – А труд он кровь и старость разгоняет.

Замуж бабушку выдали в 17 лет. Согласия у молодых тогда никто не спрашивал. Все за них решали родители. Жениху, моему будущему дедушке Илье, было 18 лет. Он приходился семье бабушки дальним родственником из соседней деревни. Оказался у них по воле трагических событий. В его крепкой мужицкой семье наоборот росли одни сыновья. Для трех старших родители уже присмотрели невест и собирались женить. Но для того, чтобы отделить парня, нужно было купить ему коня. Купили трех, всем трем братьям. Лошади и оказались причиной того, что семья дедушки попала в разряд кулаков. Их раскулачили и выслали в Сибирь, где семья сгинула по дороге. И как потом дедушка ни пытался найти своих родных, их следы затерялись. Вспоминая о них, он всегда плакал.

Дедушка был последним сыном в семье. В момент раскулачивания 17-летнего перепуганного мальчишку спрятали у себя родители бабушки. А затем поменяли парню фамилию и женили на старшей дочери. И хотя до свадьбы молодые едва знали друг друга, они прожили в мире и согласии более 70 лет. Хороший муж и дочь (моя мама) оказались главной удачей в судьбе бабушки. В остальном ей довелось хлебнуть столько горя, что хватило бы на несколько жизней.

Когда в 30-е годы на Тамбовщине разразился жестокий голод, дедушка решил уехать на заработки в Москву. Пустить там корни и вызвать семью, в которой к тому времени родилось уже трое детей – два сына и дочка. Столица нашей Родины в те годы мощно строилась. Работящий и прилежный деревенский парень пришелся ко двору на стройке. Он быстро освоил профессию каменщика и научился класть кирпичи. Получил работу и комнату в бараке для семейных. В наспех сколоченных бараках бок о бок жили сотни семей со всей России-матушки. Лимитчиков, как потом назвали переселенцев из провинции.

В барак и приехала бабушка с двумя старшими детьми, на время оставив младшего, двухлетнего, матери в деревне. Бабушка в деталях вспоминала, как ехала с ребятишками в битком набитом поезде. Какое лечь на полку – сесть место бы найти! Кое-как заняли одно местечко для детей, втиснула их, уложив валетом. А сама всю ночь простояла рядом.

Едва обжились на новом месте, бабушка устроилась на фабрику мороженого, а дети пошли в школу, как одна за другой случились две беды. Сначала погиб старший сын… В тот роковой июльский день родители были на работе. А дети – дома, как многие тогда в летние каникулы. В обед соседские мальчишки позвали старшего сына бабушки играть в футбол. Жара стояла страшная, но ребятню это не остановило. Несколько часов подряд они продолжали гонять мяч… И вдруг остолбенели, увидев, что Федор упал как подкошенный, глубоко вздохнул и затих… «Забегался на футболе. Остановилось сердце», – по сто раз будет рассказывать мне бабушка, вспоминая, как сломя голову неслась она домой после работы. И увидела на постели бездыханное тело одиннадцатилетнего сына…

Придя в себя после похорон, она поехала в деревню за младшим сыном. Жестокая судьба! Двухлетний младшенький подхватил в дороге малярию, бушевавшую тогда в южных городах России. (Бабушка называла болезнь лихоманкой.)

– Три дня лихоманка его, сердечного, трепала. На четвертый, когда малый совсем ослаб, я упросила отца найти за деньги детского доктора. Он пришел, осмотрел пацаненка. Покачал головой, спросил, почему так поздно позвали, выписал хинин. И денег не взял. А к вечеру моя кровинушка затих и вытянулся.

Черно-белая фотография детских похорон стоит перед моими глазами. На ней на редкость красивый пухленький мальчик в белой рубашке и темных коротких штанишках словно спит в крохотном гробу. И держит в ручках букетик белых восковых цветов. Бабушка бережно хранила это фото (все, что осталось от маленького сына), подолгу рассматривала его, вспоминая подробности невосполнимой утраты.

– Как я тогда жива осталась, не знаю, – причитала она. – В один год похоронить двух сынов… Приехать в Москву с тремя детьми, а остаться с одной Шуревной… Я стала как безумная. Вся почернела, потеряла сон. Ночми, бывало, выйду во двор барака, зажму рот, чтобы никого не тревожить, и вою как собака. И бьюсь головой об стену.

Она проклинала Москву, голод, эту жизнь. И не знала, как жить дальше.

Глава 5. Тиран-красавец

Дедушка как мог поддерживал жену. Он-то и предложил ей родить еще одного, четвертого ребенка: «Может, мы тех забудем…». Но когда бабушка пришла к гинекологу, пожилая доктор, узнав о ее трагедии, покачала головой:

– Я бы не советовала оставлять ребенка. Вы еще в состоянии сильного стресса, нервная система в напряжении. Вам бы нервы подлечить, прийти в себя. И решиться на следующего ребенка не раньше, чем через год. У малыша могут быть проблемы с психикой.

Бабушка врача не послушала. За всю свою жизнь не сделавшая ни одного аборта, она считала детоубийство в утробе матери великим грехом. В итоге вскоре в семье появился третий сын Николай – младенец идеальный физически: крупный, невероятно красивый. Но проблемы с психикой появились у него с первых месяцев. Николай стал жестоким испытанием, если не проклятием родителей. Не раз бабушка вспоминала потом слова пожилой докторши… Малыш постоянно плакал и практически не спал по ночам. Редко улыбался. У него, кажется, было всегда плохое настроение. Уже в яслях мальчишка никого не слушался, бил детей и постоянно куда-то убегал. Однажды летом родители искали его до утра. В неполные три года он забрел на пустырь и сидел в канаве с водой.

– Никакие слова и уговоры до него не доходили! – с горечью вспоминала бабушка. – Он все мерил на свой аршин и никого не слушал. Шуревна от него криком кричала. Что он с ней вытворял, уму непостижимо!

Скорее всего, у дяди была серьезная душевная болезнь. Возможно, скрытая форма шизофрении. Фортели, которые он выкидывал, выходили за рамки здравого смысла. Он не мог пройти спокойно мимо дворовых собак. Всю жизнь, даже в 60 лет, вешал их на заборах за ошейник. И при этом дико хохотал. Жестоко расправлялся с кошками. Ловил, а потом мучил или морил голодом птиц, наблюдая за тем, как они умирают. Садистские наклонности перешли и на детей. В садике и школе он бил и издевался над слабыми, постоянно их в чем-то подозревая. Родителям показать бы сына детскому психиатру, но кто в простых семьях знал об их существовании?

