# Как я тебя потеряла

Дженни Блэкхерст

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ТРИЛЛЕР, СТАВШИЙ БЕСТСЕЛЛЕРОМ В БРИТАНИИ, ЧЕХИИ, ФРАНЦИИ, ГЕРМАНИИ, ВЕНГРИИ, ИТАЛИИ, КОРЕЕ, ПОЛЬШЕ, США.

Меня зовут Эмма Картрайт. Но три года назад я была Сьюзан Вебстер. И тогда же я убила своего сына.

Вы бы тоже поверили в то, что в один голос утверждают все – ваши близкие, врач, полиция, не так ли? Я не помню случившегося, но мне сказали, что я убила своего трехмесячного сына Дилана. Меня судили и отправили в психиатрическую лечебницу «Окдейл», где я отбыла свой срок.

Четыре недели назад меня освободили досрочно. Я создала себе новую личность Эммы Картрайт и переехала в маленький городок, где никто не знает мою историю. Этим утром я получила конверт, адресованный на мое прежнее имя. Внутри – фотография четырехлетнего мальчика по имени Дилан.

И теперь я сомневаюсь во всем, чему верила до этого дня. Раз у меня не осталось воспоминаний о том жутком событии, как я могу действительно знать, что он мертв? Будь хоть малейший шанс, что ваш сын жив, на что бы вы пошли, чтобы вернуть его?

«Зацепило с первой страницы и заставляло гадать до самого конца». – Клэр Дуглас, автор мирового бестселлера «Пара из дома № 9»

«Совершенно захватывающе». – Клэр Макинтош, популярная британская писательница и бывшая полицейская

«Выдающийся и оригинальный триллер». – Б. Э. Пэрис, автор бестселлеров New York Times

«Вызывает привыкание». – WOMAN & HOME

«Навязчивый, абсолютно увлекательный триллер». – RED MAGAZINE

«Интригующий триллер». – GOOD HOUSEKEEPING

Jenny Blackhurst

HOW I LOST YOU

Copyright © 2014 Jenny Blackhurst

© Жукова М. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

> Сильный по своей эмоциональной подаче, закрученный психологический триллер о матери, способной на все ради сына. Тревога и напряжение сопровождают каждую главу этой книги, где временами не знаешь, кому доверять, кто злодей, а кто герой. Блэкхерст удалость сохранить интригу до последней страницы.

> Алина Лесняк, редактор

* * *

> Посвящается Эшу и Коннору, который никогда не сдается и всегда находит выход.

> Я люблю тебя, мой куриный наггетс!


## Благодарности

В первую очередь я хочу поблагодарить своего замечательного агента Летицию Резерфорд. Если б ты с таким энтузиазмом не подошла к истории Сьюзан и постоянно меня не поддерживала, то сейчас я не писала бы эти слова. Благодаря тебе мои мечты сбылись.

Спасибо Вики и Дарси и всей команде издательства «Хедлайн». Вы взяли простой камень и превратили его в бриллиант. Быть принятой в ваш мир – честь для меня. Спасибо за все ваши советы, за то, что вам удавалось относиться ко мне так, будто я знаю, что делаю. Хотя вы понимали, что не знаю. Спасибо за всю ту сложную работу, которую вы делаете.

Я благодарна друзьям, которые меня поддерживали, лучшим друзьям, которые только могут быть у маленькой девочки. Вы всегда радовались за меня, когда я сама боялась радоваться за себя. Вы столько раз повторяли мне, что я смогу это сделать, и вели себя так, словно у вас не было никаких сомнений в том, что СДЕЛАЮ. Спасибо Саре, которая была моей первой читательницей, за то, что говорила мне, если я все делала правильно, и, что еще важнее, если что-то получилось не так. Я благодарю Лорну, Джо и Лору за то, что всегда оказывались рядом и были готовы меня выслушать. Девочки, вы же со мной уже больше семи лет! Спасибо Эмме и девушкам из JN, которые были рядом, когда я начинала этот проект, и дамам с джентльменами из SFRS, которые находились рядом, когда я его заканчивала. Вероятно, вы не понимаете, насколько странно слышать, когда кто-то из вас спрашивает: «Как продвигается книга?» Это приводит в трепет!

Я благодарна увлеченным и любящим свое дело рецензентам из YWO – без вашего вклада эта книга осталась бы в куче рукописей на выброс. Отдельно хочу поблагодарить Нотли, который рецензирует всех первым, – не за то, что беспощадно меня критиковал, а за то, что помог собрать вместе разрозненные куски. Я благодарю Кей Литч, Шивон Дайко и Фреда Хебберта за постоянную поддержку и за то, что заставили меня поверить: я могу стать «настоящей писательницей».

И наконец я хочу поблагодарить самую лучшую семью, о которой только можно мечтать. Я благодарна маме и папе, которые всегда говорили, что я могу сделать все что угодно, если поставлю перед собой цель. Они помогали мне продолжать работу, просто находясь рядом и поддерживая меня. Также я благодарна своему большому младшему брату, которого очень люблю. Надеюсь, заставила вас всех мной гордиться, как я горжусь вами. Я вас люблю.

Эш. Тебе я благодарна за то, что ты вселял в меня надежду, за одобрение, любовь и поддержку; за моего замечательного сына и нашего еще нерожденного ребенка; за разговоры поздним вечером под навесом, где ты так по-деловому сказал мне: «Попробуй»; за то, что всегда оставался тем мужчиной, за которого я вышла замуж. Я люблю тебя и сына сильнее, чем можно выразить словами.

> Письмо в Комиссию

> по условно-досрочному освобождению

> от Сьюзан Вебстер,

> заключенной № 397 609

> 23 января 2013 года


> Уважаемые члены Комиссии!

> Меня зовут Сьюзан Вебстер. Почти четыре года назад, 23 июля 2009 года я убила своего трехмесячного сына. Мне потребовалось так много времени, чтобы сказать эти слова и принять это, тем не менее я испытываю невообразимую боль и печаль, когда их пишу.

> В период предварительного заключения и в последовавшие за ним два года и восемь месяцев в «Окдейле» я изучила всю доступную информацию о послеродовом психозе, форме послеродовой депрессии, от которой я страдала после рождения Дилана. Чтение об этом помогло мне понять и осознать, что я не контролировала собственные действия в тот ужасный день. Теперь я знаю, что мои воспоминания о тех трех поразительных месяцах с Диланом были романтизированы у меня в сознании. Это случилось из-за отрицания того ужасного гнева, который я испытывала к нему. Я это знаю, потому что так говорят врачи. И мне еще труднее принять то, что мои священные воспоминания – все, что у меня осталось от моего красивого сына – порождены моей покалеченной психикой. Это труднее, чем осознавать, что я убила своего маленького мальчика. В самые трудные минуты мне хочется вспомнить ненависть, безразличие к живому существу, которое я произвела на свет. Может, тогда я смогла бы хоть на какое-то время успокоиться, немного отдохнуть от чувства вины и боли, которыми окрашена каждая минута бодрствования. Я ненавижу себя за эти чувства. Мои воспоминания, истинные и поддельные, – это единственное, что помогает мне оставаться тем человеком, которым я была раньше. По крайней мере, тем человеком, которым я себя считала. Женой, матерью, может, немного неорганизованной, точно ужасно готовящей, но я никогда не могла представить себя убийцей, даже в самых жутких кошмарах.

> И хотя я принимаю то, что сделала, я не жду прощения. Я знаю, что никогда не смогу простить себя сама. Я только прошу учесть мое раскаяние, когда будет слушаться дело о моем условно-досрочном освобождении, чтобы я смогла попытаться заново построить свою жизнь, принести какую-то пользу этому миру и начать искупать то зло, которое сделала в прошлом.

> С уважением,

> Сьюзан Вебстер

## Глава 1

24 апреля 2013 года

Оно все еще там.

Я выхожу из кухни, пытаюсь жить привычной жизнью, но ничего не помогает. Не важно, сколько раз я отсюда выходила! Каждый раз, когда я возвращаюсь в кухню, оно ждет меня там.

