# Как я вез прах и что из этого получилось

Ироним Минори

Это рассказ, который, как кажется автору, и веселый, и печальный, и глупый, и умный одновременно. Нить повествования нанизана на путешествие, встречи с людьми, невероятные события. И сверху на все брошена завеса мистики. Ну и, конечно, неожиданный финал!

## 1

Ну что, не передумал? Нелепая, брат, затея – ехать зимой к морю в машине почти четыре тысячи верст. Может все-таки летом?

Голос его в телефонной трубке звучал участливо, как и положено голосу друга, помогающего товарищу в беде. И он увещевал меня: – Вот что с этим порошком случится? Полежит он спокойно до июля в той вазе.

– Ну, во-первых, не порошок, а прах моей жены, а во-вторых, она завещала развеять его над морем, но не уточнила в какое время года. Поэтому, когда мы с ней встретимся в загробной жизни, по температуре воды претензий у нее ко мне не будет. А если выеду сейчас, то, учитывая метели и гололеды на дорогах, и риск с этим связанный, встретимся мы с ней возможно очень скоро.

– Я так понимаю, что ты решил уже все окончательно и бесповоротно.

– Именно так. А уж если погибну в пути, то ты как писатель выдумаешь из этого красивую историю. Глядишь, и кризис твой творческий закончится. Моя кончина станет началом твоего профессионального расцвета. Так что включай компьютер и начинай печатать – я буду тебе диктовать.

– Как циник-любитель цинику-профессионалу скажу тебе, что идея твоя не лишена оригинальности. Когда выезжаешь?

– Так прям сейчас и выезжаю. Стою уже практически в дверях с прахом в руках, и он торопит меня в дорогу.

– Пришли селфи. С него начну дневник твоего путешествия.

Я сделал снимок. Получилось не очень. Точнее – получилось никак. То есть изображение, кроме того, что на нем изображен мужик в шапке, пальто и вазой в руках, дополнительно ни о чем не сообщало. Вот сфоткайся я лежащим головой на рельсах, да подлови момент, когда приближается поезд, то никакой вазы не нужно было для описания трагизма, отчаяния и нежелания жить дальше. Но ни железной дороги, ни поезда у меня под руками не было, и я отправил, что получилось. «Хорошее дело с такой фотки не начинают», – подумал я, запуская мотор машины.

Брякнул телефон. От абонента «Ванька» пришло голосовое сообщение: «Фотка супер! Пиши, звони. Не забывай». А голос такой, будто я еду в секс-тур на Гавайи, и он предвкушает мои удовольствия.

## 2

Выруливая со двора и пропуская машины справа, само собой подумалось: «Сколько мы с ним знакомы? Кажется, что всю жизнь». И я начал вспоминать, что началось все после того, как я продал ему рассказ, который он опубликовал под своим именем. Ему нужно было срочно сдать в редакцию текст, а мне срочно нужны были деньги. И он, помню, тогда предложил: «Без обид?». Я ответил, что ничего, мол, личного – сделка, есть сделка. Но он оказался человеком настолько милым в общении, что случайное интернет-знакомство переросло в многолетнее личное общение. Общение это всегда казалось поверхностным и ни к чему не обязывающим. Деньги мы друг другу в долг не давали, идеи не тырили (хотя в последнем я до конца уверен не был), поэтому тучи, омрачающие наши отношения, над нами не сгущались, и вдобавок казалось, что расстаться мы можем совершенно безболезненно и преспокойно проживем друг без друга. Поэтому, наверное, год за годом и тянулось наше знакомство.

Проехать мне предстояло около четырех тысяч километров. Сделать это я планировал за две недели. И была у меня идея, которая возможно больше чем обязательство доставить прах к месту последнего приюта тянула в дорогу. Я придумал приключение брать случайных попутчиков и выяснять, готовы ли они еще раз прожить жизнь, если такая возможно вдруг подвернется после смерти. И получится у меня потом список, типа «десять «за», десять «против» (ну, или как получится). И может даже я напишу об этом рассказ. А чтобы спонтанные автодорожные интервью были интересными (а уже сама тема разговора казалась мне захватывающей), я решил не стесняться и, не ограничивая себя, ставить собеседников в неловкие положения, вышибая их из привычных и уютных умозаключений в мир хаоса и беспорядка. А что мне терять? Всё что мог потерять, я уже потерял.

