Ироним Минори
Как я вез прах и что из этого получилось

1

Ну что, не передумал? Нелепая, брат, затея – ехать зимой к морю в машине почти четыре тысячи верст. Может все-таки летом?

Голос его в телефонной трубке звучал участливо, как и положено голосу друга, помогающего товарищу в беде. И он увещевал меня: – Вот что с этим порошком случится? Полежит он спокойно до июля в той вазе.

– Ну, во-первых, не порошок, а прах моей жены, а во-вторых, она завещала развеять его над морем, но не уточнила в какое время года. Поэтому, когда мы с ней встретимся в загробной жизни, по температуре воды претензий у нее ко мне не будет. А если выеду сейчас, то, учитывая метели и гололеды на дорогах, и риск с этим связанный, встретимся мы с ней возможно очень скоро.

– Я так понимаю, что ты решил уже все окончательно и бесповоротно.

– Именно так. А уж если погибну в пути, то ты как писатель выдумаешь из этого красивую историю. Глядишь, и кризис твой творческий закончится. Моя кончина станет началом твоего профессионального расцвета. Так что включай компьютер и начинай печатать – я буду тебе диктовать.

– Как циник-любитель цинику-профессионалу скажу тебе, что идея твоя не лишена оригинальности. Когда выезжаешь?

– Так прям сейчас и выезжаю. Стою уже практически в дверях с прахом в руках, и он торопит меня в дорогу.

– Пришли селфи. С него начну дневник твоего путешествия.

Я сделал снимок. Получилось не очень. Точнее – получилось никак. То есть изображение, кроме того, что на нем изображен мужик в шапке, пальто и вазой в руках, дополнительно ни о чем не сообщало. Вот сфоткайся я лежащим головой на рельсах, да подлови момент, когда приближается поезд, то никакой вазы не нужно было для описания трагизма, отчаяния и нежелания жить дальше. Но ни железной дороги, ни поезда у меня под руками не было, и я отправил, что получилось. «Хорошее дело с такой фотки не начинают», – подумал я, запуская мотор машины.

Брякнул телефон. От абонента «Ванька» пришло голосовое сообщение: «Фотка супер! Пиши, звони. Не забывай». А голос такой, будто я еду в секс-тур на Гавайи, и он предвкушает мои удовольствия.

2

Выруливая со двора и пропуская машины справа, само собой подумалось: «Сколько мы с ним знакомы? Кажется, что всю жизнь». И я начал вспоминать, что началось все после того, как я продал ему рассказ, который он опубликовал под своим именем. Ему нужно было срочно сдать в редакцию текст, а мне срочно нужны были деньги. И он, помню, тогда предложил: «Без обид?». Я ответил, что ничего, мол, личного – сделка, есть сделка. Но он оказался человеком настолько милым в общении, что случайное интернет-знакомство переросло в многолетнее личное общение. Общение это всегда казалось поверхностным и ни к чему не обязывающим. Деньги мы друг другу в долг не давали, идеи не тырили (хотя в последнем я до конца уверен не был), поэтому тучи, омрачающие наши отношения, над нами не сгущались, и вдобавок казалось, что расстаться мы можем совершенно безболезненно и преспокойно проживем друг без друга. Поэтому, наверное, год за годом и тянулось наше знакомство.

Проехать мне предстояло около четырех тысяч километров. Сделать это я планировал за две недели. И была у меня идея, которая возможно больше чем обязательство доставить прах к месту последнего приюта тянула в дорогу. Я придумал приключение брать случайных попутчиков и выяснять, готовы ли они еще раз прожить жизнь, если такая возможно вдруг подвернется после смерти. И получится у меня потом список, типа «десять «за», десять «против» (ну, или как получится). И может даже я напишу об этом рассказ. А чтобы спонтанные автодорожные интервью были интересными (а уже сама тема разговора казалась мне захватывающей), я решил не стесняться и, не ограничивая себя, ставить собеседников в неловкие положения, вышибая их из привычных и уютных умозаключений в мир хаоса и беспорядка. А что мне терять? Всё что мог потерять, я уже потерял.