Оно пришло сегодня утром, спрятанное под яркими конвертами с ненужной рекламой и счетами, которые выглядят зловеще. Я и так боюсь получать письма. Воскресенье – мой самый любимый день недели.

В воскресенье почту не приносят. Только сегодня не воскресенье. И сегодня почту принесли.

Я догадываюсь, что моя ненависть ко всему, лежащему в конвертах, объясняется тем количеством счетов, которые я получаю каждый день. Я здесь живу всего четыре недели, но кажется, что все компании страны, поставляющие какие-то ресурсы и услуги, пытаются выставить мне за что-то счет. В каждом письме, адресованном «Проживающей по адресу…», я получаю напоминания: мне следует дать разрешение на автоматическое списание средств с банковского счета плательщика за получаемые услуги. Это вызывает у меня депрессию, потому что я думаю о своей неорганизованности и о том, на сколько мне еще хватит средств. Денег у меня мало.

Однако сегодня с почтой принесли не счет. Я это знаю, потому что адрес на конверте написан от руки. Это не письмо от моих знакомых или друзей. Конверт размером с открытку, коричневого цвета. Почерк мелкий, буквы написаны слитно. Похоже, писала женщина, но я не уверена. Ничто из этого не объясняет, почему письмо все еще лежит на моем кухонном столе, и я его не распечатала.

Я могла бы отправить его прямо в мусорное ведро. Я могла бы дождаться прихода Кэсси и попросить ее открыть письмо, как школьница, которая просит маму заглянуть в конверт с ведомостью, где одни пятерки. Я снова подхожу к конверту, вижу написанные на лицевой стороне слова, и у меня учащается сердцебиение:


Сьюзан Вебстер,

Оак-Коттедж, 3,

Ладлоу, Шропшир


Но Сьюзан Вебстер больше нет. Я-то знаю: сама убила ее четыре недели назад.

Ни один человек на свете не должен знать, где я нахожусь и кто я такая. Именно поэтому я официально сменила имя и фамилию – подала, как и положено в таких случаях, заявление о намерении. Даже мой инспектор по надзору за условно-досрочно освобожденными называет меня Эммой. Иногда я все еще забываю откликаться на это. Теперь меня зовут Эмма Картрайт. Однако эти имя и фамилия вам ничего не скажут. Четыре года назад я все еще была Сьюзан Вебстер. Представляю вас сейчас: вы немного хмуритесь. Может, эти имя и фамилию вы узнали, но никак не можете вспомнить, где их слышали? Поднимаете глаза к потолку, переводите взгляд влево, пытаясь вспомнить. Если вы живете на севере, то, возможно, бормочете что-то типа: «О да, это та женщина, которая убила своего сына? Какой ужас!» Но если вы живете в других частях страны, скорее всего, вы меня вообще не вспомните. Новость прогремела одновременно с сообщением о поимке одного очень известного торговца наркотиками. О нас с сыном писали только на внутренних полосах местных газет.

Я это сделаю. Разрываю конверт дрожащими руками, осторожно, чтобы не порвать содержимое. Мне в руки выпадает небольшая карточка. На секунду появляется мысль – не надеть ли перчатки, если это вдруг окажется какой-то угрозой, и полиции потребуются улики. Обычному человеку такие мысли могут показаться странными – я беспокоюсь об угрозе жизни из-за получаемых писем. Поверьте: раньше я сама и представить себе не могла подобной ситуации.

Но сейчас уже слишком поздно думать о криминалистах. Это не письмо, это фотография. Маленький мальчик широко улыбается, глядя в объектив, у него теплая, искренняя, красивая улыбка. Страх уходит, появляется замешательство. «Кто это?» Я не знаю детей такого возраста – ему два, может, три года. У меня есть племянница, но нет племянников. Несколько мамочек и детей, с которыми я познакомилась в разных группах матери и ребенка, куда мы ходили до… ну, незадолго до… держатся от меня подальше. Вероятно, просто пытаются заблокировать воспоминания о случившемся, словно мы с Диланом никогда не жили на этом свете.

Почему мне это прислали? Я пытаюсь вспомнить детей, которых встречала, и бросаю фотографию на стол. Она переворачивается в воздухе и падает лицевой стороной вниз. И в это мгновение мир для меня сжимается до размеров одной фотографии, лежащей передо мной – четыре на шесть дюймов[1]. На обороте тем же аккуратным почерком выведены три слова:

Дилан – январь 2013

## Глава 2

– Это шутка, – заявляет Кэсси, снова бросая фотографию на мой кухонный стол.

«И все?» Я ждала двадцать минут, пока она молча рассматривала фотографию. И что я получила?Шутка, и все? Делаю глубокий вдох.

– Я понимаю, Кэсс, но кто это сделал? Кто, кроме тебя, знает, что я здесь? Это угроза? Или кто-то на самом деле хочет, чтобы я считала, будто Дилан жив?

Она отводит глаза в сторону, но я знаю, на кого она думает.

– Марк, – объявляю я. – Ты думаешь, что это Марк.

Кэсси скрипит зубами при упоминании этого имени и борется с собой, чтобы не вспылить. Ей это дается нелегко. Она выпячивает вперед острый подбородок и, как я думаю, буквально прикусывает язык. Моя лучшая подруга ненавидит моего бывшего мужа. Она не любит большинство мужчин, но я думаю, Марк занимает первое место в списке. Я знаю, она ему тоже не понравилась бы, хотя они никогда не встречались.

Наверное, мне стоит немного рассказать о Кэсси. Она – моя лучшая подруга, никогда у меня такой не было, но я всегда мечтала именно о ней. Мы познакомились не так, как знакомятся робкие школьницы в первый учебный день, и мы не жили в одной комнате во время учебы в колледже. Я впервые встретила Кэсси под звук захлопывающихся у меня за спиной стальных дверей, под вопли и стоны. Она сидела на верхней койке, ее крашеные светлые волосы были собраны на макушке в какую-то непонятную кучу, а при виде меня она нахмурила тонкие черные брови. Она спрыгнула с койки и приземлилась рядом со мной, как кошка. Потом я узнала, что после первой подобной попытки она сломала лодыжку. Свободные зеленые тюремные штаны висели у нее на выпирающих тазовых косточках, а рубашку, завязанную так, что был виден молочно-белый живот, для нее вполне могли принести из крыла для несовершеннолетних. Судя по ее виду, Кэсси мог сбить с ног сильный порыв ветра, но при этом она источала невероятную силу, которую раньше я не встречала.

– Верхняя койка – моя, но я не мочусь во сне, как некоторые из здешних обитателей, так что беспокоиться тебе не о чем. К моим вещам не прикасайся.

Я познакомилась с Кэсси в день, когда чувствовала себя так одиноко, как никогда в жизни. Тогда я еще не знала, что это самый худший день в моей жизни – я узнала об этом значительно позже, но она помогла мне его пережить и спасла меня.

Мы познакомились, потому что она преступница. Убийца, как и я. Хотя, в отличие от меня, Кэсси помнит каждую секунду совершенного преступления. Она смакует детали, рассказывая эту историю подобно тому, как девочки-скауты рассказывают ужастики, сидя вокруг костра. Ее достает, если я повторяю: безразличие – это «защитный механизм, чтобы не вспоминать о совершенном преступлении». После того как я впервые высказала это предположение, она неделю называла меня Фрейдом, отказываясь обращаться по имени, пока я не пообещала прекратить заниматься с ней психоанализом. Больше она никогда так близко не подходила к признанию моей правоты.

– Хорошо… – Я готова доставить ей удовольствие и согласиться на какое-то время. – Давай предположим, что это Марк. А откуда он мог узнать, где я? И зачем ему заставлять меня думать, будто наш сын все еще жив?

Кэсси нетерпеливо закатывает голубые глаза.

– Он же айтишник, так?

– Так, – киваю я. – Но не хакер.

Она просто пожимает плечами, когда я встаю, чтобы заварить еще одну чашку чая. Если мои руки ничем не заняты, они начинают дрожать.

– Почему? Зачем моему бывшему мужу, пусть и ставшему хакером, отправлять мне фотографию мальчика, который, как мы все знаем, просто не может быть моим умершим сыном?