«А если представляться именами известных людей и пытаться копировать их манеру общаться?», – эта мысль вспыхнула одновременно с загоревшимся зеленым светом на светофоре и поэтому была отнесена к категории верных. Я стал перебирать в голове персонажи: если Жириновский – это хамство и заносчивость, то Киркоров – это заносчивость и хамство; Михалков – хамство старорусское; Достоевский – психоделика; Сталин – безапелляционность и надменность; Толстой – просто Толстой. И я решил срочно остановиться, чтобы записать надуманное, дабы не забыть в суете и вильнул вправо и сразу же сзади услышал вой полицейской сирены и недобрый голос прохрипел в спину требование остановиться.

Врубаю печку на полную, опускаю стекло водительской двери и жду. Гляжу в зеркало, как он явно с трудом выбирается из машины и, подходя, подтягивает штаны, одергивает куртку и поправляет фуражку. Заглядывает в машину, отклонившись назад, так как вперед не пускает большущий живот, и я слышу: «Бу-бу-бу. Ваши права». А вот откуда слышу, не понимаю – губы его, кажется, даже не шевелятся. «Чревовещатель что ли?», – предполагаю и смотрю на него подозрительно. А он рукой мне делает знак, мол, чего сидишь, права давай. «Милостивый сударь, – отвечаю, стараясь говорить сквозь нос, имитируя гнусавость, – соблаговолите повторить просьбу». Глаза его выпячиваются. «Вы трезвый?», – бормочет он и после моего утвердительного кивка устало машет рукой: «Езжайте». И уходя, добавляет, как бы между прочим: «Не вихляйтесь по дороге. Если жить не надоело».

## 3

Я выехал на проспект. Грязный асфальт, как транспортерная лента монотонно потек под колеса. Краем глаза огляделся – вокруг туда-сюда в машинах шмыгала уйма людей. Никто не вихлялся по дороге. И по логике сержанта, их удерживало от глупостей желание жить. Но ведь никто из них не убеждал себя в этом. Ни один даже и не задумывался, хочет он жить или не хочет. Всем им жизнь выдали при рождении и заберут у них в момент смерти. И, может, спросят потом «Хочешь еще раз пожить?», размахивая при этом жизнью перед глазами как часами на цепочке. Но если зашагнув одной ногой за могилу человек действительно возвращается в лучший мир, то нелепо у него, вышедшего вдруг на берег океана и стоящего под ласковыми теплыми лучами, исходящими из ниоткуда, интересоваться, не желает ли он снова с головой погрузиться в захватывающее 80-летнее путешествие по жизненным болотам и трясинам. Спрашивать следует до соблазна сказать твердое «нет». Интересоваться надо в последнюю секундочку жизни, пока он от жизни еще не оторвался и чувствует, и помнит ее со всех сторон. И не ощутил еще другое. И лучи божественного света не внесли еще сомнение в его представление о жизни и смерти.

Многие ли скажут «нет», глядя на маятник перед глазами? Часы качаются, и держащий их дает понять, что таймер может не просто остановиться, а перезапуститься. И прожитая жизнь пролетает яркими вспышками и затягивает в себя обратно. И последнее что успевает подумать человек, перед тем как согласиться, что выходит на второй старт с богатым опытом ошибок, которые знает, как не совершить. Но лишь он снова выбирается из влагалища, тут же понимает, что это с ним уже было и было не раз. И это последнее что он помнит, перед тем как начинает орать.

Решение об отказе надо принимать задолго до финального свистка. Кто-то возможно за миг взвесит «за» и «против», а кому-то понадобятся годы, чтобы, твердо настроившись не соблазниться на манипуляцию с маятником.