Самое парадоксальное, что, наделив дядю характером тирана, природа одарила его редкой мужской красотой. Крепкий коренастый шатен чуть выше среднего роста с пронзительными ярко-голубыми глазами с подросткового возраста стал предметом воздыхания девушек. Причем первых красавиц в округе.

Перед армией у него случился бурный роман с одной из них – яркой и пышной красавицей Раисой, о которой вздыхали все местные парни. Бабушка рассказывала, что, забеременев, Рая пришла к ней и призналась: она очень любит Николая и хотела бы выйти за него замуж. Родители с радостью согласились. Но Николай поднял возлюбленную на смех и ушел в армию. Рае пришлось сделать аборт. В результате она стала бездетной и прокляла дядю. Бабушка считала, все несчастья, которые потом свалились на голову ее бестолкового сына, случились из-за того женского проклятия.

– Если бы были живы два моих первых сына, разве я решилась бы родить это чудо! – причитала бабушка в горькие свои минуты.

Свою мать он мучил ежедневно и изощренно, словно отыгрываясь на ней за незадавшуюся жизнь. Какой поток брани обрушивался на ее голову! Каких только несчастий он не сулил! Бабушка все мужественно сносила, лишь приговаривая: «А то чо же! Мать тебя выносила, родила, вырастила, а ты ее теперь проклинаешь».

В армию Николая призвали на Тихоокеанский флот во Владивосток. Здоровье-то у парня богатырское. Во флоте служили тогда три года. Но этот срок оказался для дяди неподъемным. Домой полетели жалобные письма о тяжелой участи матроса на корабле. Отслужив с грехом пополам год, дядя по совету бывалых наглотался гвоздей. Получил прободение желудка, которое вылилось в незаживающую язву, и был комиссован. В матросской форме, которая удивительно шла ему: бескозырке, тельняшке и бушлате – он победно вернулся домой, где принялся куролесить с новой силой. Оказался замешанным в групповой драке в городском парке и сел на три года в колонию.

Бабушка безропотно выносила все удары судьбы, связанные с ее непутевым горячо любимым сыном. Переживала, как он выживет в колонии со своей язвой. Каждый лишний рубль откладывала на передачи. И постоянно ездила к нему в колонию. Помню, как нагружала себя тяжелыми мешками с продуктами. И отправлялась в неблизкий путь.

– Дети – мучители, – нараспев произносила она, вернувшись смертельно усталой. – Но кто им поможет, кроме матери.

Дядя этого не оценил и никогда не ценил. Он отсидел от звонка до звонка. А потом до конца бабушкиных дней продолжал ее мучить. Крыл матом, проклинал как заклятого врага. Она же, будто не слыша его бранных слов, делилась с ним последним куском и не садилась за стол, пока тарелку щей не относили на половину дома ее непутевого сына. Всякий раз спрашивала: «А Коле налили?»

Я старалась с дядюшкой не общаться. Но однажды он удивил меня открытием того, что, оказывается, не все в жизни черное или белое. И люди не бывают только плохими или только хорошими. В них поровну того и другого. В пятом классе, в 12 лет, я начала ходить в музыкальную школу. От дома до нее было не близко. Сначала предстояло дойти до автобусной остановки через колхозное поле, что раскинулось напротив нашей улицы. Потом сесть на автобус, который ездил в час по чайной ложке. И добраться на нем до города. Однажды в начале сентября я возвращалась одна после занятий. Не успела пройти и половину поля с подсолнухами, которые вытянулись в тот год выше маминого роста, как налетела гроза. Над головой загромыхало. А молнии принялись полосовать небо так, что я полетела по дорожке изо всех сил. Одна из них ударила рядом и ослепила. Стебель подсолнечника упал к моим ногам как скошенный. Мне казалось, что молния пытается настичь меня, и испытала дикий ужас! Потом по мне больно замолотил град. А затем ливанул такой дождь, что на мне не осталось ни одной сухой нитки. Подбегаю наконец к дому, стучу изо всех сил. Никто не открывает. Из последних сил бегу к бабушке. Их с дедом тоже нет. Дома один Николай. Смотрит на меня, мокрую и дрожавшую от испуга и холода, и я впервые вижу в его холодных глазах сочувствие.

– Давай-ка быстрее в дом! – миролюбиво скомандовал он.

Потом принес большое махровое полотенце. Велел снять мокрую одежду и завернуться в него. А сам с ключом побежал по дорожке за моими сухими вещами. Когда я переоделась, он не издевательски, как обычно, а душевно расспросил, на каком инструменте я играю и кем собираюсь стать. А потом неожиданно произнес:

– А я вот на баяне хотел играть! Но не срослось. Забрили меня, – и захохотал своим диким смехом, который я так не любила.

Своих родителей Николай пережил ровно на год. Как многие предсказывали, просто не смог жить без них. После очередного запоя умер от остановки сердца. Похоронили Николая рядом с бабушкой, его беззаветно любившей мамой.

Глава 6. Экономист

Когда началась война, дедушка строил в Москве корпуса авиационного завода. Вместе с другими рабочими он получил бронь и был эвакуирован со всем оборудованием в Казань. Там в чистом поле в рекордные сроки предстояло возвести аналог столичного авиационного завода и запустить его действие. Бабушка с детьми осталась в Москве. Обживала недавно полученную семьей новенькую коммуналку.

– Но начались такие бомбежки, а потом голод, что мы убежали к мамане с папаней в деревню, – вспоминала она.

В деревне их спасли две кормилицы: корова и земля. Летом и осенью люди кормились тем, что выращивали на полях и огородах. Зимой пытались выжить на одной картошке с молоком. Труднее всего и человеку, и скотине было весной. Едва дотягивали до первой травы. В рот шло все, что едва наклевывалось из земли. Ели одуванчики, мать-и-мачеху, лебеду, подорожник… Сильно болели, слабели порой так, что ветер качал, но в войну продержались.

В конце ее бабушка неожиданно получила от соседки по московскому бараку письмо. Она уехала вместе с авиазаводом в Казань и сообщала, что ее тихий и невозмутимый отец (так бабушка всю жизнь называла мужа) завел себе вторую жену. С того дня в бабушку словно бес вселился! Оставив детей родителям, она рванула в Казань. Деда застала на «месте преступления» и учинила ему такой скандал, о котором он помнил до конца своих дней.

