Эрнест Ролле
Разбойник Кадрус

I
Где дятлы поют странными голосами

В окрестностях Фонтенебло, близ ущелий Франшара, лес принимает дикий, странный характер; там местоположение перерезано вулканическими потрясениями. Там находятся глубокие бездны и огромные гранитные глыбы; это хаос, над которым возвышаются скалы, нависшие как бы чудом над пропастями. Смотря на них, можно принять их за гигантских сфинксов, стерегущих фантастический пейзаж.

Этот уголок французской земли имеет алжирский характер; он перерезан повсюду оврагами; скалы имеют тут теплый, красноватый колорит, как будто набросанный грубыми поцелуями африканского солнца. На бесплодной почве расстилается пурпуровый вереск, перемешанный с можжевельником с темными листьями, который придает этой пустыне вид брошенного кладбища. На дороге, едва проложенной, торчат остроконечные вершины скал, которые можно принять за черепа гигантов, побелевшие от времени.

Это Франшарское ущелье уединенно; только одни туристы пробегают его безмолвно, глубоко пораженные его свирепым видом; таинственный, неопределенный, но сильный страх овладевает вами в присутствии этих ущелий, так странно расположенных, что они ни к чему не ведут и не дают доступ никуда.

Такова рамка первой сцены нашей драмы, происходящей в 1804 г.

Был вечер в конце лета, одна из тех минут, когда воздух неподвижен и, предвещая грозу, сохраняет едкий запах сосен, когда из жгучего песка в ущелья доносятся удушливые испарения. У этих тяжелых вечеров бывают безмолвные закаты солнца, во время которых запоздалые иссохшие листья на ветвях чуть колеблются от редкого и теплого дуновения воздуха. Это был час, когда хищные лесные звери приготовляются к ночной охоте.

Голос рыбного орла один нарушал угрюмую тишину, приветствуя своим зловещим криком приближение сумерек и угрожающей грозы. Однако, несмотря на эти неприятные признаки, два всадника со стороны Фонтенебло показались на горизонте. Силуэт их отделялся черно и резко на красном грунте горизонта. Они ехали молча и копыта их лошадей глухо ударялись о движущийся песок дурно проложенной дороги. В такой час присутствие этих двух человек в этом мрачном месте, так мало посещаемом в то время, трудно было объяснить. Наверно их не привлекало; бедное гостеприимство, которое могла им обещать жалкая гостиница, синеватый дым которой виднелся сквозь деревья, спокойно поднимаясь кверху. Наверно они не торопились, потому что лошади их шли шагом, выбирая по своей воле между многочисленными параллельными тропинками, проложенными чрез вереск. Впрочем, они медленно подвигались к жалкой гостинице, но хозяева, по-видимому, не управляли ими.

Однако; не смотря на их наружное равнодушие к дороге, эти два человека время от времени бросали вокруг себя вопросительные взгляды; внимание их к малейшему шуму доказывало, что они не без цели и прогуливались не без причины. Чего искали они? Что могли они надеяться найти в этой пустыне? Они как будто мысленно осматривали каждый куст, каждый пригорок и не видели ничего, ничего кроме неподвижности. Их внимательный слух ловил только безмолвие.

– Ну? – вдруг сказал один всадник, как будто спрашивая своего товарища и остановившись на развилке двух дорог.

– Я ничего не видал, ничего не слыхал, – отвечал другой: – однако мы должны быть на хороших следах.

– Мы должны?… Стало быть, ты не совсем уверен?

Всадник нахмурил брови.

– Поедем, – сказал другой.

Засунув оба пальца в рот, он закричал как испуганный и улетающий дятел. Вдали ему ответил тот же крик.

– Хорошо, – сказал первый всадник: – но когда так, зачем же никто не является?

– Сейчас узнаешь, – сказал другой, сжав бока лошади своими большими, угловатыми ногами. Бедное животное заржало от боли и тотчас послышался крик дрозда. Оба путешественника с живостью стали осматриваться во все стороны.

– Будьте внимательны! – сказал один: – нас предупреждают, что кто-то едет по одной дороге с нами; поедем, но потихоньку, пропустим этого путешественника.

Точно будто в этот вечер все необыкновенное должно было происходить у Франшарских ущелий. Едва лишь последний крик дрозда пронесся по вереску, другой всадник показался налево, выехав из покрытой тропинки. Судя по его наружности; это, должно быть, был богатый мещанин; Вероятно, зная эту местность, каким образом отважился он пуститься в такой час в место; пользовавшееся такой дурной славой? Вероятно, беспокойству следовало приписать удары хлыстом, которыми он наделял свою лошадь. При криках дятла и дрозда добрый мещанин остановился на минуту.

– Дрозд в этот час! – заворчал он сквозь зубы: – деревьев здесь нет, а крик дятла…. Тут что-то неладно!…

После этого монолога он осмотрелся вокруг. Тогда только он приметил двух всадников. При виде их он сделал нерешительное движение. Но так как вдали позади них виднелся дым гостиницы, это придало ему мужество; он храбро пустился в путь. Лошадь, не смотря на то, что хозяин подстрекал ее, ехала рысью. Как медленно ни ехала она, она скоро догнала незнакомцев. Мирный гражданин расположен был отвесить им самый любезный поклон, во слова замерли у него на губах, а рука остановилась на полдороге. Он невольно задрожал.

Однако в обоих этих всадниках не было ничего, что могло бы возбудить такой испуг. Костюм их был вполне обычен в Фонтенебло; это был костюм императорских охотников. Ничего не могло быть естественнее, что эти два охотника по прихоти или по случайности отделились от охоты. Однако, несмотря на все доводы, какими успокаивал себя добрый гражданин, он невольно дрожал. Он не мог отвести глаз от этих двух незнакомцев.

У одного был длинный нос, такой длинный, будто он составлял клюв хищной птицы, с острым и выдающимся подбородком. Между этим носом и подбородком, так сказать, не было губ, а лишь огромный, насмешливый и жестокий рот.

Другой незнакомец, мрачный и угрюмый, скрывал свои черты под широкими полями шляпы. Он должен был быть молод, судя по его изящному стану. Его самоуверенные движения, резкие слова говорили, что он имел привычку получать повиновение при малейшем знаке. Этот последний, очевидно, должен был быть головой, придумывающей, приказывающей и обсуждающей. У обоих на боку висели длинные ножи в кожаных ножнах. Оружие это было необходимо для их охотничьего костюма; однако, глаза мирного путешественника не могли оторваться от него. Это потому, что оба ножа в своих украшениях представляли оригинальный рисунок, придававший им что-то зловещее. Это были действительно охотничьи ножи, но ножи необыкновенные, не похожие ни на какие другие. Нож молодого человека был неимоверно богат и на нем были вырезаны символические буквы, может быть, масонские знаки. Может быть, также это была кабалистическая фраза, имевшая смысл только для одних посвященных.

С одной стороны виднелась фигурка из массивного золота с головой, окруженной венцом, опиравшаяся на крест и держащая папскую тиару и корону с лилиями. С другой стороны был изображен старик с полумесяцем в руке в тюрбане и в восточном костюме. Вместо пьедестала этим двум фигуркам служили змеи и таинственные буквы.

Полумесяц и крест в одном узоре! Христианство и ислам подавали друг другу руку!! Какое значение дать подобной эмблеме?

Хотя менее богатая рукоятка ножа другого всадника была не менее странная – она состояла из огромного куска слоновой кости – но кусок этот был так тонко вырезан, что искусство прибавило значительную ценность к её существенной стоимости. Соколиная охота особого рода была представлена на этой рукоятке, которая сама представляла эту жестокую птицу с распущенными крыльями, вырывавшую глаза у упавшей газели. Очевидно, эти странные рукоятки имели смысл.

Путешественник, как бы побуждённый предчувствием при виде этих незнакомцев и их загадочного оружия, проехал мимо них так скоро, как только могла его лошадь – и исчез около гостиницы, о которой мы говорили.

II
Как опасно посылать своего слугу в соседний трактир

Побуждаемый безотчетною боязнью, путешественник быстро доехал до дверей гостиницы. При звуке копыт его лошади на скалистой дороге из гостиницы вышел человек и поспешил помочь этому неожиданному путешественнику сойти с лошади. Редко трактирщик видел других посетителей, кроме туристов, которым подавал молоко и вино, а иногда закуску.

– Как! – сказал он: – Это вы, господин Лонгэ?… По какому случаю? В такое время в Франшаре!…

Тот не отвечал ему – приезжий поспешил войти в гостиницу, не поручая даже своей лошади – трактирщик продолжал:

– Но что такое с вами?.. У вас такой странный вид… Разве не надо задать овса вашей лошадке? Вы ничего не говорите, чтобы отвести ее в конюшню?..

Видя бесполезность всех своих вопросов, трактирщик настаивал:

– Верно, вы потеряли что-нибудь, поэтому у вас такое мрачное лицо?

– Нет, – ответил наконец путешественник: – но встретить людей с таким странным видом, как встретил я, все равно, что наткнуться на виселицу.

– Людей с подозрительной наружностью?

– И да, и нет…

– Как же это?..

– У них на боку висели ножи такой странной формы, что я невольно дрожу, когда подумаю о них.

– О, как же вы испугались такой безделицы! Разве все эти знатные господа в замке не носят за поясом охотничьи ножи? Ведь император привез нам кучу людей просто в бесстыдных костюмах. Я сам видел человека с престранным ножом, с загнутым лезвием, как наши косы; рукоятка и ножны были до того покрыты бриллиантами, что блестели словно солнце.

Путешественник не слушал, он продолжал свою мысль.

– Скажите, дядя Фрион – спросил он трактирщика, опускаясь на одну из скамеек, стоявших параллельно у большого стола, перерезавшего кухню надвое: – Скажите мне, какая погода будет завтра?

– Какая погода? – повторил трактирщик, удивленный подобным вопросом.

– Да, – повторил Лонгэ: – как вы думаете, будет завтра дождь?

– О, дождя не будет! Может быть, гроза, а дождя нечего опасаться – тем более, что нет ещё новой луны.

– Однако, среди ущелья я слышал пронзительный крик дятла, показывавший дурную погоду.

– Дятел во Франшаре! – сказал Фрион с недоверчивым видом: – Этого не может быть!

– Однако я слышал… Но это ещё не все: что вы скажете об испуганном дрозде, который вскрикнул так, как будто вылетел из-под ног моей лошади?

– Так поздно! – сказал трактирщик: – Должно быть, у вас сегодня вечером была куриная слепота.

– Это совсем неестественно.

– Вам послышалось.

– Дядя Фрион, – сказал Лонгэ, как бы боясь, чтобы его голос не услышал кто-нибудь другой. – Это не птицы пели, а говорят, что шайка Кадруса появилась здесь, тогда вы понимаете…

– Шайка Кадруса! – воскликнул трактирщик – Кроты?

– Да, кажется; недавно один бедный купец, возвращавшийся с Мелёнской ярмарки, был убит при въезде в лес.

– Но Кроты ли Кадруса сделали это?

– Нельзя ошибиться – у несчастного на горле была та необыкновенная рана, знаете, под подбородком один удар кинжалом, рассекающий горло вдоль; рана такая глубокая, что жертва всегда сама поглощает свою кровь; она остается внутри.

– Какой странный обычай! – сказал трактирщик, задрожав.

– Так хочет Кадрус, – сказал путешественник, также дрожа: – а когда начальник приказывает, шайка, известно, повинуется; он хочет, чтобы его жертвы были отмечены.

– Теперь я понимаю, что ваша встреча с незнакомцами вас испугала, а эти необыкновенные крики дятла и дрозда заставили вас призадуматься; но вот жена моя сейчас воротится с бельем, а оба мои сына придут с поля ужинать; может быть, Кадрус с своей шайкой не явится распарывать горло такому множеству людей. Они, впрочем, знают, – гордо продолжал трактирщик: – что я отставной солдат и что за камином у меня есть ружья, чтобы вооружить всех.

Это продолжительное исчисление сил, которыми мог располагать трактирщик, по-видимому, оживило мужество Лонгэ; и он сказал тихо:

– Я сообщу вам о моем деле, дядя Фрион; сегодня Фонтеблоский нотариус отдал мне деньги за мой Саблонский дом.

– Уж не поехали ли вы в дорогу с этими деньгами? – с живостью спросил трактирщик.

– К несчастью, да.

– Не узнаю вашего обычного благоразумия, господин Лонгэ… Как?! Сто тысяч франков в кармане – вы ведь за эту цену продали ваш дом? – и спокойно, кататься в такое время в Франшарских ущельях!.. Но, с вашего позволения, вы, верно, потеряли голову! А Жан, ваш старый слуга, для чего он не с вами?

– Жан, – отвечал домовладелец: – приезжал со мною в Фонтенебло. Вечер был такой душный, что я позволил ему сходить освежиться в трактир, который находится как раз напротив конторы моего нотариуса. Покупатель мой потребовал прибавить несколько новых пунктов к контракту; я остался в конторе долее, чем думал. Удивляясь, что не нахожу моего слуги у дверей конторы, я сам пошёл за ним в трактир. Я нашел Жана за столом вместе с какими-то разносчиками… Он обыкновенно не пьет, но там находился в самом жалком состоянии. Вино развязало ему язык и этот дурак рассказывал им о моей продаже, и как я увезу с собою сто тысяч франков, так как завтра же должен буду платить за покупку моего нового дома.

– Ах, старый скот! – вскричал трактирщик: – Экий негодный пьяница!

– Так что я принужден был оставить Жана проспаться в трактире и отправиться без него.

– Не удивляюсь более вашему страху. Но для чего же вам было ехать?

– Надо было. Мне надо было быть на маленькой ферме Брежана, которому нужны наличные деньги. Ферма эта всего за пол-льё отсюда. Мне хочется приобрести эту ферму; я знаю, что на нее есть другой охотник. Показав наличные деньги, я мог бы получить её дешево. Этот Брежан задержал меня на три часа; я все думал, что он уступит, а он не поддавался. Наконец, стало уже поздно, я должен был уехать и приметил, что я очень глупо потерял время с Брежаном, который всё набивал цену по мере того, как я уступал. Воротиться было дальше, чем приехать сюда. Я сказал себе, что заночую у вас, если вы не поедете провожать меня с вашими сыновьями. Как захотите и как посоветуете. Что лучше?

Трактирщик подумал.

– Я вам сейчас говорил, – сказал он – что моя жена и сыновья скоро воротятся; конечно, это помощь… И притом через день у нас бывают дозорные, и как раз сегодня будет дозор.

– Вечерний дозор? – спросил Лонгэ.

– Да. Вы знаете, – отвечал Фрион: – что через день бригада лесных жандармов проезжает здесь; сегодня она непременно будет – в лесу собирается большая охота – поезжайте с нею; а так как бригадир человек добрый, он с удовольствием проводит вас до дома.

– О! Благодарю вас за эту прекрасную мысль, – сказал Лонгэ, успокоившись: – Решено, я подожду жандармов.

– А я пойду задать овса вашей лошадке, – сказал трактирщик, входя в свою роль: – А вам, господин Лонгэ, что подать?

– Что у ас есть лучшего. Я только теперь чувствую, что ничего не ел с утра.

– Ну и прекрасно! – заключил трактирщик: – Покушайте хорошенько прежде, чем вас съест волк.

Пословица, хотя очень наивная, заставила задрожать владельца ста тысяч франков.

III
Где доказано, что и камни могут говорить в пустыне

Пока Лонгэ сообщал свое беспокойство трактирщику Фриону, два незнакомца продолжали свою безмолвную прогулку. Подъехав к Плачущей Скале, один из всадников сказал резко:

– Смотри!

Другой немедленно сошел с лошади и, приблизившись к источнику, который капля по капле вытекает из-под камня, источника, давшего название этой скале, сказал:

– Они все там. Я сосчитал камешки… одного недостает.

– Как! – вскричал первый всадник: – Недостает одного? Он проведет неприятный час! – прибавил он с угрожающим видом.

– Он, должно быть, в этом не виноват, – извинял другой – а то камешек, который предупреждает меня об этом, был бы совершенно повернут к воде, а он лежит к полю… Должно быть, его задержали где-нибудь.

– Позови, – приказал вместо ответа младший всадник.

Его товарищ тихо запел как снегирь. Никто не отвечал. Во второй раз пение было повторено несколько громче. Опять ничто не показывало, чтобы этот зов был услышан. Однако – странное дело – вдали кусты вереска зашевелились как бы от лёгкого ветерка. Однако, ветра вовсе не было. Тот, кто смотрел бы внимательно, мог бы приметить, как кусты вереска приподнялись, точно будто норы, приподнимаемые огромными кротами. В третий раз пение зяблика разнеслось по пространству. Тогда скалы и кусты как будто оживились. Человек двадцать вооруженные с ног до головы, выскочили из-под земли так, что никак нельзя было догадаться, откуда они явились. Они молча стали на краю тропинки. Они держали двух лошадей, полудиких, которые способны были пасть мертвыми от быстроты своего бега. Без сомнения, боялись их нескромного ржанья, потому что у обеих лошадей были разодраны ноздри.