## 4

За два дня я проехал всего пять сотен километров. Погода испортилась – стало ветренее и холодней. Неожиданно начиналась поземка, и было ни черта не видать. Несколько раз подолгу стояли, ожидая, когда уберут с дороги машины после аварий. Отдал бензин из запаса бедолаге, у которого кончилось топливо. Двигатель его легковушки заглох в заторе, и он мешался среди дороги и был цел лишь благодаря тому же затору, в котором никто не гнал. Помню, выхожу из машины и думаю «Твою ж мать!» – так ветрено и холодно. Багажник замерз и не открывался. Но сесть и уехать уже было нельзя – я понял, что я первая и последняя надежда на спасение пострадавших. Багажник намертво сомкнул челюсти. «Ну давай!», – бормотал я, рукоприкладствуя. Через какое-то время зловредный замок, почувствовав, видимо, что если сам не откроется по-хорошему, то его все равно откроют по-плохому, щелкнул и дверь в автомобильный склад распахнулась.

Пока он заливался, используя разрезанную полторашку, я прыгнул в машину и повернул печку на максимум и понял, что она уже на максимуме. Машина гудела как в аэротрубе. Рядом, в клубах метели виднелись проезжающие машины. Ветер не давал залить бензин, сдувая струю и грозя завладеть воронкой и заиграть ее навсегда. «Ад какой-то!», – подумал я, и вышел и прикрыл собой ветер, и он долил бензин. К стеклу изнутри салона приник мальчишка и с любопытством смотрел на происходящее. Отец его вернул мне канистру, что-то начал про деньги, но я махнул рукой и, кинув емкость на место, хлопнул багажником, но тот не закрылся. И снова не закрылся. И снова. «Твою ж мать!», – повторил я ругательство словно других и не знал, и было с чего – снег набивался в машину с невероятной скоростью. И вдруг – словно кто-то где-то вмиг сменил гнев на милость – замок багажника сработал и крышка закрылась. Но пожалеть о проявленном сострадании я все равно успел.

В гостинице целый вечер я пролежал в горячей ванне, словно хотел запастись теплом на весь следующий день. Но накопленного хватило лишь на утреннее доставание машины из сугроба в единое целое которого превратилась вся парковка (чистить ее решили, видите ли, после снегопада). Пока прогревался салон, посмотрел, что через сто километров метель заканчивается и едва на выезде не столкнувшись с заехавшим-таки на парковку навести порядок трактором, поехал дальше.

## 5

Первый пассажир попался мне к вечеру третьего дня. Поп в черной рясе стоял на обочине по колени в снегу. Одной рукой автостопщик держал посох, второй придерживал переброшенную через плечо котомку. Издали я подумал, что это столб – так он был неподвижен, а подъехав ближе даже глаза протер – мрачный истукан казался немыслимым на фоне белого снега, да еще в такой-то глуши. Останавливаюсь, проехав по инерции чуть дальше, а поп не идет. Гляжу в зеркало – как стоял он, так и стоит. «Примерз что ли?», – гадаю, включая заднюю передачу. Представляю, как беру его твердого словно бревно на плечо и кладу на заднее сиденье ногами вперед. Улыбаюсь своей шутке. Подъезжаю. Опускаю стекло справа и понимаю – что-то не так: глаза его открыты, телом качается он чуть вперед-назад, но стоит как вкопанный и молчит. «Э!», – хлопаю я его легонько по спине, подойдя. И он, словно наглухо застрявший, но выдернутый буксиром, вдруг делает мелкие шажки в направлении удара и валится на сиденье, уронив и посох, и котомку. «Черт, дед!», – вырывается у меня, так как не успей я открыть дверь, фейсом бы он точно приложился о машину.

Полчаса едем молча. Он реально все это время отмерзает. Скрюченные пальцы его начинают дергаться, с бороды течет, исчезая иней и весь он тихонько дрожит. Дефростация заканчивается спадением окаменелости (словно внутри него растаял шест) и, обмякнув, случайный попутчик откидывается в кресле. В машине пахнет спасением и хеппи-эндом.

«Промерз сильно», – вяло говорит он, не поворачивая головы. Сворачиваю к кафе. После еды и чаепития оживший называется монахом-отшельником.