«А если представляться именами известных людей и пытаться копировать их манеру общаться?», – эта мысль вспыхнула одновременно с загоревшимся зеленым светом на светофоре и поэтому была отнесена к категории верных. Я стал перебирать в голове персонажи: если Жириновский – это хамство и заносчивость, то Киркоров – это заносчивость и хамство; Михалков – хамство старорусское; Достоевский – психоделика; Сталин – безапелляционность и надменность; Толстой – просто Толстой. И я решил срочно остановиться, чтобы записать надуманное, дабы не забыть в суете и вильнул вправо и сразу же сзади услышал вой полицейской сирены и недобрый голос прохрипел в спину требование остановиться.

Врубаю печку на полную, опускаю стекло водительской двери и жду. Гляжу в зеркало, как он явно с трудом выбирается из машины и, подходя, подтягивает штаны, одергивает куртку и поправляет фуражку. Заглядывает в машину, отклонившись назад, так как вперед не пускает большущий живот, и я слышу: «Бу-бу-бу. Ваши права». А вот откуда слышу, не понимаю – губы его, кажется, даже не шевелятся. «Чревовещатель что ли?», – предполагаю и смотрю на него подозрительно. А он рукой мне делает знак, мол, чего сидишь, права давай. «Милостивый сударь, – отвечаю, стараясь говорить сквозь нос, имитируя гнусавость, – соблаговолите повторить просьбу». Глаза его выпячиваются. «Вы трезвый?», – бормочет он и после моего утвердительного кивка устало машет рукой: «Езжайте». И уходя, добавляет, как бы между прочим: «Не вихляйтесь по дороге. Если жить не надоело».

3

Я выехал на проспект. Грязный асфальт, как транспортерная лента монотонно потек под колеса. Краем глаза огляделся – вокруг туда-сюда в машинах шмыгала уйма людей. Никто не вихлялся по дороге. И по логике сержанта, их удерживало от глупостей желание жить. Но ведь никто из них не убеждал себя в этом. Ни один даже и не задумывался, хочет он жить или не хочет. Всем им жизнь выдали при рождении и заберут у них в момент смерти. И, может, спросят потом «Хочешь еще раз пожить?», размахивая при этом жизнью перед глазами как часами на цепочке. Но если зашагнув одной ногой за могилу человек действительно возвращается в лучший мир, то нелепо у него, вышедшего вдруг на берег океана и стоящего под ласковыми теплыми лучами, исходящими из ниоткуда, интересоваться, не желает ли он снова с головой погрузиться в захватывающее 80-летнее путешествие по жизненным болотам и трясинам. Спрашивать следует до соблазна сказать твердое «нет». Интересоваться надо в последнюю секундочку жизни, пока он от жизни еще не оторвался и чувствует, и помнит ее со всех сторон. И не ощутил еще другое. И лучи божественного света не внесли еще сомнение в его представление о жизни и смерти.

Многие ли скажут «нет», глядя на маятник перед глазами? Часы качаются, и держащий их дает понять, что таймер может не просто остановиться, а перезапуститься. И прожитая жизнь пролетает яркими вспышками и затягивает в себя обратно. И последнее что успевает подумать человек, перед тем как согласиться, что выходит на второй старт с богатым опытом ошибок, которые знает, как не совершить. Но лишь он снова выбирается из влагалища, тут же понимает, что это с ним уже было и было не раз. И это последнее что он помнит, перед тем как начинает орать.

Решение об отказе надо принимать задолго до финального свистка. Кто-то возможно за миг взвесит «за» и «против», а кому-то понадобятся годы, чтобы, твердо настроившись не соблазниться на манипуляцию с маятником.