– Это что? – спросил человек с повелительным голосом, приметив лошадей.

– На всякий случай… – смиренно отвечал тот, кто казался начальником этой безмолвной шайки, выскочившей из-под земли.

– Подойди, Альбинос.

Человек, которого назвали Альбиносом, – вероятно, в насмешку над его смуглой кожей и чёрными волосами – подошёл и что-то шепнул на ухо всаднику. Тогда тот сошел с лошади, пересел на одну из приведенных лошадей и сделал знак своему спутнику последовать его примеру. Минутная борьба произошла между всадниками и их новыми неукротимыми лошадьми, но скоро они сделались неподвижны.

– Наши плащи, маски, шляпы, – опять сказал незнакомец.

Один из шайки поспешил принести требуемые вещи. Скоро оба всадника исчезли под широкими складками своих новых плащей и под широкими краями своих шляп; тогда невозможно было угадать их рост и определить возраст, тем более, что маска совершенно изменила им лицо. Во время этого туалета Кроты – эти люди принадлежали к той знаменитой шайке, которая как будто выскакивала из-под земли – Кроты, говорим мы, хранили глубокое молчание перед своим атаманом. Незнакомец сказал своей шайке повелительным и резким голосом:

– Пусть двое из вас засядут у входа дороги, ведущей в гостиницу, а трое станут на пятьсот шагов далее. Пройдёт женщина с бельем; пусть ее остановят на полчаса, впрочем, не делая ей вреда. Её два сына придут несколько позже; так как они придут издалека, те, которые будут стоять впереди, должны их захватить, потом возвратить свободу так же, как и их матери. Одного достаточно, чтобы наблюдать за окрестностями. Теперь все должны исчезнуть; отправляйтесь к кресту Гарт… Если меня будут преследовать, вы знаете, что вам делать. Пятьдесят тысяч франков будут разделены между Кротами, если я останусь доволен. Но горе тому, кто покажет себя бесполезным! Особенно, чтобы никто из ложного усердия не являлся ко мне, не будучи призван. Ступайте!..

Все эти люди исчезли, как пришли, то есть нельзя было угадать каким образом. Атаман Кротов и его спутник медленно направились к гостинице Фриона. Через минуту самая однообразная тишина, самое угрюмое безмолвие тяготели над Франшарскими ущельями. *

IV
Охота за человеком

Никогда не бывало охоты подобной той, которая через час происходила на непроходимых, франшарских тропинках. Это не была жестокая свора с кровожадной пастью, гоняющаяся за благородным зверем. Это было хуже… Человек гнался за человеком. Это было мщение, преследующее преступление.

Вот что случилось. Как и сказал, трактирщик понес овса лошади своего посетителя. Тот при виде вкусной яичницы прогнал свои мрачные опасения. Трактирщик предполагал вернуться в дом, когда его вдруг схватили и связали, так что он не успел даже позвать на помощь. Он не мог даже видеть двух человек, которые бросились на него; ему на лицо тотчас надели глухую маску. Впрочем, он и без того не увидал бы ничего, потому что на этих людях тоже были маски. Вероятно, они не имели никакого умысла на его жизнь, потому что в его маске было сделано отверстие позволявшее ему дышать, но его только крепко связали, не причиняя ему вреда.

Видя себя в невозможности пошевелиться или закричать, чтобы предупредить Лонгэ, трактирщик должен был покориться необходимости. Его положили в углу конюшни и дверь заперли снаружи.

Чрез полчаса, когда несчастный пленник уже спрашивал себя, надолго ли его оставят в таком ужасном положении, он вдруг услыхал страшный шум. Со всех сторон звали Фриона. Это кричали его жена и сыновья. Голоса их выражали беспокойство и испуг. Шум этот заглушался нетерпеливым топотом лошадей. Несчастный трактирщик делал неслыханные усилия, чтобы освободиться от своих уз. Оставалось только ждать. Наконец кто-то вздумал посмотреть в конюшне. Дверь отперли и Фриона освободили. Потом начались объятия и ругательства. Радовалось семейство Фриона, ругались жандармы, потому что тут была и лесная бригада. Её присутствие напомнило трактирщику его обязанности.

– А господин Лонгэ? – вскричал он.

В сопровождении всех он побежал к двери дома и отворил ее. Он остановился в испуге; страшное зрелище поразило его глаза. Лонгэ лежал на полу мёртвый, весь в крови. Он сжимал ещё в руке ложку, которою приготовлялся начать яичницу. На шее у него была одна рана; но рана необыкновенная, печать, налагаемая на их жертвы рукою Кротов.

Фрион остановился, на минуту оторопев, потом энергия старого солдата зашевелилась в нем и он закричал:

– Они были верхом; ни один жандарм не должен выезжать отсюда на лошади, потому что он перережет следы!

Побежав по дороге, он внимательно осмотрел следы оставленные убегавшими убийцами, и с негодованием честного человека прокричал:

– За мной! В погоню! В погоню! Вот следы. Убийцы не могут быть далеко. Выпустите всех моих собак!.. В погоню… в погоню… Смерть убийцам!

Леди кричали, собаки выли и все помчались как стрела по вереску? Как старый и хитрый сыщик, Фрион, бывший когда-то лесничим и привыкший отыскивать браконьеров, не ошибся.

Так как приказания атамана не могли быть исполнены вследствие непредвиденного прибытия жандармов, Кроты дали знать убийцам, которые теперь скакали, убегая, мимо скал. Смотря на убийц, закутанных в развевающиеся плащи, на чёрные гривы их лошадей, их можно было, принять за фантастические существа, изобретенные легендой. Они перескакивали через кусты, овраги, непроходимые чащи. Прогалины сменялись прогалинами., холмы холмами, но ничто не могло уменьшить дьявольской быстроты всадников.

За ними гнались покрытые пеною и пылью запыхавшиеся лошади жандармов. Потом бежали бедные пешеходы, выбиравшие кратчайший путь, но страшно утомившиеся. Однако наверху какого-нибудь возвышения появлялись убийцы, насмешливые, иронические и как будто издевающиеся над теми, кто гнался за ними. Тогда, ярость овладевала теми, кто преследовал убийц, и погоня начиналась опять ожесточённее прежнего.

Однако человеческие силы имеют границы. Трактирщик и его дети должны были остановиться. Даже жандармы, может быть, прекратили бы погоню, которая до сих пор казалась им бесполезной, если бы им не показалось, что лошади разбойников начали уставать, Они были в эту минуту очень далеко на дороге, спускавшейся к кресту Гарта, который ясно виднелся с того места, где находились они. Жандармы не захотели отказаться от погони, не сделав последнего усилия. Пустив своих лошадей во весь опор, они, как вихрь, пронеслись по холму. Они могли уже, примечать почти ясно обоих незнакомцев и их лошадей, и уже думать, какую честь доставит им такая значительная поимка, когда вдруг лошади и они сами почти замертво повалились к подножию креста. Перед лошадьми их неожиданно была протянута веревка, они заметили ее слишком поздно. Адский хохот наслышался в ту минуту когда эти несчастные упали, Тогда из-за каждого дерева около перекрестка, на котором находился крест, вышел вооружённый человек; потом соединившись. все она сошли по травинке к берегу воды и подняв шапки кверху закричали:

– Жандармы первой лесной бригады! Нам досталась первая победа, скоро будет вторая! Вы видите, что если бы Кроты захотели вас убить, то убили бы!

Они исчезли в чаще леса.

– Вот первая победа, – пробормотал Фрион, подоспевший к перекрестку почти в одно время с жандармами, потому что он бежал через лес: – Вам первая и может быть вторая победа, но за мною будет последняя!

Это был крик охотника, от которого ускользнула добыча.

V
Как девушки вдруг делаются умны, и как было доказано, что этому причиной электричество

Двор скоро должен был оставить замок. Шла большая охота и едва последние звуки охотничьего рога перестали потрясать отголоски леса, всё стихло.

Мы уже знаем, что был один из тех вечеров, когда ни один лист не шевелится. Солнце не освещало уже вершины леса, но его последние лучи бросали ещё яркий отблеск.

Этот таинственный час, час неопределенных мечтаний и длинных свиданий наедине, прогулок без цели, слёз без причины.

Не смотря на тишину мало-помалу спускающуюся на окрестности, две молодые девушки, две родственницы, судя по фамильному сходству и нежной короткости, стояли у окна Магдаленского замка, прислушиваясь к неопределенному лесному шуму. Нечего было надеяться, чтобы в такое время кто-нибудь решился явиться в замок, красный силуэт которого был прикрыт сумерками, и который утопал в желтоватых оттенках осенних листьев.

Однако молодые девушки продолжают смотреть на аллею, которая ведет к воротам парка. Они небрежно облокотились о подоконник, утомлённые медленно приближающейся грозой и тяжестью атмосферы.

К чему они прислушиваются? Кого они ждут? Никого… Они находятся под магнетическим влиянием вечера. Они находятся в том возрасте, в ту опасную минуту, когда из малейшего столкновения явится для них свет. Они находятся в том неизбежном мгновении; когда невинность краснеет в первый раз. Час роковой, час опасный когда девушка хочет любить, когда она видит мужчину сквозь отблески пылкого воображения; это объясняет странную страсть молодых девушек к недостойным любовникам, часто негодяям, иногда преступникам. Опасность подобного выбора тем сильнее чем уединённее живёт молодая девушка. Сравнение не смягчает силы первого взгляда.

Таково было положение, в котором находились две хорошенькие девушки смотревшие из окна Магдаленского замка. Обе сироты и так сказать запертые ревнивою опекою дяди. Они жили до сих пор вдали от всего. Не зная вовсе свет, они смотрели на него сквозь призму молодости и иллюзий, которые могла им внушить библиотека, неосторожно оставленная под их руками…

Тревожась без причины, смотря и не видя, они стояли неподвижно у окна, служившего им рамкой. Они прислушивались к журчанию воды в мраморном бассейне сада, пробуждавшей своей смутной гармонией странные отголоски в этих детских сердцах. Упоенные душистым запахом поднимавшимся из цветника, они вдыхали в себя лёгкий ветерок пропитанный свежестью реки и время от времени освежавший воздух, отягощённый электричеством. Обе только что вышли из ванны; их влажные волосы падали тяжелыми душистыми локонами на плечи, едва прикрытые пеньюаром, которому тогдашняя римская мода придала форму древней хламиды.

Эти очаровательные девушки были до такой степени неподвижны и погружены в созерцание чего-то неопределённого, что под зеленью обрамлявшей окно, их можно было принять за две статуи. Они имели между собою гармоничное сходство в общих чертах и вместе с тем представляли интересный контраст.

Одна была блондинка, не из тех пошлых блондинок, которые похожи на восковые куклы, но с богатыми формами, и напоминала Велледу[1], как ее изображают художники, Велледу с большими глубокими задумчивыми глазами, с прозрачными ноздрями, с могучей жизненностью под наружной томностью, с очаровательной резвостью…

С блондинкой Жанной её черноволосая подруга составляла странную противоположность. С матовой и молочной кожей Мария соединяла самые роскошные волосы, какие только можно вообразить. Когда она улыбалась, её чувственные губы, красные, как самый чудный коралл, выказывали зубы белые, как слоновая кость, меленькие, острые, редкие, кошачьи. В порывах ненависти и любви эти зубы должны были любить кусать. Под ресницами непомерно длинными и отчаянно шелковистыми, блестящие глаза бросали красноватые лучи. Вздернутый, насмешливый нос с широкими ноздрями, как будто вдыхал удовольствие. Всё в этой девушке показывало горячность южных женщин, которые ко всему относятся страстно.

Смотря на обеих кузин, можно было угадать их будущность. Жанна должна была любить глубоко, нежно, преданно. Мария обещала страсть со всеми её порывами и упоениями. Первая должна была отдать всю свою душу безвозвратно. У второй любовь должна быть минутным забвением, безумной прихотью. Обманчивая женщина, которая будет смеяться над отчаянием любовника!

Итак молодые девушки ждали чего-то неизвестного, ожидали неожиданного.

– Боже мой, – прошептала Мария, потягиваясь, как кошечка: – быть молодыми, богатыми, хорошенькими, и не видеть никого, скучать таким образом! Верно, любовники бывают только в романах! Неужели никто сюда не приедет влюбиться в нас?

'Жанна не отвечала, но её меланхоличный взгляд, задумчиво блуждая, показывая тревожную печаль. Эти юные сердца, никогда не бившиеся ни от чьего взгляда, трепетали от какого-то странного стеснения.

Гроза приближалась. Вдруг молния прорезала тучу. Грозные раскаты грома огласили окрестность. Запоздавший путешественник спешит искать убежища к ночи. Звери в чаще леса уходят в свои логовища. Птицы прячут носик под крыло. Жанна боязливо прижимается к своей подруге. Гроза подавляет её, подобно тому, как буря гнёт тростник. Мария, напротив, бодро поднимает голову, оживляется и с улыбкой смотрит на страх кузины.

– Глупенькая, – говорит она, и глаза её блестят: – Чего ты боишься? Гроза так красива. Я люблю смотреть, как сверкает молния и огненная стрела ударяет в лес.

Жанна взглянула на неё с чувством удивления к её храбрости.

– Какая ты отважная! – сказала она. – Иногда я тебя просто боюсь.

Мария бросила на кузину пламенный взгляд.

– Что с тобою? – спросила та.

– Что? – вскричала Мария с внезапным порывом страсти: – Я бы хотела быть мужчиной, чтобы тебя любить! Ты такая хорошенькая, что будь я мужчиной, наша скука исчезла бы мгновенно. Мы наконец узнали бы любовь, которой жаждем. Дай поцеловать тебя! Кого-нибудь мне целовать надо!

Она обняла Жанну, улыбавшуюся её восторженности, и осыпала страстными поцелуями лоб, глаза и шею кузины, нашёптывая прерывающимся голосом:

– Будь я мужчиной, моя Жанна, мы были бы очень счастливы; то и дело ласкали бы друг друга. Дай мне ещё обнять тебя; кажется, я сейчас умру.

– Ты сходишь с ума, Мария!

– Господи! Как твой муж будет в тебя влюблён! Зачем я не могу быть твоим мужем? Ты прелестна; дай мне на тебя полюбоваться! Я хотела бы… кажется, я хотела бы укусить тебя, – вдруг вскричала пламенная Мария, как бы увлечённая внезапным порывом страсти, но тотчас же опомнилась и покраснела.

Жанна убежала от неё в испуге.

– Ты боишься меня? – сказала Мария. – Ты меня более не любишь?

– Люблю, но ты наводишь на меня страх. А ну, как ты вдруг окажешься мальчиком? – заключила она наивно.

Мария захохотала. Она только что собиралась подразнить кузину ещё, когда конский топот раздался по дороге. Обе девушки замолкли и прислушивались с замиранием сердца.

– Не они ли? – шепнула Мария на ухо подруге.

– Кто они? – спросила Жанна.

– Да неизвестные, которых мы ожидаем так давно.

Два всадника появились на повороте дороги.

VI
Где человек, во главе других пятидесяти, наделал хлопот императору Наполеону

Всадники, приближение которых услыхали молодые девушки, огибали поворот дороги. Они ехали медленно, но пот лил с них градом. Их лошади, напротив, смотрели бодро, точно только что были выведены из конюшни. Не мудрено: эти два всадника были начальниками Кротов, разбойников Франшарского ущелья. Чтобы сбить с толку погоню, они переоделись и только что переменили лошадей. Оба ехали с непокрытыми головами. Кузины едва увидели мельком на повороте их темные силуэты, выделявшиеся на лазури небосклона, когда они мгновенно скрылись опять в изгибах дороги, чтобы показаться вновь не далее тридцати шагов от окна. Деревья скрывали их всё время от любопытных глаз молодых девушек.

