Лев Аскеров
Человек с того света

Все бессмысленно. Все неисправно. Наш мир состоит из множества не пригнанных друг к другу шестеренок. И дело здесь не в механизмах, а в Часовщике. Не хватает Часовщика.

Антуан де Сент-Экзюпери

Не знаю, право…

Не знаю, кто из двоих моих спецредакторов препроводил, предлагаемый вашему вниманию, роман этим эпиграфом. Я, во всяком случае, к нему никакого отношения не имел. Он был отпечатан на отдельном листке и приклеен к первой странице рукописи.

Может быть, эпиграф предложил ныне здравствующий и находящийся в отставке бывший президент МАГа – Международного Агентства по исследованию глобальных проблем человечества – профессор Сато Кавада?.. Вполне возможно.

Не исключено также, что его отстукал на машинке старший научный сотрудник Московского Института Человека, который просил сохранить инкогнито и не указывать его фамилии…

Комментарии и замечания, как и того, так и другого, читатель обнаружит на страницах этой книги.

Вместе с тем, считаю необходимым подчеркнуть следующее. Он, эпиграф этот, кто бы из них его не присовокупил к роману, на мой взгляд, как нельзя лучше отвечает замыслу всего повествования. Надеюсь, читатель разделит мое мнение. И согласится с Экзюпери. И не только с ним.

                   Автор

ЛОГМАН ХАДЖИ ИСМАИЛ

( Пролог )

«Бисмиллах рахман рахим!»1 – в страхе озираясь в темноте, воскликнул он.

В комнате самозабвенно заливались сверчки, а на дворе голосами тех же сверчков, кузнечиков и прочей пугливой и невидимой живности, пела ночь. Стояла благостная, ничем не потревоженная тишь.

Напугала жена. Схватив его за плечи и, прижавшись к нему, она по-своему, по-франкски, шептала: «Не пущу. Не пущу…».

Ей что-то приснилось. То ли дом её детства в далеком королевстве франков, то ли свирепые рожи корсаров с окровавленными клинками ятаганов, то ли свора шакалов, преследовавших её в сыпучих барханах степи Гозэль-Ганнан…

…Он её нашел там, в изножии угрюмой и сухой тысячелетней старухи – горы Шарр. В песках, день и ночь поющих, печальные песни…

Их караван возвращался из Мекки домой. В Медине они задержались, и Исмаил, совершавший хадж2 в святые места, упросил старшину каравана – шемахинского купца Джамаладдина бека пойти через чёрную пустыню Харат-Хайбар, чтобы увидеть своими глазами и услышать ушами это сотворенное Аллахом чудо – Поющие пески. Другому Джамаладдин бек отказал бы. Всё-таки Гозэль-Ганнан в двух фарсангах3 от караванного пути. Но просил не кто-нибудь, а сам логман4 Исмаил. Теперь Хаджи Исмаил. Врачеватель персидского шаха Омара и всего Ширазского двора.

Логман не раз оказывал ему, Джамаладдину беку, различные услуги в Ширазе. Помогал от души, бескорыстно. На то были свои причины. Джамаладдин помнил его отца – грозного кази, судью шемахинского хана. Рассказывал ему о нём. Когда Джамаладдин говорил о последнем часе его родителей, на глаза Исмаила набегали тяжёлые горошины слез.

…Родители были убиты на рассвете дня 26-го раджаба 1094 года по хиджри… Будущему логману Хаджи Исмаилу шёл четвёртый год…

Он очнулся от ушиба. Больно ударился головой. Помнит, как над ним проносились кони. Много коней. Со взмыленных их крупов на него шлепками падала пена. Животы коней летели над ним так, словно кто-то огромный и сильный бросал через кусты терновника, где он лежал, тугие бурдюки с водой… Помнит, что не плакал. Понимал: надо затаиться. Надо молчать. Вокруг рыскали всадники. Они искали его. Долго они шныряли по склону, пока, ругаясь, проклиная и богохульствуя, не ускакали восвояси. И тогда Исмаил стал хныкать. В терновнике, едва живого, нашла его родная бабка. И он помнит, как она рыдала над ним и безумно смеялась. А когда успокоилась, сказала: «Запомни, внучек, сегодня 26-го раджаба 1094 года ты, родившись заново, пришел в этот мир сиротой…»

_______________________________________________________

1 «Во имя Бога милостивого и милосердного!» (араб.) – заклинание, произносимое мусульманином.

2 Хадж – паломничество в Мекку к мусульманской святыне Каабе или в Медину, к могиле Мухаммеда, считающееся у мусульман актом благочестия.

3 Фарсанг (араб.) – мера длины, соответствующая 6-7 километрам.

4 Логман – у восточных народностей мыслитель, целитель всех недугов.

До этого кровавого события он, казалось, не жил. Не помнил себя. Разум прозрел его под копытами убийц его родителей. Именно тогда пришло к нему осознание себя. Именно тогда. Как жил до разбойного набега на Шемаху, Исмаил не помнил, а вот после мог рассказать о каждом прожитом дне своём – что чувствовал, что думал, что видел.

Бабка увезла его в Шираз к своему старшему сыну, Ахмеду аге, служившему там придворным астрологом. Он-то и воспитал Исмаила. Пристрастил к наукам. А когда мальчику стукнуло тринадцать, дядя с ним отправился в Бухару, где определил в медресе изучать медицину. Это было лучшее учебное заведение Востока, в стенах которого ещё витал дух великого Абу Али Ибн Сины. Преподавать здесь считалось за честь. Сюда съезжались лучшие знатоки Ислама, философы, астрологи и лекари.

Исмаил постигал искусство врачевания под руководством знаменитых теоретиков и практиков лечебного дела. Они научили его готовить лекарства, взглядом проникать в существо человеческое, прикосновением пальца унять боль, распознавать недуги… Дали в руки ему ключи к сотням болезней. Он обучился мастерству приготовления лекарств и умел зашифровывать их рецепты в стихотворных образах. Чтобы какой-нибудь невежда не воспользовался ими и ие погубил бессмертной души человеческой…

Когда Исмаилу исполнилось двадцать один год, по решению Верховной гильдии логманов-врачевателей Востока, он, в числе трёх лучших выпускников медресе, получил рекомендательные письма к лекарям Тибета и Индии, достигшим совершенства в искусстве исцеления… Путешествие свое, продолжавшееся чуть менее пяти лет и обогатившее его величайшими познаниями во врачевании, было неожиданно прервано в Калькутте, где он практиковал, у почитаемого за бессмертного, йоги Бану.

На калькуттском базаре Исмаил случайно встретил ширазского купца, который, не зная с кем беседует, с прочими новостями сообщил, что известного астролога Персии Ахмеда агу с позором изгнали из Двора. И он теперь влачит жалкое существование…

Исмаил поспешил в Шираз. Купец не врал. Дядя неудачно истолковал знамения ночных светил, предвещавших, по его мнению, крах Персии и его владыки. Он, конечно, не стал объявлять об этом Его Величеству шаху Омару. Повелители гневаются, когда небеса устами рабов вещают не то, что им нужно. Словно не они нукеры в чертогах Аллаха, а сам Аллах у них в услужении. Всё было бы хорошо, если бы Ахмед ага не поделился столь опасной новостью со своими коллегами…

Лишённый милости Двора астролог бедствовал. Он со своей многочисленной семьёй ютился в лачуге на окраине города. После возвращения приёмного сына, к нищенской лачуге Ахмедаги сначала робкими струйками, а потом толпами хлынули страждущие и больные со всей Персии.

Шираз заговорил об искусном исцелителе, логмане Исмаиле. Он творил чудеса… Злые языки при дворе отговаривали шаха Омара и его сановников удостоить вниманием новоявленного логмана, оказавшегося приемным сыном опального астролога. Но искусство логмана было сильнее завистливых языков. Чванливый Двор, втайне от соглядатаев, по одному приходил на поклон к врачу.

Началось с несчастного случая, происшедшего с сыном богатейшего в Персии заргяра1 Амина. Юноша упал с коня и повредил позвоночник. Созываемые к одру несчастного, знахари в бессилии опускали руки. «Смирись, Амин. Твой сын навеки будет прикован к постели. Такова воля Аллаха. И никому из смертных не дано поднять его», – так сказал, сам лекарь Его Величества, Моше ага.

Логману Исмаилу, как врачу, этот случай не давал покоя. Вовсе не потому, что ему хотелось в пику своему коллеге Моше, поставить на ноги покалеченного юношу. Просто долг целителя и знания, почерпнутые им в долгих странствиях и, лежавшие всуе, разрывали его изнутри и упорно требовали: «Иди, логман, к Амину». С травмами подобного рода в горах Тибета справлялись даже захудалые знахари. А он, Исмаил, практиковал под взыскательным

_______________________________

заргяр (азерб) –ювелир.

оком, лучших врачевателей Тибета.

И пошёл Исмаил к заргяру Амину. Осмотрел юношу и сказал: «Не столь тяжки грехи сына твоего, чтобы Аллах так жестоко мог покарать его… Я помогу тебе, Амин… Под покровом темноты перевези мальчика ко мне домой… У тебя прошу одного. Никому не говори куда ты отправил своего сына. Через три месяца, если Аллах нам поможет, он собственными ногами придет к порогу отчего дома.»

Так оно и вышло. В назначенный срок, правда, прихрамывая, юноша переступил порог родного дома. А спустя некоторое время, благодаря предписанным логманом упражнениям, у юноши прошла и хромота

На радостях и во исполнение назира – слова, данного перед ликом божьим, – заргяр Амин три дня кормил всех нищих и обездоленных Шираза. А как-то ночью он привел к логману первого везиря двора, хана Османа. У восьмилетней внучки хана после падения с веранды дома, стал расти горб…

И вот, когда логман выправил горб несчастной, его пригласил к престолу могучий шах Персии Омар.

При дворе Исмаила любили и ненавидели, восхищались и завидовали. Но любую просьбу логмана выполняли безоговорочно. Знали, завтра он может понадобиться. И он не откажет. Ведь лучшего врача Шираз не знал.

И мог ли такому человеку отказать Джамаладдин?..

…Исмаил, как зачарованный, слушал песню дюн. Было безветренно, а струящиеся пески Гозэль-Ганнана вызванивали щемящую сердце мелодию. Словно кто-то невидимый трогал тихо струны саза и они, отзываясь, исторгали надрывный напев.

– То плачут души неверных, – шепчет купец.

– Тихо, бек,– прислушавшись к чему-то, перебивает логман. – Не слышишь?!

– Слышу, Хаджи Исмаил… Плач гяуров слышу, – говорит купец.

– Нет, бек… Где-то стонет человек.

И за таявшим на глазах барханом он увидел ее… Сначала израненные босые ноги, потом полузасыпанное тело и только после этого разглядел размётанные, одного цвета с жёлтым песком, волосы. Лицо и руки её были обожжены солнцем. Исмаил взялся за её тонкое запястье. Пульс едва-едва бился. «Жива!» – обрадовался он и, словно выхватив из раскалённых углей, поднял ее на руки.

– Оставь её, логман… Беглянка она – не видишь разве? Её обязательно ищут.

– Нет, бек, не возьму я греха на душу.

От звука голосов веки её дрогнули. В серых, с поволокой, смертельно усталых глазах беглянки промелькнула слабая искра надежды, которая тут же погасла, исчезнув за розоватыми шторками опалённых век. Потрескавшиеся от жажды губы тихо и внятно что-то выговорили. Язык Исмаилу был непонятен.

– Видишь, логман, иностранка она. Оставь её, прошу тебя. Не навлекай беды на караван, – взмолился Джамаладдин.

– Нет! – отрезал Хаджи Исмаил. – Я – врач. Мы ходим под Богом, но в тени величайшего из логманов – Гиппократа, завещавшего нам, врачам подлунного мира: «Не оставь страждущего, не отвернись от молящего о помощи».

Столкнувшись с непреклонным упорством всегда мягкого и уступчивого логмана, купец после некоторого раздумья решил:

– Хорошо… Только ехать будешь в хвосте каравана… Чуть что, да не в обиду тебе, скажем, что ты пристал к нам по дороге… Согласен?

– Согласен, – продолжая держать девушку на руках, сказал Исмаил.

– Не обижайся, логман. Я ведь веду 80 человек. И не могу рисковать ими.

– Я понял тебя, бек. Иди к каравану. Продолжай свой путь, – уже без прежней неприязни проговорил он.

– Хаджи! – остановившись в отдалении, крикнул купец. – Я пришлю сейчас тебе твою арбу и коня. Пригонит служанка моя Фатма.

Посылая Фатму, купец, по-видимому, знал, что делает. По двум мимолётным фразам, оброненным найденной девушкой, Джамаладдин припомнил, что и его рабыня некогда объяснялась на похожем языке. И точно. Фатма оказалась уроженкой тех же мест, откуда была беглянка. Правда, за долгие годы рабства она порядком подзабыла речь предков своих, но не настолько, чтобы не понять и не объясниться с девушкой. Как только Фатма услышала первые фразы, произнесенные девушкой в бреду, она, обняв её, горько, навзрыд расплакалась.

– Хаджи, девушка из страны франков, – успокоившись немного, сообщила Фатма. – Судя по тому, что бедняжка сейчас лепечет, их корабль недавно захватили пираты… Как и меня когда-то. Только мне было тогда четырнадцать лет… А теперь вот 35…

Логман скрипнул зубами. «О Аллах, почему?! Почему ты в души людские вложил столько жестокости?.. Каково им, потерявшим и потерявшимся в этом мире?»

Не знал Хаджи Исмаил, что поднял в песках судьбу свою. Не знал, что она, эта иноземка, которой он с величайшей осторожностью обрабатывал раны и осторожно смазывал от ожогов лицо, станет женой его перед могущественнейшими богами и людьми.

До Багдада было семь дней пути. За это время он узнал, что её зовут Мария, что она из состоятельной семьи. Живет с отцом. Мать умерла, когда ей исполнилось семь лет. С тех пор отец её никуда от себя не отпускал. Не захотел оставлять её одну в Париже и в этот раз, когда стало известно, что ему во главе королевских дипломатов следовало выехать в Египет.

Египетская знать хорошо встретила посланников короля франков. Им устраивали пышные приёмы, возили по городам и показывали экзотические достопримечательности своего прекрасного края. А однажды, когда отец уехал на встречу с одним из влиятельных сановников, группа оставшихся посланников решила прокатиться на, любезно предоставленной им, галере. Пригласили они и Марию…

У одного из живописных островков, куда подошла их галера, на них напали корсары. После жестокой резни, оставшихся в живых пираты привезли в порт Джидду. Оттуда они должны были погнать их на невольничий рынок. В портовой сутолоке Мария сумела затеряться и бежать.

Выслушав от Фатмы историю беглянки, Исмаил велел передать, что он ей не советует уходить от него в Багдаде. Всякое может там с ней случиться. Однако через полгода он собирается в Европу и поможет ей вернуться на родину, а пока, в качестве гостьи приглашает её к себе в Шираз. Фатма долго и горячо в чём-то убеждала девушку, а потом сказала:

– Хаджи, Марию устраивает твое предложение. Она просит передать, что отец заплатит за её содержание столько, сколько ты попросишь у него.

Мария испытующе посмотрела на своего спасителя и, обернувшись к Фатме, с певучей картавостью выговорила длинную тираду. Фатма кивнула.

– Хаджи, – перевела она, – девушка просит дать самую святую клятву, что ты сдержишь своё слово.

Исмаил остановил коня, извлек из внутреннего кармана тисненную золотом книжку Корана и, трижды поцеловав и коснувшись ею лба, торжественно произнес:

– Клянусь!.. Я сдержу свое слово.

Мария счастливо улыбнулась… Он уже тогда полюбил её. Её лицо, глаза, улыбку, диковинный говорок…

По прибытии в Шираз, Мария, описав свою одиссею, послала отцу письмо. Исмаил отдал его старейшине каравана, отправлявшегося в Рим. Через несколько месяцев из Парижа пришел ответ.

Маркиз де Марфон писал:

«…Дочка, я рыдал от счастья. Целовал каждую строчку, написанную тобой… Ты себе представить не можешь, в каком состоянии я уезжал из Египта. Был на грани помешательства… Его Величество был необычайно добр ко мне. По приезде в Париж король удостоил меня титула маркиза и вознаградил двумя тысячами дукатов…

Его Величество намеревается снарядить миссию в Персию. Я приложу усилия, чтобы возглавить её. Это будет скоро…

Твоему спасителю самые душевные приветы. Бог воздаст ему сторицей… Я на коленях прошу его беречь тебя…

Думаю, скоро, очень скоро обниму я мою девочку и увезу с собой…

Я рассказал Его Величеству о твоём чудесном спасении и твоем спасителе, который, если я правильно понял, является личным лекарем персидского монарха…»

А спустя полгода двор шаха Омара торжественно встречал дипломатическую миссию короля Франции, которую возглавлял отец Марии маркиз Эдуард де Марфон… Шах и его ближайшие сановники были донельзя изумлены тем, что дочь везиря короля франков, прибывшего в Шираз, была спасена от верной гибели логманом Хаджи Исмаилом и нашла приют в его доме.

У ног шаха Омара франки сложили привезенные ими от короля богатейшие подарки. А маркиз де Марфон зачитал фирман своего монарха о награждении персидского брата, помазанного, как и он, Богом на престол, высшим орденом Франции «Золотой лев».

Вместе с французами Шираз направлял в Париж ответную миссию во главе с везирем Османом ханом. В персидской посольской свите находился и логман Хаджи Исмаил, осыпанный милостями шаха и двора за проявленное мужество и благородство, достойное Персии и правоверного мусульманина.

В Париже логман Хаджи Исмаил втайне принял христианскую веру, как и Мария в Ширазе – магометанскую. В католическом соборе логмана нарекли Леоном де Персоном, а Марию в Ширазской мечети – Мединой. Они венчались по двум обрядам…

Логман Хаджи Исмаил, с согласия везиря Османа хана, которого попросил сам король Франции, остался в Париже еще на несколько месяцев… А когда они с Марией вернулись, двор встретил логмана с явной отчужденностью.

В нём все так же нуждались. Все так же обращались за помощью. Но всё чаще и чаще логман ловил на себе подозрительные взгляды особой монаршьей охраны. Шах перестал приглашать Хаджи Исмаила к себе на философские беседы и к застольям…

Причину этого охлаждения, чреватого нежелательными последствиями, объяснил Хаджи Исмаилу его дядя Ахмед ага.

– Сынок, пойми меня правильно… – заговорщически, оглядываясь по сторонам, шептал он. – На тебя, по злому навету, смотрят как на лазутчика… Будь осторожен…

А через несколько дней логмана неожиданно вызвал к себе шах Омар. Монарх встретил врача с подчеркнутой вежливостью. Без той привычной логману теплоты, свидетельствующей о дружеском расположении шаха.

– Логман, нам стало известно, что ты позволил себе грубо нарушить шариат…– вымолвил он.

– В чём это выразилось, Ваше Величество? – осторожно спрашивает Хаджи Исмаил.

– Ты взял в жёны кафирку… Уважаемое нами духовенство в гневе, – тяжело, исподлобья буравит его шах.

– Государь! Шейх может подтвердить вам, что жена моя, Медина ханум, вошла в лоно нашей веры. Она строго соблюдает её законы…

Шах с ленивой небрежностью приподнимает руку. Хаджи Исмаил умолкает.

– Мы решили так, логман, – шах делает паузу. – Учитывая наше доброе отношение к тебе, твои заслуги перед нами, мы, дабы не возбуждать недовольства духовенства и правоверных, отправляем тебя, на некоторое время, к нашему двоюродному брату – Шекинскому хану Джумшуду…

На этом аудиенция закончилась.