– Мне будто кровь в голову ударила, – делилась бабушка. – Ничего не соображала.

Характер гордых и своенравных казачек проявился в ней в тот момент с безудержной неуемной силой. Никогда не поднимавшая ни на кого руку, бабушка так оттаскала соперницу за волосы. Коварного изменника без промедления увезла в деревню. А там еще долго как с цепи сорвалась. Ругала деда почем зря так, что было слышно на всю улицу. Мол, я тут с детьми, на поле как вол ишачила. А он шуры-муры в городе развел! Обиду от жгучей ревности она топила в работе, не уступая по силе молодым мужчинам.

Как же неистово бабушка работала! Не припомню, чтобы она праздно сидела по вечерам с соседками. Всегда была в делах. А умела она, кажется, все: топить русскую капризную печь, готовить, убирать, прясть, вязать, шить. Ухаживать за огородом, скотиной и пчелами. Правильно хранить овощи и фрукты. И конечно, растить нас, трех ее внуков. Выжив в результате естественного отбора, она словно получила недюжинную крестьянскую силу братьев, умерших в младенчестве.

Когда они с дедушкой строили дом, бабушка подрядилась к нему подсобницей. Поднимала немыслимые тяжести. Сколько же земли, камней и шлака она перетаскала! А еще кормила и обихаживала свою немаленькую семью и следила за садом-огородом. Когда вырыли фундамент для будущего дома, весь грунт – не меньше тонны, она вывезла одна. Привязала к старому корыту веревку и с утра до ночи возила в нем землю на огород.

Как же искренне она радовалась, когда их с дедушкой дом – шлакобетонный, просторный и светлый, был наконец отстроен. И осенью они «взошли» в него. Тогда на радостях бабушка напекла гору своих знаменитых блинцов – тоненьких блинчиков невероятной красоты и вкусноты. Их следовало макать в теплое растопленное масло с сахаром. Бабушка угощала ими на радостях всех родных и соседей.

Официально она работала раз в жизни – в Москве на фабрике мороженого. А дальше считалась дедушкиным иждивенцем, получив в итоге минимальную пенсию. Но это не мешало ей грамотно вести домашнее хозяйство. Это был еще тот экономист! Занять денег до получки к ней регулярно наведывались не только мама, но и соседки.

На огороде у бабушки царил идеальный порядок. Не пропадало ни одно яблоко или картофелина. Упавшие фрукты, падалицу, она летом неутомимо резала, сушила на жарком солнце, а в дождливые дни – на чердаке. Привычная летняя картина: бабушка в фартуке с ножом в руке сидит перед кучей яблок и груш. Аккуратно режет и чистит их. Потом раскладывает на листе фанеры под жарким солнцем. Фрукты тут же атакуют кучи насекомых и бабочек. А мы с братом обожаем наблюдать, какие невероятные особи слетались сюда на будущий компот! Несколько раз видели знаменитую бабочку «мертвая голова», разновидностей же махаонов не счесть.

Зимой из высушенных фруктов варили вкусный компот – бабушка называла его узваром. Яблоневый сад у нее считался лучшим в поселке. Сорта редкие, один штрейфлинг чего стоил! Хранили отборные крупные яблоки в сухом подвале, бережно перекладывая каждое пергаментной бумагой. Зимой, когда они поднимались в цене, бабушка аккуратно складывала их в два ведра. Клала на плечи коромысло. И шла торговать на рынок.

Торговля приносила неплохую прибыль. Кроме яблок, бабушка –  бизнесвумен, как бы сейчас сказали, искусно вязала и продавала пуховые платки. Для этого разводила пуховых коз. Шапки тогда женщины носили зимой редко, предпочитая пушистые и теплые пуховые шали.

Эпизод из детства. Мы с мамой идем по торговым рыночным рядам и вдруг видим знакомую фигуру. Бабушка, надев сверху своего неизменного черного плюшевого жакета сразу несколько пуховых платков, белых и серых, мышиного цвета, величаво вышагивает по рынку, покрикивая: «А кому платки пуховые, теплые, как печка, самовязанные!»

Если в нашем городе торговля платками шла плохо, они с сестрой отправлялись на рынок в соседний райцентр. Вставали с петухами и шли пешком за 30 километров. У них это называлось сходить в Рассказово. С собой в дорогу брали обычно полбуханки хлеба и бутылку воды. Возвращались за полночь. Но уже рано утром обе работали на огороде.

На выручку от продажи платков бабушка купила любимому Коле престижный в те годы мотоцикл «Урал». Розового цвета, с коляской, он стоял у них в узком гараже, являя собой символ семейного благополучия. С появлением этого средства передвижения дядя на время даже пить перестал. Все газовал на мотоцикле по местным дорогам. Однажды – невиданная щедрость! – прокатил в коляске до пригородного леса и меня. Помню захватывающее ощущение бешеной скорости и свежего ветра. Сосны до неба. И дядю в редком настроении радости и эйфории.

Небольшие суммы на день рождения с платков и яблок перепадали и нам с братом. Их бабушка приносила ближе к ночи, крадучись: «Схороните и никому не сказывайте. Ну как Николаша прознает, ругаться будет».

Бабушка не боялась ничего, кроме гнева любимого сына на пустом месте.

Глава 7. Собаки

В 50-х годах прошлого века женщинам, которые работали, давали оплачиваемый послеродовый отпуск по уходу за новорожденным младенцем на… полтора месяца. Дальше, мать кормящая, как знаешь! Большинство женщин увольнялись, пополняя огромную армию советских домохозяек. Другие пытались выкармливать своего грудничка между домом и работой. Государство облагодетельствовало кормящую мать тем, что в течение рабочего дня ей предоставлялось время на кормление младенца. Эксперимент обычно заканчивался первой серьезной болезнью мамы или младенца.

Из-за этого молодые женщины в те годы практические не работали. Сидели дома и растили детей до школы. С яслями и садиками была напряженка. В нашем поселке, например, был только один детский садик. Тем, кому удавалось устроить в них ребятишек, искренне завидовали. Практически у всех моих подружек матери не работали. Но кого-то, особенно тех, кто получил высшее образование, жалели и выручали бабушки.

Когда в 1957 году у меня родился братик, мама решилась на умный компромисс. Перешла из местной дневной школы, где она преподавала историю и географию, директором вечерней школы рабочей молодежи. В ней тогда училась молодежь, которая в годы войны не успела получить среднее образование и теперь села за парты. После работы 25 – 35-летние и даже более старшие спешили к шести вечера в школу. Уроки шли до десяти часов с выходными в среду, субботу и воскресенье.