– Может, потому что он ублюдок? Или потому, что он хочет усилить твое чувство вины, добавить эмоционального дерьма к тому грузу, который и так на тебя давит? Может, хочет, чтобы ты свихнулась? А вдруг «Январь 2013» совсем не означает, что этот мальчик – Дилан, может, он так хотел показать, что Дилан выглядел бы вот так, если б ты… ну, если б он, в общем, ты сама знаешь…

– Знаю.

– У тебя сохранились фотографии Дилана? В альбоме, который отдал твой отец?

– Да, где-то лежат, – рассеянно отвечаю я, не собираясь их доставать. – Не думаю, что это дело рук Марка.

Марк был в отчаянии после потери нашего сына (да любой мужчина был бы в отчаянии), но пытался меня поддержать. Он даже два раза приходил на свидания в «Окдейл»[2]. Оба раза трясся как осиновый лист и едва ли поднимал на меня глаза, но мне было приятно, что он пытается меня простить. Затем посещения прекратились. Через несколько недель я получила письмо с уведомлением о начале процедуры развода и написанную от руки записку от Марка: «Прости». После этого Кэсси соорудила мишень для дартса из имевшихся у меня фотографий Марка и бросала по ней скомканные влажные бумажные полотенца, чтобы меня развеселить. В «Окдейле» нам не разрешалось играть в дартс – дротики там под запретом. Нам даже остро заточенные карандаши не разрешали.

– Значит, это просто шутка, – пытаюсь убедить сама себя. – Не угроза. Только слово «шутка» подразумевает что-то веселое, а где тут веселье?

– Значит, розыгрыш или – как это называется? – мошенничество. Тебя хотят как-то надуть.

Вот такой Кэсси становится, когда решает, что она права. Она постукивает по столу длинными голубыми ногтями, покрытыми гель-лаком: значит, ей хочется курить. По-моему, эти ногти символизируют полную трансформацию Кэсси после выхода из «Окдейла». Когда мы только познакомились, ногти у нее были обгрызены и на них оставался старый облезавший лак. Я помню, как она нетерпеливо что-то выстукивала теми пальцами. Это все в прошлом, также исчезли короткие джинсовые юбки и топы, открывающие пупок. Теперь ее одежда полностью закрывала тело, а лак на ногтях никогда не облезал.

– Розыгрыш, да, конечно, – рассеянно повторяю я. – Должно быть, розыгрыш. Точно не угроза.

* * *

Я избавляюсь от Кэсси как можно быстрее, притворяясь, будто у меня много дел. Она знает, что я вру, но понимает намек, не задает вопросов и целует меня, оставляя ярко-розовый отпечаток губ у меня на щеке и мокрое бумажное полотенце в раковине.

В сотый раз верчу в руках конверт и вдруг замечаю то, на что не обратила внимания раньше – и мои руки покрываются гусиной кожей. На конверте нет ни марки, ни почтового штемпеля. Вероятно, он лежал на коврике еще до того, как принесли почту. Тот, кто его принес, подходил к моему дому, стоял у моей входной двери и тихо подбросил фотографию, пока я находилась на кухне. От этой мысли мне становится физически плохо, меня тошнит, и я прикрываю рот рукой.«Это не угроза». Нет смысла так угрожать. Если это угроза, то дурацкая. На угрозу на самом деле даже нет намека. Только искусно поданное предупреждение о том, что некто знает, как меня зовут. Некто знает, кто я такая. Знает, что я сделала. И этот некто стоял у моей двери.

Сил у меня больше нет. Желание бороться словно вытекло из меня, я опускаюсь на колени на холодный кухонный пол и рыдаю.

## Глава 3

Джек: 23 сентября 1987 года


Мальчика ударили по лицу ступней, затем он получил пяткой по ребрам. Он еще плотнее сжался в комок, из горла у него вылетел хрип или какое-то кряхтение, но слез не было – Джек заметил это и невольно проникся уважением. Когда они увидели кровь, Райли сделал шаг вперед, но Джек схватил его за руку – было еще рано. Требовалось подождать еще немного: пусть добавят мальчишке пару синяков, может, сломают ребро. С его наблюдательной позиции в двадцати футах[3] избиение очаровывало и выглядело гладко срежиссированным. Джек стоял, прислонившись к стене одного из панельных домов, выкрашенных в цвет дерьма. Услышав треск – словно ветка хрустнула, – он выпрямился, стряхнул пыль с рукава джемпера и жестом показал Райли, чтобы тот следовал за ним к месту развлечения. Хрипы и кряхтение прекратились.

– Отвалите от него.

Все трое парней замерли на своих местах, хотя один так и стоял, придавив ногой сломанное запястье пятнадцатилетнего мальчишки – словно тот мог куда-то сбежать.

– Какое ваше собачье дело? Что вам двоим тут нужно?

Парень номер один (Джек понятия не имел, кто они такие) изобразил в воздухе удар – будто бил по голове воображаемого козла, оказавшегося перед ним. Чертов идиот.

– Что он сделал?

– Настучал на Харриса. – Парень номер два, который давил на запястье, еще сильнее вдавил его в землю. – Правда, Шекспир?

– Это не я, – послышалось тихое бормотание из кучи окровавленной одежды внизу.

– Тогда кто? – потребовал ответа парень номер три, судя по всему, тот самый Харрис. Он был самым крупным из трех нападавших, но, насколько видел Джек, меньше всех участвовал в избиении. Может, не любил пачкать одежду. Разумно.

– Не знаю. Не я.

– Врешь, гаденыш. – Парень номер два уже собрался снова нанести удар, но Джек оказался рядом с ним, схватил его за бордовый блейзер и оттолкнул в сторону.

– Я же сказал вам: отвалите от него. Он не стучал на вашего друга. Он говорит правду, это не он.

– Да? А откуда ты знаешь?

– Я знаю всё, придурок. Если хочешь узнать, кто настучал, пойди проведай Майка Питерсона.

Харрис и Райли прищурились.

– Уверен?

– Да. И еще один момент. – Джек показал на лежащего на земле парня. – Теперь он со мной. Если у вас появятся к нему какие-то вопросы, приходите ко мне. Но если вы еще когда-нибудь его тронете, я вам обеспечу сломанные ноги – всем вам. Интересно, как тогда сложится твоя карьера в регби, Харрис, баранья ты башка.

Он задержал дыхание, даже челюстью не двигал. Харрис повернулся к своим парням и мотнул головой, показывая уходить. Все трое пошли прочь с таким видом, будто не сделали ничего плохо, просто поиграли в футбол.

– Ты как? – Райли приподнял парня, придерживая его за голову. Каштановые волосы, доходившие до плеч, пропитались смесью пота и крови. Он попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на стоявшего над ним Джека, но сморщился, сжался и уставился в землю.

– Почему ты им это сказал? – Слова различались с трудом: разбитые губы уже начали опухать. – Питерсон… этого не делал. Это я.

– Я же заставил их остановится, так? А то бы они все дерьмо из тебя выбили. Хочешь, чтобы я их снова позвал? Сказал, что ошибся? – Он повернулся в том направлении, куда ушли парни, зная, что они уже далеко и его не услышат. – Харрис! Эй, Харрис!

– Нет, прости, я не это имел в виду. – Парнишка поморщился от боли.

– Боже, ты в жутком состоянии. Пошли, отведу тебя к себе домой. Моих родителей постоянно нет дома, но Люси тебе поможет.

– Кто такая Люси?

– Домработница. Я дико сопротивлялся, когда они заявили, что она будет жить с нами. Они ведь специально ее наняли, чтобы за мной следила. Но на самом деле она клевая – ей всего восемнадцать, у нее большие сиськи, и она делает классные бутерброды с сыром и ветчиной. Меня зовут Джек, а это – Мэтт. Почему они тебя называли Шекспиром? Это твое прозвище?

Парень попытался нахмуриться, но лоб заливала кровь.