…Джумшуд хан относился к нему с неприкрытой неприязнью. Старался при всяком удобном случае уязвить и унизить. Но от этого не уменьшался поток больных к логману. Наслышанные о его чудодейственном врачевании, люди шли к нему отовсюду. Лечил он и, чутко державшую нос по ветру, шекинскую знать. Как и их хозяин, они не выказывали ему особого расположения, хотя почти все, как, впрочем, и сам хан, обязаны были ему своим здоровьем и здоровьем своих близких.

Неуютно чувствовал себя в Шеки Хаджи Исмаил. Его донимали нехорошие предчувствия. Изводили до тошноты. Анализируя свое состояние, логман относил его к тому общеизвестному чувству, которое рождается вместе с человеком и которое, так или иначе, точит каждого из живущих, неземной тоской. Терзает вопросом: кто я, откуда и куда денусь?.. И что такое вообще жизнь?..

Вся жизнь, думал он, состоит из смутного ожидания Чего-то. Чего-то, что он в глубине души знал, но, как ни старался, добраться до него пытливой мыслью своею, не мог. Он карабкался к нему, надрывая сердце. В кровь раздирая себя, втискиваясь в лаз бездонного колодца души своей, так схожей с таинственным и непостижимым Мирозданием… Порой казалось, еще одно усилие и коснется он рукой того заветного, и вспыхнет в нём озарение. Увы! Снова – ничего. Пустота. По-прежнему непроницаемая, по-жуткому тоскливая и, властно манящая к себе, мгла…

«Как тускло светит разум в потёмках души человеческой», – сетовал логман и в изнеможении, исторгая глубокий, мучительный стон, взывал: «О, Аллах! Озари раба твоего! Вразуми!..»

…С чувством чего-то непреложного и рокового, противного всему его существу, отходил он ко сну. И сейчас, холодящие персты этого Таинственного и потому страшного, пробегали по сердцу. Логмана пробирал озноб. Нет, то была не лихорадка болезненной немочи. Он бы её распознал. Дрожь шла из глубин души её. И горячие руки Медины, обхватившие его, не согревали Хаджи Исмаила. Он зарылся лицом в её волосы. Боже, как пахли они горным снегом!

–Успокойся, Медина, – ласково говорит он. – Всё в порядке. Тебе что-то приснилось.

– Не пущу, – упрямо, не слушая его, повторила она.

– Меня никто и никуда не забирает, – по-деревянному смеётся он.

И тут тишину ночи раздробил топот конских копыт, гиканье, свист, ругань. «Как в детстве», – подумалось Исмаилу…

Ворота его дома сотряслись от обрушившихся на них ударов.

В спальню вбежала перепуганная Фатма.

– Хозяин! У ворот ханский юзбаши1! Требует, чтобы ты вышел.

– Передай – сейчас выйду.

– Не пущу! – виснет на нем жена.

Он снова вдохнул снежного запаха ее волос и мягко сказал:

– Мы все ходим под Аллахом, дорогая. Всё будет хорошо. Нас никто и никогда не разлучит. Нам вечно жить с тобой: Мария перед Христом и Медина – перед Мухаммедом. Ты будешь всегда моя…

Одевшись, Хаджи Исмаил вышел к воротам.

– Я слушаю тебя, юзбаши, – глядя на грозного, поигрывающего кнутом, произносит он.

– Тебя зовет хан. У него там случилось несчастье… Едем немедленно.

– Я готов, юзбаши, – сказал логман и, вскочив на поданного ему коня, выехал за ворота.

Ещё было темно. Сверкали крупные кристаллы звезд. С отчаянной ослепительностью, на пределе сил своих, горела луна. И хотя кругом еще стоял мрак, логман Хаджи Исмаил знал: скоро, совсем скоро рассветет.

Раньше петухов об утре нового дня возвещают запахи. От речки тянет радостным благоуханием тмина… И мгла, окутавшая всё окрест, уже не ночная. Набрякшая рассветным мерцанием, она вот-вот лопнет и рассыплется мириадами росных капель… Люди еще спят, а новый День уже пришел. Аллах запалил душистый шам¹ дня 26-го раджаба 1143 года по хиджри…

Глава первая

« Осы » и шеф Интерпола

Маг приглашает Осу. Вексель. «Вечерний Звон…»

I

Леший вскинул брови. Бесшумно вылетевшие из его глаз три пронзительно синих разряда впились в оголённое плечо спящего. Ужаленный вскочил и, ещё не вполне проснувшись, хорошо отработанным взмахом руки коснулся панели, приводящей в действие защитный механизм. Системой защиты командовал Леший. Он же невидимым лучом окидывал помещение и всё, что подавало признаки жизни, конвульсивно дернувшись, замертво падало на пол. Беззвучные и незаметные для глаза парализующие импульсы Лешего поражали любую проникшую сюда живую тварь.

Система сработала. Леший отреагировал как надо. С потолка, звонко стукнувшись о накрахмаленный пододеяльник, упала скукоженная муха. Та самая, за которой он с мухобойкой в руках, безуспешно гонялся почти весь вечер. Эта крупная, зелёная дрянь, залетевшая, видимо, из мусоропровода, сумела скрыться от него. «От человека – можно, от чёрта же – никому и никогда», – брезгливо смахивая муху с одеяла, сказал он про себя и, вдруг, поймал на себе довольно неприятно пронизывавший взгляд сатаны.

Леший в упор, не без высокомерия обдал его ядом своей саркастической ухмылки и, очевидно, удовлетворившись растерянностью хозяина, неожиданно захохотал. В его смехе было всё: самодовольство и бесшабашное веселье, самоиздёвка и море искреннего добродушия. Смех его был заразительным. Обычно, слушая его, Мефодий тоже начинал хохотать. Но смех сатаны имел свой смысл. И он, конечно же, никакого отношения к «опасности» или «тревоге» ие имел. Леший так заливался лишь в тех случаях, когда хозяин допускал какую-либо досадную промашку. Он как бы подтрунивал над ним.

На этот раз, не расслышав тихий зуммер телефонного аппарата и спросонок ие сообразив, почему робот разбудил его в столь сладкую пору сна, Мефодий, вместо того, чтобы поднять трубку спецсвязи, привёл в действие боевой механизм Лешего. И вот… жалкая жертва.

– Ну, ты даешь, черт эдакий, – подавив вспыхнувший было в себе смешок, промычал он заспанным голосом и потянулся к аппарату.

– Доброй ночи, Меф, – услышал он хорошо знакомый ему баритон, хозяин которого отнюдь не баловал сотрудников редкими качествами своего тембра.

Во всяком случае, за шесть лет работы в Интерполе Мефодий по телефону спецсвязи разговаривал с ним не то два, не то три раза. Правда, тэт-а-тэт общался гораздо чаше.

Мефодий внутренне подобрался. Шеф Интерпола по пустякам не выходит на связь.

– Я русский, наверное, никогда не одолею, – уже на родном английском пожаловался он.

– Добрый день, Боб.

– Без упреков, Меф. Пеняй не на пояс времени, а на свою профессию.

– Уже начал.

– Ну и отлично. Но, ругая себя, ты, как у вас в Одессе говорят: «Слушай сюда».

Последнюю фразу шеф слепил по-русски и рассмеялся.

– Я весь внимание, Боб.

Странно, поймал себя на неожиданной мысли Мефодий, что значит привычка! Еще несколько лет назад ему, русскому человеку, привыкшему к старшим по возрасту, должности и званию обращаться по имени отчеству, казалось диким называть грозного шефа Интерпола по имени. Тем более, что Роберт Мерфи был старше него, Мефодия Артамонцева, на 22 года. При первой же беседе с ним, с новым сотрудником, Мерфи заявил: «Я люблю, когда меня называют просто – Боб, а лучше – Бобби… Если же вы, сэр, не хотите, чтобы наша встреча закончилась для меня вывихом языка при произношении вашего имени с отчеством, вас я стану называть Меф…».

А однажды Роберт Мерфи, которого Артамонцев упорно величал «господин Мерфи», резко оборвал его: «Мы здесь, – заметил он, – скорее товарищи. По работе. Но слово «товарищ», насколько мне известно, имеет красный цвет. Поэтому я предпочитаю бесцветное – Бобби…»

В таких взаимоотношениях была своя сермяжная разумность. Раскованность, что ли. Нет, скорее всего, доверительность.

– Ну, слушаю тебя, Бобби, – нетерпеливо бросил он в трубку.

Артамонцев сначала не обратил внимания на свой по-мальчишески капризный тон, но позже, анализируя состоявшийся диалог, объяснил его тем, что в его отношениях с шефом, по ряду известных причин, давно уже появилась глубокая взаимная симпатия. Какая бывает между любящим мудрым отцом и сыном, промахи которого по возрастным соображениям принято называть непосредственностью.

– В общем, дела такие, – продолжал после непродолжительной паузы Мерфи. – К нам, то есть лично ко мне, обратился МАГ. Да-да, ты не ослышался, мой мальчик. То самое Международное Агентство, по тем самым, непонятным проблемам двуногих, – с жестковатой усмешкой, выговорил он.– И не перебивай!

Мефодий и рта не раскрыл. Хотя его так и распирало поправить шефа – ни «по непонятным проблемам двуногих», как тот выразился, а «по глобальным проблемам Человечества».

– Да, по глобальным проблемам Человечества, – словно прочитав его мысли, согласился Мерфи. – Дело не в названии. У них там что-то произошло. Чтобы разобраться в этом деле, как объяснил их представитель, им нужен человек посторонний. Так сказать, свежий глаз классного специалиста. Видимо, для объективности. Они остановили выбор на сотрудниках вашего отдела.

Шеф закашлялся. Артамонцев напрягся. МАГ – это не шутка! Он мельком глянул на Лешего. Умница, сатана! Без всякой на то команды, он записывал начавшийся разговор.

– Меф, – откашлявшись, снова начал Мерфи, – знаешь, что во всем этом меня здорово огорчило?.. Они там знают всех вас поимённо… Я стал убеждать этого парня, что ваш отдел только формируется, в нем пока четыре-пять сотрудников, да и те без нужного опыта сыскной работы… А он, представляешь, выложил список всех шестнадцати ваших ребят… И все данные о каждом… Каково?!

Живо представив себе эту сцену и невозмутимое лицо огорошенного шефа, Артамонцев рассмеялся.

– Мой мальчик, я поступил точно также. А что мне оставалось делать? Это был удар настоящего мастера… Меф, ты слышишь, он издевался надо мной, почти 60-летним человеком. Этот сопляк, с нахальной мордой, заявил, что им нужны не все, а только те, что отмечены красными птичками. Мол, МАГ интересует опыт вашей не столько сыскной, сколько исследовательской работы по профилю отдела… Одним словом, они «оптичили» пятерых – Сильвио Скарлатти, Артура Манфреда, Конрада Блэйра, Натана Гордона и тебя.

Мефодий чувствовал, что за всем сказанным стоит еще что-то. Тут не просто обида за издёвку, скрытую в проявленной осведомленности МАГа. Для шефа это, в конечном счете, мелочь. В удобный момент они получат от него сполна. Тут что-то другое. И Мефодий без обиняков спросил его об этом.

– Ты прав, – проворчал Боб. – Они поставили одно условие. Донельзя унизительное условие. Видишь ли, они остановят свой выбор на том из вас, кто пройдет в их оффис через парадную дверь с первого раза.

– Не понял.

– Не прикидывайся идиотом, – неожиданно вспылил шеф. – Что тут непонятного?.. То есть, дверь в их сверхсекретную и сверхмудрую резиденцию открыта и день, и ночь. Да вот пройти туда, дано не каждому… Можно подумать все только и мечтают об этом… Итак, если кто-то из вас с первого раза не сделает этого – вторая попытка исключена. Такой, им не нужен. Он, видите ли, не справится с их задачей.

– Всего-то? – усмехнулся Мефодий. – Оригиналы!

На другом конце провода наступила тишина. Без характерной трескотни эфира, без вздохов и сопений шефа. Артамонцев затряс трубкой.

– Боб! Боб! Что случилось? Что молчишь?!.

– Говоришь, молчу?! Да эти оригиналы троих наших уже посадили на задницу, а полчаса тому назад стало известно, что и Гордон умудрился носом пропахать дорогу от их обители…

Оказалось МАГ обратился в Интерпол в начале недели, а к исходу четверга четверо из выбранных ими кандидатур не прошли оговоренного испытания.

– Значит…

– Да, именно это и значит. Ты последняя наша попытка.

– Боб, я отквитаюсь и за тебя, и за ребят. Даю слово…

Большего, как Мефодий ни старался, выдавить из себя не мог. Губы одеревенели, неожиданно пропал голос… «Леший, – догадался Мефодий.– Паршивец…»

На лбу сатаны светился текст: «Не увлекайся. Нас слушают. Как – не знаю».

Мефодий понимающе кивнул.

Между тем шеф радостно рокотал:

– Молодчина. Уверенность уже полдела. Ты не представляешь, как я хочу этого. Однако знай, если и тебе не удастся, то я лично сниму с тебя кличку “Красная Сатана», которой ты гордишься, и публично объявлю «серым индюком» и «свистуном»… Вдобавок разгоню весь ваш отдел!

«Этого не сделает», – подумал Артамонцев, а вслух, хотя и тихо, но твердо сказал:

– Заметано.

– Слушай, Меф, меня всегда к концу разговора с тобой мучает один и тот же вопрос: «Заметано» надежней, чем «ол-райт»?– на ломаном русском произнес шеф и, не делая паузы, на английском спросил:

– Когда собираешься там быть? Мефодий задумчиво посмотрел на сатану.

– Шеф, вы, судя по всему, еще наслаждаетесь вчерашним для меня днем. А у меня всего два часа как пятница. Когда я не высыпаюсь – день, считай, разбит. И все-таки я постараюсь свой отчет об ураганах, наконец, сегодня закончить, и отослать. В общем, в понедельник, думаю, встречусь с великим Магом.

– Ты что?!

Мефодий даже зажмурился. Мерфи сейчас скажет: «мелешь!» и весь его сию минуту возникший план полетит к чертовой матери. Ведь отчет под кодовым названием «Смерч» он отправил самолетом ещё двое суток назад. Лично Роберту Мерфи на его домашний адрес в Балтимору. Вероятней всего, он во время их разговора листал его. Но, выпалив два слова, шеф словно задохнулся.

– Ты что, – повторил он, – до сих пор не сделал? Ну, мой мальчик, знаешь… я не нахожу слов… Но об этом потом…

«Боб, ты – гений!» – ликовал Артамонцев.

– А сейчас,– продолжал шеф,– прошу вразумительно ответить на мой вопрос.

– С великим патроном МАГа я встречусь в понедельник вечером или во вторник с утра..

– Не будь самонадеянным, Меф. Кстати, у патрона МАГа, то есть у того, кого ты соизволил назвать Великим, есть имя. Сато Кавада.

– Знаю, – отозвался Мефодий.

– Помни, – продолжал шеф,– ты – последний, пятый. Они не должны посадить тебя на пятую точку. Понял?!. Сегодня утром курьер доставит тебе пакет. В нем подробные объяснения ребят об их неудачах.

– Я с ними сам переговорю.

– Твое дело… Еще я вложил фотокопию списка, который мне дал посланник МАГа. Может быть, пригодится.

– Спасибо.

– Что нужно будет – обращайся лично ко мне. Когда полетишь туда – позвони… Ну вот, кажется, все. Ко мне вопросов нет?

– Всё понятно.

– Тогда доброй ночи.

– До свидания.

Артамонцев окончательно забыл, что за окном поздняя ночь и что еще недавно он глубоко и сладко спал. Положив трубку, придвинул к себе лист бумаги, на котором написал: «Нас продолжают слушать?»

Лоб Лешего вновь превращается в экран. «Слушают. Возбужден блок звонка. Микрофон телефона работает на прием…»

«Воспринимает речь?» – выводит Артамонцев.

На лбу Лешего загораются два слова: «Да. Принимает».

Озадаченный Мефодий потирает переносицу, а потом нервно черкает: «Вздор! Такого быть не может. Трубка лежит надежно. Цепь разомкнута”.

Текст на экране мгновенно меняется. Нервозность Мефодия передается и Лешему. Проецируемая им надпись светится красным цветом. “Цепь не разомкнута. Посмотри на схему. Видишь?.. Нас слушают через блок звонка».

Мефодий задумался. Разговаривая с шефом, он решил объявиться в МАГе внезапно. Не тянуть до понедельника, а вылететь сегодня же. Неожиданность дает кое-какой шанс, но достаточен ли он в этом случае? Кстати, четверым его коллегам, которым не занимать ни опыта, ни хитроумия, эти совершенно не лишние качества не помогли. Они растянулись на пороге маговского офиса. Я не лучше их. Тут надо все взвесить, продумать. Спешить нельзя.

Проникнуть туда теперь ползадачи. Надо отыграться. И за ребят, и за Боба. Пройти так, чтобы у Великого патрона МАГа по имени Кавада отвисла челюсть. После этого он не посмеет им командовать, как ему вздумается. Посаженный на место – теряет гонор.

Но как это сделать? Надо подумать. По-ду-мать!

Приказав Лешему соединить его с ребятами, он пошел на кухню варить кофе.

Последним на связь вышел начальник отдела Скарлатти.

– Мефодий, я ждал твоего звонка, но забылся, – ворчливым, со сна надтреснутым голосом сказал он.

Все поочередно с ним стали здороваться. Приветствия, как заметил Артамонцев, прозвучали довольно кисло. После непродолжительной паузы Скарлатти спросил:

– Кто начнет?

– Так на трубках мы будем висеть, как бабуины на ветках, часа три, – тотчас же отозвался рациональный Конрад Блэйр. – Предлагаю выслушать Сильвио Скарлатти. Детали, если они понадобятся, добавим мы.

– Ты в Калькутте не был? – начал Скарлатти.

– Нет.

– Резиденция МАГа находится на окраине города, неподалеку от кольцевой магистрали. Стрелка указателя показывает поворот к ней. Через пять минут, как свернешь, въедешь на площадку – стоянку автомобилей. Все это место практически безлюдное, но живописное… Стоянка, на мой взгляд, ничем не примечательна. Скромная. Сотрудники МАГа ею не пользуются. Или пользуются от случая к случаю. Видимо, для них существует служебный подъезд. Возможно, тоннель. В общем, ничего особенного, чтобы меня могло насторожить, я не заметил. Может, ребятам повезло больше?

Манфред, Блэйр и Гордон молчали. «Ничего такого», – ответил за всех Конрад. «Да ничего особенного», – подтвердили двое других.

– Значит, не заметили? Тогда продолжим… От стоянки к оффису ведет широкая аллея. Дорожка посыпана красными гранулами, похожими на керамзит. Выводит она к фонтану, что в метрах десяти от фасада трехэтажного дворца, принадлежавшего некогда какому-то махарадже. Фасад повернут строго на восток. В глаза бросаются двенадцать колонн, украшенных голубой глазурью и разрисованных кабалистическими знаками. По верху и по низу колонн, а также по карнизам – искусная лепка, изображающая лица, фигурки и сцены из жизни. Очень красивая старинная, из черного дерева огромная дверь, по всей плоскости которой вырезан четкий рельеф танцующей богини Шивы… Рядом с дверью, в половину ее высоты, вделанные в стену часы. Сделаны они со вкусом и нисколько не диссонируют со всем ансамблем. Они показывают время всех широт земли.