В итоге мама целый день была с нами. Растила и кормила грудью братика, а вечером спешила на занятия. Ей на смену приходила бабушка. Как сейчас помню ее, степенно вышагивавшую к нам по саду в фартуке, который служил авоськой. В нем бабушка каждый вечер приносила нам гостинцы: яблоки, леденцы на палочке, пряники или конфеты, первые огурцы, помидоры с огорода и груши из сада.

Мама сцеживала для братика грудное молоко в бутылочку с соской. И на всякий случай разводила пополам с водой еще и коровье, взятое у соседки от проверенной буренки. Думаю, если бы братик был неспокойным, бабушка вряд ли согласилась подменять маму. Но он принадлежал к редкому числу младенцев, которые, вдоволь насосавшись молока из бутылочки, мог спокойно спать до утра в своей кроватке. Зато меня, которой шел в то время шестой год, до прихода мамы с работы нужно было непременно развлекать.

– Дочка! Ляжись спать, – умоляла бабушка, у которой давно слипались глаза от усталости.

– Нет! Давай играть, – трясла я ее.

Любимым бабушкиным занятием было рисование жеребцов в яблоках. Выходящие из-под бабушкиного карандаша серые летящие кони в яблоках были как один длинноногими, легкими, с развевающейся по ветру гривой. Они уносились куда-то в неведомую даль в самое небо. Видимо, это были табуны знаменитых орловских рысаков, которые поразили бабушку в детстве в донских степях. Нарисовав очередного жеребца, она подолгу его рассматривала и о чем-то думала с улыбкой на лице.

Моим же любимым занятием было плести косу у засыпавшей бабушки. Я усаживала ее в мягкое старинное кресло. А сама вставала на маленькую скамеечку позади спинки. Распускала полуседые жидкие бабушкины волосы, подолгу расчесывая их гребнем. А потом училась заплетать, вплетая разноцветные ленточки и делая бантики, и вновь расплетала. От столь приятных манипуляций с волосами на голове бабушка мгновенно засыпала. Я трясла ее за плечи и строго приказывала:

– Ба, не спи!

– А я и не сплю, – бормотала сонная бабушка.

Потом умоляюще просила:

– Дочка, ну ляжись спать!

Так продолжалось до прихода мамы. Но однажды бабушка не смогла заснуть. Сидела в своем кресле и постоянно к чему-то тревожно прислушивалась. В конце концов она крикнула мне: «За малым гляди!», велев смотреть за братом, спавшим в кроватке. А она, мол, рысью сбегает к калитке своего дома и посмотрит, все ли в порядке с мамой. Туда обычно приходила мама после вечерних занятий, которые порой заканчивались в 11 вечера.

Я захныкала, что одной страшно. Тогда бабушка наскоро одела нас. Братика завернула в ватное одеяло, взяла на руки, и я потрусила за ними. Вечернюю тишину сотрясал громкий и злобный лай собак. Ближе к полуночи многие спускали с цепи дворовых псов. И тогда ходить по улице становилось небезопасно. Бабушка понеслась вперед с криком: «Беги за мной!» Когда я, запыхавшись, подбежала к калитке, увидела картину, которая потом запечатлелась в памяти на всю жизнь. Свора собак терзала маму! Она лежала ничком на земле, закрыв руками голову, и всхлипывала. Я дико закричала…

– Не кричи! – сурово оборвала бабушка.

Она вручила мне братика, под тяжестью которого я присела. А сама схватила огромную жердь и принялась охаживать ей обнаглевших псов. Визг, вой, мамины рыдания… Из дома в майке и трусах выбежал дедушка. Он обычно крепко спал и ничего не слышал. Ему досталось за это – бабушка в сердцах высказала все, что о нем думала. Маму подняли, обняли, успокоили, осмотрели. К счастью, собаки порвали на ней длинное толстое пальто и покусали только руки. Лицо мама догадалась закрыть воротником. Боясь напугать нас, она старалась не плакать.

В ту ночь я впервые не могла уснуть. И стала панически бояться собак. Никогда не забуду страшных укусов на маминых руках. То, как их лечили и как долго они заживали. Вылечившись, мама стала ходить в вечернюю школу с длинной палкой с пикой на конце, которую ей смастерил дедушка. Он или папа, если не работал во вторую смену, теперь по очереди встречали ее с занятий на поселковой улице.

Как бабушка выдерживала такой режим – днем круговерть по дому, саду и огороду, а вечером до поздней ночи дежурство с внуками, сказать трудно. Но она никогда не жаловалась на усталость, почти не болела и всегда была в форме. И хотя уходила от нас порой в первом часу ночи, в пять утра неизменно была на ногах. Давала курам корм (курям, на ее языке), выгоняла на луг пуховых коз, дававших шерсть для платков, носков и варежек. Ими бабушка обвязывала все наше большое семейство. Каждую свободную минуту садилась за деревянную прялку из своего приданого, энергично работала ногой и пряла бесконечную пряжу, из которой вязала уникальные теплые вещи. Прялку никогда не убирала. Она стояла на почетном месте их комнаты.

Одна из ее шерстяных белых шалей оказалась в моем приданом. Зимой я заворачивала в нее новорожденных дочек, а потом и внуков. Принесешь, бывало, кроху с прогулки, развернешь, а он горяченький! Как же мне было жаль, когда однажды летом обнаружилось, что бабушкин подарок съела моль. Памятная для меня шаль рассыпалась как мука. Ничто не вечно под луной…

Глава 8. Трудоголик

Бабушкин козий бизнес вносил существенную лепту в семейный бюджет. Он оказался ощутимой прибавкой к дедушкиной зарплате каменщика. Три козы с добрейшими мордами и небольшими рогами помогли отстроить новый дом и купить в него обстановку (так называли тогда мебель). А дяде – престижный в те времена мотоцикл с коляской «Урал». Вязала бабушка мастерски. Спицы в ее руках летали как заведенные. Из-под ее рук в один вечер выходили теплые носки, варежки, шарфы. Их она обычно поздней осенью торжественно вручала нам. И вещи согревали нас потом всю зиму.