Один из всадников, молодой человек, у которого был нож с серебряной рукояткой, имел вид гордый, чёрные волосы, высокий и открытый, слегка округлённый лоб и тонкие, чёрные брови, образовывавшие одну резкую прямую черту на матовой белизне кожи – черту странную, придававшую что-то роковое этому характерному лицу. Глаза его имели в себе точно металлические отблески золота – настоящие глаза сокола, со взором неподвижным, сверкающим, магнетическим. Нос орлиный, но красивый и правильный, придавал лицу отпечаток жестокости, свойственный племенам охотников и воинов. Но рот с изящным очертанием губ и грустною улыбкой изобличал нежность. Округлённый подбородок с прелестнейшей ямочкой сглаживал резкость некоторых других черт. Всё вместе дышало силой. Если с одной стороны в этом лице ясно выказывался дух кровавых битв, с другой на нем отражались нежное сердце, добродушие и возвышенный ум. В этой избранной натуре, должно быть, вечно боролись два начала: ненависть и любовь, милосердие и жестокость, месть и помилование. Наружность этого молодого человека изобличала характер возвышенный, отсутствие всего пошлого. Всякий счёл бы его за дворянина, судя по врожденному благородству осанки, изяществу и ловкости, с которыми он управлял своей горячей лошадью. Всё в нем пленяло и очаровывало, черты поражали и останавливали взор, бюст приковывал глаз художника, ширина плеч скрывалась правильностью очертаний, стан был строен и гибок, нога безукоризненна и с сильными мышцами от бедра до пятки; наконец, рука вполне аристократична.

И этот человек, так щедро одаренный природою, только что собственной рукой убил несчастного домовладельца! Это был разбойник Кадрус, предводитель страшных Кротов, шайки убийц, которая в те годы опустошала Францию.

Почему же на нем был охотничий костюм и нож, как будто он принадлежал к числу приглашенных в Фонтенебло охотиться на косуль? Это сильно удивило бы тех, кто мог видеть, какого рода зверь пал под его ударами час назад.

Его спутник и помощник составлял с ним резкую противоположность. Пусть представят себе дон Кихота в образе остроумного гасконца, враля и хвастуна, высокого и сухощавого, но мускулистого и сильного, точно железный остов. Ноги цапли, узловатые и некрасивые, однако были наделены редким проворством и такою изумительною силою, что могли, стиснув лошадь, задушить ее. Руки казались руками скелета; кожа на них имела вид футляра из пергамента, надетого на кости. Платье болталось на туловище, и нельзя было угадать, есть ли под ним кровь и плоть. Так и сдавалось, что там просто палка, которая заменяет спинной хребет горохового пугала. Наконец, верх совершенства этой угловатой натуры, голова узкая и длинная, как лезвие ножа, представляла очертания немыслимые и фантастические. Черты лица точно будто сталкивались в безумной скачке, и с какой стороны ни погляди, всё казалось, что видишь их в профиль. С этою физиономией, лукавою, насмешливою и далеко не обыденною, можно было позволять себе самую сумасбродную эксцентричность.

В силу украденных бумаг, де-Фоконьяк – таково было имя, принятое этим странным лицом – носил титул маркиза; не взирая на свое сходство с героем Сервантеса или, быть может, именно вследствие этого, он имел вид настоящего вельможи. Он принадлежал к числу людей, которые могут носить старомодное платье, высказывать самые уморительные притязания, позволять себе самое отчаянное буффонство и не казаться смешными. Можно было смеяться над его сумасбродными выходками, но никак не над ним. Склад его ума и обращение носили отпечаток времён Регентства[2]. Этим сглаживалось всё.

Де-Фоконьяк был одет, как одевались за десять лет перед этим, во время Директории, щеголи под названием «невообразимых». Костюм его был богат; цветом и покроем он представлял преувеличение устаревших, сумасбродных мод, но тем не менее производил большой эффект и шёл к нему как нельзя лучше. Панталоны светло-жёлтого цвета типа симилора[3] и полированной стали по обеим сторонам украшались бесчисленными брелоками. Затем фрак яблочного цвета, с талией между лопаток, заканчивался предлинными, узкими фалдами, точно два хвоста ящериц, и лиловый жилет покрывал своими чудовищными отворотами часть фрака, каждая пуговица которого состояла из женского портрета под стеклом и в медном вызолоченном ободке. В минуты откровенности де-Фоконьяк скромно сознавался, что эти миниатюры были трофеями его побед над прекрасным полом.

– Впрочем, – прибавлял он: – не думайте, чтобы случайная прихоть разместила эти воспоминания в том порядке, в каком они разложены теперь. Портреты женщин, которых я любил более всех, пришиты здесь, на моем сердце.

Он указывал на левый отворот фрака.

– Портреты тех, которые мне надоедали, – продолжал он: – я ношу на спине. А негодницы, которых я презираю, те сидят на концах фалд и болтаются у меня сзади.

Эти слова характеризуют человека. Таковы были два предводителя шайки Кротов, историю которой мы изложим в двух словах. Эта шайка разбойников бесспорно наделала наиболее хлопот полиций Фушэ во времена Директории[4], Консульства[5] и Империи. Предводитель её был бы известен не менее самых знаменитых разбойников, если б газетам не было запрещено писать о нём. Шайка Кротов была известна только вне Франции, так как иностранные газеты долгое время наполняли свои столбцы её бесчисленными подвигами. Во Франций о ней с умыслом хранили молчание и только говорилось в высших сферах, да в тех краях, где она производила опустошения.

В эпоху, к которой относится начало этого рассказа, она обошла юг, восток и запад; везде она была ужасом богатых, отчаянием жандармов. Поймать её оказывалось невозможно; она была неуловима. Крестьяне назвали ее шайкой Кротов, потому что, подобно кротам, эти разбойники скрывались и точно будто исчезали под землею.

Они опустошили окрестности Тулона, Марселя и Ниццы с неслыханною дерзостью; они даже ограбили дом морского префекта, в Тулоне похитили любовницу главного комиссара, сожгли шесть домов и волновали город в течение целой ночи. В Марселе повторилось то же. В Ницце произведены были похищения трёх банкиров и в одном ущелье было победоносно отражено нападение двух батальонов пехоты, хотя и с потерею девяноста человек убитыми и двухсот шести ранеными. Потом в Альби разбойники ограбили казначейство и расстреляли жандармского капитана, который побоями хотел вынудить пастуха дать о них сведения. Словом, шайка Кротов распространяла ужас повсюду и нарушала общественные права, не взирая на полицейскую власть.

Наполеон стал обращать на них внимание всё более и более. В один вечер он прочел отчет о сражении между ними и отрядом солдат или жандармов в сто восемьдесят человек, которые были окружены ими и были вынуждены сдаться. Он пришел в негодование и приказал созвать военный совет, чтоб судить офицеров, командовавших отрядом. Прения доказали, что офицеры и солдаты исполнили свой долг. Полковник, который председательствовал в совете, объявил, что если бы даже целый полк находился в западне, куда заманили отряд, и тот должен бы погибнуть или сдаться. С этим мнением все согласились единодушно.

Наполеона это взбесило ещё пуще. Он принял дело близко к сердцу. Великодушие, выказанное при этом случае атаманом разбойников, раздражило императора до крайней степени, так как оно снискало ему сочувствие простого народа. Кадрус – так звали атамана – потребовал, чтобы отряд сдался ему безусловно. Можно было думать, что он переколет всех до единого. Ничуть не бывало! Он только отобрал боевые снаряды и штыки, оставил солдатам ружья и выпустил их из ущелья, где они были заперты, снабдив лошаками для раненых. Когда отряд выходил из ущелья, солдаты увидали пятьдесят человек в масках, выстроенных в две шеренги. Во главе их был Кадрус, при нём – его помощник. Разбойники имели молодцеватый вид и были вооружены карабинами со штыками. По знаку атамана, помощник скомандовал и победители отдали честь побеждённым. Конечно, это поразило и тронуло солдат.

Слава Кадруса возросла до громадных размеров, и вся Европа занималась им. Английская журналистика воспользовалась этим обстоятельством, чтоб утверждать, что власть Наполеона слаба в самой Франции. В карикатурах представляли Кадруса, предписывающим консулу законы. Раздражённый донельзя, Наполеон послал Савари ловить его, и Кадрус прокатил Савари по всей Франции, водя его за нос и ускользая от него, как угорь.

В одну ночь Савари был похищен. Предводитель Кротов с маской на лице, принял его в замке, который занял военной силой, и дал ему пир на славу: обед, бал, театр и фейерверк. Это была неслыханная дерзость. Замок, занятый с девяти часов вечера, охранялся разбойниками всю ночь. Тридцать пленников да около двадцати пленниц, забранных без большого разбора для этой именно цели, должны были способствовать к оживлению пира. Кадрус поклялся честью, что никому не будет нанесено вреда; все знали, что он никогда не изменяет своему слову, и веселились от души, за исключением, конечно, виновника торжества, Савари.

Три бригады жандармов обступили замок к концу бала и были отражены в мгновение ока. Им пришлось отретироваться. Незадолго до рассвета Кадрус сделал по подарку каждой паре танцующих, простился с Савари и уехал.

Эта смелая выходка много наделала шума. Савари заболел горячкой и чуть не умер. Можно представить себе бешенство императора. Он, который раздражался сопротивлением, даже короля, не только не имел власти над простым атаманом разбойников, но ещё им же был, побежден!

После этого последнего подвига Кадрус со своею шайкой исчез на целый год. Он объявил, что отправляется в Италию и дает отпуск своим людям, но с 1 мая 1804 года снова приступит к тому, что называл войной против общества. Действительно, 1 мая он начал ее мастерской шуткой на открытой местности среди равнины Боса, не оставив по себе никаких следов.

В Кадрусе всего оригинальнее было его притязание на честность. Он издавал прокламации. В них он высказывал, что вправе брать у общества всё, что оно может дать, сам же не признавал за собой никакого долга в отношении к нему. Он объявлял войну общественному строю и называл себя таким же властелином своих пятидесяти разбойников, каким был Наполеон для миллионной армии. Эти софизмы забавляли философов.

Великодушие Кадруса восторгало женщин. Это был поэтический разбойник. Наконец, бедный люд очень любил его за то, что он нападал только на богатых. Словом, он пользовался общим сочувствием. Он имел своим правилом убивать только при последней крайности. Он щадил своих жертв, щадил солдат, льстил жандармам и печатал реляции. В этих реляциях, распространяемых в большом количестве, стояли подобные выражения: «Храбрые жандармы в…» «Бригада… с мужеством, достойным лучшего успеха…» «Кадрус, к искреннему своему сожалению, был вынужден открыть огонь по таким достойным противникам, но прекратил его при первой возможности…»

В сущности жандармы уважали его и были ему благодарны. Его ум и отвага пленяли всех. Однако, о нем рассказывали, что ему были свойственны также черты ужасающего зверства. Иногда находили человека зарезанного известным способом. Рана постоянно оказывалась на одном месте и одного объема; точно у барана, зарезанного на бойне мясником. Народ говорил, что в шайке есть разбойник, вооруженный ножом мясника, и что у его жертв всегда перерезано горло. Некоторые полагали, что это сам Кадрус. Чтоб согласовать это с человеколюбием, которое он нередко выказывал, утверждали, что эти убийства, совершенные из мести, нечто в роде грозной вендетты. Как бы то ни было, многие стали называть его человеком с ножом, и вскоре это прозвище принято было всеми.

Когда после довольно продолжительного отдыха шайка Кротов заявила свое присутствие в Босе с большею смелостью, чем когда-либо, Наполеон позвал Фушэ и дал ему строжайшие предписания. Фушэ ответил прямо:

– Ваше величество, Кадрус человек гениальный. Я изучаю его тактику целых шесть лет.

– И вы сомневаетесь в успехе?

– Он человек удивительный, никогда не повторяется и ускользает от всякого наблюдения и всякого анализа.

Император был поражен словами Фушэ. Он опять прибегнул к Савари, хотя не пощадил его при первой неудаче. Герцог Отравлений употребил все средства. Иногда по пяти тысяч человек стояло по окраинам Боса, готовые идти окружать Кадруса. Вдруг в самом разгаре этой охоты за ним, он появляется в лесу Фонтенебло, близ местопребывания императора. Мы видели его первое убийство. Легко представить себе гнев императора.

Надо сказать, что Кадрус, назвав себя кавалером де-Каза-Веккиа, втерся ко двору. Его помощник под именем маркиза де-Фоконьака добился так же, как и его друг, приглашения на охоту. Ища доступа ко двору, Кадрус имел гениальную мысль. Он очень заботился о своей репутации и был влюблен в свою собственную славу. Он поклялся, что многим превзойдёт Картуша и Мандрена. Он имел все надлежащие бумаги для доказательства своих прав, на титул, который принял, точно так же, как и доказательства прав его друга, которого по настоящему звали Бланшэ, на принятую им фамилию маркиза де-Фоконьяка.

В Неаполе настоящий кавалер де-Каза-Веккиа и маркиз де-Фоконьяк однажды поссорились за общим столом в присутствии Кадруса и его помощника, прибывших для изучения образа действий неаполитанских бандитов. Кадрус был торжественно принят всеми бандитами в королевстве. Он уже собирался ехать в Рим, где впоследствии испросил аудиенцию у папы, когда ссора эта завязалась в его присутствии. Де-Фоконьяк подстрекал противников едкими насмешками. Дуэли в Неаполе запрещалась. Найти секундантов было не легко. Де-Фоконьяк, или вернее Бланшэ, служил секундантом тому, имя которого он впоследствии похитил, Жорж Кадрус был секундантом кавалера. Дрались на пистолетах. Противники, ожесточенные друг против друга, стреляли одновременно на расстоянии десяти шагов. У одного разнесло череп, другому пуля пронзила грудь. Оба пали наповал.

Жорж и его приятель скрыли тела и возвратились в гостиницу. Завладев бумагами убитых, они отправились в Рим собрать сведения об их положении в свете и обстановке. Никаких препятствий не оказалось к тому, чтобы выдать себя за них. Кавалер де-Каза-Веккиа, незаконный сын без состояния, вёл жизнь очень скромную. Он получал через банкира тысячу пятьсот фунтов в год и жил, как живут в Италии, где содержание так дёшево. Кадрус известил банкира, что он получил большое наследство и просит его копить выплачиваемую ему пенсию. Он подписал письмо подписью схожей с рукой кавалера и принял меры, чтоб мнимое наследство имело вид вполне правдоподобный.

Относительно де-Фоконьяка дело оказалось ещё проще; за исключением дряхлого старика-дяди, у того не осталось ни одного родственника. Бланшэ, надо сказать, довольно походил на того, чью фамилию наследовал. Он дал пройти году, другому, отлично тренировался придал себе надлежащую физиономию и приехал обнять мнимого дядю. Тот не мог надивиться тому, что племянник так похудел, но этим замечанием и ограничился.

Штука была сыграна. Никто не мог оспаривать у двух обманщиков принятые ими титулы, фамилии и положение в свете. Снабженный бумагами поддельными не, Жорж Кадрус доказал, что он кавалер де-Каза-Веккиа, незаконный сын князя того же имени; де-Фоконьяк же, с короной маркиза в своем гербе, дерзко потребовал доступа ко двору, принят был с радостью и жил роскошно.

Наполеон имел слабость окружать себя дворянами, и два разбойника в роли дворян встретили отличный прием в императорском дворце. Вот какова была шайка Кротов с их двумя предводителями.

VII
Где Кадрус, щедрый на удары ножа, вздумал поднести розу молодой девушке

Всадники разговаривали не о преступлении, которое было ими совершено совсем недавно. Они не думали о нем и пролитая кровь не тяготила их совести. Говорили они о любви. Электричество действовало на Фоконьяка, вообще очень влюбчивого по натуре.

– Слушай-ка, Жорж! – вскричал он вдруг с сильным гасконским акцентом.

Кадрус, который ехал в задумчивости, поднял голову.

– Что тебе? – спросил он.

– Я думаю, что сейчас чертовски жарко; у меня по всему телу точно мурашки бегают, и колет, и жжёт, и я сам не свой.

– Это гроза, – спокойно ответил Жорж.

– Пусть будет гроза, а всё же я весь горю, я пламенею…

– Еще! – вскричал Жорж, смеясь.

– И вечно. Но сегодня я тебе предложу вещь отличную; знаешь ту красотку, которая…

Жорж пожал презрительно плечами.

– А ведь она миленькая!

– Я не спорю.

– У неё прелестная подруга.

– Ну пожалуй, – согласился Жорж.

– Любезный друг, ты говоришь о любви, как о приёме лекарства! – воскликнул де-Фоконьяк, почти оскорблённый.

– Не повторял ли я тебе сто раз, что смотрю на подобную любовь, как на удовлетворение потребности.

– Оно тебе, по-видимому, очень неприятно.

– Потому что я мечтаю о лучшем.

– О чём же?

– Я хочу, чтобы любили меня самого, – ответил молодой человек нараспев.

– Какой вздор!

– Разве не убийственно, – продолжал Жорж, понизив голос – что женщина без ума от кавалера де-Каза-Веккиа и отталкивает его с отвращением, когда узнаёт, кто носит это имя?

– Что же тебя заставляет выдавать свою тайну?

– Всё и ничто.

Де-Фоконьяк, по-видимому, искренно любил друга; он принял грустный вид и замолчал. Тот опять задумался. Вдруг гасконец увидел двух девушек.

– Гм, гм! – прочистил он горло. – Жорж, посмотри какие красавицы! Постарайся, чтобы они полюбили тебя самого, и ты узнаешь счастливые часы.