Но все это антураж… Сам понимаешь, назывть себя там некому. Но и искать, как это сделать, особо не придется. Я, положим, сразу заприметил поставленные между двух колонн четыре дюралевые стойки. Застекленные по бокам, они образовали нечто вроде коридора. Тут и балбесу ясно: надо пройти через него, чтобы электронная начинка стоек сняла бы твой биоритм, передала на пульт, и ты, по идее, должен после этого беспрепятственно пройти в офис. Я еще подумал, мол, ничего умней придумать не могли. Испортили этим примитивом такую красоту. Спокойно прохожу коридор. Конструкция, позади меня, щелкнула и автомат ясно проговорил: «Проходите». До двери не больше пяти-шести метров. Одна из створок двери, явно ослабла, даже приоткрылась. И только после этого я смело иаправился к ней. Не успел я взяться за рукоять, как дверь резко захлопнулась и мощный, тугой импульс толкнул меня в грудь так, что я оказался на полу. В конструкции опять щелкнуло и автомат бесстрастно вымолвил: «Прощайте».

Каждого из нас встречала самая разная конструкция, но конец, как ты знаешь, был у всех одинаков. У Блэйра это была будка, напоминающая телефон-автомат. В ней вместо таксофона висел изящный никелированный ящик. К приезду Артура Манфреда они перед входом поставили строительные леса. Натану Гордону пришлось проходить через вертушку, которую когда-то устанавливали на заводских проходных.

– Но мне,– не выдержал Гордон,– досталось больше всех. Когда они посадили меня на задницу, я-таки взбесился. Ринулся на дверь. Хотелось разметать ее в щепки. Но силовой вихрь крутанул меня и так шарахнул, что я пропахал животом гравий…

– Успокойся, Нат,– глухо сказал Блэйр,– мы все прошли через это унижение. Надо теперь, чтобы Мефодий показал им, как у них, у русских, говорят, “кузькину мать”…

Эфир Лондона, Парижа и Вены, где сидели Манфред, Гордон и Блэйр, обрушил на Артамонцева лавину самых изощренных и яростных советов, как отомстить зазнайкам МАГа. Молчал только Рим.

– Прекратить! – вдруг рявкнул Скарлатти.

Сильвио уважали. Не только потому, что он руководил отделом и был старше всех. В конце концов, 37 лет не ахти какой возраст. Дело заключалось в другом. Почти все его сотрудники участвовали с ним в делах, в которых Скарлатти учил их новой и совсем не простой науке – сыску. Работавшие с ним, воочию, убеждались в том, что этот обоятельный брюнет, с обволакивающим взглядом добрых, серых глаз может быть крутым и холодным.

– Нас оставили в дураках не шулера и не проходимцы,– бросил в притихший эфир Скарлатти.– И уж совсем не зазнайки… Мефодий, ты это учти особо. Я ведь знаю тебя – ты из увлекающихся… Если бы они не считались с нами, они не обратились бы к нам. Это – первое. Второе – представьте себя на их месте. Вы приглашаете для серьезной работы людей со стороны. Естественно, несмотря на заслуги этих людей, о которых ходит добрая молва, вы захотите проверить их хваленую компетентность. Наверняка, придумаете какой-нибудь заковыристый тест. Не откажете себе в удовольствии профильтровать через него всех кандидатов… С их тестом, к сожалению, мы не справились… И, наконец, третье. У нас осталась единственная возможность реабилитироваться. Она – в синьоре Артамонцеве. Ехать ему туда обозленным – ошибка.

Отчитав подчиненных, Скарлатти заметно успокоился.

– Итак, подытожим все рассказанное мной. Есть моменты, которые я упустил? Нет… В таком случае, мы четверо, синьор Артамонцев, скорее всего, прошли один из фильтров. Первый он или второй, а также, сколько их всего, неизвестно. Разбираться в этом придется тебе самому. Во всяком случае, я ничем не могу быть полезным. Разве советом – будь осмотрительным… Может, кому есть что сказать? Пожалуйста.

Блэйр: «Нет!» Манфред: «Добавить нечего». Гордон: «Семь раз отмерь – один раз отрежь!»

– Отлично, синьоры!.. Я отключаюсь. Всего хорошего.

II

Не успел Мерфи дочитать первый абзац следственного отчета по делу «Смерч», как дверь распахнулась и, в ярком прямоугольнике проёма, возник нескладный силуэт его долговязого помощника Питера Хейка. Пока он вприпрыжку добирался до стола, Мерфи всегда старался определить: с хорошей или плохой вестью он скачет.

Перед тем как уединиться Мерфи просил ни с кем его не соединять и ни о чем не докладывать. Потом, критически смерив взглядом объемистый пакет, пришедший из Москвы от Артамонцева, на всякий случай оговорил: «Если придет сообщение из Калькутты – сообщишь немедленно».

Это распоряжение Хейк сейчас и выполнял. А судя по высокой амплитуде прыгающей походки помощника, говорящей о его внутреннем чувстве удовлетворения, а верней, о злорадстве, Мерфи понял – опять провал. Питер недолюбливал Сильвио Скарлатти и всех ребят его отдела. Именно с его легкой руки сотрудников, работавших с Сильвио, стали называть «осами».

– То есть, те, – объяснял Пит, – кто работает в Отделе Скандальных Агентов. Если по буквам – ОСА.

На самом же деле служба называлась Отделом следствия по спровоцированным стихийным явлениям. Для краткости – ОССЯ.

Если быть справедливым, подумать и подойти доброжелательней, можно было дать им кличку и получше. Например, «асы». Больше бы подошло. Парни там собрались умные, напористые, хваткие. Не раз проведенные ими расследования, факты и документы, фигурировали на специальных заседаниях ООН, неизменно вызывая громкие скандалы. Постоянные представители, а иногда полномочные посланники глав ядерных держав, вынуждены бывали публично объясняться, выступать с заявлениями, опровергать… Но факты – документы, кинокадры, свидетельства пострадавших и очевидцев, заключения ученых и противоречивые показания самих виновных в содеянном, не просто уличали, а прямо-таки гвоздили к позорному столбу.

Державам приходилось раскошеливаться. Золотом расплачивались за нанесенный материальный ущерб. Оставшимся в живых назначали пожизненные пособия. Детям, потерявшим, во время бедствия, родителей, до совершеннолетия обеспечивали обучение в частных пансионах, а по поступлению в колледж или вуз выплачивали стипендию. Многих должностных лиц, санкционировавших действия, которые вызывали затем стихийные бедствия в том или ином районе земного шара, отправляли в отставку и подвергали тюремному заключению.

Создавая этот отдел, Роберт Мерфи и не подозревал, сколько хлопот хлебнет с ним и сколько сильных мира сего лишат его своего дружеского расположения. Он, правда, плевать хотел на их дружбу, попахивающую, с его стороны, лакейством. Но, как не крути, она таки помогала работе.

Если бы не каждодневное давление ООН, Мерфи не дал бы согласия на организацию этого улья. Теперь, что ни дело, то скандал. Не служба, а какой-то генератор сенсаций.

Нет, тогда он четко не представлял себе какого рода деятельностью станет заниматься новое подразделение. Долго не мог взять в толк, что имелось в виду под странным сочетанием слов «спровоцированные стихийные явления». Какой характер работы, ее масштаб и конкретный объект приложения сил? Проклинал на чем свет стоит параграфы достигнутого между ядерными державами соглашения по контролю и ответственности за последствия проведенных испытаний любого из неизвестных и известных видов оружия. Будто не могли договориться вообще о разоружении. Запретить производить и экспериментировать. Чтобы, в конце концов, не превращать Интерпол в санитара-надсмотрщика. У него без санитарных проблем забот предостаточно.

Теперь кто-то чем-то «позабавится», а где-то по этой причине произойдет нечто экстраординарное – сокрушительное землетрясение или цунами, наводнение или небывалой силы ураган, вспыхнет эпидемия неизлечимой болезни или вдруг среди лета ударят морозы и т. д. и т. п. – Интерпол должен будет спешить на место происшествия. Интересно, в какой форме им туда отправляться? С санитарной сумкой через плечо или в мантиях магистров наук?

Интерполу, думал тогда Мерфи, нужны не худосочные научные червяки, в наружности которых надежно выглядят лишь очки, а профессионалы с атлетическим телосложением и не без царя в голове. Сколько раз он просил об этом. И сколько раз слышал одно и то же: «Нет денег, Боб». А тут, видишь, хозяевам понадобилась научная лаборатория при Интерполе и они стали предлагать кучу денег. В какой угодно валюте… Раз хотят – черт с ними. Кто имеет деньги, тот может поблажить. Решив так, Роберт Мерфи не стал стеснять рекомендованного хозяевами на должность заведующего этим отделом доктора права Сильвио Скарлаттн в подборе личного состава.

Сильвио он знал неплохо. Одно время, года два-три, тот работал под его началом. Был довольно-таки способным сотрудником. Затем неожиданно для всех Скарлатти ушел из Интерпола. Увлекся наукой. Роберт краем уха слышал, будто он стал преподавать на юридическом факультете Сорбонского университета… Но кроме него, пожалуй, еще трое, из всех взятых в отдел, обладали необходимым профессионализмом. Остальные, судя по досье, никогда ничего общего с сыском не имели. Все, как один, подвизались в мире науки. Работали в самых неожиданных ее областях. Один на стыке физики и биологии, другой – химии, биологии и физики, третий – философии и кибернетической математики… Ни одного узкого специалиста. К удивлению Мерфи, все они имели научную степень, солидное имя в своих кругах, являлись авторами множества книг и публикаций в престижных научных журналах с заумными названиями. Хотя все они были молоды. Старший из них с неделю ходил в возрасте Христа. Самому младшему, с самой трудной фамилией, какие встречаются только у русских, едва перевалило за двадцать семь.

Как удалось Скарлатти убедить их дать согласие прийти в Интерпол, для Мерфи тогда было тайной за семью печатями. Оказывается, каналья Сильвио, лучше всех знал какого рода деятельностью будет заниматься отдел. Знал чем подкупать.

Мерфи хорошо помнил, как, с неохотой подписав документ об организации в составе Интерпола новой службы, он с легким сердцем приказал подготовить распоряжение о размещении штаб-квартиры вновь созданного отдела в Риме… «Чтобы не путались у нас под ногами», – доверительно сказал он Питеру Хейку, упорно подбивавшему шефа не спешить с открытием сомнительной службы. Позиция Пита была понятна Мерфи.

Хейк невзлюбил Скарлатти со всеми его ребятами за то, что тот на его просьбу взять к себе, сказал: «Пит, я знаю вас как опытного работника. Но вы нам не подходите. Тут нужна квалификация другогс рода. Не думайте, что у меня вам было бы спокойней, чем у Боба…»

Год спустя, после разразившегося на весь мир скандала, затеянного новичками, Мерфи пожалел, что удалил их от себя. Каким же он был болваном, когда сознательно затягивал свое «добро» на их существование. Ведь решая “быть им или не быть”, он, не подозревая того, балансировал на черте рокового выбора – приобрести себе и своему хозяйству статут настоящего глобального органа со всеми вытекающими отсюда преимуществами, или остаться прежним начальником сыскного ведомства, отличающегося от других разве одним прилагательным – «международный». У всех слова «вор», «гангстер», «мошенник», а у него они звучат пострашней. В сочетании со словом «международный». Обыкновенный преступник, как бы, получает из его рук почетное звание. Обывателя оно может повергнуть в оторопь. Специалиста же – никогда. Это тот же самый преступник, которому удалось улизнуть от правосудия с ведома… правосудия. Благодаря тому, что стоящие за ним хозяева щедро меценировали стражей правопорядка.

Добраться до этих спонсоров преступного мира была голубой мечтой шефа Интерпола. Он знал, за ними стоят могущественные силы. И потрясти всю эту паутину у Мерфи давно чесались руки. Но они были коротки. По этому поводу он не без горечи шутил: «Интерпол – это звук! А власти – на пук».

Действительно, любой начальник полиции, даже, из завалящего городка, когда в его поле зрения попадал агент Интерпола, поднимал такой крик и вой, словно Мерфи покусился на его девственность. Ему уже раз сто, как дрессированному псу, указывали – «Место!» Мол, свои акции вам необходимо согласовывать с местными властями. Мерфи выходил из себя: «Как вы не понимаете, черт бы вас подрал, что есть такие действия, которые исключают так называемые согласования… Дайте в интересах дела самостоятельности. Ведь я как стреноженная лошадь.”

Но, то был глас, вопиющего в пустыне.

Итак, шаг к реальному, а не мнимому авторитету Интерпола Мерфи сделал по наитию. Теперь он стоял не ниже некоронованных королей мира сего, которые, держась в тени, могли в угоду себе назначать президентов, тасовать, как им заблагорассудится, правительственные кабинеты, устраивать кровавые путчи, терроры, нанимать убийц, поощрять торговлю наркотиками…

Отныне на их пути встал Роберт Мерфи. Верней, его новый Отдел следствия по спровоцированным явлениям.

Мерфи оценил его по ходу дел… Когда это началось?.. Ну да, конечно, года два назад, во Франции. Его тогда удивило чрезмерное внимание к своей особе боннского министра безопасности. Обычно более чем сдержанный в отношениях с Интерполом и его шефом, он вдруг отыскал Мерфи в Париже и пригласил поужинать.

Весь вечер, за трапезой, весьма обильной и роскошной, Мерфи ждал, когда министр, наконец, раскроет карты, скажет о главном, ради чего позвал. Боб сгорал от любопытства, а немец вел себя как последний кретин. О чем только не болтал…

О деле министр заговорил в машине. Если бы он не отгородился от шофера стеклом, Мерфи не понял бы, что его собеседник приступил к главному. Потому что тот начал издалека. Как показалось, слишком издалека. С экскурса в природно-географические особенности, занудные социально-экономические и политические проблемы, какие стоят перед известной ему, шефу Интерпола, африканской страной Тонго…

Если отбросить пустословие, мысль министра сводилась к одному. Имея огромные пространства, насыщенные людскими ресурсами и, обладая громадными возможностями недр, Тонго влачила жалкое существование. Картина изменилась после того, как ею заинтересовался и вложил в нее свои капиталы президент химического концерна ФРГ Феликс Краузе. Страна расцвела…

Мерфи с неподдельным недоумением смотрел на своего собеседника. Мол, к чему все это он говорит. Министр же, как позже понял шеф Интерпола, не без раздражения, очевидно, обзывал его “пройдохой», «облезлым лисом» и «комедиантом». В общем, о чем в тот момент думал глава боннских ищеек, можно было только догадываться. Во всяком случае, он уверен был, что Мерфи ломает перед ним шута.

Если бы министр знал, как искренен шеф Интерпола, он, наверное, иначе построил свою беседу. А Мерфи ни черта не мог понять. Он, конечно, знал, что Скарлатти с группой своих парней находится в Тонго, но ему и в голову не приходило увязать с ними Феликса Краузе с его предприятиями, которые являлись частью известного на весь мир суперконцерна американца Германа Марона. С последним Мерфи, конечно, был знаком и причислял его к тем немногим паукам, что плетут ту самую паутину, какую он давно мечтал потрясти…

– Скарлатти слишком далеко заходит, – донеслось до него.

Эта глуховато прозвучавшая в салоне автомобиля фраза своей неожиданностью и резкостью походила на удар. Мерфи ощутил, аж, головокружение. «Нокдаун. Нокдаун, черт возьми!» – сказал он самому себе.

Откинувшись на спинку сидения и, поспешно собираясь мыслями, Мерфи прокручивал в памяти события последнего месяца, связанные с работой нового отдела.

Что он в принципе знал об их работе? Ничего. Скарлатти несколько раз порывался доложить ему о каком-то интересном деле, какое они принялись раскручивать, но Мерфи неизменно отмахивался от него. «Не до тебя. Потом… Действуй самостоятельно. Опыт у тебя есть…» Всегда в таком ключе. А дня три назад Скарлатти из Тонго настойчиво пытался связаться с ним. Мерфи слышал по селектору его густой, раздумчивый голос.

– Это Скарлатти, Пит, соедини меня с боссом.

Мерфи покачал головой.

– Он занят. У него представители ООН,– не моргнув глазом, соврал помощник.

– Тем лучше. Пусть послушают и они. Соединяйте! – потребовал он.

– Не могу. Он запретил его тревожить.

– Зайдите к нему и скажите, что Скарлатти срочно нуждается, в его совете. Вы меня поняли?!

– Минутку,– промямлил помощник, вопросительно глянув на шефа. Мерфи поморщился:

– Передай, шеф считает, что Скарлатти достаточно умен и может обойтись без меня… В течение дня я постараюсь с ним связаться…

Пит оттарабанил все слово в слово и, сделав паузу, от себя добавил: «Боб передал также, что вы со своими осами сможете все…»

– Проинформируй его,– перебил Сильвио,– а, впрочем, не надо! До свидания!

В Тонго бросили трубку.

– Пит, почему «осы», а не «асы»? – полюбопытствовал Мерфи.

– Потому, что «О» и два «С» – ОССЫ…

Мерфи благосклонно улыбнулся…

…На прозвучавший от немца упрек в адрес своего сотрудника шеф Интерпола осторожно сказал:

– Сильвио разумный парень.

– Вы так полагаете?!– оживился министр.

Мерфи развел руками. Мол, и сомнений быть не может.

– Вот и отлично! – воскликнул немец.

Потом, по-дружески сжав руку Мерфи, немец многозначительно добавил:

– Вашу разумность,– «вашу» министр произнес с особым акцентом,– Краузе оценит по достоинству.

Мерфи чуть было не подскочил. Чтобы шефу Интерпола предлагать взятку, да при таком посредничестве?! Такого за 16 лет, какие он сидел в этом кресле,– не случалось. Нет, такого пока не бывало.

Мерфи конечно же в деньгах не купался. Оставшиеся от родителей акции приносили ему почти 50 тысяч долларов в год. Неплохое подспорье к жалованию. И, тем не менее, иногда приходилось оказываться в цейтноте.

Деньги каверзная штука. Их всегда мало. Но при имеющемся минимуме – продавать свою независимость он никогда бы не стал. Взявшему – диктуют. А этого Мерфи терпеть не мог. Лучше иметь мало, но иметь независимость. То есть, подчиняться как можно меньшему кругу людей и уж ни в коем случае не зависеть от подонков.

Боб ненавидел своего первого начальника только за одну, чванливо брошенную им, фразу: «Ты получаешь деньги за то, чтобы выполнять все, что я скажу тебе». Действительно, если хорошенько подумать, зарплата та же взятка. Только от государства. Оно, государство, тебя за нее покупает. И, добиваясь должностей, человек, по существу, стремится к тому, чтобы на нем стоял ценник подороже. Придя в свое время к столь необычному выводу, Боб подчиненным любил говорить: «Я признаю одну взятку – от государства. В виде оклада. Других взяток у нас быть не может». Хотя прекрасно знал, как трудно устоять перед искушением. Поэтому, когда к нему на стол ложились секретные донесения о том, кто из его сотрудников, где и как не устоял, – с плеча не рубил, а разбирался. Выяснял что побудило. Жадность, слабость, бедность?..

Ненавистнее всех ему были те, кто продавался по своей жадности. Они, как правило, становятся вымогателями. К ним Мерфи был беспощаден. Нет, публично не позорил, не изобличал. Наказывал по-своему. Жестоко. Подводил дело так, что их убирали с дороги те, кто им платил.

Слабого он понимал. Но не прощал. Для склейки сломанных, Мерфи пользовался одним верным рецептом. Он пропускал их через жернова служебного судилища, стараясь, однако, до тюремного заключения не доводить. Мерфи не вступал в игру до тех пор, пока у виновного не оставалось никаких надежд и ужас дальнейшего сводил его с ума. Насмерть перепуганного, Боб гнал прочь. Пережитое раз и навсегда отбивало в человеке охоту быть нечестным.