– Нет. Я его ненавижу. Я набрал сто баллов за тест по английскому, и мисс Брэмолл назвала меня маленьким Шекспиром. И теперь все меня так зовут. Я…

– Мне нравится это прозвище, – перебил его Джек. – Благодаря ему тебя принимают за умного, а я люблю умных людей. Если хочешь, я буду использовать сокращенный вариант – Билли[4]. Это будет наша маленькая шутка. Мы же теперь друзья, да?

– Почему вы хотите со мной дружить? Я не такой, как вы и другие из ваших.

– Правда? А какие мы?

– Богатые. И… вы хорошо выглядите, ну и… все такое.

Джек посмотрел на Мэтта, и они оба расхохотались.

– Ты голубой, Шекспир? Хочешь кого-то из моих друзей?

– Нет! Я не это имел в виду. Я просто…

Джек фыркнул. Неужели этот парень такой тупой и нудный? Однако ему можно будет найти применение.

– Пошли, помоем тебя и приведем в порядок.

## Глава 4

Как и в большинство других суббот, город был заполнен подростками, парочками и мамочками, тянувшими за собой нывших малышей. Все шатались в районе нескольких оставшихся в городе магазинов и кафе.

– Кризис сильно ударил по городу. – Роузи Фэйрклоу подает мне большой кусок липкого теплого шоколадного кекса. – Нам нужно побольше молодежи типа вас, чтобы деньги начали возвращаться в город.

Я с трудом сдерживаю смех. Роузи изменила бы свое мнение, если б имела хоть какое-то представление о том, кто перебрался в ее сонный маленький городок. Вотэто была бы тема для любящих посплетничать местных тетушек.

Впиваюсь зубами в свой кусок шоколадного кекса, может, излишне жадно, и рискую украдкой выглянуть в окно. Ничего нового – только мощеные улицы, на которых полно людей. Я качаю головой и чувствую себя глупо, пытаясь напомнить самой себе, что живу не в низкобюджетном шпионском фильме. Никто за мной не следит. Мне нужно попытаться забыть все случившееся сегодня утром, эту глупуюшутку, поэтому я перевожу внимание на окружающих меня людей.

Еще одна женщина сидит у стойки, погрузившись в свои мысли, с кусочком морковного кекса, но не набрасывается на него так, как я. Ей примерно столько же лет, сколько могло бы быть моей маме, но в отличие от мамы, непохоже, что ей нужно беспокоиться о фигуре. Однако по выражению ее лица понятно: у нее что-то не так. Длинные светлые волосы закрывают лицо, когда она смотрит в раскрытую газету, но она их не убирает. Я задумываюсь о том, что же у нее произошло. Поругалась с любовником? Муж загулял? Или что-то гораздо хуже?

Она внезапно поднимает голову – словно я ее позвала, и видит, что я на нее смотрю. Смущаюсь и перевожу взгляд на дверь; мне очень не нравится, что она меня застукала. «Не надо так смотреть на людей, дорогая, – учила меня мама. – Это невежливо».

– Да, вы быстро справились. – Роузи видит крошки, оставшиеся от шоколадного кекса, и улыбается. – Принести еще кусочек?

«Боже, да!»

– Боже, нет.

Я смеюсь излишне громко. Я всю жизнь веду борьбу с толстой маленькой девочкой, которая живет внутри меня. Еда меня успокаивает. Если я когда-то отказывалась от еды, мама обычно поворачивалась к папе и говорила: «Ой-ой, мне кажется, у нас возникла проблема, Лен». Мама обычно меня поддразнивала, но именно она виновата в том, что вся наша семья так любит поесть. Она прекрасно готовила, в особенности десерты, и мои подруги выстраивались в очередь, чтобы получить приглашение на чай. Моей коробке с завтраком, которую я приносила в школу, завидовали все одноклассники. Рулеты, лимонный кекс с глазурью, малиновые меренги – меня можно было считать наркодилером в начальной школе. К огромному разочарованию моего мужа, я не унаследовала кулинарные таланты мамы, и ему приходилось довольствоваться восхитительным обедом у тещи раз в неделю по воскресеньям.

– Мои бедра мне этого не простят, – отвечаю я. – Роузи, можно задать вам один вопрос?

Глаза у пожилой женщины загораются так, словно я предложила ей отдать выигрышный лотерейный билет. Роузи – кладезь информации, которая бьет из нее фонтаном.

– Что за люди здесь живут? Проблем много возникает?

Роузи качает головой.

– О нет, дорогая. То есть я хочу сказать, дети в городе время от времени устраивают драки, обычно в субботу вечером, но больше ничего такого. А у вас возникли какие-то проблемы? Вам кто-то досаждает?

Мгновенно жалею, что вообще об этом спросила. Я и так знала, что Роузи сплетница, но теперь задумываюсь, не станет ли она специально выискивать информацию. Не бросится ли она к компьютеру сразу после моего ухода, чтобы поискать в Интернете, что там есть о тайнах из прошлого Эммы Картрайт? Ах, паранойя, моя давняя подруга, мне тебя не хватало в последний час.

– На самом деле ерунда, – с легкостью вру я. – Сегодня я нашла яйцо у себя на крыльце и задумалась: может, местные жители не хотят, чтобы новые люди переезжали в город.

Роузи выглядит разочарованной.

– Это дети, дорогая. Видите ли, наш городок отличается от других маленьких городков, где все всё знают. Мы по большей части держимся сами по себе. Не беспокойтесь по этому поводу.

– Нет, конечно, нет, – отвечаю, испытывая облегчение от того, что моя невинная ложь не вызвала поток других вопросов. – Я так и подумала, что это чья-то шалость.

* * *

Кусок шоколадного кекса лежит у меня в животе тяжелым грузом, когда я выхожу из кафе; слова Роузи крутятся в сознании: «Видите ли, наш городок отличается от других маленьких городков, где все всё знают». Перед освобождением из «Окдейла» меня предупреждали, что нужно быть готовой к враждебности, если люди узнают, кто я. Я была готова к факелам и вилам, но не ожидала, что меня будут выслеживать и играть со мной в игры. Но факт оставался фактом: глупая это шутка или нет, но кому-то известны мои старые имя и фамилия. А это означает, что им также известно, что я совершила.

Колокольчик над дверью маленького магазинчика на площади громко звенит, когда я захожу внутрь. Ладлоу – город вкусной еды, он может похвастаться лучшей домашней кухней в Шропшире и придуманными здесь блюдами. В сентябре каждый год проходит кулинарный фестиваль. Толстая девочка внутри меняобожает Ладлоу.

– Эмма, я очень рада вас видеть. – Кэрол широко улыбается, заметив меня в дверном проеме. – Как вы?

– Буду чувствовать себя еще лучше, если получу упаковку вашего камамбера и какой-нибудь хлеб с толстой корочкой.

Кэрол, исчезнув на секунду, возвращается с коричневым бумажным пакетом и вручает его мне. Он все еще теплый на ощупь, и я улавливаю запах свежего хлеба, который лежит внутри.

– И еще бутылку вина.

Кэрол приподнимает брови.

– Собираетесь что-то праздновать?

Заставляю себя улыбнуться.

– Нет, просто люблю есть с комфортом. Может, когда-нибудь расскажу вам про то, как получаю удовольствие от еды.

Она достаточно вежлива и не давит на меня, не задает дополнительных вопросов. Мы с Кэрол называем друг друга по имени с тех самых пор, как я обнаружила этот маленький магазинчик, но мы не подруги. Мне кажется, я никогда не смогу быть близка ни с одним человеком, который не знает о моем прошлом. Это слишком рискованно.

– Наслаждайтесь.

Она берет у меня деньги, а я снова выхожу на улицу. Разум подсказывает, что нужно отправляться домой и уничтожить фотографию, но когда я поворачиваю в направлении дома, вижу то, чего быть не должно. Это невозможно! Впереди стоит стройная женщина с длинными прямыми темными волосами. Она слегка наклоняется, чтобы покрепче взять руку маленького мальчика, который вертится рядом с ней. Того маленького мальчика, который сегодня улыбался мне с фотографии.Моего сына.

* * *

Я пытаюсь ее позвать, но у меня перехватывает дыхание. Вместо этого я делаю несколько неуверенных шагов, потом срываюсь с места и бегу.