Жорж не отвечал. Он играл розою, которую держал в руке. Поглощённый собственными мыслями, он ничего не видал и не слыхал.

– Взгляни же на этих красавиц, говорю тебе, – повторил де-Фоконьяк. – Выпрямись, подбери поводья и выкажи всё твоё искусство и грацию этим прелестным созданиям. Вот, последуй моему примеру.

Алкивиад гордо выпрямился и принял самую приятную улыбающуюся мину.

Только тогда Кадрус бросил рассеянный взгляд на замок. В эту минуту Жанна и Мария, побуждаемые жгучим любопытством, высовывали из окна свои хорошенькие головки. Взоры двух девушек встретились с его взором. Глаза молодого человека сверкнули, лица кузин точно озарились мгновенным пламенем, вспыхнувшим в серых зрачках Кадруса.

Страсть, долго сдерживаемая, имеет свои потрясающие громовые удары, подобно тому, как накопление электричества в атмосфере разряжается грозой. Между двумя прелестными девушками и красивым молодым человеком произошло нечто вроде электрического разряда, силы неудержимой. Жанна едва устояла на ногах; она побледнела и приложила руку к сердцу, чтобы сдержать его ускоренное биение. Яркий румянец разлился по смуглым щекам Марии. Лицо Жоржа осталось неподвижно, только его лошадь изобличала силу удара, нанесённого седоку. Сдавленная между железных колен и затянутая поводом от судорожного движения руки, она сделала отчаянный скачок.

Молодые девушки вскрикнули. Окно не было настолько высоко, чтобы Жорж не мог достать до него рукой. Он мгновенно остановил лошадь и вынудил ее стать как вкопанной, хотя она ещё вся дрожала и фыркала. Удивленный де-Фоконьяк молча смотрел на эту сцену.

Жорж медленно повернул голову к двум девушкам; они инстинктивно прижались друг к другу; окинув их пламенным взором, от которого обе затрепетали, он быстро подъехал вплотную к стене и подал Жанне розу, которую держал. Она приняла её, не сознавая, что делает, и молодой человек ускакал как стрела.

Жанна вся вспыхнула от восторга. Мария побледнела от досады. Мог ли де-Фоконьяк пропустить такой удобный случай выказать свою изысканную любезность? Он проворно сорвал цветок с куста шиповника, росшего у дома, и последовал примеру друга; но подав свой цветок, послал ему вслед самый нежный поцелуй на кончике пальцев.

Очень довольный собой, он грациозно округлил руку, закрутил самыми убийственными спиралями свои длинные усы и погнался за Жоржем, облизываясь как кот, который сунул морду в сливки.

Глаза молодых девушек не отрывались от удаляющихся всадников, пока они не скрылись у них из вида.

VIII
Кадрус заставляет офицеров его величества заплатить за сведения, которые доставил ему один из его Кротов

Разбойники мало-помалу поехали медленнее, шагом после рыси. Гасконец догнал Жоржа.

– Ну, мой добрый друг! – сказал Фоконьяк своему спутнику, как только они отъехали довольно далеко от балкона.

– Ну что?

– Ну, нежный друг, мне кажется, что я тебя поймал. Никогда не надо бросать ни одного взгляда на прекрасный пол, на эти вероломные существа, которые не хотят любить Кадруса, на эти хорошеньких чудовищ, которые обожают только кавалера Каза-Веккиа… и вот при первом случае… розы летают по воздуху; завтра, вероятно, письма пойдут по адресу без помощи почтальона.

– Оставь меня в покое, – сказал Жорж, очевидно раздосадованный замечаниями жителя Лангедока: – Какое заключение выводишь ты из того, что я послал этим молодым девушкам увядший цветок?

– Но мне кажется, что это довольно ясно.

– Ясно? Как… этой розе, которую я держал в руке, как будто позавидовала белокурая девушка на балконе…

– Ты видишь, я тебя поймал, – с живостью смеясь сказал Фоконьяк: – Ты сказал белокурая, не правда ли?

– Конечно!

– А между тем уверяешь каждый день, что не хочешь бросить ни одного взгляда на этот ненавистный пол, который не хочет любить Кадруса и смотрит только на кавалера Каза-Веккиа?

– Что ж из этого?

– А то, что раз ты назвал ее белокурой девушкой, а ещё заметил цвет волос; эти два замечания, мой милый, опровергают твоё пренебрежение к очаровательному полу.

– Ты мне надоедаешь, – сказал Жорж с нетерпением.

– Вот видишь ли, – продолжал Фоконьяк – Я очень силен в логике, а логика говорит мне еще…

– Что? – спросил Джорж и пристально посмотрел на Фоконьяка.

Этот мрачный взгляд точно уничтожил логику уроженца Лангедока, потому что он не закончил своей мысли. Но хотя он не осмелился высказать ее вслух, однако прошептал отрывочными фразами:

– Я гораздо откровеннее… Признаюсь, я обожаю брюнетку и обещаю себе объясниться ей в любви в самом непродолжительном времени… У неё такие густые брови… что должно быть много электричества в сердце.

При мысли об удовольствии, ожидавшем его, фаянсовые глаза Ловласа засверкали.

В конце дороги явилась в блестящих костюмах, вышитых золотом, толпа придворных, присутствовавших при императорской охоте. Де-Фоконьяк опять принял горделивый вид, который взгляд Жоржа заставил его оставить, и опять начал играть роль маркиза. В эту минуту послышался голос. Жорж и Фоконьяк повернули головы. Подъехал ординарец гофмаршала. Жорж принял равнодушный вид, Фоконьяк вид достоинства. Поручик, любезный с противником, побежденным в игре, сделал псевдо-маркизу самый любезный поклон, так же как и Жоржу.

«Маленький поручик, которому я вчера нарочно проиграл триста луидоров, чтобы разыграть перед ним роль знатного вельможи», – подумал де-Фоконьяк.

– Вы потеряли охоту, господа? – сказал он.

– Боже мой! – сказал Фоконьяк.

– Вот часть охотников возвращается, сказал поручик. – Как только я увидал вас, я вас опередил, чтобы сообщить вам новость.

– Какую?

– Обер-егермейстер так дурно распорядился, что охота не удалась.

– Бедный обер-егермейстер!

– Император взбешён.

В эту минуту вдруг появился нищий, которого всадники не могли приметить за извилинами дороги. Жорж и Фоконьяк бросили на него проницательный и недоверчивый взгляд, и даже внимательно прислушались к гнусливому голосу нищаго.

– Подайте Христа ради, добрые господа; я вас не забуду в моих молитвах и буду просить Бога, чтобы Он дал вам место в своем раю.

Де-Фоконьяк засунул руку в огромные карманы, украшавшие его не менее огромный жилет. Он вытащил из кармана кошелёк, а из кошелька один су, и положил в руку нищего с таким величественным движением, как будто это была необыкновенная щедрость. Нищий взглянул на монету и таким же тоном, каким просил милостыню, сказал:

– Ах! мои добрые господа, и бедный человек может оставаться честным; никто не должен говорить, чтобы я, бедняк, воспользовался ошибкой…

Он поднял кверху монету.

– Неужели я ошибся? – сказал Фоконьяк: – Уже не наполеондор ли это?

– Нет, – ответил нищий: – Вот почему я говорю, что ваша сострадательная душа не могла иметь намерения дать мне простое су.

– Это правда, приятель, совершенная правда, твое замечание исполнено здравого смысла; очевидно, человек, принадлежащий к фамилии Фоконьяк, мог только по ошибке предложить тебе столь ничтожное приношение.

Засунув снова свои длинные, костлявые пальцы в неизмеримую глубину своего огромного кошелька, он с большим трудом выбрал монету в десять су и отдал её нищему. Тот снова повертел в руках эту монету и продолжал своим гнусливым голосом:

– Господь да возвратит её вам сторицею, добрый барин; обратите внимание на меня, добрый барин, я буду к вашим услугам.

Тон этих последних слов пробудил внимательное подозрение Жоржа, который до- сих пор мало внимания обращал на бормотанье нищего.

– Подойди-ка сюда, приятель, – сказал он, вложив наполеондор в руку старика-нищего. – Какие услуги можешь ты оказать, мой милый? – прибавил он, пристально глядя на него – Любопытно было бы это узнать.

Как бы дорожа временем, нищий не дал ему окончить фразы.

– Ах! – сказал он плаксивым тоном калек, стоящих у церковных дверей. – Ах, мой добрый господин, бедный Жан не очень силен и не очень ловок. Он может дать хороший совет и сказать вам, например, что на дороге нет рытвин и что путь безопасен.

– Жан! – сказали в один голос Жорж и Фоконьяк. – Тебя зовут Жаном?

– Ах, да! мои добрые господа, – продолжал голос все более и более гнусливый. – Вы меня знаете, может быть? У меня были счастливые дни. Я не всегда был нищим. Но посмотрите на меня хорошенько. Мои советы хороши, хоть одежда стара.

Когда кавалькада приближалась, нищий опять заплакал.

– Теперь дороги хороши; такие господа, как вы, могут ходить не боясь ничего, когда несчастные молят Бога сохранить мир душам таким сострадательным, как ваша.

Настойчивость, с какою нищий говорил о безопасности дорог, и некоторые двусмысленные фразы заставили двух начальников узнать в нём переодетого Крота, пришедшего уведомить их, что жандармы сбились с пути.

– Хорошо! сказал Жорж. – Мне так же мало нужды до твоих извещений, как до свиста дрозда или до крика дятла. Отправляйся к чёрту, попрошайка. Ты получил милостыню, не надоедай нам больше.

Кавалькада догнала Жоржа и присутствовала при этой сцене. Придворные были свидетелями щедрости последнего; нищий держал в руке монету.

– Чёрт побери! – сказал один из приехавших, с золотом по всем швам. – Какая щедрость! Вы балуете этих негодяев, маркиз! – обратился он к Фоконьяку.

– Что же делать, полковник? – скромно ответил уроженец Лангедока. – Благотворительность – моя слабая сторона; не могу видеть нищеты без того, чтобы сердце мое не облилось кровью; я даже так сострадателен, что сам порой прошу милостыни для бедных, и в доказательство этого, прошу вас участвовать в нашем добром деле; пусть нищий навсегда запомнит свою счастливую встречу с нами.

Не ожидая ответа, де-Фоконьяк сказал нищему:

– Подойди сюда, приятель, подойди сюда, не бойся; эти господа желают тебе добра; протяни твою суму… у тебя её нет? Так протяни шляпу, когда так, – словом, протяни что хочешь. Эти господа почувствуют к тебе большое расположение, когда узнают, что ты служил при Фонтенуа[6].

«Приятно сыграть штуку с этими франтиками!» – подумал он. Жорж на лету подхватил мяч, брошенный его товарищем.

– Господа, сказал он: – щедрость моя объясняется моим участием к этому человеку; он был покрыт ранами, сражаясь при Фонтенуа за монархию. Правда, тогда царствовал Бурбон, но что за нужда? Служа королю Людовику XV, этот человек служил Франции, так же как служа империи, вы ныне служите Франции.

Обернувшись к нищему, он спросил его:

– Ты при Фонтенуа лишился левой руки?

– Да, добрые господа, при Фонтенуа, – ответил калека, протягивая шляпу. А сам между тем думал: «Пожалуй хоть при Фонтенуа, а все-таки тяжело, когда левая рука так крепко привязана, что совсем оцепенела… уж как же находчив наш атаман!»

Каждому известно, какими глазами дворянство, созданное императорской шпагой, смотрело на дворянство старое, собиравшееся около престола. Поэтому, не желая отстать от благородных имен Каза-Веккиа и Фоконьяка, полковники и бароны империи поспешили присоединить свое приношение к милостыни Жоржа и Фоконьяка. Потом простившись, они продолжали свой путь.

Они были уже далеко, а все ещё слышался голос нищего, говоривший:

– Будьте спокойны, добрые господа. Господь вам заплатит… мои добрые господа… Господь… – Видя, что на дороге нет более никого, он прибавил: – Дураки… Наш атаман всех вас перережет!

Потом, возвратив свою руку как бы по волшебству, негодяй захохотал, убегая под деревьями; он получил более десяти наполеондоров.

IX
Жанна доказывает, что желая выйти замуж, она хочет иметь мужа по своему вкусу

Как только оба всадника исчезли, между молодыми девушками произошла сцена внешне незначительная, но положившая начало страшной борьбе между ними.

Мария посмотрела на цветок Жанны, потом на свой и почувствовала сильную досаду. Она выбросила свой цветок в окно с презрительной гримасой. Жанна казалась удивленной.

– Что с тобой? – спросила она.

Но в глубине души она угадывала. Мария, с полураскрытыми губами, сжав зубы, с бледностью на щеках, с сверкающими глазами, не отвечала. Жанна тихо подошла к ней.

– Что с тобой? – повторила она.

Мария бросила на нее грозный взгляд.

– Ты лицемерка! – вскричала она.

– Что я сделала? – спросила Жанна.

– Ты отняла его у меня.

– Кого?

– Его. Не притворяйся, будто не знаешь.

– Ты говоришь об этом молодом человеке?

– О ком же мне говорить?

– Я вовсе не отнимала его у тебя, он обратился ко мне… случайно…

– Ты лжешь! Он долго на нас смотрел. Я тебя ненавижу.

Жанна заплакала. Рассерженная Мария несколько минут не останавливала её рыданий, потом вдруг подошла к ней и поцеловала.

– Я была не права, – сказала она. – Но я взбесилась. Проезжают два всадника. Один такой красавец, что можно сойти с ума глядя на него. Он объясняется тебе в любви, подавая розу и бросая на тебя страстный взгляд. Другой безобразен и обращается ко мне. Это ужасно, знаешь ли?

– Откуда мне знать, любит ли он меня? Его выбор был сделан случайно.

– О! – сказала Мария: – я не ошиблась. Ш-ш! Вытри глаза! Я слышу шаги твоего дяди.

Действительно, дядя молодых девушек постучался в дверь. Гильбоа был маленький, кругленький человечек, внешне, как шарик. В нем не было ни углов, ни шероховатостей, а всё гладко и мягко. Голова у него была большая, ноги короткие, но толстые. Лицо походило на полную луну. Нравственно Гильбоа был сговорчив, кроток, сладкоречив. Его добродушие вошло в пословицу. Голос у него был пронзительный, но ласковый, рот губастый, но улыбающийся, движения тяжелые, но лукавые. Он казался олицетворением чистосердечия, щедрости, бескорыстия, о нем говорили:

– Это самый услужливый человек на свете.

Однако во взгляде его было что-то фальшивое. Но взгляд этот можно было видеть не иначе, как сквозь синие очки. Жир скрывал его черты, отнимал у них настоящее их выражение и сбивал с толку наблюдателя. Счастливы жирные люди! Им нельзя не доверять. Полное лицо внушает доверие. Однако, человек проницательный, заинтересованный в изучении, угадал бы под жиром в лице Гильбоа некоторые линии, которые по словам Лафатера и Галля показывают энергичную волю, жадность, лицемерие. Потом на черепе были шишки, на его плешивой голове, где френолог прочёл бы тайные пороки. Но френологов мало, мало и людей проницательных, а дураков много. И эти дураки поддавались приемам и обращению Гильбоа. Правда, Фушэ не доверял ему и обвинял его без доказательств, что он оказал тайные услуги Бурбонам; но Фушэ не доверял никому.

Гильбоа успел составить себе большое состояние, наделать множество гнусностей, сохранить всеобщее уважение и даже приобрести хорошую репутацию. Ходили слухи, но о ком не говорят? Большинство не верило слухам; большинство считало их клеветой. Вот, однако, что сделал Гильбоа: У него был зять, очень богатый, очень благородный, очень честный и очень добрый. Этот зять был поставлен между двумя огнями; сделаться республиканцем и остаться во Франции. Или остаться дворянином, но эмигрировать. Он сделался революционером и однажды его шурин сыграл с ним превосходную штуку. Ходя де-Леллиоль, женившись на сестре Гильбоа – неравный брак, оправдываемый изумительной красотой молодой девушки – говорим мы, обеспечил положение своего шурина, тот не поколебался донести на него в революционный трибунал – письмом, без подписи, разумеется, – как на изменника отечеству, переписывающегося с Бурбонами. В бумагах графа нашли компрометировавшие его письма. Граф клялся, что он никогда не получал этих писем, что он не знает, как они туда попали… Тем не менее его гильотинировали. Слуга графа уверял, что Гильбоа сам сочинил эти письма, но потом этот же слуга признался, что он солгал. Правда, что в одно прекрасное утро этот слуга так разбогател, что купил хорошенькую ферму; отречение от своих прошлых показаний принесло ему счастье.