– Можно я разуюсь? – спрашивает он у меня как у спасителя. Предвкушая, как сейчас завоняет, киваю, но морщусь. Он закрывает глаза, сучит под столом ногами и по лицу его расползается гримаса блаженства, словно он узрел Богородицу. Мельком и тайком заглядываю под стол. Отдельно валяются две калошины, а босые грязные ноги он поставил на перекладину стула.

– Зимние калоши-то? – спрашиваю: Утепленные? На меху?

Он вяло открывает глаза и только улыбается, давая понять, что распознал ёрничание.

– Зовут то тебя как, мил человек? – начинаю я, включая следователя Глеба Жеглова в версии Владимира Высоцкого.

– Отец Димитрий, – отвечает калошеносец.

– Э, нет: во-первых, ты мне не отец, а во-вторых, назовись по паспорту.

– По паспорту Митрий Андреевич я.

– Ну, Митяй, так Митяй, – констатирую и гляжу, как отреагирует на панибратство. Реагирует равнодушно. – Чего тебе, Митяй, дома-то не сидится в такую непогоду?

И рассказывает он, закусывая, что дома у него давно уже нет, и лет сорок он скитается по монастырям, храмам и церквям, где-то задерживаясь на месяц, где-то только на ночь. И заканчивает самопрезентацию словами: – А непогода что?! На все воля божья.

– И жизнь-то она вообще, как? – подвожу я его к главному вопросу. Тут он немного подзависает, словно в голове его кто-то побежал за ответом на околицу черепа и перевел Митяя в режим гибернации. Включившись, он сказал растерянно «Не знаю».

– А если тебе после смерти еще раз предложат жизнь прожить, согласишься?

– Кто предложит? – интересуется он подозрительно. – Диавол?

– Да хоть и дьявол. В чем собственно разница?

– Диавол хорошего не предложит. От него ничего не возьму!

– Можно подумать ты нынешнюю жизнь из рук белокурых ангелов получил!

– Всякая жизнь от Бога. – Заявил он настолько уверенно и безапелляционно, словно перед тем как родиться прочитал инструкцию как жить и там было написано made in она чья.

– Хорошо. Предположим, встречает тебя на небесах Бог и спрашивает: «Не надоело жить тебе, дружок?». Что ответишь?

– Отвечу, что нисколечко мне жить не надоело. И снова крест свой понесу.

– Зачем?

– Что зачем?

– Крест этот тебе еще раз нести зачем?

– Надо значит.

– Кому?

– Ему.

– А ты можешь ему сказать, что надоело тебе этот его чертов крест таскать?

– Не могу.

– Почему?

– Потому что ему видней.

– А если он пошутил. Если было у бога хорошее настроение – выпил он только что ароматного кофе, позавтракал хрустящим круассаном с мягчайшим сливочным маслом – а тут ты вваливаешься к нему весь в запахе земли и портишь утро. И он кричит кому-то нервно «Выпишите этому еще раз восемьдесят лет». И улетаешь ты обратно, даже не успев снять калош.

– Нехорошо так о боге.

– Почему? Если по образу и подобию его мы созданы, как гласит писание, то ничто человеческое ему не чуждо. Включая кофе и круассаны. Но не в этом дело. Я пытаюсь понять, зачем ты снова соглашаешься жить. В чем смысл? В чем ценность этой жизни для тебя? Или может ты чем-то ценен для жизни? Может я, увидев тебя и разнюхав, должен ужаснуться возможности попасть в твои калоши и скажу потом трижды твердое «нет» при следующей реинкарнации?

Он что-то хотел ответить, но так разволновался, что начал заикаться не в состоянии никак начать. Я воспользовался этим: – Это ты не можешь сказать или бог не дает тебе говорить? Возможно, он хочет, чтобы ты слушал меня, не перебивая. Не кажется? Полагаю, ты намереваешься поведать мне о глубокомысленности замысла, который сейчас нам не ведом, но откроется там – я поднял руку вверх – на небесах. Но отвечу тебе: «Человек может за одну жизнь десять замыслов десять раз осмыслить. И поднимется потом наверх сам понимая, что хорошо, что плохо. И не надо ему там никакого таинственного экзамена на зрелость. А если у кого с первого захода здесь понимание не получилось, то ему второй уже ни к чему – не поможет. Бессмысленное хождение по жизни, мудрости не приносит. Что не далось, то не возьмешь. И не важно какую жизнь человек прожил – слуги ли, хозяина – все напрасно. Знаешь, как понять, что жизнь прожита зря?».

