К морю
Екатерина Рин

Жанна Красненкова Редактор

Мария Давыдова Обложка

© Екатерина Рин, 2023

ISBN 978-5-0060-4742-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пустая дорога бросалась под колёса. Кир стискивал руль так, словно тот пытался вырваться, и смотрел в одну точку мутным невидящим взглядом. Он не помнил, как много выпил, прежде чем сел в машину, не знал, куда и на какой скорости едет. Он так и не понял, в какой момент девочка появилась на его пути.

Удар. Скрежет тормозов. «Вельта!» – надрывный вопль, сколько ужаса и отчаяния, всё тело обдало холодом, как страшно такое слышать. Что это за слово? Что оно значит? Глухой женский вскрик.

Кир медленно перевёл взгляд на зеркало заднего вида, с усилием сфокусировался на том, что в нём отражалось: лежащая на асфальте девочка в одной босоножке. Вторая валялась на месте столкновения, рядом с предметом, разглядеть который Кир не успел: зеркало заслонил возникший у окна подросток. Он колотил по стеклу, что-то кричал, а Кир смотрел на его перекошенное лицо и не слышал слов.

Это имя. Вельта. Так зовут эту девочку. Вернее, так её звали. Я только что стал убийцей.

Глава 1

В конечном итоге

все дороги приводят к морю.

Лора Белоиван

Дьюван поставил галочку напротив последнего пункта в списке задач на день и расслабился в скрипнувшем кожей кресле. Пробежался взглядом по длинному столбцу из завтрашних дел. Работа над открытием филиала фотостудии в Вóртлане шла полным ходом: на следующей неделе Дьюван рассчитывал начать отделку помещения.

В кабинете бизнесмена царили порядок и строгость. Документы разложены по папкам, папки подписаны и расставлены на полках, чистую поверхность рабочего стола занимали только большой монитор и фоторамка из тёмного дерева. В нише скрывались, не загромождая пространство, чёрные гантели и велотренажёр. На фоне сдержанной обстановки выделялись яркие фотографии, симметрично развешанные по стенам: самые удачные снимки, сделанные Дьюваном в разные годы, и несколько фото, на которых запечатлён он сам – всегда с камерой в руках, сосредоточенный на работе или смеющийся вместе с моделями.

Снимок на столе был особенным. При взгляде на него, в воспоминаниях Дьювана оживал весёлый детский крик: «Вот тут, сфоткай вот тут!» Девчушка с двумя растрёпанными косичками бежала под зелёную арку из листвы разросшихся клёнов, а он с улыбкой смотрел в видоискатель и нажимал на кнопку. Потом девочка разглядывала фотографию, и её непослушные волосы щекотали его руку. «Ух ты-ы, краси-иво! Как здорово у тебя получается! – Дьюван помнил каждое слово маленькой модели. – Ты же станешь фотографом, да? Знаменитым фотографом, чтобы много-много людей к тебе приходили и радовались!» – «Да я тут ни при чём, это ты всегда хорошо получаешься, хоть на тапок фотографируй», – отшутился он. К тому моменту Дьюван уже давно не расставался со старенькой камерой, которую мама за копейки купила у знакомого, но только услышав эти слова он впервые задумался о карьере фотографа всерьёз. Теперь же Дьюван – владелец студии, где проводит курсы для желающих научиться фотоискусству, – и всё благодаря девочке, много лет назад поверившей в него.

Верхний ящик стола с утробным рокотом проглотил ручку с ежедневником и отдал взамен тяжело звякнувшую связку ключей. Дьюван встал, накинул пиджак и ласково взглянул на памятную фотографию.

Скоро приеду, малышка.

Через двадцать минут у цветочного магазина остановилась чёрная машина. Из благоухающих джунглей навстречу посетителю с добродушной улыбкой выплыла розовощёкая женщина.

– Какой вам букетик? – пропела она.

– У вас есть ромашки?

– Как же не быть! Крупные, яркие, девушка ваша в восторге будет! Сколько вам?

– Мне для сестры, – бесстрастно отозвался Дьюван. – Восемь, пожалуйста.

Привычка пересматривать фотографии и видеозаписи, на которых была его сестрёнка, больше не причиняла Дьювану боль – остались только тёплые воспоминания и светлая грусть. Но смотреть, как влюблённый в жизнь ребёнок улыбается со снимка на надгробии, было по-прежнему невыносимо. Сколько бы ни прошло времени, всё внутри разрывалось от этой жестокой несправедливости. Было что-то противоестественное, грубо нарушающее привычный порядок вещей в том, что у могилы стояла мать, так и не увидевшая взросления своей дочери: ни первых влюблённостей, ни выпускного, ни свадьбы.