Состояние графа было огромное. Гильбоа был назначен опекуном своей племянницы Жанны де-Леллиоль. Мать её, посаженная в тюрьму тогдашним подозрительным трибуналом, умерла от горя и тоски. Гильбоа пришлось управлять поземельным состоянием стоимостью в пять миллионов. Он устроил так хорошо, что не дотрагиваясь до наследства своей племянницы, составил себе состояние. Сделавшись поставщиком армии, он приобрел триста тысяч ливров во время Республики, где в качестве патриота был очень ценим комитетом общественного благосостояния; настала Директория, он сделался горячим партизаном Барраса. Настало Консульство, он сделался восторженным бонапартистом. Настала Империя, не было более горячего приверженца императора чем он; он получал поставку за поставкой, он сделался так же богат как его племянница, и купил титул барона. Честолюбие у него было необузданное, но он скрывал свои планы чрезвычайно ловко и старательно. Гильбоа хотел быть более чем искусным капиталистом, более чем недавно дожалованным бароном. Он говорил себе, что если б при его состоянии он мог получить состояние своей племянницы, то сделался бы одним из важнейших поземельных собственников во Франции, кроме того, что всегда имел бы в руках свои огромные капиталы. Он думал, что может получить от императора право носить титул графа, если женится на своей племяннице и будет владеть её землями, тогда, употребив свой капитал на обширные предприятия, которые требовали мало надзора, а приносили верные барыши, он чувствовал себя способным сделаться дипломатом и играть роль возле Талейрана. Вот каков был этот человек и вот каковы были его планы, планы скрытные, зрело обдуманные и хорошо направленные. Он был не из числа тех людей, которые идут к цели посредством мелких средств. Деньги мало значили для него, когда дело шло об его репутации или о каком-нибудь выгодном для него деле. Таким образом, имея другую племянницу Марию, бедную сироту, бесприданницу, он взял её к себе. Мало того, он объявил, что даст за ней пятьдесят тысяч франков и богатое приданое. Потому многие пожимали плечами, когда при них говорили об истории с письмами.

Гильбоа оставил свою племянницу Жанну в совершенном одиночестве; он не хотел, чтобы она, богатая наследница, находила себе обожателей. Он воспитывал её, так сказать, в теплице, он всеми силами старался победить непреодолимое отвращение, которое она чувствовала к нему; но до сих пор ему это не удавалось. Он не хотел заговаривать с ней о браке, прежде чем победит это отвращение. Но в один вечер император, желавший женить своих генералов на богатых наследницах, император всегда старавшийся устраивать браки, которые могли составить ему блестящий двор, император, имевший страсть – так говорит история – устраивать браки, император сам сказал Гильбоа:

– Почему это, барон, ваших двух племянниц никогда не видать на балах императрицы?

Гильбоа испугался. Он знал, что Жанна его ненавидит. Тогда он решился на последнюю попытку.

Он подошел спокойный и улыбающийся, поцеловал своих двух племянниц, потом сказал Марии:

– Милая малютка, поди посмотри в своей комнате какой хорошенький подарок я положил тебе на комод.

Мария поняла, улыбнулась и убежала, радуясь борьбе, которую будет выдерживать Жанна. Она надеялась, что Гильбоа восторжествует.

* * *

Он сел. Он хотел – так как Жанна была ещё очень молода – посадить ее к себе на колени. Она сделала движение рукой, остановившее его. Он нисколько не смутился и сказал:

– Милочка, обдумала ли ты? Я дал тебе две недели.

Жанна имела твердую волю нежных и кротких душ; у неё не было порыва на сопротивление, не было гнева в борьбе, но она умела говорить «нет».

– Дядюшка, – отвечала она: – я вам говорила и повторяю, что я вас не люблю и не хочу за вас выходить замуж; всякая попытка будет бесполезна; откажитесь от вашего намерения.

Де-Гильбоа несколько побледнел. Он пробовал употребить кротость, он осыпал Жанну знаками дружбы; этот способ ему не удался; другой на его месте попытался бы напугать ее. Он был слишком хитёр, чтобы допустить эту ошибку. Он изучил Жанну, он знал, какая твёрдость сказывалась под её слабой наружностью. Он наблюдал за молодой девушкой, убедился, что её решимость была тверда, печально улыбнулся и со вздохом сказал:

– Милая малютка, вы правы: когда не любишь, не надо выходить замуж. Если я вам надоедал, то это потому, что желание умирающих священно. Ваши родители взяли с меня обещание жениться на вас. Я настойчиво просил вашей руки для того, чтобы исполнить это обещание.

Жанна уже слышала об этом обете своего дядя, но не верила его словам.

– Дядюшка, – сказала она: – мои родители, наверно, желали моего счастья. А оно для меня заключается не в этом.

– Я не настаиваю, моя милочка. – Он прибавил, любезно поцеловав ей кончики пальцев: – Теперь, милая Жанна, об этом более не будет речи между нами; я подумаю о том, как бы прилично вас пристроить и представить в свет. До свидания.

Жанна с удивлением смотрела, как он уходил. Оставшись одна, она прошептала:

– Это невероятно! Он уступил…

Она принялась мечтать. Мысли её улетели в ту сторону, где исчез Жорж. Пока она размышляла таким образом, Гильбоа встретил в коридоре своего управляющего. Тот, по-видимому, его ждал.

– Ну, барон, – спросил он шепотом: – решились ли вы на сильное средство?

– Надо бы! – сказал барон.

– Пойдёмте!

Они оба заперлись в кабинете Гильбоа. Бедная Жанна! Дядя её, выйдя из комнаты, где составлялся заговор, сиял от радости; раз десять прохаживаясь по саду с волнением, он прошептал:

– Надо ее обесславить и сделать огласку! Если она ещё посмеет сопротивляться, это будет невероятно!

X
Как Фушэ и Савари соперничали из-за Кротов

Оба атамана Кротов, простившись со своими товарищами, вернулись в гостиницу и, оставшись одни, держали совет. Положение их казалось усыпанным опасностями. Жорж, с неслыханной отважностью воспользовавшись своими украденными правами, явился ко двору. Конечно, их имена, которых никто не мог у них оспаривать, давали им доступ в замок. Эта смелость была даже благоразумна. Кто осмелился бы отыскивать Кадруса под маской кавалера Веккиа? Однако, так как Фушэ, министр полиции, и Савари, враг Кадруса, были в Фонтенебло, было опасно играть подобные роли в глазах этих двух человек, которые имели в своих руках самые мелочные средства собрать сведения, из которых, особенно один, Фушэ, был страшный аргус[7]. Положение Жоржа тем было ненадёжнее, что относительно поимки Кротов между министром и Савари завязалась борьба. Первому хотелось иметь успех там, где его соперник потерпел неудачу. Второй жаждал отмщения.

Так как борьба началась между Кадрусом и этими двумя лицами, служившими олицетворением императорской полиции – борьба гигантов, изумившая тех, кто следил за её развязкой, – мы набросаем эти два типа.

Фушэ, герцог Отрантский, министр полиции, бесспорно был одним из самых замечательных персонажей в Современной истории; во время Республики он отличался крайностью своих поступков; его можно было принять за одного из самых свирепых и самых суровых проконсулов, на которых комитет общественного благосостояния возлагал самые кровавые поручения. Как Корье в Нанте, Фушэ покрал Лион развалинами и кровью, и тысячами расстреливал граждан. Этот кровожадный человек не был тигром, а ещё менее львом. Он походил на волка по свирепости, и на лисицу по хитрости. Несмотря на то, что он компрометировал себя во времена террора, он действовал так искусно, что избавился от эшафота после термидорской реакции. Он сумел поставить себя под защиту торжествующей партии и спас свою голову, свое состояние и свое влияние с ловкостью, которую доказал самым изумительным образом.

Настала Директория. Фушэ был сделан начальником полиции. Он сумел воспользоваться своим положением, чтобы узнать тайны могущественных лиц и составить себе оружие из этих тайн. Тем, кто старался ему навредить, он наносил один из тех верных ударов, которые служат вместо предостережения и парализируют недоброжелателей. Бонапарт нашёл, что Фушэ был для него необходим, и взял его к себе. Во время консульства министр полиции, при Маренго, где должна была решиться судьба Наполеона, составил тайный триумвират с Сиесом и Мерленом с целью разделить власть во Франции, в случае если первый консул будет побежден. Интриган Фушэ умел компрометировать других и выпутать себя. Сиес и Мерлен попали в немилость к Бонапарту, который узнал об их проделках; Фушэ сохранил свое положение и остался в силе и непоколебим. При наступлении Империи его влияние и кредит ещё увеличились. Он сумел сделаться необходимым для Наполеона, который ненавидел его, презирал, опасался и не смел удалить; император успел оценить силу этого грозного бойца.

Фушэ, сделавшись герцогом Отрантским, был для Наполеона самым важным человеком во Франции и даже в целом свете.

Но у него был соперник, Савари. Наполеон хотел противопоставить Фушэ перевес; он нашел в Савари человека смелого, хитрого, предприимчивого, более способного к деятельности чем Фушэ, но с умом не таким обширным, как у его соперника. Наполеон давал Савари, которого он сделал генералом, – чтобы придать ему вес – тайные поручения вне политики и полиции. Фушэ видел в Савари врага, который никогда не поднимется так высоко, как он. Он сразу понял этого человека.

– Это, – говорил он: – умная рука, а я – голова.

Вместо того, чтобы разбить этого соперника, он позволил ему усилиться в фаворе, делая вид, будто он иногда этого опасается и дуется на Наполеона. Искусная политика. Он оставлял Наполеону ребяческое удовольствие думать, что он ставил серьезное противодействие могуществу своего министра, которого Савари беспокоил однако менее соломинки; время от времени он подавлял его превосходством своей гениальности, потом блистательно поправлял ошибки доверенного человека императора.

В подобных случаях ожидали немилости Савари, но с долготерпением, удивительным для тех, кто не знал причин его пристрастия, император защищал свою правую руку и вознаграждал Савари за страдания самолюбия. Таково было положение обоих наполеоновских министров полиции. Один был министром явным, другой – тайным. Оба вели между собой борьбу.

В настоящую минуту у них шла странная борьба. Император отдал два приказания, которые он считал очень важными. Он получил верные сведения, что легитимисты составили заговор, который, однако, невозможно было открыть. Он поручил это Савари. Тому это не удалось. Фушэ ожидал этой неудачи, чтобы начать действовать самому и выказать свою силу. Сверх того Наполеон, друг порядка, чувствуя, что Франция хочет от него спокойствия и безопасности, установил во всей империи самое полное спокойствие, кроме однако одного пункта. Все шайки разбойников, опустошавших страну во времена Республики, Директории и Консульства, были уничтожены, все… кроме одной – шайки Кротов. Она была неуловима, она ускользала от всех преследований. Но, сначала оставив Савари одного бороться с Кадрусом, Фушэ наконец собирался действовать сам. Он не скрывал от себя затруднений своего предприятия. Но он принял совсем не такую тактику, как Савари. К несчастью, этот хитрый ум не предвидел, до какой степени может дойти смелость Кадруса. Однако борьба началась на другой день после того, как было доказано, что Кроты действовали в окрестностях Фонтенебло.

Мы опишем первую фазу этой странной борьбы между могущественным министром и атаманом разбойничьей шайки, борьбы представлявшей животрепещущий интерес.

XI
Как Кадрус и Фоконьяк отказались от должностей в армии его величества

Не успели Жорж и Фоконьяк вернуться домой, как слуга принес им визитную карточку.

– Маркиз, – сказал Жорж, прочтя: – адъютант генерала Савари желает с нами говорить.

Он передал карточку Фоконьяку. Тот взглянул на неё, потом сказал слуге:

– Скажи этому капитану, что маркиз Алкивиад де-Фоконьяк от имени своего и кавалера де-Каза-Веккиа извиняется, что не может немедленно его принять и просит его подождать несколько минут, пока они переменят белье. Ступай.

Слуга ушел; де-Фоконьяк посмотрел на Жоржа.

– Уж не напал ли Савари на наш след? – сказал он на языке изобретенном их шайкой.

– Не думаю, – сказал Жорж с равнодушным видом. – Жан уверил нас, что в настоящую минуту опасаться нечего.

– Чего же хочет этот Савари?

– Дать ответ на наши просьбы.

– Это правда. Уже не принес ли он и патенты?

– Вероятно.

– Что нам в таком случае делать?

– Отказать.

– Предоставь мне вести разговор.

– Охотно.

Жорж позвонил. Явился слуга.

– Проси! – сказал Жорж. – И не забудь, что ты должен разыгрывать роль оригинала, – шепнул он на ухо Фоконьяку.

– Как же! – сказал гасконец с беспримерной самоуверенностью. – Оригинальность благородных маркизов де-Фоконьяк известна…

Он не успел закончить фразы. Вошел адъютант Савари. Не смотря на аксельбанты и эполеты, которые, как ярлык на склянке, показывали положение и чин молодого человека, синие очки, закрывавшие глаза, беловатый цвет лица, кошачьи ухватки скорее принадлежали к дипломатическому, чем к военному ремеслу. Он был верным представителем своего начальника, этого разнородного существа, на половину адъютанта императора, на половину полицейского. После всех формул известной вежливости, бросив взгляд вокруг себя, взгляд, угаданный, но не виденный Жоржем и его товарищем – синие очки мешали видеть, куда глядел адъютант – он сказал, с изученной улыбкой, что он пришел от Савари, своего генерала, доложить маркизу Алкивиаду де-Фоконьяку и его благородному другу Жоржу Каза-Веккиа, что его величество, удостоив принять в соображение особенные достоинства этих господ, изъявил желание принять их поручиками в свою армию.

После подобного вступления эти три лица поклонились друг другу; потом де-Фоконьяк величественно заговорил:

– Капитан, скажите его величеству, что маркиз Де-Фоконьяк…

– Благородный друг, – сказал Жорж: – я замечу тебе, что ответ твой императору отнесет не этот господин.

– Это правда! Но видишь ли, мой милый, когда мы, Фоконьяки, имеем привычку говорить с королями, нельзя вообразить, что есть на свете люди, которых нельзя допустить к императору. Я забыл, что этот господин не знатный дворянин. Капитан извинит эту ошибку.

Адъютант, ошеломленный подобной дерзостью, поклонился ещё ниже, чем в первый раз, и ещё глубже постарался рассмотреть комнату и изучить сердца обоих людей, которых он имел перед собой.

– Скажите же генералу Савари, капитан, что мы отказываемся от патентов, и прибавьте, что мы очень обижаемся, зачем с нами поступили так скупо.

– Друг мой, – сказал Жорж с притворным спокойствием: – ты мог бы не упоминать о нашей законной щекотливости, но, конечно, хотя мы очень желали бы служить государю, которому служите вы, знатный дворянин не может принимать некоторые должности не роняя себя. А мой благородный друг маркиз де-Фоконьяк принадлежит, так же как и я, к такой фамилии, где чин поручика считается слишком ничтожным. Нашим величайшим честолюбием было бы отдать наши шпаги к услугам такого гения, какой управляет Францией в эту минуту, но будьте так добры сообщите генералу причины отказа, к которому побуждает нас то, что другие могут считать предрассудками, а мы считаем священными преданиями. Предки моего благородного друга командовали полками при Кондэ и Лианкуре, так же как мои предки в Италии. Император наверно поймёт, что благородная кровь не может изменить прошлому, и даст нам единственную должность, которая по преданиям принадлежит нашему дому – должность полковников.

– Да, полковников! – с твердостью подтвердил Фоконьяк.

Дипломат-адъютант был поражён этими притязаниями. Отказать в чём-нибудь Савари казалось ему до того непостижимо, что он осмотрелся вокруг себя, как человек старающийся возвратить потерянное равновесие, и совершенно растерялся. Алкивиад подоспел к нему на помощь.

– Господин адъютант, – скромно сказал он: – мы с кавалером могли бы предложить наши услуги Англии. Правда, полк стоит там довольно дорого, но подобная безделица не могла остановить Фоконьяка или Каза-Веккиа. Мы могли бы также бросить наш взор на германскую конфедерацию; там за ничтожную цену можно купить три полка и, следовательно, быть три раза полковником. Мы же приехали во Францию для того, чтобы иметь честь служить гениальному человеку.

Уроженец Лангедока в доказательство своей вежливости любезным движением руки сделал знак смущенному адъютанту, что он может выйти. Тот ушёл поражённый дерзостью Фоконьяка и надменностью Жоржа.

– Вот увидишь, – сказал Алкивиад, как только удостоверился, что офицер не может его слышать: – он непременно произведёт нас в полковники.

– Я начинаю думать, что они слишком глупы для этого, – сказал Жорж, пожимая плечами.

– Все-таки нам не надо полагаться на это. Савари, этот полицейский генерал, злая обезьяна, хотя мы побили его. Будем остерегаться его засад. Надо, однако, отдать тебе справедливость, ты великолепен в твоей роли оригинала. Но смотри, чтобы не было преувеличения.