4

За два дня я проехал всего пять сотен километров. Погода испортилась – стало ветренее и холодней. Неожиданно начиналась поземка, и было ни черта не видать. Несколько раз подолгу стояли, ожидая, когда уберут с дороги машины после аварий. Отдал бензин из запаса бедолаге, у которого кончилось топливо. Двигатель его легковушки заглох в заторе, и он мешался среди дороги и был цел лишь благодаря тому же затору, в котором никто не гнал. Помню, выхожу из машины и думаю «Твою ж мать!» – так ветрено и холодно. Багажник замерз и не открывался. Но сесть и уехать уже было нельзя – я понял, что я первая и последняя надежда на спасение пострадавших. Багажник намертво сомкнул челюсти. «Ну давай!», – бормотал я, рукоприкладствуя. Через какое-то время зловредный замок, почувствовав, видимо, что если сам не откроется по-хорошему, то его все равно откроют по-плохому, щелкнул и дверь в автомобильный склад распахнулась.

Пока он заливался, используя разрезанную полторашку, я прыгнул в машину и повернул печку на максимум и понял, что она уже на максимуме. Машина гудела как в аэротрубе. Рядом, в клубах метели виднелись проезжающие машины. Ветер не давал залить бензин, сдувая струю и грозя завладеть воронкой и заиграть ее навсегда. «Ад какой-то!», – подумал я, и вышел и прикрыл собой ветер, и он долил бензин. К стеклу изнутри салона приник мальчишка и с любопытством смотрел на происходящее. Отец его вернул мне канистру, что-то начал про деньги, но я махнул рукой и, кинув емкость на место, хлопнул багажником, но тот не закрылся. И снова не закрылся. И снова. «Твою ж мать!», – повторил я ругательство словно других и не знал, и было с чего – снег набивался в машину с невероятной скоростью. И вдруг – словно кто-то где-то вмиг сменил гнев на милость – замок багажника сработал и крышка закрылась. Но пожалеть о проявленном сострадании я все равно успел.

В гостинице целый вечер я пролежал в горячей ванне, словно хотел запастись теплом на весь следующий день. Но накопленного хватило лишь на утреннее доставание машины из сугроба в единое целое которого превратилась вся парковка (чистить ее решили, видите ли, после снегопада). Пока прогревался салон, посмотрел, что через сто километров метель заканчивается и едва на выезде не столкнувшись с заехавшим-таки на парковку навести порядок трактором, поехал дальше.

5

Первый пассажир попался мне к вечеру третьего дня. Поп в черной рясе стоял на обочине по колени в снегу. Одной рукой автостопщик держал посох, второй придерживал переброшенную через плечо котомку. Издали я подумал, что это столб – так он был неподвижен, а подъехав ближе даже глаза протер – мрачный истукан казался немыслимым на фоне белого снега, да еще в такой-то глуши. Останавливаюсь, проехав по инерции чуть дальше, а поп не идет. Гляжу в зеркало – как стоял он, так и стоит. «Примерз что ли?», – гадаю, включая заднюю передачу. Представляю, как беру его твердого словно бревно на плечо и кладу на заднее сиденье ногами вперед. Улыбаюсь своей шутке. Подъезжаю. Опускаю стекло справа и понимаю – что-то не так: глаза его открыты, телом качается он чуть вперед-назад, но стоит как вкопанный и молчит. «Э!», – хлопаю я его легонько по спине, подойдя. И он, словно наглухо застрявший, но выдернутый буксиром, вдруг делает мелкие шажки в направлении удара и валится на сиденье, уронив и посох, и котомку. «Черт, дед!», – вырывается у меня, так как не успей я открыть дверь, фейсом бы он точно приложился о машину.

Полчаса едем молча. Он реально все это время отмерзает. Скрюченные пальцы его начинают дергаться, с бороды течет, исчезая иней и весь он тихонько дрожит. Дефростация заканчивается спадением окаменелости (словно внутри него растаял шест) и, обмякнув, случайный попутчик откидывается в кресле. В машине пахнет спасением и хеппи-эндом.

«Промерз сильно», – вяло говорит он, не поворачивая головы. Сворачиваю к кафе. После еды и чаепития оживший называется монахом-отшельником.