Горе рано состарило её: слишком много седых волос для сорока восьми лет, слишком глубокие морщины на лице, сгорбленная, как под тяжестью ноши, спина – и глаза, захлебнувшиеся тоской.

– Ты посмотри, так ни разу и не приехал, – обиженно проговорила женщина. – Тоже мне, отец…

– Он бросил тебя, мам, – напомнил Дьюван.

Кто он такой после этого, чтобы сюда приходить.

– Ну, ему тоже было тяжело, – покачала головой мать.

– Нам всем было тяжело, но предателем оказался только он.

Когда Вельта умерла, её отец оставил пасынка одного с его утратой и безутешной матерью. Дьюван невольно закрывался всё сильнее, чтобы не пропускать её страдания через себя – ему хватало собственных. Но он, в отличие от матери, не мог обратить боль в слёзы, поэтому начал обращать её в ненависть, а ненависть – в силу, которая помогла ему стать тем, кем он стал. Он ставил цели и достигал их, выматывал себя до беспамятства и прыгал выше головы, пока мать жила на автопилоте и слабела на глазах.

Дьюван злился на отчима за то, что тот бросил жену в такую трудную минуту – буквально через два дня после похорон Вельты. Просто сказал: «Я не могу»‎, – собрал вещи и сбежал, как последний трус. Ни разу больше не появился, даже не попытался поддержать женщину, с которой десять лет растил общего ребёнка. Злился Дьюван и на себя – за то, что не смог по-настоящему помочь маме. После катастрофы и ухода отчима он разом перестал быть беспечным подростком: решал вопросы, как взрослый, делал всё, на что убитая горем мать была не способна, а со временем обеспечил ей безбедное существование. А вот смысл жизни матери не вернул, и винил себя в её тихом угасании, в бессмысленном доживании дней – будто предотвратить или исправить это было в его силах.

На обратном пути долго молчали. Тишину робким вопросом нарушила мама:

– Ты его ещё ищешь?

– Последняя зацепка оборвалась, – спокойно ответил Дьюван. – Буду нового детектива нанимать.

Мама пошевелила губами, будто попробовала на вкус слова, которые собиралась произнести.

– Сынок, ну столько лет прошло, – она умоляюще посмотрела на Дьювана. – Ты же все силы на это тратишь, деньги, время… А нервов сколько…

– Кто бы говорил, – качнул головой Дьюван.

Я направляю свои эмоции в действия. Ты просто позволяешь им себя уничтожать. Если они уже не уничтожили.

– Я-то старая, мне-то уже… А у тебя вся жизнь впереди, и на что ты её тратишь?

– Не старая ты никакая, – Дьюван невозмутимо смотрел на дорогу и придерживал руль расслабленной рукой.

– Ну найдёшь ты его, всё равно ведь не посадят же, – не отставала женщина. – Его и тогда-то никто искать не стал, вспомни, и свидетельница не помогла ничем, а ты через десять лет на что-то надеешься…

– Девять, – поправил Дьюван. Его тон был по-прежнему спокойным, но раздражение, которое он пытался обуздать, уже готовилось прорваться наружу.

– Да невелика разница! Он и умереть мог за такое время. Нет, а вдруг правда умер, вот его никто найти и не может?

– Если умер, я лично должен в этом убедиться. Если жив, я лично это… – Дьюван осёкся и мысленно обругал себя за несдержанность. Мать резко выпрямилась, посмотрела то ли возмущённо, то ли испуганно.

– Ты так и не оставил свои подростковые бредни, да? За девять лет совсем не поумнел что ли?

– Я уже не подросток, я взрослый человек и знаю, что делаю, – спокойно, но веско произнёс Дьюван. В его словах засквозил холод. Когда он начинал говорить таким тоном, возражать становилось бессмысленно и даже опасно, поэтому мама тяжело вздохнула, опустила голову и замолчала. Через пять минут они подъехали к её дому.

– На чай зайдёшь?

– Нет, мам. Прости, дела.

***

Улица, на которой расположилась «‎Чайка», ведёт к морю. Может, поэтому посетители кафе всегда такие счастливые, умиротворённые и дружелюбные. Одни заходят сюда за мороженым, которым «‎Чайка» славится чуть ли не на весь город, чтобы съесть холодное лакомство по пути на пляж. Другие, наоборот, возвращаются с моря – глаза сияют, волосы мокрые, в пакетах полотенца, купальники и песчинки, – рассаживаются по мягким бирюзовым креслам, едят из тарелок с нарисованными чайками, болтают, хохочут и пританцовывают под солнечную музыку, негромко звучащую из колонок.