– Не бойся! – ответил уроженец Лангедока своим настоящим голосом и на своем родном языке.

– Фушэ всё меня тревожит, – сказал Жорж.

– Полно! – сказал Фоконьяк: – Он не подаст признака жизни против нас. Я подкупил одного из секретарей самого важного начальника департамента; человек этот должен сообщать мне всё, он совершенно в моих руках. Он знает, что изменить мне, значит обречь себя на верную смерть; я доказал ему это.

– Потом Жак, которому он дал место возле себя, наблюдает за ним.

– Я не думаю, чтобы он подозревал это, – сказал Фоконьяк, улыбаясь.

– Он не сообщал мне ничего, – сказал Жорж.

– Стало быть, Фушэ спокоен.

Опять постучались в дверь. Явился слуга.

– Господа, – сказал он – вас спрашивают.

– Кто?

– Жак от имени Сернефа. Он мне сказал, что этих имен достаточно для того, чтобы вы их приняли.

– Пусть войдет.

В эту минуту Крот, ещё недавно разыгрывавший роль нищего, явился в обыкновенной одежде чиновников. Он поклонился и подал Жоржу письмо. Лакей ждал, смотря на эту сцену. Жорж, вместо того, чтобы выслать его, прочел письмо при нем и улыбаясь сказал Жаку:

– Поблагодарите господина де-Сернефа за его приглашение к обеду. Он хорошо сделал, напомнив мне, что его отец был знаком с моим отцом; скажите ему, что я буду у него.

– Хорошо, – ответил Жак и ушел.

Лакей все слышал. Он делал вид, будто стирает пыль. Де-Фоконьяк понял хитрость Жоржа относительно этого шпиона.

– Кто такой этот Сернеф? – спросил он.

– Младший сын мелкого дворянина. Отец его оказал кое-какие услуги моему отцу и я обязан ему признательностью.

– Заплати свой долг, кавалер, заплати, если представится случай. Долги надо платить всегда.

– Я думаю, что этот господин пригласил меня к обеду с намерением потребовать от меня какой-нибудь услуги.

Он передал письмо Фоконьяку. Тот прочел про себя:

«Фушэ берётся преследовать Кротов.»

В эту минуту на двор гостиницы шумно въехал всадник. Чрез минуту он вошел к двум мнимым дворянам и подал им конверт. Жорж распечатал. Это был приказ Фушэ явиться к нему. Жорж слегка побледнел, Фоконьяк удивился. Оба предвидели важную опасность.

XII
Обвинение, тяготевшее над кавалером Каза-Веккиa и маркизом де Фоконьяком

Когда Жорж и Фоконьяк были потребованы к Фушэ, они быстро переглянулись и гасконец на разбойничьем языке сказал:

– Идти ли?

– Да! – ответил Жорж: – а то нас, арестуют и тотчас убьют. Может быть, Фушэ только что-то подозревает и станет нас допрашивать, но мы его проведём.

И оба, спокойные, уверенные, что оправдаются от всякого обвинения, встали, чтобы идти вместе с посланным министра, который их ждал. Жорж сказал ему:

– Мы готовы следовать за вами.

– Не прикажете ли оседлать ваших лошадей? Его светлость живет в своей вилле в часе езды отсюда.

Жорж и Фоконьяк сразу же поняли, что дело идет не об аресте, если министр обращается с ними с таким уважением.

Жорж приказал лакею оседлать лошадей.

– Странно, – сказал гасконец: – что Фушэ, герцог Отрантский, имеет надобность до нас. И не находите ли вы, кавалер, что его светлость мог бы сам собственноручно написать к нам? Это было бы гораздо приличнее. Как министр, герцог может приказывать нам, пока мы находимся на французской земле. Как дворянин, он должен бы выказать вежливость, это неоспоримо. Как министр, какое дело может он иметь до нас? Никакого. Очевидно, нас требует к себе дворянин. Но Фушэ сделан герцогом так недавно, что, вероятно, ему неизвестны обязанности знатного вельможи по отношению к дворянам. Будем снисходительны.

Эта комедия игралась для посланного министра. Тот верно передал Фушэ дерзости Фоконьяка; но Фушэ не обижался на такие безделицы.

– Лошади оседланы, – пришел доложить лакей.

Отправились. Жорж дорогой думал:

«Если бы подозревали, что я Кадрус, то гостиница была бы окружена».

Чтобы доехать до виллы герцога, надо было проезжать мимо Магдаленского замка. Де-Фоконьяк бросил на него долгий взгляд; Жорж по-видимому не обратил на него внимания.

Приехали. Мнимых дворян просили подождать несколько минут. Они провели полчаса в передней министра. Фушэ слушал донесения своего агента и справлялся со своими пометками. Через четверть часа он дотронулся до легкой пружины в стене своего кабинета, образовалось отверстие, в которое можно было видеть людей, находившихся в передней. Де-Фоконьяк обнаруживал свое нетерпение с хладнокровием знатного вельможи времен Людовика XV.

– Какая славная вещь – этикет! – говорил он: – И как был прав великий король. Но он также делал герцогами ничтожных людей. Но он установил по крайней мере, чтобы никогда титулованный человек не был принужден торчать в передней простолюдина, достигнувшего важной должности.

Он наговорил с двадцать других любезностей в таком же роде, так что Жорж сказал ему шепотом, подозревая разумеется, что его слушают:

– Позвольте, маркиз де-Фоконьяк. Я обижен не меньше вас. Однако вы напрасно обнаруживаете здесь вашу досаду. Это неблагоразумно.

– Что же может с нами случиться? Надо подумать, да дважды подумать, прежде чем коснуться Алкивиада де-Фоконьяка.

– Коснулись же герцога Энгиенского, который пал под пулями солдат первого консула.

Фоконьяк сделал вид, будто задрожал и побледнел. Настало печальное молчание.

Фушэ сказал себе: «Главное лицо здесь – молодой человек; другой – старый дуралей».

Он начал разговаривать с одним из своих агентов.

– Его величество очень желает взять к себе на службу этих двух дворян. После неудачи Савари, император, имеющий слабость к знатным именам при своем дворе, дал мне понять, что он все-таки не может сделать полковниками этих двух господ без большого скандала. «Постарайтесь, сказал он мне – привлечь их ко мне так, чтобы я не делал подобной жертвы». Я, – продолжал Фушэ: – взялся за это дело, которого так желает его величество. Но, изучив наружность этих двух господ, я пришел к одному предположению: я очень боюсь, что они отказываются от предлагаемых должностей, не потому, что они находят их ниже себя, но потому что не хотят вступать на службу, а желают остаться в Фонтенебло, имея, может быть, в виду заговор, о котором мы имеем столько неопределенных. сведений, но ещё недостаточных для того, чтобы начать действовать.

– Ваша светлость расспросите этих господ и узнаете в чём дело,

– Я действительно придумал способ, – сказал Фушэ: – узнать в чём дело. Или это заговорщики и тогда они откажутся от звания полковников, если оно должно удалить их от двора, или это не лазутчики легитимистов, и сообщив им, что они получат патенты, я увижу радость на их лице.

– Но ведь у вас нет этих патентов, ваша светлость, – сказал секретарь министра. – Как же вы откажете им потом, если они примут эти патенты?

– Я поставлю им невозможные условия в последнюю-минуту. Встаньте за этой портьерой и слушайте… Вы возьмёте неплохой урок.

Он позвонил. Вошел лакей. Фушэ сделал ему знак и посетителей ввели.

* * *

Фушэ сидел в огромном кресле и держал в руках кучу бумаг; он ответил головою на поклон вошедших и пригласил их сесть.

– Господа, – сказал он: – я сожалею, что этикет, – он сделал ударение на этом слове, – не позволяет министру отправляться самому к простым гражданам, чтобы их допросить.

Фоконьяк закусил себе губы, как будто урок показался ему чересчур жесток. Жорж просто поклонился.

– Господа, – продолжал Фушэ: – его величество увидел ваши имена в списке приглашенных и собрал о вас подробные сведения. Вы угадываете почему?

– Решительно не знаю, – отвечал Жорж.

Но Фоконьяк сказал самодовольно:

– Вы слишком скромны, кавалер. Его величество, верно, был поражён, увидев, что кавалер Каза-Веккиа и маркиз Алкивиад де-Фоконьяк явились к его двору. Если наши физиономии ему неизвестны, то знатность наших фамилий слишком блистательна для того, чтобы остаться не примеченной даже при дворе Наполеона I, императора и короля.

Фушэ улыбнулся и сказал:

– Маркиз прав, император имеет намерение залечить раны, нанесенные революцией. Его величество хочет обогатить все партии и привлечь к себе старинное дворянство. Ничего не может быть естественнее, что его величество занялся вами.

Оба разбойника поклонились.

– Но…

Жорж улыбнулся. Фоконьяк поправил свое жабо и сказал:

– Тут есть но?..

– Без сомнения, – сказал министр. – Генерал Савари делал вам предложение, если я не ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь, – сказал Фоконьяк с насмешливым видом.

Фушэ расхохотался.

– Мне нужно было удостовериться в этом… я не знал наверное. Итак, после нескольких переговоров с Савари, вы обнаружили желание служить в войске его величества и генерал обещал вам свою помощь. Император предлагал вам места подпоручиков.

– Мы поблагодарили, – сказал де-Фоконьяк – но очень почтительно заметили посланному генерала, что наши имена не позволяли нам принять такую ничтожную должность.

– Его величество предлагал вам капитанский патент, – сказал Фушэ: – но вы и от этого отказались.

– Действительно, – вмешался Жорж – мы отказались, думая получить патент полковника. Людовик XIV людям нашего происхождения давал полки.

– Но Людовик XIV не был принужден нарушать закон для этого.

– Вот еще! – сказал Фоконьяк.

– Маркиз, его величество желает соблюдать законы своей страны. Он хочет подавать пример своим подданным.

–: А мне кажется, что если он нарушил закон ради производства в капитаны, можно нарушить его и ради производства в полковники.

– Император не решался, но я уговорил его.

– А! – сказал Фоконьяк. – Так что мы – назначены?

– Да, господа. Маркиз де-Фоконьяк будет произведен в полковники главного штаба при маршале Лефевре. Кавалер де-Каза-Веккиа также будет послан как полковник главного штаба к маршалу Журдану.

Фушэ наблюдал за впечатлением, которое эти назначения произвели на обоих дворян. Жорж казался доволен, Фоконьяк восхищен. Фушэ не много времени потребовалось для того, чтобы убедиться, что его ловушка не удалась. Он не мог угадать, действительно ли довольны или рассержены оба дворянина. В этом отношении он был побежден.

– Тысячу раз благодарю, ваша светлость! – сказал Жорж.

– Я в восторге и очень признателен! – вскричал Фоконьяк.

Но Фушэ остановил этот энтузиазм.

– Только… – начал он.

Это «только» по-видимому испугало дворян.

– Только, – продолжал министр – для вида и на некоторое время вы побудете капитанами, а потом…

– Но ваша светлость говорили нам, что наши патенты на чин полковника… – сказал Жорж.

– Были подписаны… да. Но для вида вы не должны обижаться, что от вас потребуют залога.

– Господин министр, – сухо сказал Жорж – эта комедия ниже достоинства его величества, ниже вас и ниже нас. Я со своей стороны не согласен на эти предложения. Я считаю себя вправе получить полковничьи эполеты и прямо их прошу.

– Кавалер, – сказал Фоконьяк: – вы говорите как следует.

Фушэ переменил тактику. Он понял, что в хитрости эти люди одержат над ним верх, и решился действовать прямо.

– Господа, – сказал он: – ваш отказ необъясним.

– Для вашей светлости, может быть… – дерзко сказал Фоконьяк;

Фушэ движением руки заставил замолчать маркиза.

– Я, кажется, угадываю причину вашего отказа, – сказал он. – Вас, господа, указали мне, как двух опасных заговорщиков. Во Франции затеялись заговоры легитимистов; они хотят отмстить за смерть герцога Энгиенского покушением против жизни императора.

– И вы нас обвиняете в желании убить императора? – вскричал Жорж.

Он принял надменную позу оскорблённого достоинства.

– Господин министр, Каза-Веккиа не какой-нибудь ничтожный негодяй; де-Фоконьяк не унизится до гнусной роли.

– Позвольте, господа! Знатные имена скомпрометированы в покушении на Жоржа Кадудаля[8].

– Но Жорж Кадудаль не изменил своему долгу; дворяне, помогавшие ему, не запятнали своего герба.

– Вы строго отозвались о политическом убийстве, а теперь извиняете его.

– Я не одобряю и не обвиняю. Приведем факты: Жорж смело подвергнул опасности свою жизнь в заговоре против императора; когда же этот заговор не удался, Жорж заплатил за это. покушение своей жизнью. Он не сделал ничего бесчестного. В предположениях ваших о нас мы совершили бы не убийство, а измену. Мы приехали предложить наши услуги, нас приняли, мы связаны словом. Мы поступили бы вероломно, вступив в какой-нибудь заговор против императора, который полагает, что допустил к своему двору двух благородных дворян. Вы нас оскорбили, милостивый государь. Прикажите взять в нашей гостинице наши документы, наши бумаги, наши письма. Пусть заглянут в наше прошлое. Вы увидите там только шалости и сумасбродства богатых молодых людей. Вы не увидите там ничего подозрительного. Маркиз де-Фоконьяк и я провели шесть лет в Италии. Я был беден, он – богат. Потом я в свою очередь разбогател. Мы были привлечены достоинствами генерала Бонапарта. Однажды маркиз де-Фоконьяк сказал мне: «Кавалер, мы должны бы предложить нашу шпагу герою, которым мы восхищаемся». И мы без всякой тайной мысли, кроме законного честолюбия, приехали представиться его величеству. Мы думали, что из уважения к нашим предкам мы не должны позволять нашим шпагам заржаветь в ножнах, что пора приобрести какую-нибудь славу, и нашли, что эту славу, которой мы завидовали, мы можем в особенности приобрести на службе Наполеону I. Вот вся правда, ваша светлость. Теперь действуйте как знаете.

Жорж горделиво замолчал. Взволнованный Фоконьяк, не говоря ни слова, пожал ему руку. Фушэ ничего не сказал. Он позвонил, явился секретарь.

– Ну что? – спросил министр.

– Ничего, ваша светлость, – ответил секретарь и ушел.

Фушэ встал и любезно улыбнулся. Оба дворянина также встали.

– Господа, сказал министр: – В моем положении бывают иногда неприятные обязанности; я был вынужден приказать произвести у вас обыск. Успокойтесь, – прибавил он, когда Жорж сделал движение: – Этот обыск был произведен без шума; вы ни в чём не скомпрометированы перед публикой; о вашей репутации старательно позаботились. Я сознаюсь, господа, – прибавил он более любезным тоном – что всё должно внушать мне к вам величайшее доверие. Ваше состояние происходит от наследства, кавалер; я было сомневался в этом. Зная, что вы были очень стеснены в Неаполе одно время, я предполагал, что вашу роскошную жизнь поддерживали субсидии принцев-эмигрантов; но нет. А у маркиза де-Фоконьяка есть дядя миллионер. Итак, повторяю вам, господа, я имею к вам полное доверие. После этого откровенного объяснения я сделаю вам очень серьезное предложение.

– Мы к вашим услугам, ваша светлость, – сказал Жорж.

– Если вы желаете сделаться полковниками, я берусь доставить вам эту должность посредством какого-нибудь смелого и блистательного поступка. Послушайте. На свете, есть один человек, мешающий мне, хотя по наружности человек не важный; человек этот с пятьюдесятью подчиненными делает вещи изумительные и очень нас стесняет. Чтобы захватить его, мы делали глупость за глупостью.

– Вы говорите о Кадрусе? – спросил Жорж.

– Да, – отвечал министр. – Вы понимаете, как досадно видеть шайку разбойников, дерзко пренебрегающую всеми законами, установленными во Франции; с другой стороны история разбойничества в Италии и Испании доказывает, как трудно захватить шайку решительную и хорошо руководимую.

– Действительно в Италии, – сказал Фоконьяк: – особенно в Неаполе никак не могли захватить шайки разбойников; сам генерал Мендес потерял в шесть лет 2702 человека почти бесполезно; это было сосчитано.

Фушэ продолжал:

– Савари пробовал, но напрасно, отыскать Кротов и истребить их. Он сам попался. И сделался предметом насмешек всей Европы. Я хочу действовать искуснее. Я хочу собрать сведения о Кротах, оставить им уверенность в полной безопасности, но велеть наблюдать за ними и изучить их основательно; когда же я узнаю о них всё, что мне необходимо, я захвачу их не с большими силами, но послав им на встречу – небольшой отряд, решительный и смелый, и знаете ли, кому я предложу начальство над этим войском, разделенным на два отряда?