– Дилан! – удается мне выдавить из себя.

Это не может быть он, это совершенно невозможно. Но это он. Увидев его после всех этих лет, мне хочется броситься перед ним на колени. Как мой сын смог оказаться так близко от меня после того, как был так далеко все это время?

Несколько человек поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Мой сын и похитительница моего ребенка не оборачиваются. Может, мне так только кажется, но похоже, что она ускорила шаг. Однако недостаточно – через несколько секунд я оказываюсь рядом с ними.

– Дилан!

Я вытягиваю руку, чтобы схватить маленькую ручку, но хватаюсь за рукав его темно-синего пальто. У меня в груди бурлит адреналин. Женщина поворачивается ко мне лицом.

– Что вы делаете! Уберите руки от моего сына!

Она подхватывает Дилана на руки, делает шаг назад, и я выпускаю его пальто. У нее на лице смешались страх и ярость.

– Это мой сын, это Дилан, это мой…

Я замолкаю, когда приходит осознание. Это не мой сын. Мой сын мертв, его больше нет, а этот маленький мальчик жмется к шее своей матери, потому что его дико напугала безумная кричащая женщина. Внезапно он кажется совсем непохожим на мальчика на фотографии, он не похож на меня, на Марка, ни на кого из нашей семьи. Этот маленький мальчик находится там, где и должен находиться – на руках своей мамы. Я теряю всю свою решительность, отступая на шаг. Мне хочется бежать, но ноги не слушаются. Женщина понимает, что я больше не представляю угрозу ни для нее, ни для маленького сына, и начинает наступать на меня.

– Вы сумасшедшая? Как вы посмели хватать моего сына? Мне следовало бы позвонить в полицию. Ненормальная!

– Простите, мне очень жаль, я…

Меня подводит язык, и я не могу найти слов. Мне хочется все объяснить, но как? Как описать руки, которые всегда кажутся пустыми? Сердце, которое болит от утраты? Глаза, которые видят мертвых детей на каждом углу? Как дать кому-то понять, тем более незнакомке на улице, что значит потерять того, кого ты носила в себе?

– Конечно, вам должно быть жаль! Вы сумасшедшая.

Пока женщина не отталкивает мою руку, я не осознаю, что она все еще вытянута.

– Она же извинилась, – звучит у меня из-за спины. Голос сильный и знакомый. – Она ошиблась. Может, стоит принять ее извинения и идти туда, куда вы шли?

Я чувствую облегчение, которое разливается по всему телу, когда мне наконец удается повернуться и увидеть свою спасительницу. Кэрол. Слышу, как женщина у меня за спиной еще раз бормочет, что я сумасшедшая, но потом слышны удаляющиеся шаги – она ушла.

– Спасибо. – Я вижу людей, собравшихся вокруг. Они остановились, чтобы посмотреть представление. – О боже!

– Не обращайте внимания. – Кэрол аккуратно берет меня под руку, потом повышает голос и теперь обращается к собравшимся: – Им просто нечего делать.

Пара людей выглядит пристыженными, одна женщина пожимает плечами, группа подростков хихикает. Но они все уходят.

– С вами все в порядке? – мягко спрашивает меня Кэрол.

Со мной совсем не все в порядке, но от ее доброты у меня на глаза наворачиваются слезы. Я шмыгаю носом и киваю.

– Все будет нормально, я просто ошиблась. Сморозила глупость. А почему вы пошли за мной?

Кэрол протягивает кусочек бумаги.

– Вы это уронили, когда доставали кошелек.

Я не узнаю бумажку, но рука автоматически тянется вперед. Это вырезка из газеты, когда я подношу ее поближе к глазам, то все понимаю. На меня с черно-белой фотографии смотрит мой сын. Эта фотография была сделана через несколько дней после его рождения. Заголовка нет, но даже по прошествии стольких лет я его помню: «Мать получила шесть лет за убийство сына».

– Я не могла… – начинаю я, отрицая, что эта фотография могла лежать у меня в сумке, но обеспокоенный взгляд Кэрол заставляет меня замолчать. «А откуда еще она могла вывалиться?» – Да, это мое. Спасибо. Еще раз спасибо.

– Вы уверены, что с вами все в порядке?

Я снова киваю, на этот раз увереннее.

– Да. Спасибо, Кэрол, но мне нужно идти. Простите.

Судя по виду, женщина хочет сказать что-то еще, но решает этого не делать. Слава богу!

– Я живу всего через несколько домов от вашего, если нужно, обращайтесь, Эмма.

Я снова киваю, потом до меня доходит смысл ее слов.

– Вы что, простите?

Она смущается.

– Простите, я думала, вы знаете. Мы живем на одной улице.

Нет, я не знала. Почему я этого не знала? Я ходила тут четыре недели и не замечала никого и ничего вокруг себя? Но Кэрол меня определенно видела… А кто еще за мной наблюдал?

– Эмма? Вы уверены, что с вами все в порядке? Выглядите вы не совсем здорово.

Мне никогда раньше так не требовался человек рядом, как в эти минуты, но сейчас не время и не место приглашать незнакомку в мою жизнь. Даже ту, что управляет магазинчиком, в котором продают вино и сыр. Что мне сказать новой подруге? «На самом деле, сегодня утром кто-то узнал, что я убийца, а теперь меня мучают галлюцинации о моем мертвом сыне, и еще я ношу при себе его фотографии, не зная, что они у меня есть. Так что, на самом деле, неплохо было бы выпить чашечку чая или кофе. У вас или у меня?»

– Нет, со мной все в порядке, – говорю вместо этого. – Спасибо вам еще раз.

## Глава 5

В библиотеке пусто, даже для субботы. Я бесцельно шаталась по городу, плотно сжимая в руке газетную вырезку – так сильно, что пальцы запачкались типографской краской. На одной боковой улочке я набрела на большое каменное здание.

Когда я приближаюсь к стойке, сидящая за ней суровая женщина даже не удосуживается поднять голову. На бейджике у нее написано «Эвелин».

– Что желаете? – спрашивает она, не отрывая головы от огромного библиотечного каталога, лежащего перед ней, и мне остается только смотреть на копну седых волос.

– М-м, мне хотелось бы получить читательский билет.

При звуке моего голоса женщина удивленно поднимает голову.

– О, простите, дорогая. – Она улыбается, и ее суровое выражение сменяется добродушием. Разительная перемена! Она понижает голос: – Я решила, это опять тот тип, который сидит в углу. – Женщина кивает на подозрительного мужчину в зеленой вощеной куртке и мягкой фетровой шляпе, который устроился в углу и с решительным видом уставился в один из мониторов. – Он уже достал меня своими жалобами на интернет-ограничения из соображений безопасности. Я боюсь к нему подходить и смотреть, что он пытается найти. Ради всего святого, это библиотека, а не слет деятелей порноиндустрии.

Я не могу сдержаться, и у меня с губ слетает короткий смешок. Эта пожилая женщина, которая должна быть сдержанной, вслух произнесла в библиотеке слово «порноиндустрия», и это кажется нелепым и смешным. Она снова улыбается.

– Простите, дорогая. Как я могу вам помочь? Только читательский билет?

Через десять минут я сижу перед компьютером – как можно дальше от мужчины в фетровой шляпе, – а мои пальцы печатают слова «Дилан Вебстер».

Я всегда полагалась на поиск информации. Та маленькая комнатка, которую в «Окдейле» называли библиотекой, не идет ни в какое сравнение с этим заведением. Первые пару месяцев в «Окдейле» я даже не знала о ее существовании. Несколько недель тупо смотрела в стену нашей камеры, а Кэсси делала все возможное, чтобы вовлечь в разговор этот чистый холст, с которым она оказалась в одном замкнутом пространстве. Однажды она вернулась с рабочей смены в столовой во второй половине дня и взяла меня за запястье. «Вот оно, – подумала я. – Ее терпение лопнуло. Наконец она начнет меня бить. Может, я не выживу. Я снова воссоединюсь с Диланом».

– Это тебе, – объявила она, разжимая мои пальцы. – Возьми их и пошли со мной.