Более всего Мерфи жалел, продавшихся по бедности. Таких, пропуская через все круги ада, он не прогонял…

Из них получались ревностные и преданные служаки. Одного из них, Питера Хейка, он поднял даже до должности помощника.

III (Начало)

…На Хэйка компрометирующих данных не было. Он пришел к Мерфи сам. Поставив на стол кейс, объявил: «Сэр, в нем взятка… 50 тысяч долларов».

Мерфи опешил.

– Мне?– спросил он.

– Да… То есть, нет… Ее получил я. От торговцев наркотиками… В общем… Отдаю себя на ваш суд…

– Лучше отдайте тому, у кого взяли.

– Пытался. Отказались. А чтобы припугнуть прокрутили заснятую ими ленту. На ней все четко.

Поначалу Мерфи мысленно занес его во второй столбец своей таблицы о взяточниках. В графу слабых характером.

Мафиози, как всегда, действовали прямолинейно, по довольно известной схеме: дал – взял – выиграл. На этот раз схема не сработала. Подвела прямолинейность – переборщили с лентой. Не сделали поправку на психологию. Излишне перепугали. В таких случаях, перетрусивший, впадает в отчаяние. Перед ним – неразрешимая дилемма. Либо – пуля в лоб, либо – на колени. Ни то, ни другое Хейка не устраивало.

Глядя на кейс и на Хэйка, Боб скорчил неприязненную гримасу. Хотя, признаться, к стоявшему перед ним, с обреченным видом, нескладного, длинного парня, он никакой неприязни не испытывал.

Кто-то однажды его убеждал, что высокие люди – с невысоким умом. Сам выше среднего роста Мерфи возражал. У коротышек, парировал он, как свидетельствуют факты и история, нравственный порог, в отличие от высоких людей, или катастрофически низок, или отсутствует вовсе. Потому-то они добиваются большего. И потому слывут за умных.

Все то время, пока Мерфи рассуждал сам с собой, Хэйк стоял, как изваяние, пусто глядя в пространство и ни разу не переступил с ноги на ногу.

– Та-а-к,– наконец протянул Мерфи.– Ответьте мне на пару вопросов. Почему вы пошли на это и… что заставило вас прийти ко мне?..

– Мне позарез нужны были деньги. Поэтому пошел на это.

Мерфи кивнул. «Тут, мой милый,– думал он,– с тобой трудно не согласиться. Людям за работу, а тем более такую, какую выполняете вы, надо хорошо платить. Но что поделаешь…»

– Это – первое,– продолжал Хэйк. – Меня к вам привел не страх быть разоблаченным. А, как это…

– Ну-ну,– ободрил Боб.

Хэйк, вероятно, подбирал подходящее слово. Наконец, нашел.

– Сознание что-ли… Да, именно сознание того, что я продал свою независимость. Я стану у них мальчиком на побегушках. Они будут мной помыкать…

Мерфи был страшно удивлен. Этот долговязый повторял его потаенные мысли. Самые сокровенные, которыми он никогда ни с кем не делился… Кто он? Кто его родители? В какую графу таблицы теперь занести его? Нет, жизнь в таблицы не уложишь.

Мерфи порывисто встал и вплотную подошел,к окаменело замершему парню. Хэйк напрягся. Сжал крепко зубы. Зажмурился. Словно ожидал пощечины. А когда открыл глаза, увидел шефа у противоположной стены. Стоя спиной к нему. Боб нажимал на вделанный в стену белый клавиш. Хэйк глянул на люстру. Сейчас вспыхнет свет. Много света. И шеф позовет к себе всех аппаратчиков. Но свет не загорался. Вместо этого стена дрогнула и заскользила за книжный шкаф. Обнажился черный прямоугольник, похожий на проём двери. «Одиночная камера шефа, – догадался Хэйк.– Вот она где…»

– Пройдите, – холодно пригласил Мерфи.

Когда Пит поравнялся с ним, он потребовал сдать оружие.

– У меня его нет.

– И все-таки!.. Руки!..

Хэйк вздернул руки вверх. Мерфи, профессионально ощупав его, сказал:

– Ее,– кивнул он в сторону одиночки,– не выдерживали люди и покрепче тебя.– Да, – спохватившись, остановил он Хэйка.– Кто тебя обрабатывал?

– Тип, которого зовут Билл-крыса. Я его часто видел в окружении Бена Фолсджера.

Дождавшись, когда стена займет прежнее положение, Мерфи поспешил к столу. Почти не глядя, стукнул пальцем по панели селектора, на котором было написано «Начальник инспекции». Селектор отозвался тотчас же.

– Слушаю, босс.

– Старина, у нас есть такой Питер Хэйк. Мне нужно о нем все. Вплоть до сегодняшнего дня… Даю пять минут. Жду!

Также не глядя, он надавил на кнопку «Отбой».

Он знал, что, стоя там, Хэйк ничего не слышит. Если здесь поднимется даже ружейная пальба, к нему ни один звук не проникнет. И весь фокус, как ни странно, заключался не в хорошей изоляции стен камеры, а в месте, где она была устроена. Это место, как убедился Мерфи, таило в себе одну из странных и непонятных загадок природы. Он много читал о чудесах. И об НЛО, и о снежном человеке, и о космодроме пришельцев в Перу. Но относился к ним с изрядной долей скептичности. И вот, на тебе, чудо не где-нибудь, а в его кабинете.

Ему на него открыл глаза и посоветовал устроить в нем камеру, человек, работавший опять-таки в области, далекой от реальности, – мистической. Одним словом, экстрасенс хорошо известный под кличкой «Вексель». Имел он и подлинную фамилию, созвучную с кличкой – Векслер.

IV

Векселя от случая к случаю приглашали в Интерпол в качестве консультанта. Способность этого человека в донельзя запутанном клубке найти главную нить, точно назвать грабителя, убийцу, указать место преступления и рассказать о происшедшем с деталями очевидца – неизменно поражала Мерфи. Векселю всего лишь излагали фабулу дела и приводили к нему задержанных, которые, по мнению следователей, были причастны к случившемуся. Что самое удивительное, Вексель требовал, чтобы подозреваемых к нему вводили не по одному, а всех разом.

Боб пару раз наблюдал за ним. Неряшливо одетый, сутулый, и щуплый, он походил на облезлого охотничьего пса, которого долго держали взаперти и вдруг привезли в дикое, лесное урочище. Одуревший от пьянящих запахов леса, дичи и, ополоумевший от моря звуков, пес от удовольствия и страха трепещет до самого кончика хвоста. Беспрестанно крутит головой. Ноздри его, точно стетоскоп, бегло, быстро и точно ощупывают полное живности урочище. Вот задние ноги напряглись и, как у сексомана, задрожал живот. Он – в стойке. Он сейчас ринется в бой. И это уже не плюгавенький песик, а могучий, сильный охотник…

Все это точь-в-точь происходило с экстрасенсом. Ошалело бегая среди подозреваемых, он изредка останавливался возле кого-нибудь, как бы принюхиваясь, наклонял голову, закрывал глаза, прикасался дрожащими руками, а затем оглядывал его безумно горящим взглядом.

Тут следовало быть начеку. В бессвязном бормотании экстрасенса нужно было уловить подаваемую им команду. Она звучала хотя и невнятно, но погромче и, по существу, решала судьбу задержанного.

Например: «Непричастен! Убрать!» – означало, что человека взяли напрасно и его следует освободить.

«Вывести! Мешает!»– значило двоякое. Либо он имеет косвенное отношение к расследуемому, либо повинен в каком-то другом преступлении, думая о котором, он мешает экстрасенсу…

Присутствующие сотрудники ждали, когда он устало пробормочет: «По векселю – должен этот».

Потом дело раскручивалось быстро.

После одного из таких сеансов, Мерфи велел своим сотрудникам привести экстрасенса к себе в кабинет. Векслер здесь выглядел особенно нелепо.

На пороге ёрзала нечесанная, порядком вывалявшаяся где-то, уличная шавка. Так, очевидно, казалось Мерфи издали, со своего места. От двери он тоже, наверное, смотрелся не внушительно. Ведь кабинет его был велик размерами. Метров 20 в длину и 12 – в ширину.

Сделав несколько шагов, Векслер остановился, неуклюже подергался и задумчиво почесал в затылке. Это почесывание вызвало у Боба усмешку. Поднявшись из-за стола, он крикнул:

– Проходите к журнальному столику. Располагайтесь. Нам сейчас принесут кофе,

Журнальный столик с четырьмя глубокими креслами и баром стоял неподалеку от входа, у правой стены. Векслер рассеянно кивнул.

– Сеттер!– неожиданно выпалил он.

– Что, сеттер?!– опешил Мерфи.

– Я вам напомнил. Вы мучаетесь. Никак не можете вспомнить породу охотничьей собаки, на которую я больше всего похож,– просто и без тени обиды ответил экстрасенс.

Мерфи смутился и с полуоткрытым ртом застыл на месте.

Векслер 6ыл прав. Он, действительно, лихорадочно перебирал в памяти собачьи породы, чтобы точнее сравнить их с этим странным существом. Теперь Боб старательно размышлял, как ему быть. Подыскивал варианты того, как выбраться из создавшейся ситуации. И… рассмеялся.

Векслер пожал плечами и прошел к указанному креслу. Когда Мерфи подошел к нему, на том лица не было. Вернее, лицо его было бледно, настороженно и искажено страхом. Глаза бессмысленно блуждали вокруг. Пальцы рук судорожно теребили мягкий ворс перил кресла. Боб хотел было спросить: «Что с вами?», но тот сам, вслух, не то себе, не то хозяину кабинета, сбивчиво, хотя и довольно членораздельно зачастил:

– Это у вас всегда так?.. Да. Всегда. Здесь так должно быть… На моем месте умер ваш предшественник… Конечно, именно в этом кресле… Он часто в нем отдыхал и всегда чувствовал себя плохо. У него кружилась голова. Кровь по жилам бежала быстрее обычного. Подскакивало давление. Тошнило… Когда он сел сюда в последний раз, он опять не придал значения изменившемуся самочувствию. Он взял чашку кофе. Рука не удержала ее. Чашка с кипятком упала на колени. Он вскочил… И тут же рухнул… Умер… Сердечная недостаточность… Недавно… Вчера… Нет, два дня назад здесь случился обморок с иностранцем… На этом месте все чувствуют себя плохо…

Векслер встал. Вытянув ладонями вперед руки он, как лунатик, пошел по кабинету. Ошеломленный услышанным, Боб с любопытством следил за манипуляциями экстрасенса. При других обстоятельствах он, наверное, остановил бы Векслера. Назвал бы фигляром…

Но все рассказанное им было правдой. Во всяком случае, сорокалетнему, могучему атлету, Вильямсону, из Скотланд-Ярда, приехавшему к нему по делам позавчера, здесь, на месте, где только что сидел экстрасенс, стало неожиданно плохо. Врачи диагностировали переутомление и посоветовали гостю не торопиться с отъездом, а отдохнуть.

И вообще этот внешне уютный гостевой уголок явно имел странную особенность. Каждый, оказавшийся в нем, испытывал дискомфорт. Мерфи знал это по себе. Тут, словно кто невидимый, играючи и грубо трепал всю человеческую психику, приводя в смятение инстинкты самосохранения. Здесь явственно чувствовалось, как некая чудовищная сила подхватывает тебя и, вращая волчком, несет со сверхъестественной скоростью. А сидишь ты на месте.

Тебя охватывает ощущение тягостного, животного страха. Голоса собеседников, сидящих напротив и рядом, звучат не четко. До слуха они доносятся размазанными, обрывистыми. Сознание затуманивается. Те, кто говорят с тобой этого не чувствуют. Но и им не по себе. Их что-то сковывает. От хорошего настроения, с которым они только что рассаживались, не остается и следа. Веселые, жизнерадостные люди как бы замыкаются в себе. Становятся холодными, отчужденными.

Мерфи и в голову не могло прийти, что все эти гадости проистекают от злосчастного места.

– От него… От него,– вновь прочитав его мысли, подтвердил Векслер.

Он успел обследовать весь кабинет и теперь стоял, тупо вперившись в гостиничный уголок.

– Тяжелое место,– продолжал бубнить экстрасенс.– Однако уникальное. Редчайшая аномалия. Похожее видел. Встречалось. Но такое… С такой мощной концентрацией… Недавно у одного русского читал о возможности выходов подобных очагов. Он их называет узлами Времени. И утверждает, что на нашей планете отнюдь немного подобных выходов столь мощной концентрации. Первый, на его взгляд, обнаружен давно. Это – печально известный миру Бермудский треугольник… Он, тот самый русский, рассматривает все эти явления и процессы через призму таких философских понятий, как Время и Пространство. Он полагает, что для активизации биополя живого существа, то есть, для того, чтобы оно «заговорило», необходимо возбудить индивидуальное время этого существа… Оно то здесь и происходит.

Замечание спецредактора

Подчеркиваю слово «биополе». Такого понятия наука не знает, ибо нельзя знать того, чего в природе не существует!

Комментарий Сато Кавады

Я ничего не стану доказывать и опровергать сам. Приведу лишь выдержки из работ того самого русского, которые ныне, в числе ряда других, вошли в изданный монографический трехтомник статей под общим заголовком «Пространство-Время», ставших неотъемлемой частью принципиально нового направления науки о Человеке, Человечестве и окружающем мире.

«…Разумное существо окружено весьма чувствительной биофизической эмульсией (так назовем ее для начала), выполняющей роль мембраны, которая находится в неразрывной взаимосвязи со Спиралью Пространства-Времени, и которая, при известном возбуждении, может выдать информацию о прошлом, настоящем и будущем того или иного Индивидуального поля времени…

…Следует уточнить понятие «Поле Времени человека», о котором говорилось в предыдущей главе. Многие называют его биополем. Считать так по отношению человека было бы несправедливым. Значит, отказывать ему в другой грани, делающей означенное поле гораздо богаче и активнее. Представляется, его следует назвать бихроновым полем – производным от двух слов – "биология" и "хронос". Так будет точнее, объемнее, правильнее, так как укажет на механизм индивидуальности каждого из людей. Ибо частица «би» помимо сокращённого слова «биология», несёт в себе нагрузку множественности соприкосновений физического тела с неоднородной и весьма сложной структурой среды Пространства-Времени. И тогда многие экстрасенсовские чудеса станут понятней. Механизм их действия прост и заключается в способности одного, сильного бихронова поля возбуждать и проникать в бихроновы поля других.

Чувство одиночества человека и его нездешняя тоска – тоже атрибутика «своего поля времени», оторванного от других.

А феномен гениев и вундеркиндов? Загадка их в уникальной аномалии бихронова поля, обладающего редчайшей особенностью – не до конца утраченной памятью других Времен-Пространств. Моцарт не лукавил, когда говорил, что музыку он не сочиняет, а наигрывает, услышанное им, в себе. Не преувеличивал и Пушкин, которому, по его словам, достаточно было взмахнуть рукой, чтобы заговорить стихами…

И скорость движения времени внутренних хронометров гениев тоже необычна. Она не соответствует фактическому времени. Те же самые Моцарт и Пушкин прожили соответственно 35 и 37 лет, в которых, судя по делам и невероятной плодовитости, спрессовались все 70 лет…

…Итак, каждый человек – носитель своего времени, он окружен своим бихроновым полем и представляет из себя микробихромир».

(Пространство-Время. Сб. статей в 3-х томах.– См.: М. Артамонцев, «Узлы Времени», том 1).

Дверь в кабинет открылась. За тележкой, груженной кофейником, чашками и сладостями, вплыла секретарша шефа. Женщина лет тридцати. Потрясающей красавицей она не была. Потрясающие обычно вызывают острые сексуальные желания, а от этой симпатичной и стройной женщины веяло сдержанностью, домовитостью. Рассеянно улыбаясь, она толкала тележку к журнальному столику. Заметив это, Мерфи резко остановил ее.

– Разложите все там,– он показал на свой стол.

Женщина повернулась на его голос. Но Мерфи уже не смотрел на нее. Он стоял, развернувшись спиной, размышляя обо всем только что услышанном. «Стало быть, биополе… Время, пространство… Враки!.. Пока будем пить кофе надо попросить, чтобы он подробнее рассказал об этих «зверюшках».

…Шеф Интерпола тогда не мог и подумать, что в скором времени «этот русский», о ком живописал Векслер, будет работать в его «конторе», станет одним из его любимчиков. Более того, «этот русский», по случайно сложившимся обстоятельствам, испытает на себе действие камеры, устроенной на месте гостиничного уголка. Выйдя из нее, он гневно бросит: «Ты фашист, Боб!» – и, хлопнув дверью, выйдет вон. Но часа через два русский вернется. Верх над эмоциями возьмет исследовательский интерес…

– Боб, вы хотели, чтобы я вам растолковал, что такое биополе?– спросил Векслер, когда за секретаршей закрылась дверь.

Отпив глоток кофе, Мерфи кивнул.

– Итак, биополе… В своем объяснении я пойду от конкретного. Так будет понятней… Минуту назад в вашем кабинете находилась женщина. Вы говорили с ней официально, внешне были холодны… Ее зовут Розита. Между вами существует глубокая, давняя связь. Вас влечет друг к другу.

Мерфи молчал. Он готов был разорвать сидящего перед ним плюгавого барбоса, вторгшегося в святая-святых – в его личную жизнь…

Векслер усмехнулся.

– Мне обо всем рассказали ваши биополя. Между ними пролегли, знакомые мне в сложной гамме спектра, которые излучает человек, цветные нити. Странно не то, что я их заметил, а другое. Я их вижу, а вы – нет. Каждая из сильных страстей человеческих – ненависть, испуг, страх, гнев имеет в излучении свой цвет. Чтобы увидеть все это, надо обладать восприимчивостью своего биополя и, естественно, быть настроенным. То есть, чтобы твоя биологическая эмульсия была возбуждена. А я ещё не отошёл от воздействия вашего гостинного уголка… Чтобы узнать подробности, мне пришлось незаметно пропассировать Розиту и вас. И вы оба поделились своими переживаниями…

Наличие биополя чувствуют все. На самом простом уровне – симпатичен мне этот человек или напротив. Животные и растения распознают, чего ждать от существа, приблизившегося к ним,– добра или зла?

Мерфи слушал, не перебивая. И чем больше экстрасенс говорил, тем больше поначалу возникшее в нем восхищение необычными способностями Векслера сменялось глухим раздражением.

Мерфи медленно убрал со лба ладонь. В глазах его стоял жесткий холод.

– Если я вас верно понял, то, так называемое, биополе дает,– он усмехнулся,– чудесную возможность подглядывать за человеком… Насколько это порядочно, господин Векслер?

Экстрасенс дернул плечом и, как от жгучего удара плетью, съежился.

Векслер о порядочности рассуждать не стал. А сказать ему было что. Ведь когда он работал с преступниками, Мерфи не считал его непорядочным. Об этом человеческом качестве он вспомнил, оказавшись перед экстрасенсом сам, в чем мама родила.

Конечно, одно дело снять одежды с тела, совсем другое – оголить совесть. Совесть самая уязвимая штука у человека. У всех она болит. И, вероятно, более непорядочен тот, у кого она саднит в меньшей степени, поскольку толще корка грязи…

Так теперь думал Мерфи, прокручивая в памяти тот давний эпизод. Тогда же он вел себя по-ханжески, высокомерно. И оставил на своей совести пятно…

Вексель глубоко вздохнул.

– Не подглядывать, Боб, а знать человека. И биополе ли мне помогает – не знаю. Тут все в совокупности. Что именно? Толком объяснить не могу. Я, да и многие подобные мне, идут по наитию. Как Бог на душу положил.

Экстрасенс задумался и энергично потер висок.