– Можно я разуюсь? – спрашивает он у меня как у спасителя. Предвкушая, как сейчас завоняет, киваю, но морщусь. Он закрывает глаза, сучит под столом ногами и по лицу его расползается гримаса блаженства, словно он узрел Богородицу. Мельком и тайком заглядываю под стол. Отдельно валяются две калошины, а босые грязные ноги он поставил на перекладину стула.

– Зимние калоши-то? – спрашиваю: Утепленные? На меху?

Он вяло открывает глаза и только улыбается, давая понять, что распознал ёрничание.

– Зовут то тебя как, мил человек? – начинаю я, включая следователя Глеба Жеглова в версии Владимира Высоцкого.

– Отец Димитрий, – отвечает калошеносец.

– Э, нет: во-первых, ты мне не отец, а во-вторых, назовись по паспорту.

– По паспорту Митрий Андреевич я.

– Ну, Митяй, так Митяй, – констатирую и гляжу, как отреагирует на панибратство. Реагирует равнодушно. – Чего тебе, Митяй, дома-то не сидится в такую непогоду?

И рассказывает он, закусывая, что дома у него давно уже нет, и лет сорок он скитается по монастырям, храмам и церквям, где-то задерживаясь на месяц, где-то только на ночь. И заканчивает самопрезентацию словами: – А непогода что?! На все воля божья.

– И жизнь-то она вообще, как? – подвожу я его к главному вопросу. Тут он немного подзависает, словно в голове его кто-то побежал за ответом на околицу черепа и перевел Митяя в режим гибернации. Включившись, он сказал растерянно «Не знаю».

– А если тебе после смерти еще раз предложат жизнь прожить, согласишься?

– Кто предложит? – интересуется он подозрительно. – Диавол?

– Да хоть и дьявол. В чем собственно разница?

– Диавол хорошего не предложит. От него ничего не возьму!

– Можно подумать ты нынешнюю жизнь из рук белокурых ангелов получил!

– Всякая жизнь от Бога. – Заявил он настолько уверенно и безапелляционно, словно перед тем как родиться прочитал инструкцию как жить и там было написано made in она чья.

– Хорошо. Предположим, встречает тебя на небесах Бог и спрашивает: «Не надоело жить тебе, дружок?». Что ответишь?

– Отвечу, что нисколечко мне жить не надоело. И снова крест свой понесу.

– Зачем?

– Что зачем?

– Крест этот тебе еще раз нести зачем?

– Надо значит.

– Кому?

– Ему.

– А ты можешь ему сказать, что надоело тебе этот его чертов крест таскать?

– Не могу.

– Почему?

– Потому что ему видней.

– А если он пошутил. Если было у бога хорошее настроение – выпил он только что ароматного кофе, позавтракал хрустящим круассаном с мягчайшим сливочным маслом – а тут ты вваливаешься к нему весь в запахе земли и портишь утро. И он кричит кому-то нервно «Выпишите этому еще раз восемьдесят лет». И улетаешь ты обратно, даже не успев снять калош.

– Нехорошо так о боге.

– Почему? Если по образу и подобию его мы созданы, как гласит писание, то ничто человеческое ему не чуждо. Включая кофе и круассаны. Но не в этом дело. Я пытаюсь понять, зачем ты снова соглашаешься жить. В чем смысл? В чем ценность этой жизни для тебя? Или может ты чем-то ценен для жизни? Может я, увидев тебя и разнюхав, должен ужаснуться возможности попасть в твои калоши и скажу потом трижды твердое «нет» при следующей реинкарнации?

Он что-то хотел ответить, но так разволновался, что начал заикаться не в состоянии никак начать. Я воспользовался этим: – Это ты не можешь сказать или бог не дает тебе говорить? Возможно, он хочет, чтобы ты слушал меня, не перебивая. Не кажется? Полагаю, ты намереваешься поведать мне о глубокомысленности замысла, который сейчас нам не ведом, но откроется там – я поднял руку вверх – на небесах. Но отвечу тебе: «Человек может за одну жизнь десять замыслов десять раз осмыслить. И поднимется потом наверх сам понимая, что хорошо, что плохо. И не надо ему там никакого таинственного экзамена на зрелость. А если у кого с первого захода здесь понимание не получилось, то ему второй уже ни к чему – не поможет. Бессмысленное хождение по жизни, мудрости не приносит. Что не далось, то не возьмешь. И не важно какую жизнь человек прожил – слуги ли, хозяина – все напрасно. Знаешь, как понять, что жизнь прожита зря?».