Однажды бабушка посадила меня на скамеечку. Вручила две спицы и заявила, что пора учиться вязанию и мне. Показав, как набирать петли, она проворно заработала ими, предлагая сделать то же самое и мне. Но я никак не могла понять, куда продевать петлю и как ее закреплять. Рвала пряжу и психовала. А потом впала в ступор. Бабушка глядела на меня с искренним удивлением. Показала еще раз и еще. Результат тот же. Техника вязания мне не давалась.

– Дочка, ты глупая, что ли? – мягко произнесла бабушка с ударением на последний слог. – Меня маманя в пять лет выучила. Вяжу до сей поры. А ты и в десять годков в толк не возьмешь.

Промаявшись со мной несколько мастер-классов, она в конце концов махнула на обучение рукой. Не дано, так не дано…

Зато вышивку на пяльцах тонкими цветными нитками мулине на сером или белом холсте я очень полюбила и освоила очень быстро. Затаив дыхание, часами любовалась аккуратными мотками самых разных цветов. Бабушка складывала их в старинную зеленую шкатулку и прибирала в надежное место. О! Это было настоящее богатство! Я быстро научилась вышивать крестиком и гладью. Училась не оставлять узелков и концов ниток. Ловко вдевала нитку в маленькое ушко и часами вышивала яркие узоры или райских птиц на полотенцах, дорожках и подушках-думочках. Мое рукоделие бабушке очень нравилось.

В сарайчике рядом с домом держали кур. Весной дедушка с бабушкой никогда не брали цыплят на птицеферме, а выращивали молодняк из тех яиц, которые несли их дородные хохлатки. Выбор яиц для будущего потомства напоминал священный ритуал. Бабушка приносила в фартуке аккуратную горку яиц. Дед торжественно брал каждое по одному и смотрел на свет.

– Это крупное, петушок будет, – объявлял он. – Отложим на яичницу, много петухов нам ни к чему. А вот это с остреньким носиком, небольшое, стало быть, курочка.

По традиции под наседку клали 33 яйца. Именно столько птица в состоянии прогреть своим теплом, объясняли мне. С учетом того, что какие-то яйца наседка раздавит. В других куриная жизнь прервется на стадии зародыша, в сухом остатке покрытых нежным желтым пушком чиликающих цыплят к весне получали штук 25 – 27. Невероятно, но факт! Благодаря дедушкину отбору петушков среди выводка оказывалось не более двух-трех. Остальные курочки.

Сидела наседка на яйцах в темном месте ровно три недели – 21 день. Мамаша она была невероятно заботливая. Слезала с яиц лишь поклевать зерна да попить. Худела и облезала за это время страшно, но потомство на свет воспроизводила исправно. К концу третьей недели то на одном, то на другом яйце показывалась сначала крохотная дырочка, а потом прозрачный носик. Бабушка всегда этому моменту радовалась. Вела меня посмотреть на чудо рождения новых птичьих жизней.

– Слухай, дочка, как тукают. Хотят из яичков вылезти, – подносила она к моему уху то одно, то другое яйцо.

И я слышала тихое: тук-тук. Как мне не хотелось, в руки яйцо не давали. Велели говорить здесь шепотом. Строго-настрого запрещали брать яйца с вылупляющимися птенцами. А тем более убирать с них скорлупу. Пока она сама не упадет с крохотного мокрого уродливого тельца цыпленка. Всех цыплят, освободившихся от скорлупы самостоятельно, бабушка сажала в коробку на теплую грелку и прикрывала чистым полотенцем. Вскоре оттуда доносилось дружное чиликанье.

Когда синие мокрые уродцы превращались в золотистые комочки, мы с братом приходили в неописуемый восторг. Часами не отходили от коробки с цыплятами. Без конца заглядывали под полотенце и норовили посадить цыплят на ладонь, чем очень сердили бабушку.

– Затискаете! – покрикивала она. – Дайте подрасти, все ваши будут.

Мы росли вместе с домашней живностью. Следили за тем, как цыплята смешно покрываются перьями. Как у них отрастают сначала хвостики, потом крылья, а затем гребешки. Как петушки начинают пробовать голос – хрипло и потешно кукарекать. Мы охраняли цыплят от заклятых врагов – кошек, которые шныряли повсюду и охотились на них.

Однажды в последний момент схватили соседскую кошку с цыпленком в зубах. Когда с превеликим трудом разжали ее мертвую хватку, к нашим ногам упал бездыханный окровавленный цыпленок. Его тонкая шейка лишилась перьев и была вся в крови. Мы побежали с бедолагой к бабушке.

– Этот не жилец, – взглянув на жертву кошки, произнесла она. – Помрет.

Но цыпленок не помер. Мы положили его в коробку из-под обуви и принялись по очереди ухаживать. Меняли на шее повязки. Кормили и поили цыпленка с рук яйцами вкрутую. И выходили! Только вот перья у нее на шее, а это оказалась курочка, больше не выросли. Мы назвали курочку Голошейкой. Когда рана зажила, выпустили ее обратно в клетку с цыплятами-подростками. И поняли, что поступили неосмотрительно. Не только дети, но и птицы издеваются над непохожими на себя.

Голая шея нашего цыпленка сразу привлекла внимание сородичей. Они принялись ее дружно расклевывать. И мгновенно расклевали до крови. Пришлось забрать Голошейку обратно и снова оказывать первую помощь. И пока птица не превратилась во взрослую курицу и смогла постоять за себя, мы не выпускали ее в стаю. В итоге Голошейка стала абсолютно ручной. Откликалась на кличку. Встречала нас после школы. Завидев на дорожке, неслась нам навстречу, радостно кудахтая и хлопая крыльями. А позже стала нести нам яйца. В холода она втягивала свою голую шею. И прожила у нас довольно долго.

Бабушкина трепетная любовь ко всему живому передалась и нам с братом. Нехитрую бабушкину истину «Все живое должно жить» я повторяла своим детям, а теперь внукам. Подолгу рассказываю им, как рано утром бабушка выгоняла своих пуховых коз на луг. Самую старшую из них привязывала на длинной веревке к колышку. А младшие никогда от нее не отходили. В козлином семействе царил суровый матриархат. Если рождался козлик, он был обречен на жаркое или суп. Из приплода оставляли только козочек. Их ценили за шерсть (пух) и за то, что можно было легко продать и обменять, например, на гуся или утку. У козликов же шерсть была жесткая, ни на что не годная.