Наступает пора осенней прохлады, и атмосфера «‎Чайки» становится ещё уютнее. На столиках зажигаются свечи, летние мелодии сменяются меланхоличным джазом. На широких подоконниках обустраиваются девушки в вязаных свитерах (в основном студентки-филологи) и читают книги. Шуршат страницы, в воздухе стоит аромат тыквенного рафа, и все невольно начинают разговаривать друг с другом полушёпотом.

В редкие дни, когда зима неожиданно заявляет свои права на Приморский, сковывает воздух морозом и забрасывает улицы снегом, «‎Чайка» остаётся островком тепла и спокойствия. Люди заходят в кафе румяные, стряхивают с одежды тающий снег, разматывают шарфы и заказывают какао с маршмеллоу или фруктовый чай, напоминающий о лете. Такие дни обычно приходятся на январь, когда из динамиков ещё льются новогодние песни и в кафе пахнет еловыми ветками, украшающими помещение.

Стояла такая же тёплая весна, как девять лет назад. Через распахнутую дверь в кафе залетали звуки наслаждающегося хорошей погодой города и лёгкий ветерок. Дьюван сидел в кресле, цедил из бокала гранатовое вино и пытался расслабиться не только телом, но и головой. Расслабляться душой он не умел совсем, там всегда дрожала какая-то натянутая струна, на которую проще было не обращать внимания, чтобы она не лопнула.

Он полюбил «‎Чайку» ещё в школьные годы, когда на заре своей карьеры фотографировал здесь знакомых девушек и влюблённые пары. Теперь же он иногда заходил сюда за пятнадцатью минутами спокойствия и за дружескими беседами с Николасом.

Николас был его школьным другом – единственным, кто не отдалился от Дьювана, несмотря на произошедшие в нём перемены. Когда-то они оба были непоседливыми, жизнелюбивыми оптимистами, но после смерти сестры Дьюван надолго провалился в разверзшуюся внутри бездну и превратился в хмурого, раздражительного молчуна. Николас знал о нём всё и целиком принимал, хотя и не во всём поддерживал. Ясноглазый, светловолосый, общительный и открытый миру, он был полной противоположностью Дьювана – кареглазого брюнета, старающегося взаимодействовать с людьми только по делу, – и всё-таки они оставались лучшими друзьями.

Первые несколько лет в день трагедии Дьюван запирался дома и страдал наедине с собой, а потом ещё две недели ходил отсутствующий, барахтающийся во внутренней нефтяно-чёрной луже. В конце концов Николасу это надоело, и однажды он забрался в комнату друга через окно (старый проверенный способ, которым они любили пользоваться в детстве).

– Вместе будем страдать, – заявил Николас оторопевшему Дьювану, перелезая через подоконник. – Я вообще-то тоже по ней скучаю.

Дьюван пару секунд молча смотрел на него, а потом вдруг расхохотался во весь голос – впервые за долгие годы.

– Ты от зеркала по утрам не шарахаешься ещё? – Николас поставил на стол тарелку с миндальным рулетом и чашку холодного каркаде и сел напротив друга.

– Ты заметил, что необъятные круги под моими глазами стали на миллиметр больше? – усмехнулся Дьюван.

– Я заметил, что под глазами у тебя мешки, в которые можно складывать котят. Или картошку. Или количество рабочих часов в неделю.

– Ник, ты же знаешь, я не только ради денег работаю или чтобы забыться, я своё дело ещё и люблю.

– Даже на любимой работе можно упахаться, а упахивание ничем хорошим обычно не заканчивается!

Дьюван цокнул языком и посмотрел в окно.

Как же бесят эти нотации. Я и сам знаю, что он прав, а он прекрасно знает, что я знаю. Зачем без конца повторять одно и то же, если понимаешь, что ничего не изменится? Я так живу. Мне это помогает.

– Сегодня опять не спал до четырёх, – сказал он после недолгого молчания. – А потом как всегда кошмары про Вельту снились.

– Друг, вот без шуток, тебе правда отдохнуть надо, – серьёзно сказал Николас.

– Да как? Куда я от этого сбегу? Как будто я за столько лет не перепробовал всё, что можно.

– Но бывало же, что лучше становилось.

– Бывало, – пожал плечами Дьюван. – Когда клиенты пошли, когда школу открыл, когда казалось, что на след напал…

– Когда ещё?

Дьюван задумался. Его взгляд рассеянно пробежался по стенам, зацепился за нарисованную на стене чьей-то искусной рукой морскую волну. Вспомнил:

– Когда у моря сидел. Просто сидел, ничего не делал. Как-то получалось ни о чём не думать.