Он замотал головой и замотал так отчаянно, будто хотел сказать, что не знает, и знать не хочет. Но я уже не мог остановиться: «Когда человек снова желает жизни – вот когда. Когда снова школа, университет, семья, работа, дети, старость. Если он этого хочет, то он все пропустил. Все потратил на семью, детей и работу».

– Поехали, – вдруг выпалил он и вскочил, и оказалось, что он уже в калошах.

Ехали молча. Я попытался о чем-то заговорить, но Митяй вдруг начал молиться. «Мы на юг едем. А разве молиться вечером надо не на запад солнце провожая?», – шучу, чувствуя, что складывается напряженная ситуация и понимаю, что ситуация стала еще более напряженной. А он все молится и молится, что-то тихонько бормоча себе под нос и мелко кладя крестные знаменья. Разбираю лишь «прости меня господи» и «бесовские промыслы это». Думаю в сердцах: «Да и бес с ним!». И, как и обещал, сворачиваю с трассы и через 10 километров упираюсь в ограду деревенской церквушки. Он чуть ли не падает в снег из машины, оступившись. Но тут же вскакивает, подхватывает котомку и палку-посох и быстро-быстро и мелко-мелко семенит к церкви, в окнах которой зажегся свет.

Я даже не стал выходить из машины. Потянулся и закрыл дверь. Посмотрел, как он бежит, смешно поскальзываясь на снегу, улыбнулся, и показалось мне что кто-то сидит на плечах Митяя. Кто-то такой же, как и он черный, но маленький. И маленький этот постоянно оглядывается и сверлит меня огненным взглядом. Перекрестившись, я разворачиваюсь и ударяюсь о что-то сзади. «Черт!», – вылетает непроизвольно. Но это был просто церковный сторож. Он объезжал машину, и я чуть сдвинул его сани по снегу, а лошадь тут же встала. Урона не было ни машине, ни саням, но тысячу рублей церковный привратник берет не споря и спрашивает, вглядываясь в удаляющегося Митяя: «Это чертушко что ли наш вернулся?». И рассказывает, что всякий раз что-то приключается, лишь этот путник у них появляется: то загорится чего, то пропадет кто, то кража, то убийство. «Совпадение», – успокаиваю я его, усмехаясь при этом. Он тоже кривит рот в улыбке, кивает, прощаясь и негромко кричит: «Пошла!», и лошадь, немного пробуксовывая, утягивает сани в сгущающуюся мглу. Возвращаюсь в машину, а она не заводится.

6

Чего машина задурила непонятно, но после второго поворота ключа двигатель закрутился, подтвердив, что не зря капот несет значок мирового бренда. Вдруг звонок на мобильный. И Ванька, кривя голос, хрипит в трубке: «Это водитель праховоза?». «Во-сколько?», – спрашиваю. «Чего во-сколько?», – переспрашивает он уже обычным, но удивленным голосом. «Во-сколько прах твой заехать забрать?», – отвечаю.

Позже, уже из гостиницы, перезваниваю ему и рассказываю о приключениях. Слышу, щелкают клавиши ноутбука.

– Ты, правда, решил это записывать?

– Не всё. Скорее делаю заметки. А идея вживаться в образы прикольная. Получился Высоцкий?

– Ну, во-первых, не Высоцкий, а Жеглов. А во-вторых, зритель рецензию не оставил. Сбежал зритель со спектакля.

– Можно я в вашу встречу от себя кое-что добавлю?

– Добавишь глупости в нашу глупость?

– Да.

– Но только если чуть-чуть.

– А всякие размышления можешь надиктовывать на телефон? Тебе ж все равно делать нечего пока едешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.