Я посмотрела на свою открытую ладонь. Три блестящих кружка серебристого цвета, которые в мире за этими стенами принесут не больше пользы, чем фишки, которые дети используют в играх в виде денег. Но эти кружочки ценились в «Окдейле» выше, чем золотые слитки. Мы называли их жетонами, это был наш вид денег, которые можно было заработать упорным трудом, еще их выдавали за хорошее поведение. За жетоны в нашем заведении можно было купить разные нужные вещи – сигареты, новое нижнее белье, журналы и доступ в элитные зоны, например, в спортивный зал. Или библиотеку. Кэсси подняла меня на ноги, и я позволила ей вывести меня из камеры. Мы отправились по коридорам со стальным полом в общее крыло. На двери слева от зала, где проходили общие встречи и собрания, висела табличка «Библиотека». Я никогда раньше не обращала на нее внимания. С одной стороны двери находилось прямоугольное отверстие, над которым было написано: «Три жетона за полдня», там же виднелась щель для карточки-пропуска. Кэсси достала из кармана мою карточку (бог знает, когда она ее украла – это показывает, как я относилась к своим вещам в первые дни), вставила ее в щель и опустила жетоны.

– Иди, у тебя полдня. – Она толкнула дверь, затем слегка подтолкнула меня. – Иди и поищи все, что только можно про эту хрень, о которой доктор Шейки все время треплется на сеансах психотерапии. Пуэр-что-то-там.

– Пуэрперальный, – пробормотала я, не в силах произнести то, что на самом деле хотела. – Пуэрперальный психоз[5].

– Да, я про него и говорила. Когда выйдешь, может, меня просветишь. Расскажешь все, что узнала.

И именно в той темной тихой комнатке, напоминающей пещеру, я узнала все о своем состоянии. Там было всего тридцать три полки, два компьютера и такие серьезные ограничения, что можно было считать везением, если удавалось добраться до чего-то более серьезного, чем картинки пушистых кроликов. Чем больше я говорила с Кэсси о том, что мне удалось узнать, тем понятнее становилось произошедшее. На мое душевное состояние повлияло ЭКО, а потом кесарево сечение, которое бывает таким травмирующим, что у женщины начинается глубокая послеродовая депрессия. А я списывала усталость, забывчивость и раздражительность на недостаток сна.

Образы, которые я так хотела спрятать подальше, прилагая огромные усилия, просачиваются в мое сознание, как вода сквозь камни. Я просыпаюсь на больничной койке, причем просыпаюсь внезапно, глаза резко распахиваются.

– Мой ребенок! Помогите! Где мой ребенок?

В палате пусто, я одна. Когда я пытаюсь сесть, мой живот яростно протестует. Что со мной произошло? Что случилось с моим ребенком?

– Эй, эй, не двигайся. – Через несколько секунд рядом со мной оказывается Марк и большим пальцем нажимает кнопку вызова медсестры. – Все в порядке, любимая, только не садись.

– Что с ребенком, Марк? С ребенком все в порядке?

Я прижимаю руки к животу. Он вздутый и твердый, я чувствую легкое шевеление внутри, и оно подсказывает мне, что все в порядке. Мне тепло и комфортно, и я вздыхаю с облегчением.

В палате пахнет антибактериальным мылом. Этот запах до сих пор напоминает мне про болезнь и рак, про то время, когда угасала мама. Марк улыбается, но до того, как он успевает что-то сказать, в палате появляется еще один человек, женщина. Волосы цвета грязный блонд стянуты в неряшливый пучок, но я не могу рассмотреть ее лицо.

– С ним все отлично, с ребенком все отлично, – шепчет Марк. Его улыбка становится шире, словно мне следует что-то знать, что-то понять, но я не знаю и не понимаю. – С ним все в порядке, учитывая все случившееся. Ты сможешь его увидеть после того, как тебя посмотрит врач.

– Ты о чем? – Я еще раз прижимаю руку к животу. – Мне еще раз сделали УЗИ? Тебе сказали, что у нас мальчик? Что не так?

Марк говорит мягким, успокаивающим голосом:

– У тебя начались роды, дорогая. Помнишь? Возникла проблема с ребенком, тебя пришлось ввести в состояние искусственной комы. Не помнишь? Ты сама сказала, чтобы делали. Ты дала согласие на операцию.

«Ты дала согласие на операцию». Почему слова моего мужа звучат так, будто их произносят выступающие по телевизору юристы? О чем он говорит? Почему эта женщина смотрит на меня с такой жалостью?

– Мы едва успели, – объясняет женщина. – Ваше состояние было критическим. Ребенок плохо реагировал. Нам потребовалось достать его как можно быстрее. Но сейчас с ним все в порядке, он в интенсивной терапии. Давайте я приглашу врача?

– Он такой красавчик, Сьюзан. Я так тобой горжусь. Хочешь посмотреть фотографию? – Марк достает телефон и показывает мне снимок самого крошечного младенца, которого я когда-либо видела. Почему он мне ее показывает? Он же не пытается сказать, что…

– Марк. – Теперь я говорю более жестким тоном. Мне нужно, чтобы он прекратил показывать мне какие-то дурацкие фотографии и улыбаться как идиот. – Что происходит? Чей это ребенок?

Я вижу, как меняется выражение его лица – оно вытягивается, морщинки в уголках глаз (я называю их «морщинками счастья») разглаживаются.

– Сьюзан, этонаш ребенок. Тебе сделали кесарево сечение, и наш сын появился на свет. Это он.

Он снова сует мне под нос телефон, и я чувствую, как меня охватывает ярость, накатывает словно волна, и еще я поставлена в тупик. Все эти эмоции выплескиваются на поверхность. Я резко бью его по руке. Застигаю его врасплох, и ему не удается удержать телефон, тот летит через всю палату и врезается в стену.

– Прекрати мне это показывать! Это не мой ребенок! Он здесь! Я его чувствую!

– Боже, Сьюзан. – Марк вскакивает и бросается к своему драгоценному айфону, затем поворачивается ко мне. Он покраснел, глаза прищурены. – Зачем ты это сделала? Ты себя слышишь? Это наш ребенок,твой ребенок.

Он врет. Я бы знала. Я бы знала, что родила! Он сам держал бы меня за руку, когда я тужилась и кричала, я бы услышала крик своего ребенка, я прижала бы его к груди. Я бы знала.

– Ты ошибаешься. Это не мой ребенок. Это не мой ребенок.

Потребовались три медсестры, врач и большая доза седативных средств, чтобы меня успокоить. Я впервые увидела ребенка, которого, как они все говорили, я родила, только через четыре часа после пробуждения. Уставившись в маленькую пластиковую коробку, которую на тележке вкатили в палату, я не почувствовала никакой связи с маленьким мальчиком в ней. Я не верила, что с такой осторожностью взращивала его внутри себя на протяжении последних восьми месяцев. Возникло ощущение, будто меня обокрали – эти люди лишили меня таких ценных первых минут с моим сыном. Мне разрешили его подержать; медсестры нас сфотографировали и подбодрили. Тут наконец я начала ее ощущать – любовь, которая возникла с той самой минуты, когда я узнала, что у нас будет ребенок. Но все равно чувство несправедливости не ушло. Меня обманули. Вначале не произошло зачатие естественным путем, а теперь я еще и не родила естественным образом. Помню, как я тогда почувствовала, что, возможно, судьбой мне не предначертано становиться матерью.

Я думала, все молодые мамочки испытывают такие же чувства. Понять, как обстоят дела, мне помогли поиски информации в Интернете. После того первого дня в библиотеке я убирала мусор и мыла туалеты, отчаянно стараясь заработать жетоны, и проводила в библиотеке столько времени, сколько могла себе позволить. Еще мне требовалось вернуть Кэсси долг. Потом ко мне в камеру пришел один из надзирателей и протянул спасательный круг: предложил работу в библиотеке в обмен на неограниченный доступ к ее возможностям.

Но одну вещь я не делала никогда – не вбивала имя сына в поисковую систему. Я не представляла, насколько сложно будет нажать Enter и ждать несколько секунд, испытывая страшные мучения, пока на экране не появятся результаты.