– Это нечто важное вокруг человека, что обволакивает его, то же естесство, как и его внутренности, чувства, мысли. Только оно менее осязаемо, не физиологично. Но оно имеет свои функции. И именно в нем хранится информация того, что было с человеком, что есть и что будет. Да, согласен, похоже на присказку гадалок…

На какой-то миг глаза Векселя снова вспыхнули светом.

– Вы, Боб, не далее как завтра с дочерью и Розитой будете ужинать в «Мистрале». В вашем с Розитой любимом ресторане… Больше я вам ничего не скажу.

Глаза его налились свинцовой наледью. Взявшись обеими руками за виски, экстрасенс встал.

– Голова. Очень болит голова,– простонал он.– После сеансов у меня всегда так. Ничего, пройдет. С полмесяца проваляюсь в постели и приду в норму. – Вексель выдавил из себя подобие улыбки, а потом, кивнув в сторону журнального столика с креслами, добавил:

– Мне туда нельзя было садиться. Жуткое место. Такого ужаса я больше нигде не испытывал. Вместо применяемых вами в дознании специальных методов обработки преступников, я бы посоветовал на этом месте сделать одиночную камеру. Она будет гораздо эффективнее. Я побыл там минуту с небольшим, а показалось, прожил год. Меня словно пронесло по остатку моей жизни. Я видел себя в сценах, которые, думаю, еще должны произойти со мной… Мне мало осталось, Боб.

Мерфи махнул рукой. Мол, пустое. В таком болезненном состоянии в голову может взбрести что угодно.

– Мы еще поживем, Векслер!– заверил он.

Лицо экстрасенса сморщилось в иронической усмешке. Позже, когда бы Мерфи не вспоминал о Векслере, перед ним всегда всплывала эта его вымученная прощальная улыбка. А вспомнив, Мерфи неизменно переживал острый приступ стыда за некогда нанесенную им обиду этому, по существу, беззащитному и замечательному человеку.

С устройством камеры пришлось помучаться. Дело растянулось на полтора месяца, хотя обещано было закончить за неделю. Рабочие, занятые ее строительством, часто болели и менялись. Не успевал Мерфи привыкнуть к именам и лицам одних, как появлялись другие. Майор, руководивший работами, смущаясь, говорил: «Не понимаю в чем дело. Не могу подобрать здоровых парней».

Наконец, после долгих неудобств и грязи, кабинет принял прежний опрятный вид. Застенок был готов. В нём, на самом деле, таилось нечто непостижимое уму. Оно, незримо, стремительно и с чудовищной силой выворачивало человека наизнанку. Вселяло в него животный страх. Внушало ужас смерти. И мозг, и барабанные перепонки, и все нутро до последней клеточки и волоска от непонятного воздействия вибрировали и гудели. Сначала тихо, а затем быстрее и громче. Пока человек не начинал чувствовать, как из орбит вылезают глаза, как сам вылезаешь из собственного тела.

Обо всех «прелестях» камеры Мерфи знал не по рассказам. Он, пожалуй, был одним из первых, кто почувствовал их на себе. Так уж вышло. В тот день незнакомый ему ни по имени, ни по наружности, рабочий парень, сдавал готовую работу. Он то и дело нажимал на белый клавиш, который приводил в движение стену, обнажавшую вход в камеру. Хитроумное устройство, очевидно, забавляло парня. Когда стена в очередной раз бесшумно и мягко тронулась с места, открыв потайное помещение, Мерфи попросил не закрывать его. Рабочий послушно отстранился. Заложив руки за спину, Боб подошел ближе. Окинув конструкцию оценивающим взглядом, он прошел внутрь. Камера напоминала небольшую кабину лифта, рассчитанную на трёх человек. Потолок ее был высок и сделан из какого-то матово-прозрачного материала, и оттуда рассеевался тусклый свет. Мерфи ощупал упругие стены и, повернувшись к парню, ожидавшему, вероятно, его одобрения, сказал:

– Вы сейчас меня закроете. Потом отойдете на два шага и что-нибудь проговорите мне. Сначала тихо, затем громко, а потом во весь голос. Понятно?!

Паренек был из сообразительных. Он сделал, как было приказано. Отсчитав два шага, он по-военному развернулся и четко проговорил: «Сэр, ваш майор скряга. Он нанял меня за гроши. Я согласился, потому что хожу без работы… Сэр, дайте мне какую-нибудь работу!» Сделав паузу, он все сказанное повторил громче. И то же самое проорал благим матом. На его крик в кабинет вбежала Розита.

– Он сам просил,– игриво подмигнув ей, сказал парень.

– С таким усердием ты и у господа Бога выпросишь работу,– улыбнулась Розита.

– Там у него мы безработными не будем,– нажав на клавиш, отозвался парень.

Он хотел еще что-то сказать, но осекся. Стена не двигалась, механизм не сработал. Он снова надавил, и снова тщетно. Рабочий нахмурился.

– Эй, – позвала Розита, – как зовут тебя?

– Стив.

– Наверное, тока нет, Стив.

– Есть. На селекторе горит огонек. И свет у вас в приемной. Видимо, что-то с автоматом.

Парень снял клавиш. Автомат был исправен. Озадаченный, он потянулся за тестером. Коснувшись щупом клеммы, Стив посмотрел на прибор и присвистнул.

– Вы правы, мисс, обесточена линия. Это все ваш майор. Ведь я предупреждал его, что уличная сеть ненадежная. Слушать не стал.

Потом, бросившись к двери, на ходу распорядился:

– Я к распределительному щиту. А вы пока поговорите с ним,– кивнул он в сторону застенка.– В общем, отвлеките.

Розита подошла к стене.

– Боб, – позвала она. – Как там тебе?

Мерфи не отзывался.

– Боб, ты меня слышишь? Не волнуйся. Сейчас откроем тебя.

В камере по-прежнему было тихо. То ли оттого, что ей стало вдруг дурно, заложило в ушах и в груди бешено заколотилось сердце, то ли от тревожного предчувствия, Розиту обуял дикий страх за Мерфи.

– Боб, отзовись! – крикнула она.– Что с тобой, миленький? Подай голос… Стукни по стене, если слышишь меня. Ну, стукни, Боб!..

В застенке стояла гробовая тишина…

Щит находился на первом этаже. Какой-то аккуратист успел его запереть. Стив поспешил за запасным ключом к дежурному. Тот после препирательств и выяснения личности парня, наконец, выдал его

Никакой технической неполадки электрик не обнаружил. Концы проводов надежно сидели в гнездах. Тестер на энергию не среагировал. Парень в сердцах сплюнул. Так и есть, бездействовала линия внешнего освещения. Она питалась от старой подстанции, снабжавшей электричеством расположенный неподалеку дачный поселок. На подстанции всегда что-нибудь не ладилось… Обругав майора «форменным» дураком, Стив перекинул концы на гудевшие от избытка энергии гнезда и поспешил наверх. По его расчетам дело заняло минут десять. Не больше. Но то, что он увидел, войдя в кабинет, ошеломило его.

Женщина, которую Стив оставил совершенно спокойной и улыбчивой, металась вдоль стены, как в клетке разъяренная пантера, истерично выкрикивая: «Проклятая стена!.. Подлая стена!…»

Парню стоило большого труда усадить ее в кресло.

– Успокойтесь, мисс. Он сейчас выйдет к вам. Сядьте. Вот так. У вас есть какой-нибудь транквилизатор?

– Да, в моем столе, справа.

О таком средстве, какое Стив обнаружил в столе секретарши, ему приходилось только слышать и читать на рекламном щите: “Одна пилюля. Одно мгновение… И благостный покой».

Розита молча запила принесенные им две таблетки

Вставив клавишу на место оголенных проводов, Стив надавил на нее и стена, дрогнув, покатилась эа шкаф.

Согнувшись в дугу, Мерфи стоял, вжавшись в угол камеры. Локти прикрывали голову. Он напоминал ушедшего в глухую защиту боксера, который уже не мог противостоять убойным ударам противника. Тело его дрожало. Иногда оно судорожно вздрагивало и Мерфи еще крепче вжимался в угол и глубже прятал голову. Розита никогда не видела его таким – измордованным и жалким. И она, и Стив, не сговариваясь, кинулись ему на помощь.

Мерфи приходил в себя долго. Как ни старалась Розита, она не могла отвести его рук, обхвативших мертвой хваткой голову. Она целовала их, гладила его по голове и, обняв, тихо, настойчиво шептала:

– Успокойся родной мой. Успокойся. Все прошло. Ты со мной.

С каждой секундой обескровленные его жилы наливались кровью. Дрожь в теле унялась. Дыхание стало ровнее, пульс полновеснее.

– Рози, это ты?– наконец прохрипел он.

– Я, Боб, я. Посмотри. Ну, посмотри на меня.

Мерфи отвел руки и в мутной поволоке его глаз отразилось смятение.

Он медленно смежил веки. Губы дрогнули в улыбке.

– Выпей, Боб.

– Что это?

– Нейролептик.

– Сколько я там пробыл?

– Четверть часа.

– А мне показалось…

Мерфи не договорил. Он приложился губами к протянутой ему открытой ладони и слизал лежавшие на ней пилюли. Потом поцеловал пальцы, державшие бокал. Розита опустила бокал ниже. И он отпил из него.

Розита повернулась, чтобы отойти, но Мерфи схватил ее за руку и совсем по-детски, горячо и умоляюще, выдохнул:

– Не уходи, Рози. Никогда не уходи от меня…

– Боб, хороший мой, я только унесу бокал.

– Дайте его мне, Рози, – предложил Стив.

Мерфи резко обернулся на неожиданно прозвучавший голос постороннего.

–Это что за тип?!. А-а-а, это ты,– узнал он.– Проваливай отсюда! И не смей показываться мне на глаза,– процедил Боб.

Парень широко улыбнулся.

– Рози, он совсем пришел в себя.

– Проваливай, проваливай. Другой за такую шутку дал бы тебе пинка под зад.

Парень насупился.

– За эту шутку, сэр,– сказал он с обидой в голосе,– благодарите своего «форменного» дурака. То есть сотрудника в форме майора.

«Сейчас он скажет: «Будьте здоровы!» Выйдет и оставит дверь открытой»,– уверенно подумал Мерфи.

Так и случилось. Все это Боб уже видел и слышал. Все уже с ним было. Он должен бросить ему вслед: «Кретин!» И тут же услышал самого себя, произнесшего это слово.

Розита положит ему на голову руку, сядет рядом, обнимет, поцелует в ухо, и, как когда-то мать, шепнет: «Тебе нужно поспать, Бобби».

Положила. Села. Обняла. Поцеловала. И шепнула.

Он согласится и они вместе поедут к нему домой. В машине Розита заговорит об электрике. Расскажет, что кричал он и как она бесновалась перед глухой стеной. Расскажет с подробностями. А Мерфи будет смеяться, переживать и недоумевать.

«Я ничего не слышал. Я находился… в будущем», – на полном серьезе скажет он.

«Знаю, Бобби», – прильнув к нему, согласится она.

Хотя, что она могла знать? Розита – по-девчоночьи, искренне и бездумно, верила ему. Она бы не подвергла сомнению любую околесицу. Какую бы Мерфи не сморозил.

«Интересно, – подумал он,– как она отреагирует, если скажу, что я только что в баре ялтинского санатория попивал коктейль из самых лучших крымских вин, беседуя о разных-разностях с Генсеком советских коммунистов… Она еще крепче прижмется ко мне. Станет гладить мою горячую голову…»

Но этого он не скажет. Он будет говорить и делать совершенно другое. И будет уверенным в том, что все его поступки и высказывания строго сообразуются с его мыслями – разумными и расчетливыми. Как, впрочем, считают все. И ошибаются. Людям нужны заблуждения. Им без иллюзий нельзя. Ну, кто ему поверит, что он в своем застенке за четверть часа прожил едва ли не год своей жизни. Той, которой в действительности еще не жил. И чем он, Роберт Мерфи, отличается от киноартиста, живущего на экране по готовому сценарию? Он в более невыгодном положении. У того хоть есть возможность импровизировать и он знает замысел режиссера. И знает в лицо режиссера.

Что оттого, что он, Мерфи, знает, что он должен сказать сию минуту? Он обязательно это скажет. Не прибавит, не убавит, ни словечка не изменит… Вот в голове его складывается фраза и он произносит: «Ты напоминаешь мне маму, Рози…» Почему именно об этом? Она сейчас главное и он думает о ней? Нет! Его вниманием целиком завладел дегенеративный затылок шофера. Ему хочется вместе с ней посмеяться над этим. Но вместо этого говорит другое…

Он знает также, что завтра вызовет к себе майора, ведающего хозяйственной службой. Распорядится разыскать электрика по имени Стив и устроить его на работу. Майор возразит ему. Видите ли, имеющуюся вакансию, он пообещал другому.

Мерфи ясно видит себя и своего сотрудника, которому слово в слово скажет: «У людей, достигших определенного возраста, в поведении появляется некоторая странность. Они полагают, что им нечего терять. Вы так, надеюсь, не думаете, майор?»

В тот же день майор отыщет электрика. Мерфи подпишет приказ о его зачислении в штат. А еще через некоторое время в числе других он пошлет его учиться на спецкурсы… И все это непременно произойдет. Потому что все это было. Как и то, что он сейчас, скинув с себя пиджак, растянется на тахте. Розита же, добродушно ворча, разует его и он попросит: «Рози, если тебе не хочется, можешь не ложиться со мной. Но не уходи. Сядь сюда и дай мне руку. Не убирай ее, если даже я усну. Хорошо?! Иначе, – по-мальчишески пригрозит он, – я проснусь».

«Я страсть как хочу спать, Бобби. Наверное, действует транквидизит», – скажет она и, не раздеваясь, ляжет рядом.

Он крепко обнимет ее. Рози ойкнет и прошелестит: «Больно, Бобби». А потом сквозь дрему, мягко улыбаясь, пробормочет: «Как чудесно жить…»

Если бы она знала, что это еще не последние, но уже прощальные лучи отпущенного ей счастья жить. Нет, она не должна об этом и догадываться. Нельзя омрачить эти ее последние радости, какими она беззаботно и самозабвенно упивается. Подумать только, нужны какие-то крохи, почти совсем ничего, чтобы человек произнес: «Как чудесно жить!» Ради этого Мерфи готов работать на неизвестного ему режиссера. Он, как попугай, станет повторять заготовленные для него реплики, которые, как он наивно полагал, являлись плодом его глубоких раздумий и тщательного анализа.

Хочет того мавр или не хочет – он сделает свое дело.

Для чего, спрашивается, ему вытягивать рабочего парня из куча-малы, называемой жизнью? Но он это сделает. Не сможет не сделать. Ради этого он уязвит майора, порушит надежды того, кому обещалась вакансия, а может, тем самым приоткроет ему другие возможности. Сколько цепочек человеческих судеб завязывается от одного слова, жеста, поступка! Боже, страшно подумать – цепная реакция!

И, все-таки, какой смысл разрывать колечко, которое в бренном мире носит имя Розита? Какому звену это нужно? И он ничем не может помочь. Даже себе. Импровизации в такой игре, как «Жизнь», исключены. Не дозволены людям. Что стало бы с величайшей и бесконечной цепью жизни, если бы в ее звеньях можно было бы заниматься перестановкой? Кто ответит на этот вопрос определенно – хорошо это или плохо? Никто, черт возьми! Никто…

А если попытаться напрячь силу воли? Сделать чуть-чуть не так и сказать не то, что в сценарии?.. Подумай. Хорошенько подумай, Итак, с Рози все должно произойти в этом году двадцатого числа. В каком месяце?.. Мерфи ругнулся. Ведь он отчетливо видел и год, и число, и месяц. «Вспомни, Боб, – упрашивал он себя.– Вспомни».

Сон не брал его. Заряд впечатлений оказался сильней нейролептиков. Он подложил под щеку спящей Розиты ладонь, в которую, доверчиво уткнувшись, она сопела. Другой рукой Боб собирал разметавшиеся по всей подушке ее густые черные волосы с редким синим отливом. Они такими были от природы. Она их никогда не красила.

«Неужели… – подумал он, коснувшись её маленького розового ушка. – Нет! Нельзя допустить. Надо попробовать переиграть… Время есть. Сегодня 13 марта… Стоп! – остановил он себя. Когда я увидел число, мне подумалось: прошло почти полгода. Нет, – засомневался Боб, – кажется полгода… Значит, если «почти» – это август, а без «почти» – сентябрь. Тут важно с какой даты я вел отсчет. С тринадцатого или двадцать шестого, когда мы обвенчались. Хоть убей, не помню… Ничего, – успокоил он себя, – буду предельно внимательным в двадцатых числах каждого месяца, вплоть до октября…»

* * *

Боинг взлетел точно по расписанию. Мерфи облегченно вздохнул. Наконец, он избавился от докучливой опеки своих канадских коллег. Наконец, домой. Сколько же он отсутствовал? Вчера Рози, с которой он говорил по телефону, жаловалась: «Боб, я умру от скуки…» Мерфи оборвал жену.

«Рози!» – крикнул он.

«Что, Боб?» – не без тревоги в голосе отозвалась она.

«Рози, слушай меня внимательно», – гораздо мягче продолжал Мерфи.

– Домой сегодня не езди. Туда далеко добираться. Заночуй в гостевом доме Интерпола. Благо дело, он находится в двух шагах от оффиса.

«Фи-и,– капризно протянула жена. – В гостевом доме… Ты убьешь меня, мой милый».

«Тебя может убить только одно – твое непослушание. Ты меня поняла?! Я даю гарантию – ты не погибнешь от жажды в пустыне, не свалишься с небоскреба, не утонешь в океане и уж подавно не умрешь от скуки».

«Но тебя же нет со мной целую вечность. Мне сегодня вдруг стало так страшно… Знаешь, показалось, что я тебя никогда-никогда не увижу».

«Не говори так, Рози. Завтра жди меня на работе. К часу я буду точно. Никуда не отлучайся».

…Мерфи смотрел в иллюминатор. Под крыльями тяжело ворочались грязные кучи туч. «Интересно, – подумал он, – сколько же на самом деле прошло, как я уехал из дому?»

Боб вытащил из нагрудного кармана календарь и машинально ручку.

«Итак, я улетел в 11 часов 35 минут 11 сентября. Возвращаюсь в 8 часов 35 минут 20 сентября».

Мерфи щелкнул кнопкой ручки и подчеркнул число 20. Снова щелкнул кнопкой. И вдруг его как ошпарило. Он снова, и более отчетливо, вспомнил все виденное им тогда в своем персональном «застенке»…

Льет дождь. Он сидит в машине. Ему скучно. Кто-то рассказывает старый анекдот. Ему не смешно, но он смеется, замечая краем глаза, как, миновав аэропортовскую автостоянку, их «роллс-ройс» выехал на поле. Вот они подкатили к трапу самолета. Он прощается и легко взбегает вверх по ступенькам. Смотрит в иллюминатор… Вытаскивает календарь и ручку… Подчеркивает число 20…

…«Это должно произойти сегодня», – в ужасе бормочет Мерфи…

Фасад его загородного дома. Беззаботно насвистывая, он садится за руль недавно купленного шикарного «форда». Машет рукой Мари, вышедшей на террасу…

Дорога отличная. На спидометре 100 миль. Отчего-то становится уныло. Его рука тянется к радиоприемнику. Салон заполняют звуки старинной шведской песни «Вечерний звон». Она ему очень нравится. Светлая песня, хотя и грустная… За поворотом что-то дымится. Из хорошо знакомого ему придорожного ресторана на дым бегут люди. «Опять катастрофа»,– равнодушно отмечает он… Сбавляя скорость, почти вплотную подъезжает к месту происшествия. И видит смятую машину Розиты. Он бежит, кричит, кого-то сваливает с ног…

За рулем в хорошо знакомом ему платье жешцина… Залитая кровью панель… Разбитые часы. На них без двадцати пяти минут двенадцать… Голова на бежевом кресле заднего сидения. Густые, с синим отливом черные волосы закрывают полсидения…

«Значит сегодня,– шепчет Мерфи.– Что делать?.. Не суетись, Боб. Не паникуй,– говорит он себе.– Думай! Думай! Время пока есть… Стоп! – осеняет его. – В той ситуации я выгляжу чрезвычайно спокойным… Стало быть, варианты импровизации имеются. Что-то надо предпринимать. Ну, действуй же. Действуй!» – подгоняет он себя.