– Я это предвижу, – сказал Фоконьяк.

Он улыбнулся с радостным видом.

– Вам господа, – продолжать Фушэ: – вам достанется весь почёт от этой экспедиции; скажут, что узнав о присутствии Кадруса на одном пункте и имея только вас под рукою, я просил вас повести оба отряда навстречу разбойникам. Будьте искусны. Будьте блистательны, истребите всех! После этого дела вам дадут выбрать полк. Согласны ли вы?

– От всего сердца, ваша светлость.

– А вы, маркиз де-Фоконьяк?

– С восторгом, ваша светлость.

– Итак, господа, я полагаюсь на вас. Прежде чем мы расстанемся, – прибавил он с некоторой иронией: – я возобновляю мои сожаления, что имея надобность в вас как министр, я был принужден потревожить людей вашего звания.

Де-Фоконьяк засмеялся и возразил:

– Даже в царствование великого короля, герцог, насмехались не так остроумно как вы.

Он и Жорж поклонились. Фушэ позвонил, лакей отворил дверь и оба дворянина ушли. Тотчас после их ухода пришел секретарь.

– Они, как люди, не стоят того высокого мнения, какое я имел о них, – сказал министр. – Один, маркиз, довольно остроумный нахал. Другой, кавалер, будет превосходным дивизионным генералом, не более; он годится под пушечный выстрел и даст себя хорошо убить. Им дадут двух человек для этой экспедиции, которым будут даны полномочия. Вся слава этого дела должна пасть на двух знатных протеже императора; но настоящих начальников экспедиции вознаградят. Страсть его величества окружать себя дворянами будет нам стоить невероятное число патентов; дорого стоит золотить двор!..

Фушэ принялся за работу. Он не подозревал, что проиграл партию против самого Кадруса.

XIII
Где доказывается, что не один Винцент де Паола[9] сочувствовал каторжникам

Свидание Фушэ с двумя главарями шайки Кротов происходило в ту самую ночь, которая последовала за заговором, замышляемым против Жанны её дядей и его управляющим. В ту минуту, когда Фоконьяк и Жорж проезжали мимо Магдаленского замка, направляясь в виллу Фушэ, Гильбоа ходил по саду и бормотал:

– Когда она будет обесславлена, она будет принадлежать мне.

Гильбоа выведен был из этих размышлений топотом лошадей проезжавших по дороге всадников. Он вдруг вспомнил, что у него есть дело в Фонтенебло, и приказал заложить себе экипаж, распорядившись, чтобы его провожали два вооруженных лакея. Кроме того, он велел дать кучеру два пистолета. Слух, что Кроты находятся в окрестностях, принуждал каждого принимать меры предосторожности.

Сделав это, Гильбоа уехал в Фонтенебло.

– Я не долго буду в отсутствии, – сказал он своему управителю.

Тот философски ждал возвращения своего господина. Управитель Гильбоа, Шардон, имел жалкую наружность, голову куницы, ухватки хитрые, взгляд фальшивый, скулы острые; всё в нем выказывало коварство и алчность. Он хромал. Никто этому не удивлялся. Он был в остроге. Да… в остроге… и вследствии этого сделался он управляющим Гильбоа. Поселившись в Фонтенебло, без хлеба, без средств, Шардон вызвался вести у капиталиста счётные книги за самую ничтожную сумму, уверив его в своей неограниченной преданности. Гильбоа принял услуги этого негодяя и скоро сделал его своим управителем. Тамошние жители вздумали предупредить Гильбоа о положении Шардона, думая, что он этого не знает. Но капиталист отвечал этим услужливым людям, что ему очень хорошо известно всё, что он сжалился над этим бедняком и что считал долгом доброго христианина показать примером, что когда несчастный поплатился обществу за своё преступление, то следует протянуть ему руку.

– Я, человек богатый и занимающий хорошее положение в этом краю, обязан протестовать моими поступками против варварского обычая отталкивать бывших каторжников, которых таким образом доводят до отчаяния.

Толпа восхищалась и кричала «браво». Один человек угадал однако причины, побуждавшие Гильбоа действовать таким образом;-это был Фушэ, говоривший Савари:

– Вы удивляетесь благотворительности господина де-Гильбоа? А я нахожу ее естественной. За три тысячи франков в год он имеет превосходного управителя. Этот Шардон не сможет найти себе другого места. Он должен быть усерден. А доброе дело выставляет барона с хорошей стороны. Честность Шардона обеспечена опасением вернуться в острог, опасением достаточным для того, чтобы отнять охоту воровать у бывшаго нотариуса, любящего спокойную жизнь.

Фушэ отгадал верно. Шардон был вполне предан своему хозяину, который держал в руках его будущность и благосостояние. Не угодить барону де-Гильбоа значило опять впасть в нищету, в пороки, в грязь, и некоторым образом попасть на дорогу в острог.

Шардон, однако, чувствовал всю тяжесть своего рабства. Он был глубоко печален и всегда задумывался. Когда Гильбоа оставил его у ворот замка, он стоял, устремив глаза на дорогу. Он чего-то ждал.

Показались двое нищих, которые сели на тумбы, прислоненные к решетке парка, и протяжным напевом просили милостыню у прохожих. Шардон не обратил внимания на этих нищих. Однако они внимания заслуживали. Они представляли в лицах басню Лафонтена: Слепой и калека. Давно уже в этом краю знали союз, связывавший этих несчастных, потому что каждый день встречали бедного слепого, сгибающегося под тяжестью своего изувеченного спутника. А тот, подставив шляпу, просил взором, раздиравшим душу, милостыню у прохожего. При виде этих несчастных, соединившихся таким трогательным образом, сердце не могло остаться нечувствительным. Почти никогда слепой и калека не просили милостыни напрасно. Несколько душ, более сострадательных, чем другие, позаботились о старости этих бедняков и ходатайствовали у правительства о том, чтобы обеспечить их будущность. Все приняли участие в этом добром деле, в том числе и Гильбоа. Не из сострадания – он мало заботился о других – но потому, что богатство налагает обязанности, а он хотел приобрести репутацию благотворительного и щедрого человека; он часто подавал большую милостыню этим нищим, и когда он показался на дороге, нищие подошли к нему; но он не обратил внимания на них. Он даже грубо оттолкнул руки, протягивавшиеся к нему, сделал управителю знак приблизиться и сказал:

– Вели вынуть из кареты свертки и отнеси их в кабинет. Возьми два футляра из карманных дверец и ступай со мною.

Шардон, передав эти приказания слугам, выбежавшим встречать барина, сам взял футляры и не говоря ни слова пошел за Гильбоа, который прямо отправился в свой кабинет.

– Ты готов? – вдруг спросил Гильбоа, даже не оборачиваясь к своему управляющему.

– Вы всё ещё намерены? – ответил тот на вопрос своего хозяина другим вопросом.

– Да… – надо непременно кончить сегодня; но где твои люди?

– Одно слово, одно движение, и они здесь.

– Ты уверен в них?

– Как в себе самом. Их прошлая жизнь отдает их в мою власть… Правда, что и я также в их власти… ни им, ни мне нет никакой выгоды изменять друг другу. Призвать их?

– Как! они так близко?

– В двух шагах.

– Послушай, Шардон, – сказал хозяин управителю: —пятиться назад нельзя. Савари намедни сказал мне: «Почему это, любезный; господин де-Гильбоа, вы лишаете двор двух особ, таких очаровательных, как девица де-Леллиоль и её кузина? Говорят, у первой огромное состояние. Вторая же по красоте своей достойна обожания самых знатных наших сановников. Стало быть, удалять от двора двух девиц, которые могут служить ему украшением, преступление против воли императора, желающего женить своих генералов на знатных девушках». Ты знаешь, что значит эта любезность?

– Император хочет, – сказал Шардон – чтобы все знатные имена, все богатства столпились около него. Мадемуазель Жанна и знатна, и богата. Это ясно.

– Стало быть, ты понимаешь, что пятиться нельзя?

– Конечно.

– Вели же призвать твоих людей.

Шардон засвистал особенным образом. При этом звуке оба нищих перестали тянуть свою заунывную песнь. Слепой, ведя калеку, позвонил у калитки. Привратник не хотел его пропускать.

– Не препятствуйте, нам собирать милостыню, – загнусавил калека: – Господь вас вознаградит. Посмотрите, управляющий хочет, чтобы вы нас пропустили.

Привратник, взглянув на окна, действительно увидал, что управляющий знаками велит ему впустить нищих. Чрез минуту оба нищие явились пред Гильбоа.

Тот ждал с некоторым волнением людей, о которых ему говорил Шардон; но увидев нищих, вскрикнул от удивления. Слепой! калека! – для того, чтоб сделать похищение! Выбор показался ему язвительной насмешкой.

– Вот каких людей привел ты ко мне! – сказал он Шардону. – И вы приняли эти предложения? – обратился он к нищим.

– Как же быть, добрый барин, – захныкал слепой: – надо же как-нибудь кормиться.

– Но ваши недуги не позволяют вам быть мне полезными, – продолжал владелец Магдаленского замка.

– Деньги лучше всякого лекарства, – хныкал нищий: – они возвращают зрение слепым и ноги калекам.

Когда он это говорил, его маленькие, серые, лукавые глазки замигали под бровями. Ноги калеки вдруг выпрямились, он вскинул свой костыль на правое плечо и обошел кругом всей комнаты как солдат на часах. На лице Гильбоа выразился восторг к хитрости, употребляемой этими негодяями, чтобы возбудить сострадание публики. Он сказал им смеясь:

– Великолепно! Но к чему вам заниматься таким утомительным ремеслом? Каково тебе таскать его на плечах?

– Не обижайте меня, – ответил мнимый калека: – Я не употребляю во зло сил моего товарища, он не всегда служит мне вьючным скотом. В оврагах, в кустах я возвращаю ему свободу. Я влезаю на него только при входе в деревню.

– А все-таки ремесло утомительное, – возразил Гильбоа.

– А зато выгодное! Шестьсот ливров дохода, хлеб, мясо и случайная прибыль!

– Это еще что?

– А видите ли, есть богачи, которые имеют обыкновение давать нам положенное количество денег и пищи. А то, что дают нам прохожие в дилижансах и каретах, это сверх того, это доход случайный. Потом есть предприятия выгодные, как например похищение, которое замышляете вы и которое принесет хороший доход.

Намек был прямой.

– Будет об этом говорить! – сказал барон. – Сколько Шардон вам за это обещал?

– О! добрый барин, – ответил бывший слепой: – господин Шардон правда очень расположен к своим бывшим знакомым, – негодяй с намерением сделал ударение на этих словах, – он говорил нам о тысячном билете, но теперь вы прибавите что-нибудь… Еще тысячный билетик, например? Я уже вам говорил, деньги могут возвратить ноги и глаза.

– Хорошо, – перебил Гильбоа: – вы получите две тысячи франков всего на двоих.

– Гм! – сказал нищий. – Почему бы не заплатить нам прямо сейчас? Мы с товарищем не сомневаемся в слове такого человека, как вы… Но времена такие тяжелые, и притом все мы смертны… К счетам могут придраться, а наличные деньги избавляют от неприятностей.

Как ни порочен был Гильбоа, а кровь бросилась ему в лицо при этих подозрениях, так ясно выраженных. Однако он воздержался.

– Возьми, – сказал он мнимому слепому.

Он подал ему билеты, так бесстыдно требуемые, и прибавил:

– Доволен ты?

– Как нельзя более.

Как бы для довершения унижения Гильбоа, негодяй повертел в руках билет, потом посмотрел сквозь на него на свет.

– Послушай, каналья, – сказал раздраженный Гильбоа – уж не принимаешь ли ты меня за вора?

– О, нет! – ответил негодяй смеясь – а то…

– Ну!

– Будь вы вор, риска бы не было.

– Это как?

– Очень просто: волки друг дружку не едят… Но так как вы честный человек…

– Что ж тогда?

– Тогда… доверять нельзя, – лукаво закончил нищий.

Гильбоа был поражен. Негодяй продолжал:

– Как же теперь быть вечером-то?

– Ничего не может быть проще, – ответил Шардон вместо своего хозяина, у которого от гнева захватило горло: – окна обеих девиц будут отворены, все люди в замке удалены; свечка, поставленная на окне моей комнаты, укажет вам удобную минуту. Вы свяжете девицу Марию, свяжете и унесете девицу Жанну. Потом броситесь к лесу и донесете племянницу барона до хижины Земного Леса. Остальное вас не касается.

– Может быть… однако… если мы рискуем… то приятно было бы знать…

– Я вам сказал, что дело идет только о том, чтобы сыграть шутку с этой молодой девушкой, у которой идеи слишком поэтичны и которая мечтает только о похищении. Дядя хочет только напугать ее и показать, что не всё в этих приключениях имеет розовый цвет.

– Даже есть шипы, – сказал слепой.

– Именно.

– Но когда этими шипами уколят девочку, она, конечно, вернётся к добрым чувствам… и всё закончится свадьбой, пиром, веселостями для гостей, богатством для барона, милостыней для нас, радостью для всех кроме баронессы, оттого что молодёжь любит молодёжь, а барон находится не в цветущей молодости.

– Поняли! поняли!

Оба нищие расхохотались. Гильбоа в бешенстве, что его разгадали, вскричал:

– Вон, негодяи! Ничего мне от вас не нужно.

– Невозможно! – дерзко ответили они. – Мы уже ваши сообщники.

– Вот какой вздор! – сказал Шардон.

– Помиримся! Вы больше нас проиграете, если мы поссоримся.

– Ну хорошо, помиримся.

– За это надо пятьсот франков.

– Дайте, – шепнул Шардон своему хозяину. – Барон согласен дать пятьсот франков, – прибавил он вслух: – но он заплатит после.

Нищий хотел настаивать. Шардон нахмурил брови. Бродяги согласились.

Когда они ушли, Гильбоа сказал своему управителю:

– Вели отнести эти футляры и эти картонки к моим племянницам… В них лежат наряды, которые я им дарю для бала при дворе… и скажи им, что я сейчас к ним зайду.

Чрез несколько минут управляющий пришел сказать своему хозяину, что приказание его исполнено, и прибавил:

– Если, как говорят, признательность есть самый верный путь к сердцу, то вы найдете ваших воспитанниц готовых обожать своего опекуна.

– Ты думаешь? – спросил Гильбоа.

– Еще бы! Царские подарки, удовольствия, обещаемые балом при дворе, и надежда найти обожателя – есть от чего вскружить голову молодым девушкам, которые до сих пор сидели взаперти.

Шардон не ошибся. Гильбоа получил очаровательный приём. Признательная Жанна подставила лоб дяде, который задрожал, напечатлев на нем просимый поцелуй. Полненькие ручки Марии, обнявшей опекуна в избытке признательности, возбудили в нем волнение, которого он не испытывал с молодости.

– Дети мои, – сказал барон, взяв стул, который молодые девушки в радостных попыхах забыли ему предложить: – Я очень рад, что мог доставить вам удовольствие.

Жанна и Мария осыпали его ласками; и он продолжал свою комедию.

– Я очень счастлив, – сказал он взволнованным голосом и положив руку на сердце: – я очень счастлив, что такой заслуженный подарок мог доставить вам удовольствие; это слабое доказательство моей признательности за привязанность, которою вы окружили вашего старого дядю.

Потом, после некоторого молчания, он прибавил с полувесёлым, полупечальным, но с очень добродушным видом:

– Милая Жанна, этот вечер составит эпоху в вашей жизни и в моей. И в вашей также, Мария, Мне хотелось бы составить счастье одной из вас, женившись. Но вы непременно хотите видеть во мне только отца… Признаюсь к стыду моему, я предпочел бы другую роль. Надо уметь безропотно покоряться судьбе!

Мария очень удивилась. Никогда дядя не говорил ей о своем намерении жениться на ней. Однако, она не поправила его ошибки. Жанна, при сожалениях, выражаемых опекуном, побоялась какой-нибудь новой попытки и нахмурила брови; но он прибавил, улыбаясь:

– Отказываясь от всякой личной надежды, я хочу выдать вас замуж самым выгодным образом. На балу вы должны быть первыми красавицами. У всех должна закружиться голова, чтобы все мужчины смотрели только на вас; я хочу, чтобы все были ослеплены.

Мария увидала себя графиней или баронессой; Жанна подумала, что её дядя действительно отказался от всяких намерений на нее. С обеими сделался порыв признательности. Они чистосердечно обняли дядю. Барон, продолжая свою лицемерную игру, сказал молодым девушкам:

– Кстати, дети, я хочу быть балованным отцом. Я должен первый узнать его имя.

– Что хотите вы сказать? Его имя?

– Ну да… его имя.

– Чьё же?