Курсор висит над небольшим крестиком в углу экрана – я готова закрыть страницу, если кто-то подойдет слишком близко. Но затем появляются результаты. Целая страница ссылок на смерть Дилана, и каждый раз его имя выделено жирным шрифтом. Первые несколько посвящены судебному процессу, я нахожу газетные статьи, которые читала в то время, но даже сейчас мне сложно принять факт, что они обо мне. Я вижу части заголовков вроде «Страдающая послеродовой депрессией мать получила шесть лет тюрьмы» и «Я не помню», – говорит убившая ребенка мать». Они появляются в профилях других Диланов Вебстеров в «Фейсбуке»[6] и «Линкедине». Во всех статьях одна и та же фотография – та, которую я держу в руке. Сердце колотится в груди и болит. Каждый заголовок напоминает о времени, когда я так старалась отправить все воспоминания в какой-то дальний темный уголок сознания.

Всплыло несколько статей, которые, как кажется, не имеют совершенно никакого отношения к Дилану, но, вероятно, где-то в них упоминается его имя. Я отправляю их все на принтер и даю себе обещание прочитать все дома, где можно грустить в спокойной обстановке. Все это время я думаю про газетную вырезку, которая, по словам Кэрол, выпала из моей сумки. «Кто ее туда подложил? Зачем? Я сама? Я спятила?» Пытаюсь избавиться от навязчивых мыслей.

Руководствуясь каким-то капризом, набираю имя своего бывшего мужа – Марк Вебстер. Появляются только услуги дизайнера (это не мой Марк) и профессиональный игрок в дартс (точно не мой Марк). Затем наталкиваюсь на статью, которую уже видела раньше. Марк гордо смотрит на меня с экрана – Даремский университет рассказывает о том, каких успехов добились его выпускники. Помню, как он был доволен собой, когда эта фотография и статья «Где они сейчас?» были опубликованы в «Гардиан» [7]. Всему миру было объявлено, что Марк Вебстер – партнер в ведущей IT-фирме и важная персона в сфере информационных технологий. Я улыбалась, видя, как его распирает от гордости. Мне всегда нравилась его амбициозность и то, как он гордился своими достижениями. Статья в «Гардиан» была чем-то вроде штампа «Одобрено», знаком, что он на самом деле добился успеха.

Я и не заметила, что провела в библиотеке два часа. Температура воздуха упала, чувствовался холодок. Я дрожу, когда снова выхожу на улицу, заворачиваюсь в свой толстый вязаный кардиган и ускоряю шаг, чтобы побыстрее добраться до того места, где припарковала машину. Я не понимаю, что совершенно не обращаю внимания на то, куда иду, пока не врезаюсь в женщину, которая только что отошла от стены библиотеки.

– О господи! Простите.

Поднимаю голову и вижу блондинку из кафе, которую рассматривала.

– Это я виновата.

Судя по виду, она совсем не нервничает из-за нашей неожиданной встречи и только неуверенно улыбается. Я хочу пошутить, чтобы ослабить напряжение (она выглядит очень напряженной), но понимаю, что меня могут принять за сумасшедшую, которая выслеживает людей, поэтому прикусываю язык.

– Не беспокойтесь, – отвечаю вместо этого.

Секунду кажется, что она скажет что-то еще, но после недолгого неловкого молчания она просто убирает за ухо выбившуюся прядь и проходит мимо меня.

Я очень рада попасть домой и устроиться перед камином с чашкой горячего шоколада и газетными статьями, которые разложены веером передо мной на полу. Все еще тяжело читать о судебном процессе, поэтому я пролистываю последние статьи, в которых имя Дилан Вебстер просто упоминается где-то в тексте. И надеюсь, что они не посвящены какому-то пловцу, участнику Олимпиады, имя и фамилия которого совпадают с именем и фамилией моего сына.

Нет, не посвящены. Первый заголовок бесполезен – сообщается о какой-то встрече выпускников университета. После прочтения второго заголовка я выпрямляюсь и внимательно читаю:

> СЕМЬЯ ИСЧЕЗНУВШЕГО СУДМЕДЭКСПЕРТА

> БЕСПОКОИТСЯ О ПРЕКРАСНОМ ОТЦЕ

> Автор: Ник Уайтли. Опубликовано: 20.11.10

> Через три дня после сообщения об исчезновении доктора Мэттью Райли его семья заявила о серьезной обеспокоенности из-за пропажи «восхитительного, надежного мужа и отца».

> Его кузен Джефф Этуотер, тридцати четырех лет, в настоящее время находится в доме доктора Райли в Брэдфорде. Он сказал: «Это невероятно трудное время для семьи Мэттью. Мэттью – восхитительный, надежный человек, потрясающий муж и любящий отец. По доброй воле он никогда не бросил бы жену и двух очаровательных дочек, поэтому мы очень беспокоимся. Все здесь просто в отчаянии».

> Кристи Райли, жена Мэттью, должна сегодня выступить на пресс-конференции.

> Доктору Райли тридцать шесть лет, в последнее время он находился в центре внимания из-за его роли в вынесении обвинительного приговора Сьюзан Вебстер – женщине, которую признали виновной в удушении ее сына Дилана. В последний раз доктора Райли видели выходящим из «Вейтроуза»[8] в Брэдфорде с пакетом, в котором, скорее всего, были вино и конфеты, предназначенные для празднования восьмой годовщины его брака. Всех, кому что-либо известно о его местонахождении, просят связаться с полицией Западного Йоркшира по горячей линии, номера телефонов указаны на сайте полиции.

Мэттью Райли. Я его помню? У меня в голове проплывают образы, которые мелькали передо мной во время судебного процесса, где присутствовало только мое тело. И вдруг я вижу его. Врач выглядел очень молодо, чтобы выступать экспертом, но судя по газетной статье, он старше меня. Я помню, как старалась сосредоточиться, когда он появился на месте для дачи свидетельских показаний, потому что понимала, как это важно. Не знаю, в чем была причина – в стрессе, антидепрессантах, которые мне в больнице прописали врачи, или в том, что я не ела и не спала; после того как не стало Дилана, мне было невероятно сложно сосредоточиться на чем-либо. Отец сказал, что это горе, он точно также чувствовал себя после смерти мамы. Конечно, я тоже оплакивала уход мамы, но смерть Дилана я воспринимала по-другому – это была огромная черная дыра, находившаяся сразу же за полем моего зрения. Я знала, что она так и ждет, чтобы я сделала шаг. Тогда я соскользну в нее, и она поглотит меня навсегда. Требовались все мои силы, чтобы не сделать этот шаг.

Доктор принял присягу; к месту, где он сидел, подошел прокурор, жуткий маленький человечек, очень напоминавший великого и могучего волшебника из страны Оз, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы не захихикать и не дать другим убедиться, что я – сумасшедшая. Я попыталась сосредоточиться на словах доктора, которого, как я теперь знаю, звали Мэттью Райли.

– …не реагировал. Я проверил пульс, сердцебиение, дыхание. Я отметил время смерти – 16:06, но вскрытие показало, что смерть наступила примерно на два часа раньше.

– А где находилась Сьюзан Вебстер?

Давая свои первые показания, доктор смотрел на присяжных, но, услышав этот вопрос, повернулся ко мне и откашлялся. Ему явно было не по себе.

– Бригада «Скорой помощи» отвезла миссис Вебстер в операционную. Увидев ее на автомобильной стоянке, я решил, что миссис Вебстер мертва, но быстро выяснил, что она просто без сознания.

Прокурор какое-то время молчал, чтобы у всех было время переварить эту информацию, хотя я подумала, что это заявление едва ли является новостью для присяжных.

– Какие у вас были первые впечатления о причине смерти Дилана Вебстера?

Доктор Райли еще раз посмотрел на присяжных и снова стал говорить очень профессионально.

– Я посчитал, что Дилан стал жертвой так называемой смерти в колыбели, СВДС. – Он бросил взгляд на прокурора, тот кивнул, предлагая продолжать. – Синдрома внезапной детской смерти вроде бы внешне здорового ребенка.