План возник сам собой. Мерфи поднялся. Он шел в пилотскую. Дверь в кабину была заперта. Понятная предосторожность после серии насильственных захватов самолетов. Стучать он не стал. Прошел в салон стюардов. Стоя к нему спиной, девушка-стюардесса расставляла на тележке бокалы и бутылки с различными напитками. Боб окликнул ее и тоном, не терпящим возражений, потребовал немедленно пригласить сюда командира.

– Может, уж сразу президента? – усмехнулась она.

Пригвоздив ее тяжелым взглядом, Мерфи рявкнул:

– Если мне понадобится президент, я обойдусь без ваших услуг. А сейчас извольте выполнять, что велено. Живо! Я – шеф Интерпола…

Минуту спустя командир стоял перед ним.

– Слушаю вас, сэр…

– Мерфи. Роберт Мерфи. Вот мое удостоверение.

– Извините, сэр. Формальность, – сказал пилот, возвращая удостоверение, и, повернувшись к стюардессе, распорядился:

– Комиссару кофе. И все что потребует.

Мерфи улыбнулся.

– Не беспокойтесь…

– Меня зовут Ричард Стоун. Можно просто Рич… Что-нибудь случилось, комиссар?

– Рич, связь с аэропортом назначения установлена?

– Только что, комиссар.

Стюардесса поставила перед ним чашку кофе.

– Коньяк,– попросил он.– Тройную порцию.

Пока девица гремела бутылками, Мерфи сказал командиру, чтобы тот минут через пять связал его с аэропортом… Ровно через пять минут Стоун пригласил Боба в кабину. Экипаж с любопытством уставился на вошедшего. Мерфи взмахом руки поприветствовал их, взял микрофон и надел наушники.

– Здесь Роберт Мерфи. Шеф Интерпола. Кто у микрофона?

– Шеф аэропорта, Бобби, – более чем непринужденно прозвучало в наушниках.

– Ваша фамилия?!

– Дик Соммер… Штат Мичиган, Детройт…

– Дик?! Дружище! Сколько лет, сколько зим! – радостно выдохнул Мерфи.

На связи был его друг детства. Шалопай и заводила Дик.

Тот самый Дик, который отлупил его за марихуану. После той взбучки, Боб вообще бросил курить. Дик, который первым из всех ребят их квартала попробовал девочку и рассказывал, как это здорово… Соммера называли «Меченым» или «Пиринеем». Кому как нравилось. У него почти на всю щеку было красное родимое пятно, напоминающее по форме Пиринейский полуостров. Из-за родинки он не комплексовал. Да и она его не портила. Высокий, широкоплечий и независимый, Дик верховодил над всеми ребятами их школы и улицы…

Боб представил его в лётной форме. «Единственная из форм, какая действительно подошла бы ему», – решил он. И тут же вспомнил, что в застеночном видении Дик не фигурировал. «Игра началась и идет она пока в мою пользу,– обрадовался Мерфи.

– Как я рад, Пириней,– невольно вырвалось у него.

– Боб, ты же всегда называл меня Меченый.

– Видишь ли, я посчитал неудобным оповещать об этом эфир. Нас, наверное, слушают.

– Пусть слушают.

– Ты меня встреть, Дик. Я хочу на тебя посмотреть.

– И я тоже.

– Ты меня можешь соединить с городом? – наконец приступил он к делу.– Запиши номер. И постарайся…

– Понял. Твоего разговора никто не услышит.

Боб звонил к своему заму. Домой. Он слышал, как Дик с апломбом объявил: «С вами будет говорить комиссар Роберт Мерфи. Минутку…»

– Доброе утро, босс, – услышал он глуховатый голос зама.

– Доброе утро, старина. Слушай меня внимательно. Сейчас позвони к Розите. Она заночевала в нашем доме гостей… Ничего не объясняя, прикажи ей в девять быть на работе. Пока я не приду, никуда ее не отпускай. Предупреди охрану, чтобы они не смели выпускать ее из оффиса. К часу я буду.

– Что-нибудь случилось, босс?

– Может случиться, старина. Сделай все, как я говорю. До встречи.

…С Соммером Боб не задержался. Дик тоже куда-то спешил. Договорившись днями встретиться, друзья расстались. Мерфи поехал домой. Во-первых, отсюда до дома было ближе, а во-вторых, в течение двух с половиной часов за Розиту он может быть спокоен. Зам сделает все, как велено. Даже перестарается. Прямо из машины он позвонил Мари.

– Алло, – подавив зевок, отозвалась дочь.

– Вставай, соня. Еду – я. Подарки везу.

– Па, родненький! Откуда ты?

– Из машины… Через полчаса буду дома. Приготовь ванну… Смотри не засни, а то ничего не получишь… Пока.

В ванной Мерфи плескался долго. Когда он вышел к столу было без четверти одиннадцать. Довольная привезенными безделушками Мари без умолку болтала.

– Ну, помолчи немного, Мари,– попросил он.

– Боб, – сказала она, – ты стареешь на глазах. Таким несносным брюзгой я тебя не знала. – Да, Боб, – вспомнив что-то, обратилась она к нему.– Что это ты учудил?

Он вопросительно посмотрел на дочь.

– Звонит вчера Рози и говорит не жди, мол, меня. Ее бесконечно любимый Бобби велел ей остаться в городе. Заночевать в доме гостей…

– Мари, сегодня же двадцатое, – напомнил он.

– Па, да брось ты это. В июле было двадцатое, и в августе…

– Нет, сегодня то самое, которое я видел… Если, даст Бог, ничего не произойдет, я больше так не буду.

Покончив с завтраком, Мерфи прошел в спальню. Часы показывали семь минут двенадцатого. «Надо спешить», – подумал он,

– Мари,– позвал он.– Где костюм и рубашка? Не приготовила, что ли?

– Зачем они тебе?

– Я должен ехать на работу, за Рози. Она там, – Мерфи замялся,– под охраной.

– Дудки, Боб. Она их провела. Воспользовалась твоим лифтом. Его не охраняли. Через полчаса твоя Рози будет здесь.

– Что?!

Не снимая халата, он схватил в охапку одежду, в которой приехал и опрометью бросился из дома.

– Па! Ну что ты, па?!

Боб посмотрел на часы. Восемнадцать минут двенадцатого.

– Мари… Ее больше не будет. Ты это понимаешь?

Черный «форд» летел со скоростью 180 миль в час. Боб плохо видел дорогу. Глаза были полны слез… Вдалеке за поворотом что-то ухнуло. Боб включил радио. Салон заполнили печальные удары колокола из старинной шведской песни «Вечерний звон»…

Комментарий Сато Кавады

Позволю себе привести еще одну выдержку из работ «того самого» русского. Она непосредственно касается таких феноменов, как «камера Мерфи», «Бермудский треугольник» и многих-многих других, зафиксированных в быту.

«…Эти феномены, – писал он, – объясняли физическими, геологическими, биологическими и медицинскими явлениями. Часть из них нейтральна к человеку, другая – полезна, а третья – чрезвычайно вредна для всех особей земной фауны и флоры. Последние специалисты называли «биопатогенными зонами». И если жилой дом расположен на перекрестке биопатогенных полос, то в этом доме плохо дело со здоровьем. Такие дома в народе называют «роковыми». Какая-бы семья не поселилась в нем – начинаются недомогания, болезни, общее плохое состояние, частые случаи мозговых заболеваний, функциональных расстройств, раковых опухолей, бронхиальной астмы и т. д. Это достоверно установлено.

Животные – крысы, мыши, собаки и кошки – все бегут из этого дома. И только человек является стопроцентной жертвой. Он не чувствует вредного воздействия, как это чувствуют животные.

В экспериментальном курятнике, построенном возле «рокового» дома, куры ночевали не на шесте, а убегали ночевать под любой куст, только бы не в курятнике. Не неслись…

К экстрасенсу пришла женщина с жалобами на разные недомогания, проверили ее жилье на биопатогенность и установили неблагоприятные обстоятельства, особенно в том месте, где стояла кровать. В той же комнате было место более благоприятное, где у хозяйки жили четыре черепахи. Поменяли местами место для черепах и кровать. Черепахи заболели и две сдохли. А у женщины намного улучшилось состояние…

…Как они были близки к истине! Оставался, как говорится, всего лишь шаг к рассмотрению проблемы наличия у всего живого и неживого бихроновых полей и их функциональной взаимосвязи со Спиралью Пространства-Времени. Ведь они почти подошли к выводу о том, что бихроново поле высшего существа, каким является человек, менее активно к внешним раздражителям, нежели бихроновы поля особей низшего порядка…”

(Пространство-Время. Сб. статей в 3-х томах.– См.: М. Артамонцев, «Узлы Времени”, т, I).

III

(Окончание)

Начальник инспекции искал справку недолго. Не прошло и четверти часа, как он, раскрыв перед Бобом папку для доклада, извлек из нее наполовину заполненный машинописным текстом листок, положил перед ним и, четко повернувшись, вышел из кабинета.

Итак… Питер Мартин Хэйк, 1947 года рождения, штат Нью-Мексико. Женат, трое детей. Отцовское ранчо в 320 акров на берегу реки Пекос в упадке, дважды заложено. Долг по ссудам составляет 43 тысячи долларов. Последний срок выплаты задолженности – конец текущего года… На иждивении Мартина Хэйка, отца Питера, трое душ. Жена – Грэйс, душевнобольная (помещена в лечебницу г. Одессы штата Техас). Последние три года половину её содержания в клинике оплачивает Питер Хэйк; дочь Бетси, сестра Питера, парализованная, живет на ранчо; внучка, дочь погибшего вместе с женой старшего сына Самуэля. (Хэйки – Грэйс, Бетси и Самуэль с женой, возвращаясь на собственной машине из Санта-Фе, где Питер учился в колледже, столкнулись с грузовиком. Первые двое остались живы…) »

Мерфи все стало ясно. Жизнь загнала парня в угол. А те мерзавцы просчитали вариант до цента. Хэйк не мог не клюнуть на деньги. Он должен был спасать отцовское ранчо.

Пит вышел из камеры и, не глядя на шефа, плюхнулся в кресло. Дождавшись, когда Хэйк придет в себя, Мерфи потребовал:

– Доложите коротко их план и свою роль в нём.

Пит вскочил с места.

– Мне поручено обеспечить доставку опия из Лаоса в Иран. Груз – два контейнера с изюмом – в целости и сохранности я должен сдать тегеранскому лавочнику Фархаду Руиндеж.

– А дальше?.. Дальше куда груз пойдет?

– Сказали, не мое дело.

– Сможете узнать?

– Смогу! – уверенно воскликнул Пит.– «Купивший» меня и приставленный ко мне Билл-Крыса болтлив. Меня не стесняется. Думает, что держит в кулаке. Кстати, он меня ждет на стоянке за два квартала отсюда. Я сказал, что мне нужно получить разрешение на поездку в Лаос и во все те страны, которые мы будем пересекать.

После непродолжительного молчания Мерфи решился.

– Пит, в Интерполе нас трое кто будет знать об операции. Ты, я и человек, которого выделим тебе для связи. Для обеспечения сохранности груза придам ещё группу сотрудников. Всех по цепочке обяжем содействовать вам… Постарайтесь как можно скорее узнать и через связника сообщить дальнейший маршрут и конечный пункт доставки зелья. Действуйте!

Явно окрыленный Пит повернулся кругом и быстро зашагал к двери.

– Куда?! – остановил его Мерфи.

Пит с растерянно-вопрошающей физиономией смотрел на шефа. Ткнув носком туфля, в стоявший у стола кейс, Мерфи приказал:

– Возьми его. И сегодня же на глазах своего «дружка» Крысы расплатись по закладным отца.

Хэйк остолбенел.

– Бери, бери,– не без добродушия проворчал он.– Заработал ведь.

У Хэйка дрогнули губы.

– Спасибо, сэр.

– Полно!.. Но если упустишь порученную тебе отраву, пеняй на себя.

– Не упущу, сэр! – воскликнул Хэйк и запнулся.

– Что такое? – поинтересовался Мерфи,

– Странно, – пожал плечами Пит, – но мне кажется, что всё это я уже переживал. И слышал, и видел… Даже то, что теперь произношу… Или сейчас я во сне, или…

– Проваливай, взяточник! – Мерфи легонько подтолкнул Пита.

Хэйк выскочил из кабинета, а секунду спустя, снова приоткрыл дверь и, просунув голову, сказал:

– Сэр, вы, конечно, меня извините, но этот шлепок я получаю от вас дважды. Кроме того, операцию мы провернём блестяще и я стану вашим помощником…

Через пару недель связник из Карачи передал в Интерпол кодовую депешу.

«Героин в контейнерах с изюмом приблизительной стоимостью 40 млн долларов, по данным Долговязого и нашим агентурным сведениям, пойдет по маршруту Тегеран-Пехлеви-Ленинград-Хельсинки-Сент-Джон (Канада). По словам Крысы, путь через Советы долгий, но надежный. Что он имел в виду под надежностью – непонятно. Не думаю, что в советской таможне у них свои люди. Скорее всего, подразумевается то, что русские к заграничным грузам относятся с величайшей бережностью и к их отправлениям во всех иностранных портах и станциях относятся с доверием… Для прикрытия Долговязого работаю с Персом. Есть зацепка… Жду указаний».

Прочитав донесение, Мерфи связался с министром внутренних дел СССР и на следующий день, соблюдая все меры предосторожности, инкогнито прибыл в Москву.

Комиссар Интерпола не стал скрывать, как им удалось выйти на контрабандный поезд. Именно по этим соображениям в разработанном плане предстоящей операции исключалась какая-либо роль Интерпола. Решено было «обнаружить» контрабандный товар в Ленинграде. Шума, однако, не поднимать. Связаться с канадской полицией и совместно с их сотрудниками вести товар до самого Сент-Джона. Там, в конечном пункте следования, все заботы по поимке с поличным гангстеров, занимающихся бизнесом «белой смерти», канадская полиция возьмет на себя.

Все было разыграно, как задумано. Стоимость конфискованного героина составила ни мало-ни много – 50 миллионов долларов. Цент в цент. К этим щедротам Мароновская паутина сыпанула вдобавок десятком самоуверенных паучат.

Гангстеры были донельзя растеряны. Бен понял это, наблюдая за пятерыми своими молодчиками в блестящих «браслетах», которых показывали в ночном выпуске телевизионных новостей. По ошалелым лицам было ясно: для них это, как снег в летний день. Никак не ожидали. Шли на верное дело и… влипли.

Глава вторая

СЕДЬМОЙ КРУГ АДА

Смерть Вергилия. Паук и паучата. И снова Пириней

Сразу после похорон жены Мерфи захотел встретиться с Векслером. В ту последнюю их встречу тот обронил многозначительную фразу, не дававшую ему теперь покоя. Векслер тогда сказал: «Больше я вам ничего говорить не стану…»

Нужно было, конечно, в тот же самый момент настоять и уточнить, что он имел в виду. Но тогда Боб был зол на Векслера и к его пророчествам отнёсся с решительным неприятием. На этот раз он рассчитывал на большую откровенность экстрасенса, тем более Векслер намекал на свой близкий конец.

Векслера в штатах не оказалось. Улетел в Бельгию. Там нуждались в его квалифицированной консультации. «Тем лучше, – подумал Мерфи. – Зачем? Лучше не знать. Что будет – то будет». И Боб на время забыл об экстрасенсе. Ему о нём напомнил зам. Как-то утром, соединившись с Мерфи по селектору, он спросил:

– Босс, вы читали о нашем Векслере?

– Опять что-нибудь предсказал?

– К сожалению, он никогда больше не сможет этого делать.

– Вот как!? Сейчас прочту. Спасибо.

Каждая из пяти газет, лежавших у него на столе, вынесла это событие на первые полосы. Заголовки кричали: «Загадочная смерть известного экстрасенса», «Кто свёл счёты с Вергилием Векслером?», «Мафиози торжествуют. Убит их обличитель…» Пространные материалы сопровождались фотографиями. Улыбающийся Векслер на пляже, сосредоточенный – на сеансе, и, конечно, обезображенный – на месте происшествия.

Мерфи ограничился чтением короткого сообщения.

«Сегодня ночью в своей квартире семью выстрелами в упор убит знаменитый экстрасенс Вергилий Векслер. На трупе покойного полиция обнаружила, напоминающая визитку картонную карточку, на которой типографским шрифтом было оттиснуто: «Векселю – по векселю».

За долгие годы работы Мерфи взял за правило в первый день после сообщений о преступлениях не читать газетных отчетов. Не изменил он ему и сегодня, хотя сгорал от элементарного любопытства.

Боб предпочитал прежде прочесть первоисточник: составленные полицейскими первые протоколы с места происшествия и дознания. Их язык был профессионален и потому понятен ему. Только после знакомства с ними Мерфи принимался за изучение газетных материалов. В них иногда выдвигались такие версии и, походя, упоминались такие детали, которые, как ни странно, не отрабатывались следователями или отрабатывались не в том направлении.

К газетчикам Боб относился с уважением. Не отмахивался от них и не смеялся над ними. Они, правда, излишне путаются под ногами, но ребята дотошные, дело свое делают добросовестно… Мерфи снова в раздумье посмотрел на газеты, а потом, сложив их, решительно вложил в ящик стола.

Вернувшись с обеденного перерыва, он первым делом поинтересовался, поступили ли к ним материалы по вчерашнему событию. Каково же было его удивление, когда после обязательного: «Да, сэр!» – сотрудник доложил:

– Вам несколько раз звонил директор страхового банка. Просил, чтобы вы срочно связались с ним. Если я правильно понял, у него для вас письмо, якобы от … Векслера.

Так оно в действительности и было. Как выяснилось, Векслер написал и положил его на хранение в банк месяцев десять назад. С условием: «Сей пакет, после моей смерти в срочном порядке, лично в руки, вручить шефу Интерпола, комиссару Роберту Мерфи». Расписавшись в получении «сего», Мерфи поспешил к себе.

На конверте от руки печатными буквами было написано: «Роберту Мерфи (лично в руки). Вергилий Векслер». Боб вскрывал конверт не без волнения.

«Уважаемый сэр! Наконец почувствовал себя лучше. С возрастом мои недомогания после сеансов становятся все продолжительнее и острее. С трудом их переношу. Годы дают знать о себе. Хотя какие мои годы? Всего 36, а выгляжу старше вас. Многие думают, мне далеко за 50. За свой дар, полученный от Бога, приходится расплачиваться годами жизни. Недаром дается человеку этот мир. Интересно, в Осуждение или во Благо приходим мы сюда? Не задумывались?

По всей вероятности, мы об этом узнаем Там. Как видите, я такой возможностью уже располагаю. А вам придется подождать. Да вы не сетуйте. Ведь неизвестно каково Там. И я при всем желании сообщить не смогу.

Вы уже пережили гибель Розиты. У вас снова появилась жажда жизни. Но вы никогда уже так не будете любить, а значит, вам не дано и терять.