– Полноте! Притворяйтесь смиренницами…

– Но, дядюшка…

– Но, любезный опекун…

– А! лицемерки, вам нужно сказать прямо… Ну, имя мужа, которого вы себе выберете. Вы понимаете, что не желая принуждать вас, – прибавил он с некоторым достоинством: – я буду до крайности снисходителен – я обязан растолковать вам, какой это человек. Не слишком медлите, – прибавил он весело: – через три месяца вас должны называть мадам.

Он поцеловал их в лоб с этими словами и убежал, смеясь и оставив своих племянниц в смущении и восторге. Через минуту Гильбоа уехал в Фонтенебло и взял с собою несколько лакеев. Через десять минут управляющий говорил привратнику Магдаленского замка:

– Ваша жена и ваша дочь ещё не вернулись из города, хотя я их отпустил с самого утра. Я нахожу, что они слишком запоздали. Заложите тележку и поезжайте за ними с садовником. Возьмите у меня два охотничьих ружья. Здесь много говорят о Кротах. Не надо, чтобы женщины возвращались одни.

Привратник рассыпался в благодарностях. Повара были уже распущены. Оставалась горничная барышень и камердинер барина. Они жили дружно. Они любили танцевать. Управляющий позволил этой чете, которая намеревалась соединиться браком, отправиться на бал, и в десять часов сам оседлал лошадь и отправился в соседний замок, где у него было назначено свидание.

Обе молодые девушки остались в замке одни.

Одни? Нет. Оба разбойника, которые должны были увезти их, стояли уже на своем посту.

ХIV
Чего не ожидал гильбоа

Замок был пуст. За несколько минут до отъезда горничная пришла проститься с молодыми девушками и зажгла свечи в комнате кузин. Подарки барона были разложены. Блеску огня отвечал блеск бриллиантов. Шелковые материи, бархат, шали от света восковых свечей принимали самые разнообразные оттенки. молодые девушки радовались как дети. Они щупали ткани, примеряли бриллианты и наивно восхищались друг другом.

– Какая ты будешь красавица, душечка! – сказала Мария с восторгом.

Говоря таким образом, молодая девушка надела изумрудную диадему на белокурые волосы кузины и приложила серьги, чтобы они повисли на атласной шее Жанны.

– Знаешь ли, – восхищалась в свою очередь Жанна: – что жемчуг восхитительно идет тебе, брюнетке.

Потом, с восхищением бросив один взгляд на кузину, другой в зеркало, она прибавила:

– Право, мы прехорошенькие!

Как два котенка забавлялись эти две девочки, бегая по комнате, наряжаясь, драпируясь в длинные складки кисеи и атласа.

Но пока они забавлялись таким образом, две пары глаз были устремлены на них. Восхищаясь подарками дяди, Жанна и Мария не обратили внимания на шум, слышавшийся под их окнами. Они не видели пылких и жадных глаз между балюстрадой балкона, устремленных на них. Их крики и хохот помешали девушкам слышать разговор, шепотом происходивший так близко от них. Оба негодяя, получив плату за похищение Жанны, замедляли минуту действия, не будучи в состоянии отвести глаз от драгоценностей, блестевших на столе.

Наконец они опомнились, поняли, что действовать пора в ту минуту, когда Жанна, устав бегать от Марии, гонявшейся за ней по комнате, села на кресло, запыхавшись. Вдруг зазвенело разбитое стекло и окно отворилось. Нищие прыгнули в комнату.

При появлении их отвратительных голов обе молодые девушки вскрикнули от испуга. Но крика их не услыхал никто. Замок был пуст. Нищие были так уверены в успехе, что преспокойно рассуждали при обеих молодых девушках.

– Вишь как испугались, – сказал слепой.

– Тем лучше, – сказал калека: – дело пойдет как по маслу. Бери-ка ту слева, свяжи ее хорошенько по рукам и по ногам и сунь ей в рот платок. Она будет нема, как рыба. Только берегись, чтобы она не укусила и не оцарапала.

– Сделано, – отвечал слепой, положив на ковер крепко связанную Марию.

– Теперь примемся за другую.

Негодяи связали Жанну, которая лишилась чувств.

– Вот и прекрасно, – сказал калека: – но… каким образом мы вынесем отсюда эту шлюху, а потом донесем до лесу?

– В самом деле, как же это? – ответил слепой.

– В том-то и штука.

– Дурак ты, – продолжал слепой: – разве я не ношу тебя каждый день на плечах? Возьми её и привяжи крепко веревками к моей спине. Вот, и прекрасно! Она легче перышка. Я побегу, как заяц.

Через минуту оба разбойника со своей драгоценной ношей исчезли в лесу. Слепой был очень силен и рассчитывал, что ему будет очень легко нести Жанну; эта была лёгкая ноша в сравнении с мнимым калекой, которого он каждый день таскал на плечах. Он не подумал, что его товарищ ловко помогал ему. Но бесчувственная Жанна с связанными руками висела на спине нищего, и вся тяжесть падала назад.

– Чёрт побери! – сказал слепой, хрипя. – Она никак ещё тяжелее тебя.

– Понесём её вдвоём, – предложил калека.

– Трудновато будет без носилок.

– Постой! Я видел носилки.

– Где?

– В саду замка.

– Пойдём за ними.

Разбойники направились к стене, служившей забором саду. Возле стены, во рву положили они молодую девушку, потом приготовились перелезть чрез стену, что было не новостью для таких бродяг. Они притащили тяжелый камень и приложили его к стене. С ними были веревки. Камень привязали к концу крепкой веревки с узлами, потом перебросили через стену и с помощью этой веревки калека перелез в сад, а слепой ждал, будучи готов в случае опасности тотчас же лечь в ров. Товарищ его скоро вернулся, и носилки, на которых таскали навоз, упали на траву; за носилками скоро явился и калека.

Разбойники положили Жанну на носилки, и пробираясь между кустами, добрались до леса и после довольно утомительной ходьбы остановились наконец возле кустов грабины, составлявших как бы беседку из зелени. Тут они намеревались отдохнуть. Но опасаясь, чтобы кто-нибудь не прошел мимо, слепой сказал своему товарищу:

– Теперь ступай и карауль.

Слепой был умнее своего товарища и приучил его уступать себе. Но на этот раз калека заупрямился.

– Что ты это поешь? – сказал он.

– Пою, что следует, – ответил слепой: – ведь должен же кто-нибудь из нас караулить на. тропинке.

– Почему же непременно я?

– Экий осёл! – заворчал слепой. – Скот ты, идиот, что бы ты стал делать без меня? Голова-то у тебя пустая; кто придумывает все кражи, все выгодные штучки, как не я? Стало быть, и ты должен сделать что-нибудь.

Калека вломился в амбицию и стоял на том, что караулить не хочет.

– А вот я тебе бока переломаю!

– Ну, становись! Кто сильнее, тот и возьмет.

Но вдруг слепой передумал.

– Я сделаю тебе предложение, – сказал он.

– Какое? – с недоверчивостью спросил калека.

– Кинем жребий.

– Хорошо!

Калека набрал камешков, зажал их в руку и спросил:

– Чет или нечет?

– Нечет! – сказал слепой.

Сосчитали. Слепой выиграл.

– На часы! – сказал он весело.

Но в эту самую минуту раздался страшный крик, повторенный издали отголосками леса.

XV
Где доказывается, что и калеки умеют прытко бегать

Пока происходило похищение, Кадрус и его помощник прощались с Фушэ.

Фоконьяк, в восторге от штуки, сыгранной с министром, был в самом прекрасном расположении духа. Жорж, обыкновенно мрачный и сосредоточенный, имел проблески веселости, шутил над министром и отпускал колкие остроты.

Разговаривая и смеясь, приехали они к Магдаленскому замку.

Фоконьяк прекратил свои шутки и бросил томный взгляд на комнату, где несколько раз видел Жанну и Марию, иногда смотревших из окна в часы скуки.

– Э! Э! – сказал он вдруг: – Смотри-ка, Жорж!.. Прости Господи! Мне кажется у твоего друга Алкивиада куриная слепота… Быть не может!.. Скажи-ка мне, что это висит с балкона?

– Веревочная лестница! – вскричал Кадрус.

– Именно, – продолжал Фоконьяк: – только твои слова могут заставить меня поверить моим глазам. 'Негодницы! – начал он ругаться: – Дорого же вы поплатитесь мне за это. Ах! милый Жорж, ты был прав. Решительно, женщины не годны ни к чему… Признаюсь, со стороны твоей блондинки это меня удивляет.

– Оставь меня в покое, – заворчал Жорж: – какая она моя? Что мне за дело до этой веревки, которая висит с балкона?

– Притворщик! А сам помертвел! Ты бесишься. Ты любишь эту девочку. У ней есть любовник, а ты терзаешься от ревности, только признаться не хочешь.

– Говорю тебе, ты дуралей! – вспыльчиво вскричал Кадрус.

– Послушай, – сказал Фоконьяк: – если ты хочешь, чтоб я забыл, какие взгляды бросал ты на эту девочку, чтоб я не видал гнева твоего в эту минуту… Тебе стоит только сказать.

Жорж не отвечал.

– А что, если обожатель ещё там? – намекнул Фоконьяк – Вот было бы смешно!

Кадрус воздерживался с трудом; его зрачки сверкали в тени; рука сжимала рукоятку ножа. Он не дышал, а глухо хрипел. Замечание Фоконьяка было как бы последним ударом шпорами. Одним прыжком очутился он под балконом, в один миг приподнялся на стременах, схватил веревку и добрался до балкона. Позади него Фоконьяк, как цепкая кошка, вскарабкался и прыгнул в комнату.

Первый предмет, который они приметили, была Мария, делавшая бесполезные усилия, чтобы разорвать веревки, связывавшие её. Фоконьяк поспешно развязал молодую девушку. Жорж осматривал все углы комнаты. Волнение девицы де Гран-Прэ было так велико, что она не могла произнести ни слова. Но как только высвободила руки, она указала на окно. Это быстрое и исполненное ужаса движение доказало Кадрусу, что Жанна сделалась жертвою какого-нибудь преступления.

– Ее отсюда унесли! – вскричал он с бешенством: – Видишь? – обратился он к Фоконьяку: – Она не была сообщницей этого преступления; видишь, ты зря оклеветал ее!

Молния радости осветила его лицо. Фоконьяк, приняв торжественный вид, сказал:

– Извиняюсь. Однако, теперь не время восхищаться, что девица де-Леллиоль ангел, а надо её спасать.

Осмотревшись вокруг комнаты, он прибавил:

– Похищение произошло без воровства. Молодую девушку утащили одну, а денежки дядюшки Гильбоа не тронули. Придите в себя, – обратился он к Марии: – и расскажите нам, что здесь произошло?.

Молодая девушка, преодолев волнение, которое сжимало ей горло, сказала:

– Их было двое… лица у обоих чёрные… Один из этих негодяев, лицо которого показалось мне знакомо, привязал Жанну к своей спине…

– Но когда? – закричали Жорж и Фоконьяк.

– Минуту назад!… Они не могут быть далеко… Бегите… спасите ее… моя признательность…

Жорж и его товарищ не дождались конца фразы. Одним прыжком они очутились на балконе и прыгнули наземь. Потом вскочили на лошадей и поскакали во весь опор. Одного взгляда им было достаточно, чтоб угадать, какую дорогу выбрали похитители. Очевидно, они направились в лес с женщиной на спине, им нельзя было идти иначе.

Дорогою Фоконьяку пришла мысль:

– Уж это не наши ли это? – сказал он.

–. Какие Кроты осмелятся действовать без моего приказания? – сказал грозный Кадрус.

– А я почем знаю?! Пьяные или влюбленные, а это одно и то же.

– Беда тому, кто осмелился на это похищение без моего ведома!

Фоконьяк громко вскрикнул тем особенным криком, которым начальники призывали Кротов.

Разбойник, стоявший на часах, опрометью кинулся в грабины, где также испугавшийся крика слепой уже подхватил носилки, наскоро сунул в рот кляп пришедшей в себя Жанне и оба пустились во всю прыть к хижине, где их ждал Гильбоа.

XVI
Нищие, перестав напевать свою заунывную песнь, которой они выпрашивали милостыню у прохожих, заставляют запеть других

Между тем Жанна успела кое-как освободиться от кляпа, который второпях слепой не успел засунуть ей в рот как следует, и громко вскрикнула. Жорж и Фоконьяк услыхали этот крик. Разбойники снова засунули платок в рот Жанны и спешили как могли, натыкаясь на ветви и спотыкаясь, а лошадиный топот всё приближался. Притаившись за густой массой деревьев, разбойники выждали, когда Кадрус и Фоконьяк, как стрела, промчались мимо них по проложенной дороге, а потом слепой сказал:

– Они не такие дураки, чтобы долго скакать по фальшивым следам. Спустимся в долину по скалам; это будет труднее, но вернее и короче… Когда мы придём в хижину, оставим там нашу ношу, а если эти чёртовы всадники найдут куда запрятана девица, мы успеем удрать. Пусть Гильбоа выпутывается как знает.

Гильбоа ждал их, спрятавшись в густой чаще, с маской на лице. На нем был костюм тех работников, которые с незапамятных времен разрабатывают каменоломни в Фонтенеблоском лесу. Он был так неузнаваем, что сами нищие испугались, когда он показался при их приближении. Но он дал им себя узнать. Не обмениваясь с ним ни одним словом, оба разбойника поспешили отнести в хижину свою ношу. Это была жалкая, брошенная избушка, когда-то служившая жилищем семье одного из тех дровосеков, которые посылаются в те места, где им приходится рубить лес. В лачуге было два отделения. Первое очевидно служило общей комнатой, второе – спальней. В глубине этого последнего отделения стояла кровать, сделанная из четырех кольев, вбитых в землю. Переплётенные ветви составляли дно, на котором свежая солома, прикрытая листьями и мхом, должно быть, была положена недавно. На эту-то постель нищие положили бедную Жанну, разбитую усталостью, оцепеневшую от страха. В хижине господствовала полнейшая темнота. Разбойники вернулись к Гильбоа.

– Мы сделали всё, как вы хотели, – сказал слепой: – надеюсь, вы довольны?

– Хорошо, – грубо ответил дядя Жанны. – Ступайте.

Но разбойники были себе на уме. Им хотелось кое-что выклянчить у барона.

– Вам ведь известно, – продолжал слепой: – что когда бывают довольны людьми, всегда дают им на водку.

– Уходите! – приказал Гильбоа: – Я уже предвидел ваши требования и приготовил ответ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Веледа (Veleda, Velleda) (I век н. э.) – пророчица, известная у древних германцев и римлян. Согласно римскому историку Тациту, происходила из племени бруктеров, жила затворницей в высокой башне у воды. Играла значительную роль в восстании батавов под командованием Юлия Цивилиса в 69–70 годах н. э., призывая германские племена к войне против Рима и обещая победу. Умерла в римском плену.

Вернуться

2

Регентство (фр. Régence) – период правления Филиппа Орлеанского (с 1715 по 1723 год), племянника Людовика XIV, председателя Регентского совета при малолетнем Людовике XV.

Вернуться

3

Симилор – или маннгеймское золото – один из многих сортов томпака с содержанием цинка между 12 и 18 %, употребляемый благодаря своему красивому золотистому цвету для различных поделок, как имитация золота.

Вернуться

4

Исполнительная директория (1795–1799) – французское правительство по конституции 1795–1799 годов, в котором исполнительная власть принадлежала пяти директорам.

Вернуться

5

Консула́т (фр. Consulat) – период в истории Франции, во время которого власть в стране фактически принадлежала Наполеону Бонапарту, но юридически его власть была различным образом ограничена. Продолжался с 9 ноября 1799 (18 брюмера VIII года, когда Бонапартом был совершён государственный переворот) по 18 мая 1804 (когда Наполеон был провозглашён императором).

Вернуться

6

Битва при Фонтенуа (апр. 1745 г.) – сражение между французскими войсками, с одной стороны, и союзными силами англичан, голландцев и ганноверцев у деревни Фонтенуа в Бельгии (провинция Геннегау) во время войны за австрийское наследство.

Вернуться

7

Герой древнегреческих мифов, пастух богини Геры, имевший 100 глаз по всему телу. После смерти он был превращён богиней в павлина.

Вернуться

8

Жорж Кадуда́ль (фр. Georges Cadoudal; 1771–1804) – один из лидеров шуанов во время Французской революции. В 1803 году с несколькими заговорщиками составил заговор против Первого консула. Нападение сорвалось и арестованный в марте 1804 года, Кадуда́ль 10 июня был приговорён к смерти и, не желая просить о помиловании, 25 июня 1804 года был казнён вместе со своими соратниками.

Вернуться

9

Викентий де Поль – святой, живший во Франции XVII века и стоявший у истоков социального служения Церкви и организации Духовных семинарий для воспитания клира.

Вернуться