Он замотал головой и замотал так отчаянно, будто хотел сказать, что не знает, и знать не хочет. Но я уже не мог остановиться: «Когда человек снова желает жизни – вот когда. Когда снова школа, университет, семья, работа, дети, старость. Если он этого хочет, то он все пропустил. Все потратил на семью, детей и работу».

– Поехали, – вдруг выпалил он и вскочил, и оказалось, что он уже в калошах.

Ехали молча. Я попытался о чем-то заговорить, но Митяй вдруг начал молиться. «Мы на юг едем. А разве молиться вечером надо не на запад солнце провожая?», – шучу, чувствуя, что складывается напряженная ситуация и понимаю, что ситуация стала еще более напряженной. А он все молится и молится, что-то тихонько бормоча себе под нос и мелко кладя крестные знаменья. Разбираю лишь «прости меня господи» и «бесовские промыслы это». Думаю в сердцах: «Да и бес с ним!». И, как и обещал, сворачиваю с трассы и через 10 километров упираюсь в ограду деревенской церквушки. Он чуть ли не падает в снег из машины, оступившись. Но тут же вскакивает, подхватывает котомку и палку-посох и быстро-быстро и мелко-мелко семенит к церкви, в окнах которой зажегся свет.

Я даже не стал выходить из машины. Потянулся и закрыл дверь. Посмотрел, как он бежит, смешно поскальзываясь на снегу, улыбнулся, и показалось мне что кто-то сидит на плечах Митяя. Кто-то такой же, как и он черный, но маленький. И маленький этот постоянно оглядывается и сверлит меня огненным взглядом. Перекрестившись, я разворачиваюсь и ударяюсь о что-то сзади. «Черт!», – вылетает непроизвольно. Но это был просто церковный сторож. Он объезжал машину, и я чуть сдвинул его сани по снегу, а лошадь тут же встала. Урона не было ни машине, ни саням, но тысячу рублей церковный привратник берет не споря и спрашивает, вглядываясь в удаляющегося Митяя: «Это чертушко что ли наш вернулся?». И рассказывает, что всякий раз что-то приключается, лишь этот путник у них появляется: то загорится чего, то пропадет кто, то кража, то убийство. «Совпадение», – успокаиваю я его, усмехаясь при этом. Он тоже кривит рот в улыбке, кивает, прощаясь и негромко кричит: «Пошла!», и лошадь, немного пробуксовывая, утягивает сани в сгущающуюся мглу. Возвращаюсь в машину, а она не заводится.

## 6

Чего машина задурила непонятно, но после второго поворота ключа двигатель закрутился, подтвердив, что не зря капот несет значок мирового бренда. Вдруг звонок на мобильный. И Ванька, кривя голос, хрипит в трубке: «Это водитель праховоза?». «Во-сколько?», – спрашиваю. «Чего во-сколько?», – переспрашивает он уже обычным, но удивленным голосом. «Во-сколько прах твой заехать забрать?», – отвечаю.

Позже, уже из гостиницы, перезваниваю ему и рассказываю о приключениях. Слышу, щелкают клавиши ноутбука.

– Ты, правда, решил это записывать?

– Не всё. Скорее делаю заметки. А идея вживаться в образы прикольная. Получился Высоцкий?

– Ну, во-первых, не Высоцкий, а Жеглов. А во-вторых, зритель рецензию не оставил. Сбежал зритель со спектакля.

– Можно я в вашу встречу от себя кое-что добавлю?

– Добавишь глупости в нашу глупость?

– Да.

– Но только если чуть-чуть.

– А всякие размышления можешь надиктовывать на телефон? Тебе ж все равно делать нечего пока едешь.