Сказать тогда о ее смерти у меня не повернулся язык. Вдобавок я был смертельно уставшим. А главное… Помните, я сел в кресло у журнального столика? Вы подошли ко мне и были поражены мертвенным видом моего лица и жутким страхом. Боб, быть может, вам покажется странным, но там, в вашем застенке, я увидел последнюю ночь своей жизни.

Я откуда-то приехал. Было много багажа. Консьерж и таксист заносили его в подъезд, к лифту. Я стоял возле таксомотора и почувствовал как меня обдувают напитанные лютой ненавистью ко мне волны воздуха. Они накатывались со стороны зеленого кадиллака, стоящего на противоположной стороне улицы, у самого тротуара. В нем спиной ко мне сидела женщина. Того, кто за рулем, я не разглядел. Последние цифры номера автомобиля две «пятерки».

Я запер за собой дверь. В квартире кроме меня никого не было. Стал распаковывать самый большой чемодан. Увлекся. В дверь позвонили. Я открыл. Он выстрелил мне в лицо. Он выпустил в меня всю обойму.

Моего убийцу, Боб, вы знаете. Вспомните тот день. Из девяти подозреваемых по делу я оставил двоих. Оба наемные убийцы. Об одном, если помните, сказал, что по векселю должен платить он. Другой об этом преступлении знал. По первоначальному замыслу нанимателей именно он должен был его совершить. Но по каким-то причинам они отказались от его услуг. Наниматели щедро заплатили его сопернику и он по-черному завидовал тому. Я его оставил поэтому и потому, что на его душе 18 безнаказанно совершённых убийст в разных странах мира – в Швеции, Австрии, Италии, Тонго, Египте, ФРГ и Бразилии. Из Интерпола его этапировали в Бразилию. Там этого субъекта якобы из-за отсутствия доказательств, взяв с него подписку о невыезде, освободили. Воспользовавшись столь демократичной великодушностью, имеющей, как вы догадываетесь, дурной запашок, он скрылся… Фамилии его я не помню. Зато есть примета. На нижней губе, справа, маленькая, прозрачная бородавка. Она похожа на капельку воды. Так и хочется сказать ему – «Смахни!»

Да, чуть не забыл. Как это не парадоксально прозвучит, но тогда, глядя на него, мне показалось, что этот тип умрет дважды,

Одним словом, Боб, тот субъект с бородавкой и есть мой убийца. Возьмите с него по всем восемнадцати векселям. То есть, уже по девятнадцати.

Раньше, таких, как я, называли колдунами, людьми, продавшими душу дьяволу. Их сжигали на кострах, отдавали на съедение зверям, рвали раскаленными щипцами, забрасывали камнями, заживо зарывали в землю. Теперь их называют немного лучше прежнего: одни – «экстрасенсами», другие – «шарлатанами». Но все также беспощадно расправляются с ними.

Вот и все, Боб. Прощайте.

Ваш покойный слуга Вергилий Р. Векслер».

Судя по «покойному» вместо «покорный», Векслер был человеком не без юмора. А что вообще Мерфи знал о нем? Кроме адреса и того, что он одинок? Была ли у него женщина? Любил ли кто его? Откуда родом он и что было для него дорого? Чему радовался?.. Ни на один вопрос Мерфи не мог дать ответа. Еще вчера, не прочитай газет, он и понятия бы не имел, что Векслера, оказывается, звали Вергилием. Имя, конечно, претенциозное. Но не он же дал его себе. И не он выдумал себе кличку Вексель. Кстати, на нее Вергилий отзывался без обиды, что подчеркивало его превосходство над теми, кто к нему обращался. Ну что теперь об этом говорить? Векслера нет.

Нелегко ему было жить. Тяжел был крест, доставшийся ему от Бога. После своих сеансов, принесших ему славу, Вергилий долго и изнурительно болел. После той первой и последней встречи с шефом Интерпола, Векслер провалялся в постели больше месяца. Мерфи представил себе, как маленький, тщедушный Векслер корчился в судорогах. Возможно, кричал. Звал на помощь. А рядом – никого… Теперь его нет, но появился человек, который хотел бы ему посочувствовать, поговорить, помочь. И это он – Мерфи.

«О-кэй, Вергилий! Я возьму твое дело, – проговорил он, глядя на письмо.– Твой убийца заплатит по всем векселям».

Замечание спецредактора

Насколько я понимаю, прототипом образа Вергилия Векслера послужил известный экстрасенс голландец Краузе. Он, как утверждала мировая пресса, раскрыл более ста уголовных преступлений. И после того как его привлекли к расследованию «дела Моро», был убит. Мафия, расправившаяся с ним, знала о сокрушительной силе гадательных способностей Краузе.

А разве в нашей стране мало людей подобных Краузе, обладающих такими же способностями? Немало! И не хуже Краузе. Их, кстати, у нас не убивают…

В качестве примера приведу по памяти содержание одного документа – протокола одной из прокуратур, который в своё время меня прямо-таки потряс… 6 ноября 1965 г. в Смоленске пропала девочка-москвичка, 14 лет. К раскрытию этого весьма запутанного дела привлекли экстрасенса Сафонова. Ему предъявили несколько фотографий и школьную форму пропавшей девочки. Сафонов, осмотрев их, сказал, что все предметы, свидетельствуют о смерти девочки. Он сказал также, что тело девочки находится в сорока километрах от Смоленска, она изнасилована и у нее повреждены грудь и шея. Почти то же самое по этому поводу сказал и другой экстрасенс, не слышавший и не знавший выводов Сафонова…

Весной, во время паводка, близ Смоленска, именно в 40 км от него, люди обнаружили труп девочки – изнасилованной, с покалеченной грудью и шеей…

Согласен, иногда можно отгадать ответ, когда речь идёт о случае «орёл» или «решка», когда только два исхода. Но когда человек даёт направление поиска и определяет место, когда называет такие детали, как зоны ранений – это уже не совпадение. Тем более, что этот эпизод для Сафонова далеко не единственный…

Однако чем всё-таки объяснить феномен людей, подобных Сафонову и Краузе? Может быть, он действительно лежит в плоскости природы Пространства-Времени, в способности сильного бихронова поля возбуждать и проникать в более слабые бихроновы поля? Во всяком случае, интересный поворот в проблеме. Правда, трудно с ним согласиться, но и нелегко опровергнуть…

Например, только этим фактором можно объяснить наблюдаемый мной феномен следующего порядка. Я видел людей, которые войдя в пустую аудиторию, где только что проходила лекция, могли указать, где кто сидел, с кем общался. А зная структуру бихроновых полей своих знакомых, они могли рассказать об их поведении во время лекции…

Мерфи поднял телефонную трубку.

– Соедините меня с прокурором штата.

– Готово, господин Мерфи. На проводе Джон Палмер.

– Джо, привет,

– Привет, Боб. Какими судьбами?

– Пути господни неисповедимы.

На другом конце провода красноречиво вздохнули.

– Джо, что-нибудь новое по убийству Вергилия Векслера есть?

– Недавно от меня ушел комиссар полиции Старк… По-моему, дело дохлое. Они в тупике… А что?

– Да так. Я знал Векслера. Жаль его.

– Жаль, Боб, жаль, – равнодушно поддакнул прокурор. – Его и хоронить некому. Ни родных, ни близких.

– Нехорошо, когда нет родных, гораздо хуже, если нет близких,– философски изрек Мерфи.

– Не говори! С родными сплошная морока, – согласился прокурор и, словно его осенило, добавил:

– Ты знаешь, Боб, мне кажется, это дело по твоей конторе.

– Уволь, уволь. Как «дохлое дело» – так Интерпол,– возразил Мерфи, хотя ждал и добивался от него именно такой реакции.

– Нет, правда, – настаивал Палмер. – Векслер в ночь перед убийством вернулся из Мадрида. Там консультировал нашего брата.

– Из Мадрида, говоришь? – с деланной многозначительностью переспросил Мерфи.

– Именно, – оживился прокурор.– Старк уверен, ниточка тянется оттуда.

– Как сказать,– парировал Мерфи и как бы мимоходом бросил.– Вообще-то Старк аналитик еще тот. Мы с ним давние друзья. Вместе начинали. Но мне это дело не нужно… Извини, Джо, ко мне люди. Созвонимся как-нибудь.

Теперь шеф Интерпола ждал звонка комиссара полиции штата Генри Старка. Джо, наверняка, сейчас передаст состоявшийся между ними разговор. И Старк клюнет. Обязательно клюнет. У него на шее и так висит тяжелая гроздь нераскрытых дел. И плюс эта заведомая «дохлятина».

Дожидаясь звонка, Мерфи зря времени не терял. Набросал список подходящих парней для предстоящей операции и, наметив старшего, вызвал его к себе. Установить личность убийцы большого труда не составило. Прозрачная бородавка на нижней губе, справа, лучше любой фотографии. Дисплей почти мгновенно выстрелил исчерпывающей информацией, которую сопроводил серией фотографий.

«Фамилия – Ксантопуло. Имя – Август, родился – в 1950 году в гор. Линкольн штат Небраска. По происхождению грек. Первый раз осужден в 16 лет на три года. В 20 лет снова был заключен в тюрьму. Оба раза за соучастие в грабежах. В заключении провел 8 лет 7 месяцев 21 день. Кличка “Рок”. По агентурным данным и свидетельству ряда преступников – один из самых высокооплачиваемых наемных убийц. Действует в одиночку. Осторожен. Вероятных свидетелей, как правило, убирает. По подозрению в убийствах задерживался 5 раз. Освобождался за неимением улик… Ныне ведёт скромный образ жизни».

Мерфи со старшим оперативной группы тут же выработали план действий. И машина закрутилась.

Звонок раздался в тот момент, когда Мерфи решил, что его хитрость не удалась. Он поднял трубку на пятом зуммере. Это был Генри Старк.

Они долго препирались между собой. Старк в разговоре с Мерфи выбрал не лучшую тактику. Стал давить, мол, свалившееся на него дело по всем признакам должно принадлежать Интерполу. Боб доказывал обратное и не заметил, как, распалившись, чуть было не бросил трубку. До этого он «преподнес» Старку пару таких букетов, что, казалось, дальше вести разговор не имело смысла. Старк молчал.

– Боб, – наконец рассудительно сказал он,– я был не прав. Но я просил тебя по-дружески.

Мерфи понял, что переборщил и тут же примирительно отреагировал:

– Я тоже погорячился, Генри. Мы оба увлеклись. Если бы ты сразу сказал: «Старина Боб, мы с тобой давние, добрые друзья – выручай». Разве я бы возражал?..

Старк удовлетворенно крякнул.

– Но, Генри,– продолжал Мерфи, – возьму с одним условием. Чтобы это не просочилось в газеты. Чтобы хотя бы недельку никто не знал.

– О'кей, Боб. Пущу слух, что происшествием заинтересовалось ФБР…

– Отлично. Привози дело сам и как можно скорее.

– Через час я у тебя.

– И еще вот что, Генри. Есть ли в твоей сводке за минувшую ночь убийство молодой женщины?

– Минутку…

Мерфи слышал шуршание переворачиваемых листов…

– Кое-что имеем. Читаю: «Сегодня в 6 часов 45 минут при объезде участка сержант Джонсон на мусорной свалке заметил высокое пламя. Подъехав, сержант увидел догоравший легковой автомобиль марки «кадиллак» зеленого цвета…»

– Погоди, Генри,– перебил Мерфи.– Две последние цифры номера «55»?

– Да… То есть, нет. 65. Уже глаза сдают,– пожаловался комиссар,

«Его тоже, наверное, подвело зрение»,– подумал о Вергилии Боб.

– Читай дальше.

«Автомобиль был пуст, – читал Старк. – Джонсон хотел покинуть место происшествия, но услышал неподалеку слабый стон. Стон доносился со стороны ямы, наполненной мазутом. В ней сержант Томсон обнаружил женщину. На ее теле было два огнестрельных ранения. Имя пострадавшей Зузанна Лонг, 25 лет, преподавательница химического колледжа. Была доставлена в клинику. Придя в сознание, показала, что ее убийца некий Гарри Стюарт, брюнет, высок ростом, карие глаза, черная бородка. Адреса его проживания не знает.

По мнению врачей, смерть пострадавшей неизбежна. Лонг не скончалась на пустыре, потому что вязкий мазут залепил раны…

Записав адрес клиники, где умирала Зузанна Лонг, Мерфи поинтересовался:

– Она жива?

– В час составления донесения была жива.

– Ну, хорошо. Спасибо. Больше мне из твоей сводки ничего не нужно. Жду тебя. Можешь захватить и дело Зузанны Лонг. Тоже возьму. До встречи.

Полчаса спустя, сотрудник, посланный Мерфи в клинику, сообщил:

– Зузанна Лонг в предъявленной ей фотографии признала Гарри Стюарта.

А в 23 часа Гарри Стюарт, он же Август Ксантопуло по прозвищу Рок был снят с трапа самолета, отбывающего в Европу. Его сразу же доставили к умирающей. Зузанне еще днем пообещали привезти этого типа и она, изо всех сил цепляясь за жизнь, ждала.

– Зузанна, – окликнул врач.– К вам пришли.

– Наконец! Я уже измучилась,– пролепетала она.

– Мисс Лонг, вам знаком этот человек? – спросил один из полицейских.

Из ее глаз выкатились две неправдоподобно крупные слезы.

– Да… Мой убийца… Гарри Стюарт. Боже, накажи!..– Пальцы рук ее судорожно вытянулись, и жизнь, за которую она ими цепко держалась, выскользнула из них.

От уверенного в себе и импозантного Ксантопуло, которого Мерфи видел в первую ночь ареста, ничего не осталось. Правда, после этого минуло две ночи, в течение которых, не давая передышки, ребята работали с ним, сменяя друг друга каждые 3-4 часа. Изрядно помятый, не чесанный и небритый, то и дело, поправляя спадавшие брюки, он едва держался на ногах. Воспаленные от бессонницы глаза его ненавистно жгли своих мучителей. Пошатываясь и позвякивая наручниками, Ксантопуло сделал несколько шагов по направлению к Мерфи.

– Сэр, – сказал он сквозь слезы,– пощадите! Они хотят, чтобы я признался в убийстве Векселя.

Горько разрыдавшись, Ксантопуло повалился на колени и, вскинув скованные руки, воскликнул:

– Клянусь богом, моей вины здесь нет!

Открытая человеческая боль, прозвучавшая в отчаянной мольбе гангстера, была так неподдельно искренна, что у Мерфи екнуло сердце. “Боже, что я делаю!– простонал он. – Вергилий же мог ошибиться, как и с последними цифрами автомашины… Я во власти чертовщины, от которой сойду с ума. А нужны доказательства… После такой обработки даже невиновный может на себя наговорить такое, что…”

Мерфи смотрел на трясущиеся в рыданиях обмякшие плечи Рока. С минуту поразмыслив, он тихо произнес:

– Оставьте его в покое. Пусть…

Его на полуслове остановил пискляво занывший зуммер селектора. Сейчас Боб не припомнит, почему он тогда, отказавшись от транслятора, которым обычно пользовался, поднял трубку. Во всяком случае, этот сделанный им непроизвольный выбор спас его от унизительного конфуза перед присутствующими сотрудниками.

– Босс,– докладывал ему один из следователей,– у меня на столе заключение экспертизы. Зузанна Лонг и Вергилий Векслер убиты одним оружием, то есть пистолетом, который мы нашли сегодня в мазутной яме.

Мерфи сел.

– Повторите, – глухо потребовал он.

Следователь зачитал весь абзац заключения.

– Это уже факт, а не чертовщина,– рявкнул в трубку Боб, и дал отбой.

Перед ним, утирая слезы, на коленях стояла хитрая, коварная мразь. Она только и ждала от него человеческого движения души. Жалкий вид – всего-навсего душещипательная маска, за которой скрывался несокрушимый злой дух. Эта маска провела не одного полицейского. Но они, эти полицейские, имели в избытке рвение, но не имели фактов. У него же есть и то, и другое, и кое-что такое, что ни им, ни этому подонку даже не снилось.

– Ксантопуло, – сказал он, не вставая с места,– ты слышал, надеюсь, о семи кругах ада?.. Знаю – слышал. Более того, знаю – тебе кажется, что ты прошел через них и ничто тебя не устрашит… Ты ошибаешься, Ксантопуло. Ты еще не испытывал, каково человеку, когда его, как варежку, выворачивают наизнанку. Если ты мне не расскажешь всей правды, я тебе доставлю такое удовольствие. Проведу тебя по семи кругам ада. Поверь мне.

– Я все им уже рассказал,– загнусавил гангстер.– Мне жаль Зузанну. Я готов, чтобы меня за это изрубили на кусочки. Но в тот вечер, когда я ее увидел с тем парнем в ресторане, у меня в голове все помутилось. Я уже не помнил себя…

– В общем, из заревности, находился в состоянии аффекта. Правильно я понял? – подсказал Боб.

– Да, сэр… Но поверьте, мне тошно жить теперь без нее… В ее убийстве я повинен. Но нет на мне крови Векслера…

Мерфи все понял. От убийства Векслера, не говоря об остальных, Ксантопуло будет отказываться всеми правдами и неправдами. Это его соломинка. Шанс, который он не может упустить. Ведь за одно-единственное убийство, совершенное на почве ревности, ему грозит сравнительно небольшой срок тюрьмы. Признайся он хотя бы еще в одном – его наверняка усадят на электрический стул. Вплотную приблизившись к гангстеру, Мерфи процедил:

– Я не верю тебе. Я точно знаю: Векслера убил ты. Так что и твоих признаний особо не требуется… Я хочу и услышу от тебя другое. За что, и за сколько ты в разное время прикончил восемнадцать человек: в Швеции, Австрии, Италии, Тонго и т. д....

У Ксантопуло глаза моментально высохли. Они затравленно и все с такой же собачьей жалостливостью смотрели на шефа Интерпола.

– Какие восемнадцать? – начал было лепетать он, но Мерфи перебил его.

– Повернись! – потребовал он. – Видишь тот белый клавиш на стене? Подойти к нему и нажать, мне на это потребуется 10 секунд. Ровно столько времени я даю тебе, чтобы ты решился рассказать…

Мерфи направился к стене, и, не оборачиваясь, без паузы, надавил на клавиш. Стена заскользила за шкаф.

– Иди туда! – приказал он арестованному.

Тот послушно, не без затаенной уверенности, что выдержит и этот, так называемый «седьмой круг ада», направился к камере. Боб остановил его.

– Ксантопуло, хотя ты и подонок, мне жаль прибегать к столь жестокой мере. Выбор сделан не мной… Запомни, я отправляю тебя туда с проклятьями всех тех, кого ты подло лишил жизни. Проваливай!

У Ксантопуло дернулась щека. То ли хотел ухмыльнуться, то ли пытаясь сказать что-то, в чем он еще не успел разобраться, его передернуло. Впрочем, для Боба это уже не имело никакого значения…

Полицейские переглянулись между собой и в недоумении пожали плечами. Действия босса им были непонятны.

Дождавшись, когда стена плотно сядет на место, Мерфи направился к выходу. Распахнув дверь, он обернулся.

– Вы оба встаньте здесь. Я скоро вернусь. Никого сюда не впускать… Можете курить.

– Я не курю, – сказал низенький и широкий полицейский.

Мерфи пожал плечами.

Дождавшись, когда за боссом сомкнулись створки лифта и на табло замелькали цифры этажей, другой полицейский, среднего роста, вслед ему не без шутливого апломба, произнес:

– А я, сэр, с вашего позволения закурю.

Затянувшись, и с удовольствием выпустив дым в сторону лифта, он спросил:

– Как по-твоему, куда он пошел?

– За библией, наверное,– лениво сказал Низенький н Широкий.

Курящий прыснул, поперхнулся и закашлялся.