Козликов было безумно жалко. Я любила гладить и трогать их рожки, набухающие на глупом лбу. Играла с козлятами и угощала их яблоками и капустой. Часами наблюдала за тем, как уморительно они бодались друг с другом. Как взрослые козлы разбегались, а потом сходились и неслись друг на друга, нагнув лбы. Умоляла бабушку не резать моих любимцев. Но она не слышала моих просьб…

Колхозы советских времен с их огромными полями и покосившимися неухоженными фермами бабушка, мягко говоря, не любила. Коллективные хозяйства она считала издевательством над животными, которые мучились там на привязи по колено в собственных испражнениях.

– Эх, дочка! – с горечью рассуждала она. – Как там скотина-то мучается. Когда колхозов не было, каждый хозяин свою коровку или лошадку в тепле и чистоте держал. Как к родной относился. В лютые морозы стельных коров, а тем паче телят домой приводили или делали в сенцах закуток, чтобы они не замерзли и не заболели. Накрывали шерстяной попоной, поили теплыми помоями. А на фермах тех однажды я увидала, как в морозы теляты к стене боками примерзают. Эх, нерачители!

Нерачителями бабушка называла всех, кто не умел вести хозяйство. В их число под горячую руку попадала порой и моя мама.

Лето. Каникулы. Отец рано утром ушел на работу в первую смену. Мы с мамой и братом сладко спим. Просыпаемся все сразу от громкого стука в окно.

– Ты погляди, чего они удумали! Солнце давным-давно на дворе, а она спит. Дела стоят. Вода в бочку не налита. Помидоры не подвязаны, а она прохлаждается! – эта бабушкина гневная тирада, конечно же, адресована маме.

– Нерачители! – продолжает бушевать за окном бабушка. – Обувку на ночь и ту забыли в сенцы занести. Вон дождик как намочил.

Мама вскакивает. Открывает бабушке дверь. Начинает оправдываться, как маленькая девочка. Бабушку она слушается и боится всю жизнь. И перечить ей не смеет. Мама унаследовала дедушкин спокойный характер. Она была такая же немногословная и мудрая, как он. Беспрекословно отдала бразды семейного правления бабушке и никогда за них не воевала. Лидерские качества мамы проявились на любимой работе. Педагог от бога, она еще совсем молодой стала директором вечерней, а затем завучем в дневной школе. Рулила там педагогами и учениками, пропадала с утра до ночи, зная, что семья и дом в надежных бабушкиных руках.

Глава 9. Отец

Моего отца бабушка откровенно недолюбливала. Между ними сразу установились классические отношения тещи и зятя. Она считала, что он не достоин ее кроткой, тихой и образованной Шуревны. Мол, свалился в семью как снег на голову без кола, без двора! А главное, без должного уважения к старшим. (Теща называла зятя нервным психом.) Он же считал бабушку необразованной деревенщиной, посмеивался над ее церковно-приходской школой, истовой религиозностью и чуждым для него говором.

Маму с отцом познакомила его сестра Мария. В послевоенные годы они учились в одной институтской группе. А папа, ветеран войны Иван Васильевич Колесников, прошедший молодым офицером с боями с 1941 по 1945 год фронтовой путь от Воронежа до Венгрии и Чехословакии, служил в конце 40-х годов в Белоруссии, в городе Бобруйске. Там после войны стояли наши войска, которые постепенно сокращали, а контингент демобилизовали. Однажды на лекции сестра отца показала маме фото очень красивого молодого офицера с гладко зачесанными назад волосами по моде тех лет.

– Смотри, какой у меня брат! Неженатый… Скоро приедет в отпуск. Придешь знакомиться?

Мамино сердце дрогнуло. Обмирая от собственной смелости, она, робкая по натуре, пошла в гости к одногруппнице. В жизни молодой военный оказался еще привлекательнее, чем на фото. Почувствовав друг к другу взаимную симпатию, молодые люди начали переписываться. В домашнем семейном альбоме хранится масса пожелтевших черно-белых фото отца в военной форме с неизменным орлиным взором, видимо, устремленным в светлое коммунистическое будущее. Отец любил витиевато подписывать фото. Самой простой подписью было: «На вечную память моей любимой Шурочке от верного друга Вани». Или: «Пусть эти мертвые черты напомнят тебе живой облик мой». В конце он обязательно ставил свою длинную замысловатую подпись. И непременно – число и дату. Отец был человеком истинно военным: дисциплинированным, аккуратным и пунктуальным. И очень любил армию.

– Свататься жених приехал зимой с одним чемоданчиком, – рассказывала мне бабушка, когда я повзрослела. – Морозы стояли лютые. Мы ходим в тулупах и валенках. А он прибыл в шинельке, хромовых сапогах и брюках галифе. Видно, замерз сильно. Попросил разрешения не разуваться. Ходит по дому, громко стучит каблуками, согреться пытается. Меня сразу стал называть мамашей. Мол, вы, мамаша, не возражаете, если мы с вашей Шурой поженимся и уедем ко мне в часть?

Как это не возражаю, говорю. Письма – это одно. А узнать человека – совсем другое. Тут время нужно. Я своего согласия не даю. Знать тебя не знаю, мил человек, из каких краев ты свалился на нашу голову. Опять же спросила, а что ты за душой имеешь, окромя своего чемоданчика да военной части. Он в ответ лишь усмехнулся: «Добро да хозяйство, мамаша, дело наживное. Главное, мы с Шурой любим друг друга».

Не лежала у меня к нему душа. Не хотела, видит бог, отдавать я за него свою Шуревну! Так ей и сказала. А моя тихоня вдруг как раскричится: «Ты что, мама, хочешь, чтобы я в девках на всю жизнь осталась? После войны кругом одни вдовы да старые девы. Парней на войне поубивало. За кого замуж-то идти? Я летом пединститут заканчиваю. По распределению меня могут в тьмутаракань загнать…» И ну в слезы. Прямо вся ими умылась.

Бабушка оторопела и сдалась. Достала с образов икону Владимирской Божьей Матери, которая перешла к ней по наследству от ее бабушки. Ей благословляли молодых на благочестивую семейную жизнь и благочестивое деторождение. Собрала скромную свадьбу. И, смахивая слезы и мучаясь от тревожных предчувствий, снарядила дочь в Белоруссию.