У меня тогда затуманился взгляд. У меня не было четких воспоминаний о том дне. Дилан был жив, а затем мне сообщили, что он мертв. Я только знала, что его больше нет, и я ненавидела этого мужчину. Мне страшно не нравилось, что он говорил обо мне и моем сыне, используя слово «смерть».

– Вы можете объяснить, почему вы предположили такую причину смерти?

– К сожалению, синдром внезапной детской смерти остается самой частой причиной смерти детей в возрасте до года, и поэтому вполне естественно предполагать именно эту причину, если ребенок умер в своей кроватке и нет никаких внешних признаков насилия и еще чего-то, что могло привести к смерти.

– И что показало вскрытие?

– Во время вскрытия я нашел волокна с диванной подушки мистера и миссис Вебстер во рту у Дилана. Также наблюдались острая эмфизема легких и отек легких.

Не требовалось быть судмедэкспертом и медиком, чтобы понять, к чему ведут показания доктора Райли.

– Как вы определили причину смерти после того, как собрали все эти доказательства? – спросил прокурор с каким-то извращенным ликованием.

Доктор Райли даже не посмотрел на меня, давая убийственные свидетельские показания.

– Мое мнение как профессионала: Дилан Вебстер умер в результате гомицидного удушения.

– А если выразиться простым языком?

– Дилана Вебстера задушили подушкой.

* * *

Доктора Райли нашли? Его исчезновение как-то связано с моим делом? Я вздыхаю, тру лицо руками, потом сажусь на пятки. И тогда я слышу шум.

Нельзя отрицать, что я его слышала. В саду у черного хода слышен какой-то звон, словно кто-то стучит по мусорным бакам. Вскакиваю на ноги, быстро осматриваю гостиную в поисках средства защиты. Кочерга. Да, я знаю, это банально, но кочерга все равно лучше, чем свернутый трубочкой лист распечатки.

Проходит несколько минут, которые я провожу в ожидании за дверью гостиной. Уже начинаю чувствовать себя глупо, но тут снова слышу звук, уже другой. Кто-то дергает ручку двери черного хода и скребется, словно пытаясь вскрыть замок. Проклятье! Я провела последние три года в институте психиатрии, не сталкиваясь ни с какими проблемами, а теперь мне предстоит встретить смерть в милом маленьком городке в Шропшире. Если б я не была так напугана, то, вероятно, увидела бы в сложившейся ситуации что-то смешное.

Кухня погружена во тьму – шторы опущены, – поэтому у меня нет возможности посмотреть, кто находится у двери. Моя единственная надежда – действовать неожиданно. Тот, кто пытается вломиться ко мне в дом, явно не опытный взломщик – он шумит уже минут десять, но дверь так и остается плотно закрытой. Я раздумываю, не распахнуть ли мне ее резко и не врезать ли кочергой по типу за ней в стиле «Пиратов Карибского моря». Но потом решаю: последнее, что мне требуется, – это еще одно обвинение в убийстве, на этот раз какого-то пьяницы, который перепутал дом и никак не может вставить ключ в замок.

Дверь прекратили трясти. Может, отчаялись и ушли. Продолжая сжимать кочергу в руке, я крадусь к кухонному окну и выглядываю между штор. За окном стоит густая тьма, и я вижу только собственное отражение. Внезапный удар по стеклу – и я дико ору от страха. Мне требуется целая минута, чтобы понять, что случилось. Крик переходит в нервный смех. На подоконнике сидит большой черный кот и бьет по окну лапой, требуя, чтобы его впустили. Это Джосс, местный дворовый кот, который постоянно у меня кормится. Я делаю глубокий вдох, открываю окно и впускаю его.

– Какое же ты наглое глупое животное, – с любовью укоряю его. Адреналин уходит, уступая место облегчению, которое разливается по всему телу. Джосс трется об меня, совершенно не осознавая, что я только что из-за него пережила. Достаю пакет его любимого корма, насыпаю в миску и, проверив заднюю дверь (заперта), возвращаюсь в свою уютную гостиную. Джосс преданно следует за мной, сворачивается клубком у камина и сразу же засыпает.

Я раздражена своей глупой реакцией. Единственное существо, которое среди ночи может красться по саду за моей задней дверью, – дворовый кот, которому отчаянно хочется поужинать и заснуть в тепле. Какая же я идиотка. Тем не менее я проверяю все двери и окна. Лучше перепроверить, чем потом жалеть.

## Глава 6

Джек: 24 сентября 1987 года


– Эй, Шекспир, лови! – Джек бросил в него конфету и рассмеялся, когда она попала парню в грудь. – Медленно реагируешь.

– Спасибо. – Билли нахмурился. – А остальные когда придут?

Он уже три раза посмотрел на часы за те пятнадцать минут, которые находился дома у Джека. В третий раз Джек с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться.

– Скоро. Ты что, нервничаешь?

– Нет.

Билли ответил очень быстро. Джек видел, что тот врет: он специально оделся для этой встречи. Джек считал, что парень выбрал самые лучшие свои вещи, но все равно его кроссовки ASICS и обычные темно-синие спортивные штаны и близко не стояли с тем, что носили остальные в их компании: они уже в двенадцать носили Nike и Fred Perry[9]. Хотя Билли, вероятно, думал, что Фред Перри – это владелец газетного киоска.

– Успокойся. Они не кусаются. Ну, по крайней мере, пока я им не прикажу. – Джек нахмурился, когда его боец в Street Fighter[10] опять погиб. Он бросил джойстик. – Какая скучная игра. Нам нужно что-то новенькое.

– Сколько у тебя тут всего!

Билли осматривал комнату Джека, не упуская ни одной мелочи. Все пространство занимали вещи, оставшиеся от его прошлых хобби: гитара, просьбами о которой он на протяжении многих недель надоедал родителям, но потом бросил ее после всего шести занятий; заляпанные грязью кроссовки, самые крутые в прошлом году, валялись на куртке, которая, вероятно, стоила дороже, чем все, что имелось в гардеробе Билли. На парня было забавно смотреть.

– Куча дерьма. Когда придет Адам, он захочет пойти на улицу и поиграть в следопыта. Твои красивые новые кроссовки могут запачкаться.

Джек улыбнулся, видя, как парень прилагает усилия, чтобы казаться невозмутимым. Он, вероятно, потом будет несколько часов их отмывать, перед тем как пойти домой. Ужасно, когда родители постоянно дома, все время спрашивают, куда идешь, с кем проводишь время. Но он ведь видел дом, в котором живет Билли. Конечно, только снаружи. Джек был уверен: в гости его никогда не пригласят. Он понимал, что в таком месте, словно размером с почтовую марку, трудно не сталкиваться друг с другом.

Билли поморщился, услышав дверной звонок. Джек рассмеялся и вскочил со стула.

– Я открою, – заорал он на случай, если кто-то был в доме. Джек проснулся в одиннадцать и Люси не видел. Вероятно, она ушла по магазинам, как делала каждую неделю, и не станет беспокоиться, если не застанет его, когда вернется. Родители Джека считали, что подросткам нужно давать свободу, но они также надеялись, что он не замечает, как Люси роется в его школьном рюкзаке и проверяет дневник с домашним заданием.

# Примечания

1

1 дюйм = 2,54 см (прим. пер.).

2

Имеется в виду Окдейлский институт психиатрии.

3

1 фут = 30,48 см.

4

Билли – сокращение от Уильям.

5

Пуэрперальный психоз – послеродовой психоз.

6

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

7

«Гардиан» – ежедневная газета в Великобритании, основанная в 1821 году. Ее сайт – самый посещаемый из сайтов британских газет.

8

«Вейтроуз» – сеть британских супермаркетов.

9

Fred Perry – бренд спортивной одежды, выпускаемый компанией, которую основал английский теннисист Фред Перри.

10

Street Fighter – серия мультиплатформенных видеоигр. «Лицо» серии – японский каратист Рю, который на протяжении всей серии путешествует по всему миру в поисках достойных соперников. В боях принимают участие персонажи со всего мира.