–Да-а, – протянул он.– Прочтет ему о семи кругах ада. А чтобы до него дошло лучше, заставит и нас ему читать вслух. Поочередно будем… И бедный Роки не выдержит и воскликнет: «Сэр, убей меня бог, я грешен!» Я тогда возьму ручку, и слово в слово, запишу его покаянную речь.

– Не говори, – согласился Низенький и Широкий, и ехидно заметил:

– Для Роки одиночка – голгофа, о которой он, видишь ли, никогда, оказывается, и понятия не имел,– потом помолчав, добавил:

– Сейчас он там выспится и нам придется начинать сначала.

– Видать босс-то в нашем деле новичок, – сокрушенно покачав головой, заключил курящий.

– Я, правда, слышал другое.

– Мало что болтают.

Поговорив еще немного о странностях Мерфи, они умолкли. Курящий затушил сигарету, зевнул и от нечего делать предложил пари.

– Ставлю тысячу долларов на то, что Роки в этом кабинете никогда не расколется.

– Нашел дурака. Я против не поставлю и цента, – лениво отозвался Низенький и Широкий.

Курящий хотел было сказать еще что-то, но так и остался с приоткрытым ртом. Из общего коридора в приемную шагнул Мерфи. Из лаборатории, куда он спускался, Боб зашел к следователю и, обдумывая план предстоящего допроса, поднимался к себе по лестничному маршу.

– Все в порядке? – спросил он застигнутых врасплох полицейских.

– Так точно, сэр! – ответил Курящий,

–Тогда приступим к делу, – и без паузы продолжал:

–Табак, кстати, который вы курите, дряной. Очень уж дешёвый, наверное.

– Курю по средствам,– ответил тот с достоинством.

– На лучший табак у вас никогда и не будет денег. Ведь вы, насколько я понял, ухлопываете свой заработок на сомнительные пари.

Полицейский смутился.

– Полно, – успокоил его Мерфи, – я, между прочим, в отличие от вашего товарища, против вашей тысячи ответил бы десятью,

Боб подошел к клавише. Он стоял еще спиной к открывшемуся застенку, но уже по гримасам полицейских, по той одурелости, что исказили их лица, понял – произошло нечто сногсшибательное. Некурящий почему-то присел. Поднятый им указательный палец дрожал.

– Он повесился, – сдавленно прохрипел Низенький и Широкий.

Мерфи обернулся. Это было какое-то мгновение, но оно навсегда впечаталось в память. Скрюченные судорогой и оторванные от пола ноги гангстера… Перехваченное веревкой, именно веревкой, горло… Упавшая на плечо голова… Вывалившийся изо рта язык…

Позже, вспоминая, представшее перед ним, он отказывался верить своим глазам. Приписывал наваждению, дикой иллюзии. Мерфи запрещал себе даже думать о случившемся. По правде говоря, он боялся его. Боялся, что может лишиться рассудка. Как те двое. Они явно помешались. Их с трудом удалось вывести из тяжелого шокового состояния.

Помог один из психиатров. Он так убежденно и долго талдычил им о миражах и наваждениях, которые якобы могли возникнуть от преломления лучей полуденного солнца в дымчатых оконных стеклах, чей свет, отразившийся в глубине ниши, то есть камеры, своей зыбкостью мог «нарисовать» столь жуткую картину, что Мерфи тоже хотелось поверить в эту чушь. Но сколько раз он ловил себя за запретным занятием, когда мысленно, не без вороватости, и с лихорадочной поспешностью разглядывал веер врезавшихся в память картинок из того эпизода. Они чертовски гипнотизировали, властно обращали на себя внимание, заставляя рассмотреть их ближе, внимательнее. Мерфи находил в себе силы отбрасывать в сторону этот веер дьявола и старался думать о другом.

Только ненормальный мог согласиться с тем, что все происшедшее было сплошным наваждением. Но какой нормальный мог поверить во все случившееся и не усомниться в здравом рассудке того, кто принялся бы расписывать явную фантасмагорию, выдавая ее за истинную правду? Поднимут на смех – и все тут.

Мерфи в связи с этим припомнил, как, оказавшись однажды в мастерской современной звезды живописи, на вопрос приглашенного сюда телекомментатора: «Несколько слов о ваших впечатлениях» – сказал:

«Двоякое. Либо мы, не подозревая того,– сумасшедшие, а уникум Хомо сапиенс своими картинами демонстрирует нам, каков есть мир на самом деле. Либо – наоборот».

Эта его коротенькая импровизированная реплика передавалась по нескольким каналам телевидения, повторялась по радио, жирным шрифтом набиралась газетами… Смех стоял на всю Америку.

В холсте с намалеванными зигзагами молний, овалов, квадратов и трахомным глазом, перед которым большинство молчало, а иные с серьезной миной на лице называли его «полотном всех времен и народов», Мерфи не увидел ни смысла, ни логики. Во всяком случае, их было не больше и не меньше увиденного им в камере…

Откуда веревка? И была ли она? Если даже и нашлась таковая, то каким образом он прицепил ее к гладкому, как свежевыбритая лысина, потолку? Камера-то высотой почти 4 метра… К стене веревку не приладишь, в бетон гвоздь запросто не забьешь… Даже если предположить, что веревки не было, а ее и не могло быть, тогда откуда мог взяться характерный рубец на шее. Судя по глубине рубца и его цвету – темно-синему, с явно наметившимся черным оттенком, – Ксантопуло висел давно. С полчаса наверняка…

Единственно в чем мог усомниться Мерфи, так это в том – висел все-таки его узник или нет? Ведь в подвешенном состоянии гангстера видели менее чем секунду. Но память из своих надежных тайников неизменно выдавала ему смутную картину, в которой отчетливо было видно: ноги Ксантопуло болтаются над полом. Мерфи внушал себе, что это могло быть игрой воображения и, потому, яростно оспаривал второго Мерфи, возражающего первому веским зрительным образом…

Но как оспорить и отказаться от остального? Ведь все остальное он видел гораздо дольше и чётче. Прямо перед собой. Можно не поверить рассудку, но как не поверить глазам и ушам, которые, как алчные хищники, впивались и пожирали каждую деталь…

Глухой, тяжелый стук. Хрястнув лицом об пол, падает тело Ксантопуло. Тускло светится белок закатившегося глаза. Кверху затылком, и на вывалившемся языке, лежит голова. Человек мертв…

Мерфи видит себя как бы со стороны. Он бледен. На лице скорее удивление, чем растерянность. Эффект превзошел все ожидания.

«Вынести его за порог!» – выкрикивает он.

Полицейские его не слышат. Они ничего не слышат. Боб сам вытягивает гангстера из камеры. Он видит на своем лбу, вздувшиеся от усилий жилы и искривленный в злобе рот, выплевывавший, в сторону дегенеративно застывших полицейских, матерные слова. На них это не действует. Боб оставляет тело на пороге камеры и бросается к ним. За грудки трясет Низенького и Широкого и приказывает ему бежать за врачом. Тот, поняв, наконец, что хотят от него, опрометью бежит вон. Любитель пари, которому Мерфи пяткой наступил на носок ботинка так, что у того, вероятно, хрустнули пальцы, тоже вышел из оцепенения и, пытаясь освободить ступню, бестолково, как заевшая под иглой патефонная пластинка, спрашивал: «Что делать, сэр?.. Что делать, сэр?..»

– Прийти в себя, идиот!

– Что делать, сэр? – уже более осмысленно повторил он.

– Помоги перетащить его в кресло.

Усаживая, а точней, укладывая тело Ксантопуло в кресло, Мерфи заметил, что веки «покойного» сомкнулись, прикрыв мертвенно мерцающие полоски белков, исчез оскал, и вспухший, лилового цвета язык, прямо на глазах тончал, становился красным и, наконец, улегся в полости рта. А когда появился врач, к бескровному лицу гангстера прилила кровь, у виска забился пульс и на месте черно-синего рубца, что опоясывал шею, розовела едва заметная полоска – след от него. Подержав с полминуты запястье Ксантопуло, врач бесстрастно сообщил:

– Пульс слабый, неполного наполнения… Обычная картина при обморочном состоянии.

После укола гангстер стал походить на беспокойно спящего человека, которому снится что-то жуткое. Он рычал, скрипел зубами и, словно отбиваясь от кого-то, пытался выкрикивать, размахивал руками, сучил ногами.

– Все свободны. Оставьте нас! – окинув резким взглядом присутствующих, распорядился Мерфи.

Ксантопуло открыл глаза. Полные животного ужаса и страха, они таращились на Мерфи, как два насмерть затравленных зверя. Будь у них пасти, они, наверное, вопили бы дикими голосами.

– Что скажешь, Роки?– жестко начал Боб.

Ксантопуло схватил Мерфи за руку и как слепой стал жадно ощупывать его.

– Это вы, сэр? – не веря ни себе, ни в себя, недоуменно спросил гангстер.

– Я! Я! – отдирая от себя крючки его дрожащих пальцев, подтвердил шеф Интерпола.

– Что это было?

– Седьмой круг ада, Роки.

Ксантопуло с ужасом смотрел в зияющий проем камеры.

– Нет, что это было?– прошептал он.

– Вероятнее всего, твое недалекое будущее, – небрежно бросил Боб.– Именно здесь год тому назад Вексель видел, кто и как его кончал. Ты, подонок, был его убийцей… Кстати, Роки, кто и за что тебя вешал?.. Можешь не говорить. Твои вешатели в таком случае останутся не отомщенными.

Ксантопуло после этих слов прямо-таки взвился.

– Как!?.. Чтобы эти гниды… Я все скажу, сэр… Бен!.. Бен Фолсджер – мой убийца.

– Меня больше устраивает: «Я все скажу…» – равнодушно бросает Боб, делая вид, что его нисколько не трогает имя Бена Фолсджера, хотя оно отозвалось в каждой его нервной клетке.

Особой информации по этому типу не требовалось. Он давно был на примете полиции. У многих чесались руки надеть на тонкие, изнеженные запястья Бена браслеты. Мерфи о нем знал все, или почти все. Не раз ему приходилось из хранилища дисплея извлекать досье Фолсджера и ни разу не удавалось прижать его к стенке… Досье пополнялось тремя-четырьмя страницами косвенных свидетельств очередного организованного и не без участия Бена проведенного преступления, и снова те листочки отправлялись в памятливые недра машины.

Бенджамин Фолсджер. Кличка Скользкий. Уроженец Далласа, штат Техас. В 18 лет приобрел игорное заведение, в 19 привлекался к уголовной ответственности по подозрению в убийстве конкурента – руководителя одной из местных мафий. Из-под стражи освобожден за недоказуемостью содеянного…

И как утверждали, Фолсджер уже тогда получил неожиданную поддержку от людей могущественного мафиози Германа Марона, подмявший под себя все злачные места и торговлю наркотиками. Однако, по убеждению Мерфи, эту поддержку Бен получил чуть позже, когда вокруг себя сколотил банду из себе подобных. Таких же безжалостных, отчаянных и жаждущих разбогатеть юнцов. Очевидно, Марон разглядел в парне редкие качества лидера. Он помог ему взять Даллас в свои руки.

Марон с Фолсджером не ошибся. Бен служил ему истово – верой и правдой. И вскоре он возложил на него обязанности решать проблемы, встававшие перед индустрией Марона на внутреннем и особенно на международном рынках.

Там, где появлялся Бен Фолсджер, – в респектабельных фирмах, противостоящих предприятиям Марона, а, подчас, и в правительственных кабинетах – творилось нечто странное. Куда-то пропадали важные документы, а вместо них появлялись другие, компрометирующие фирму и ее главу. Кто-то погибал в автомобильных катастрофах, скоропостижно умирал от сердечной недостаточности, или вместе со всей семьей от подложенной адской машины взлетал к праотцам.

Полицейские рьяно и добросовестно по каждому делу вели следствие и, как правило, по ходу их выплывало имя Бена Фолсджера. Но прямыми уликами против него правосудие не располагало. Следов он не оставлял.

Теперь Бен Фолсджер вице-президент концерна Германа Марона и один из двух его зятьёв…

Это была самая последняя запись в деле Бена Фолсджера по кличке “Скользкий”. Но на этот раз ему не ускользнуть. Мерфи предвкушал удачу. Роки даст ему возможность выйти на мароновский клан…

Ксантолуло, которому довелось пережить свою смерть и видеть своего убийцу, выдалась возможность отомстить за себя. И он, Мерфи, ее не упустит. Роки вооружит комиссара прямыми уликами, которых не хватает в деле Бена Фолсджера.

«И тогда посмотрим, Марон!» – сказал про себя Мерфи, а вслух произнес:

– Роки, повторяю, меня не интересует твой убийца. Я хочу знать подробности всех совершенных тобой убийств. Кто? Почему? И сколько?.. Вот на эти три вопроса ты мне и ответь.

Гангстер кивнул. Он пришел в себя окончательно.

– Сэр, – твердо потребовал он,– записывайте. Векслера убил я. На мне 183 души. Если помните, в позапрошлом году газеты сообщали, что над Средиземным морем без вести пропал самолет французской авиакампании, летевший из Тонго в Париж. В одном из его салонов находился со своей свитой премьер-министр Тонго. Пассажиров вместе с экипажем было 145 человек. Взрывное устройство сработало, когда самолет находился над морем. Автоуправление миной находилось в моих руках. Не перебивайте, сэр, – Ксантопуло, жестом вскинутой пятерни, остановил пытавшегося что-то сказать комиссара.

– Векслер и этот самолет – два эпизода, по которым вы с моей помощью сможете прижать Бена и Германа Марона так, что они не отвертятся. В моем сейфе Парижского банка хранится, собственноручно написанная Фолсджером записка. В ней он торопит меня покончить с премьер-министром, так как тот не сегодня-завтра может подписать указ о национализации мароновских предприятий, и сообщает, что Герман повысил ставку моего гонорара. Там же вы найдете ленты магнитофонных записей секретнейших бесед с Беном по многим моим делам.

– Преступлениям,– уточнил Мерфи.

– Делам, сэр! Делам!– убежденно повторил гангстер.– Каждый из нас делает свое дело. Коль хочешь жить хорошо, то и дело должен делать хорошо. А мое дело – убивать… Я ему научился давно. В 16 лет. Нас, таких, как я, и постарше – голодных, нищих и безработных – собрал вокруг себя Бен. Он тогда сказал нам: «Мое игорное предприятие принадлежит всем нам». Бен действительно поровну делил свой небольшой доход. Мы имели крепкие кулаки и грудью встали за свое казино. Тогда я научился убивать. «Банда Бена» – так называли нас в Далласе. Мы заставили себя уважать. Нас было девять парней, а осталось – двое. Я и Бен. Он взлетел высоко… Бен всегда прибегал к моей помощи. Называл меня братом. Но я знал: всё до поры до времени. Он в любую минуту мог заложить меня… Точно также, как многих из наших ребят, с которыми мы вместе начинали. Я всегда держался от него подальше.

Ксантопуло задумался.

– Продолжайте, Роки, я слушаю.

Слабо усмехнувшись, гангстер кивнул.

– От судьбы, сэр, видимо, не уйти… Так и так Бен Фолсджер подвесит меня… Но в отличие от моих жертв Бог дает мне право на последнее слово. Я этим словом должен кончить Бена и его патрона. А кончится ли вместе с ними зло? И Бог ли дает мне такой шанс? Если он, тогда что это? – с застывшей на губах кривой усмешкой Роки покосился на открытую дверь камеры.

– Зло, сэр, не в нас, потому его и не убить. Полиция, проповеди, политика – всё блеф!.. Удивляюсь человеческой тупости. За тысячи лет своего существования люди не могут понять одной простой истины. Они убивали убийц, но оставляли Зло. Сэр, вот что я вам скажу: Марона убить нельзя. Нет, не того Марона, что сейчас в своем роскошном оффисе пьет кофе, а того, что находится вне нас и дергает за веревочки, к которым мы привязаны…

– Хватит болтать! – прикрикнул Мерфи. – О вселенском зле расскажете потом.

Ксантопуло пожал плечами.

– Что вам еще нужно, сэр? Все подробности узнаете из документов, которые возьмете из абонированных мной сейфов. Если возникнут какие-либо вопросы – я к вашим услугам.

– Вы говорили об одном сейфе – парижском. Их что – несколько?

– Да? – удивился Роки. – Значит, забыл. Дайте ручку и бумагу.

Гангстер написал два шифра.

– Этот,– показал он на верхнюю строчку,– во Франции, а другой местный, нью-йоркский. Кстати, в нем вы услышите голос Марона. Он говорил со мной по телефону неделю назад. Марон приказал, чтобы я как можно скорее убрал Векселя. В пакете с кассетой вы обнаружите чек на 25 тысяч долларов, подписанный Германом. Мой гонорар.

Ксантопуло зевнул.

– Пожалуй, все, сэр. Я хочу спать.

III

Мерфи, как ему тогда казалось, никогда еще так близко и удобно не подбирался к паутине с жирными пауками. Правда, трогать ее ему иногда удавалось. Она тряслась, сбрасывая с себя научат, но не рвалась. Похоже, на этот раз Марон не отделается только мелюзгой. Тут надо не спешить. Главное, хорошо ухватиться и тряхнуть со всей силой, чтобы весь выводок, запутавшись в своей собственной липкой сети, шмякнулся, на услужливо подставленную Интерполом, раскаленную сковородочку. Пусть попрыгают. Хороша будет площадка для адового дансинга.

Хотя Мерфи и не отличался особой пылкостью воображения, он хорошо представлял себе картину крушения мароновской империи. Не представлял он только и даже не мог предположить единственного и самого существенного – истинных размеров этой паучьей державы. Впрочем, дело было даже не в размерах, а в ее значимости в государственном комплексе. И не столько в многогранности того, чем она занималась, и многоликости исполнителей, сколько в политической важности ее главного дела, о котором Мерфи не имел ни малейшего понятия.

…Несмотря на то, что удар, нанесенный Интерполом Марону, был мастерски рассчитанным и профессионально точным – вреда он ему не принес. Разразившееся было скандальное дело на удивление комиссара шло вяло. Охочая до самых низкопробных сенсаций пресса, как ни странно, отнеслась к нему без особого интереса. Оно немного оживилось, когда стало известно о том, что томящийся в одиночной камере Ксантопуло при загадочных обстоятельствах «покончил» с собой.

Признаков насилия на трупе обнаружено не было. В кармане брюк мертвеца нашли длинную исповедь-послание, написанную, как установила экспертиза, рукой самоубийцы. В ней Ксантопуло признавался: дескать, он бессовестным образом оговорил Бена Фолсджера и его почтенного тестя. Оказывается, он безумно завидовал своему другу детства Фолсджеру и эта зависть толкнула его на гнусную ложь. Тот чек в 25 тысяч долларов Бен дал Роки, как подъемные для начала новой его жизни, то есть, он был авансом будущей работы, какую ему, Ксантопуло, благодаря заботам Фолсджера, предоставлял в своем концерне Герман Марон.

Что касается магнитофонной ленты – на нее голосом честнейшего Марона наговорил актёр Голливуда Хосе Скорса, с которым Роки часто обделывал разные делишки. Им, Хосе и Ксантопуло, как явствовало из посмертной исповеди, хотелось сорвать с Бена Фолсджера богатый куш. Именно Хосе придумал историю с письмом, где Бен якобы требовал от Роки немедленно покончить с премьер-министром Тонго. «Чем неправдоподобнее оно будет,– говорил Скорса, – тем лучше. В него больше поверят. Ведь речь идет о действительно погибшем черномазом вожде и о зяте Марона». Это письмецо за 500 долларов сработал известный техасский мошенник Джон Крайтон…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

1. ю з б а ш и (азерб.)– сотник.

2. шам (азерб.) – свеча.

Вернуться