Прожили там родители три года. Обзавелись скромной комнаткой. Принесли меня из роддома. А когда мама пошла работать, взяли мне няню, простую деревенскую девушку. Только жизнь молодой семьи начала налаживаться, как отца вдруг комиссовали из-за тяжелой контузии и отправили на все четыре стороны на гражданку. Сказать, что он сильно обиделся на государство за то, что его использовали для защиты Родины, а потом выкинули, – значит не сказать ничего. От такого удара судьбы он потом не оправился всю жизнь. И проклинал судьбу.

– В армию меня призвали с первых дней войны со второго курса техникума, – посвящал меня отец в подробности своей жизни. – Война забрала молодость и самые лучшие годы жизни. А тяжелейшая контузия отняла здоровье. Но вместо того чтобы подлечить, меня выбросили на улицу.

Спустя десятилетия после войны бывших фронтовиков Второй мировой стали осыпать наградами и почестями. Давать квартиры и солидные пенсии. Хоронить за счет государства на аллее ветеранов и ставить бесплатные памятники. А в далеком 1955 году вчерашнему молодому офицеру-фронтовику выпала одна дорога – ехать с маленьким ребенком к суровой теще. Отец был родом из многодетной семьи. Предпоследний из девяти детей. К братьям и сестрам не поедешь – у них свои семьи. Они сами после войны едва стояли на ногах. Пришлось просить у тещи разрешения построить дом на ее участке. И начать жизнь с чистого листа.

Сейчас я понимаю, что отец, скорее всего, страдал тем самым типичным военным синдромом, который искалечил жизнь миллионам советских фронтовиков. Отцовский характер и его постоянные перепады настроения невозможно описать! Нервный, взрывной, желчный, истеричный, вечно всем недовольный, он не давал покоя ни себе, ни окружающим. Скандалы и конфликты устраивал на ровном месте, по пустяковому поводу. Постоянно балансировал от эйфории и безудержного веселья до приступов необъяснимой ярости. Если отец не был на работе, то в доме постоянно стоял его крик. Мы с братом всегда делали не то и не так. Помню, как его до белого каления доводили вещи, которые мы не успевали убрать.

– Опять разбросали свое обмундирование! – гремел отец на весь дом.

Он никому не давал жить спокойно. Всех изводил мелкими придирками и постоянными замечаниями. И беспрерывно болел. Кажется, война не только лишила его возможности владеть собой, но и иммунитета. Он постоянно нырял из гриппа в кишечную инфекцию, из обострения радикулита в проблемы с печенью… Война отняла у отца не только здоровье, но и веру в будущее. Мама предлагала ему окончить техникум экстерном и помочь с учебой. Для фронтовиков в те годы в вузах и техникумах были большие льготы. Но он не согласился. Дескать, поздно. Мне семью нужно кормить, а не на студенческой скамье сидеть.

Отец устроился простым рабочим на местный вагоноремонтный завод. Всю жизнь потом проклинал свою профессию токаря за трехсменку и нечеловеческие условия труда: вечные сквозняки и мазут. Но перейти в другое место почему-то не решался.

Я не могла понять, как один человек может быть таким разным! В отце жили две диаметрально противоположные личности. Первая превращала жизнь близких в кошмар. Вторая, наоборот, нежно заботилась о них. Отец умел и любил делать всю домашнюю, даже самую тяжелую, работу. Его поленница являлась примером аккуратности: полено к поленцу. Уголь был аккуратно наколот (дом долго отапливали печкой). Огород вскопан и аккуратно засажен. Когда мама не успевала сготовить обед, а отец был во вторую смену, он с удовольствием принимался варить щи и жарить картошку на керосинке. Готовил не торопясь, с любовью, часами. Нехитрые блюда получались невероятно вкусными, лучше, чем у мамы. Варить щи отец научил и меня. А еще мастерски штопать носки. Он отличался экономностью и бережливостью. Вещи носил годами и бережно ухаживал за ними, передав такую черту, как экономность, и мне.

Каждой зимой под окнами нашего маленького дома он сооружал в палисаднике небольшую ледяную горку. Делал ее со ступеньками, на ночь аккуратно поливал водой, а потом подметал от снега. В итоге горка получалась словно хрустальная! Вся ребятня с нашей улицы паслась на ней с утра до вечера. Бабушка называла нас беззагонной скотиной, когда мы часами в обледенелых штанах и пальто бесконечно скатывались с папиной горки на кусках фанеры или картонке, забывая о еде и сне.

Лет в пять отец поставил меня на лыжи. Купил на рынке два шаблона, приделал к ним самодельные кожаные крепления. Протоптал на поле что-то наподобие лыжни. И показал, как нужно ходить на лыжах. Это занятие мне сразу очень понравилось. Помню себя в короткой беличьей шубке, радостно пролагающую свою первую в жизни лыжню. Еще помню, как отец со слезами на глазах рассказывал, как они на фронте совершили лыжный марш-бросок. И снег окрашивался вокруг алыми брызгами крови, когда кого-то из солдат убивало…

Когда появилась «Книга Памяти» и родные фронтовиков начали с ее помощью узнавать о подвигах своих солдат, я наконец поняла, за что отец получил свой орден Красной Звезды. Однажды летом племянник прислал мне на мобильник фронтовой путь младшего лейтенанта Ивана Колесникова… 20 лет отроду. С бьющимся сердцем я начала изучать его и поняла, что о военном прошлом отца не знаю ничего! Как многие фронтовики, он не любил рассказывать о войне – начинали душить рыдания. А тут из ветхого пожелтевшего приказа о награждении вдруг с удивлением узнала, что двадцатилетний лейтенант без потерь провел пополнение из Воронежской области по территории Львовщины, не раз попадал в засаду, вел бои, но не потерял ни одного новобранца. За это и был удостоен высокой престижной награды…

Мама признавалась, еще в Белоруссии она поняла, что зря не послушалась бабушку, не захотевшую отдавать ее замуж за брата однокурсницы. Но сначала было стыдно признаваться перед родителями в своей ошибке. Потом родилась я. И мама приказала себе терпеть в надежде, что стерпится-слюбится. Ведь хороших сторон у мужа больше, убеждала она себя. Но на гражданке жизнь с отцом вообще вошла в штопор. Супруги перестали понимать друг друга и постоянно ссорились. В местном отделе образования мама взяла направление на работу в далекую сельскую школу одного из райцентров.

– Решила никому ничего не говорить. Забрать тебя и уехать куда глаза глядят, – делилась она со мной. – Но тут вдруг поняла, что беременна вторым ребенком.

Родительская жизнь-испытание продолжилась еще 30 лет. Вплоть до внезапной смерти отца в 61 год…

На улице у меня с малых лет была роль заводилы, негласного лидера. Я вечно что-то придумывала и предлагала. То ставила для родителей концерт местных детских талантов. То уводила малышню на железную дорогу, на линию, как у нас говорили, смотреть на поезда. А то выдумывала, что огород с картошкой соседки тети Лизы – джунгли.

Однажды в августе мы ватагой прибежали туда и стали собирать со зреющих картофельных кустов зеленые шарики – такие появляются на месте цветов. Когда это дело надоело, кто-то предложил:

– А давайте посмотрим, какая картошка выросла?

Начали азартно подрывать кусты руками. Картофелины были маленькие, величиной со сливу.

– А может, на тех кустах больше?

Наше огородное вредительство остановил истошный крик соседки:

– Ты погляди, что эти сорванцы удумали! Пол-огорода картошки мне перепахали! Ну, это я так не оставлю. Щас доложу вашим родителям. Пусть они вам всыпят по первое число!

Нас сдуло с огорода как ветром и разбросало по домам. Сижу себе тихонько за книжкой и вдруг вижу – тетя Маня??? с кустом картошки в руках направляется к отцу. О чем они разговаривали, я не слышала. Помню только, что отец в сердцах крикнул:

– Убью эту заводилу паршивку!

Я пулей вылетела из дома. Описала круг по бабушкиному двору. И шмыгнула в узкое отверстие в большой поленнице, известное лишь мне одной. Там было тесно и пыльно, но надежно. Никто не найдет! Сколько времени я там просидела, не помню. Сначала вся дрожала от страха, представляя, что будет, если отец меня найдет. И… убьет. Чем? Пыталась представить это и холодела от ужаса. А потом, видимо, уснула. Проснулась от бабушкиного плача. И от того, что в моем укрытии стоит беспросветная тьма, о которой говорят: хоть глаз выколи.

– Доченька, отзовись! Родненькая, где ты? – причитала бабушка, заглядывая во все углы сарая и двора и даже в уборную.

Я бросилась ей навстречу:

– Бабушка! Папа убьет меня! Мы у тети Лизы??? картошку подкопали…

Те бабушкины счастливые объятия я помню всю жизнь. И то, как ночевала на жестком бабушкином сундуке. И как поздно ночью стучался отец, а я замирала от ужаса.

– Она у меня заночует, – спокойно и твердо отвечала ему бабушка. – Иди охолонь. Утро вечера мудренее. Совсем запугал девку. Дрожмя вся дрожит.

Отца я боялась. Мечтала поскорее вырасти и покинуть родной дом. Не любила, когда он был дома. Особенно в отпуске. Хорошо, если уезжал в санаторий для ветеранов войны или в другой город к старшим сестрам. Но если оставался дома, то превращал нашу жизнь в ад. Он был из тех, кто рано понял, с партаппаратом в СССР что-то явно неладно. И когда я заканчивала школу и готовилась поступать в вуз, он неожиданно спросил:

– Если положу свой партбилет, то это сильно навредит тебе?

Помню, как я тогда испугалась. Умоляла отца не делать этого. Ведь страна жила по заветам Ильича. И уверенно шла к коммунизму под руководством любимой партии. Он послушал меня. В институт я поступила. Начала строить карьеру. А потом поняла, как прав был отец в своем желании выйти из КПСС.

Глава 10. Возвращение

Беда подкралась к бабушке неожиданно. Когда ей исполнилось 60, на подбородке вдруг вылезла странная болячка-бородавка, которая постоянно кровила и не хотела заживать. После долгих и бесполезных усилий справиться с ней всевозможными домашними средствами бабушке пришлось идти в больницу. А этого она не любила больше всего.

Вскоре среди родных поползли тревожные слухи: у бабушки рак, болячку велено срочно вырезать. Помню, какой непривычно грустной и усталой возвращалась моя любимая бабушка после операции. Побледневшая, с пластырем на месте болячки и с тоской в глазах. А главное, упавшая духом, что было абсолютно не характерно для нее, оптимистки и труженицы, которая считала, что за работой все пройдет и забудется.

– Отжила я, видно, дочка, свое! – вздохнула она. – Бог призывает меня к себе. Болячка та – полбеды. Беда – шишки у меня в груди нашли.

Их было велено облучать «пушкой». Бабушка начала аккуратно ходить к онкологам на сеансы лучевой терапии. И вдруг резко почувствовала себя хуже: слабость, сонливость, упадок сил.

– Совсем мочи нет, – причитала она, поясняя свое непривычное состояние, когда утром у нее вдруг не оказывалось сил покормить кур. – Духтора меня не лечат, а калечат, раз мне не лучше, а хуже.

Вскоре, к всеобщему ужасу родных, она спокойно и мужественно объявила о своем решении на «пушку» больше не ходить.

– Сколько проживу, столько проживу, – твердо заявила она.

Отлежалась на своем диване недельку. Как она говорила, повалялась. И мало-помалу начала возвращаться к своим привычным и бесконечным домашним делам. Шишки в груди разрастались. Мало этого, они появились и в икрах. «Накось, пощупай!» – демонстрировала их всем бабушка.

Мы были в ужасе. Однако вскоре начали удивляться тому, что на общее самочувствие эти разрастания не влияли. А потом будто законсервировались или закапсулировались. Мы глядели на жуткое вторжение в тело бабушки кого-то ужасного и постороннего, ожидая трагического исхода. Жили в напряжении, внушая больной, что нельзя столь беспечно относиться к своему здоровью.

Но прошел год, второй… Бабушка по-прежнему, как конь, трудилась (по ее выражению, ломила) в огороде и саду. Ухаживала за курами и фруктовыми деревьями, а поздней осенью и зимой торговала на рынке отборной антоновкой. Потихоньку про ее шишки, которые никуда не делись, окончательно изуродовав бабушкино тело, все забыли. О них время от времени лишь напоминали приглашения на профосмотр к онкологам. Но их бабушка откровенно игнорировала.

– Раз я в первый год не померла, стало быть, не помру еще долго. Мой час не пришел, – гордо заявляла она.

На ноги бабушки было страшно смотреть. Они все изошли шишками.  Но, видимо, это была какая-то доброкачественная опухоль, раз после ее появления бабушка благополучно прожила больше 30 лет. За эти годы она успела вырастить еще двух внуков. Собрать мне приданое и отправить замуж в Казань. А собирать мне приданое баба с дедом начали лет в 12.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.