– Ага, и когда ты так последний раз сидел? – не дав собеседнику ответить, Николас предостерегающее ткнул в него пальцем: – Только попробуй сказать, что у тебя нет времени, потому что ты работаешь.

Дьюван усмехнулся и промолчал.

– Слушай, у тебя ж там всё отлажено, школа и студия могут недельку поработать и без твоего участия, – гнул своё Николас. – Отключи телефон да поживи у моря, как друг тебя прошу. На природе где-нибудь, на берегу.

– Р-романтик, – Дьюван допил последний глоток вина и нехотя полез в карман за телефоном.

– Сам-то давно перестал им быть?

Этот вопрос Дьюван оставил без ответа.

Следующие несколько минут Николас наблюдал, как его друг со скептическим выражением лица просматривает сайты отелей.

– Либо такие выпендрёжные, что аж с души воротит, либо бабушатники, – резюмировал тот, закрывая очередную страницу.

– Не угодишь тебе, – пробормотал Николас. В этот момент лицо Дьювана изменилось: он увидел что-то, что ему понравилось.

– Смотри, – Дьюван протянул другу телефон. – Гостевой дом «Маяк».

– Ну вот, то, что тебе нужно, – обрадовался Николас. Увитый виноградом двухэтажный домик, одиноко стоящий на высоком морском берегу, казался уютным и спокойным местечком.

– Да, да, это знак для моей блуждающей во тьме души. Поживу в этом «Маяке» и обрету покой, не иначе!

– Как знать, – пожал плечами Николас.

– Неисправимый романтик, – махнул рукой Дьюван и добавил: – А домишко правда неплохо выглядит. Со вкусом и без излишеств. Правда отдохнуть съездить, что ли…

Путь к «Маяку» лежал через бор, отделяющий гостевой дом от посёлка возле железнодорожной станции, а вместе с ним – будто бы от всего мира. В лучах вечернего солнца шершавые стволы сосен отливали янтарём, под колёсами шуршал хвойный ковёр.

Дорога упёрлась в зелёный забор, и Дьюван вышел из машины – прямо в пряный, почти осязаемый аромат сосен. Где-то совсем близко шумело море, и время от времени тёплый ветер доносил солоноватый запах водорослей. Немного подышав непривычным для горожанина воздухом, Дьюван достал из машины сумку, открыл калитку и шагнул на выложенную камнями дорожку. Она взбегала вверх по склону туда, где за стеной цветущих кустов стоял дом с аккуратными балкончиками и флюгером-маяком на крыше.

В сердце мужчины шевельнулся детский интерес: захотелось углубиться в заросли, исследовать каждый уголок, посидеть в деревянной беседке, разглядеть фонтан, притаившийся, судя по звуку, где-то в саду. Пару раз Дьюван, не устояв, сворачивал на песчаные тропинки и обнаруживал гамаки, кресла-мешки, фигурки гномов, оленят и аистов, казавшихся живыми… Всё дышало любовью, с которой кто-то обустраивал это место. Всё было ухоженным и в то же время свободным от жёстких рамок порядка – ровных газонов, остриженных в форме кубов растений и строгой симметрии. Гармония сада казалась нерукотворной, хотя беседки, фонтаны и клумбы, конечно, не могли появиться сами собой.

Наконец дорожка привела Дьювана на вершину холма, где на самом краю обрыва, в нескольких метрах от дома, стояла деревянная скамья. Дьюван опустил на неё сумку и окинул взглядом открывшуюся панораму. Влево уходил высокий зелёный берег, весь в соснах и кустарнике; впереди расстилалось сияющее на солнце море, чуть правее виднелся город, казавшийся миражом отсюда, из спрятавшегося между лесом и водой сада. Внизу широкой полосой желтел пустынный пляж, шумели свободные от бетонных набережных волны, и девушка в развевающемся белом платье шла вдоль полосы прибоя.

Какой прекрасный кадр. Девушку не по центру, большую часть должно занимать море. И цветокоррекции совсем чуть-чуть, чтобы плёночный эффект получился.

Дьюван не отрывал взгляда от этой картины, пока на зелёное крылечко не вышла высокая женщина, тут же направившаяся к гостю. Он обратил внимание на плавность её движений и серебристый оттенок волос, собранных в большой пучок. Попытался понять, сколько ей лет, – и не смог выбрать между сорока и семьюдесятью годами.

– Моё имя Ола, – женщина протянула Дьювану чуть тронутую сетью морщин руку. Речь её была напевной, неторопливой и ласковой, как шум прибоя, а глаза цвета морской волны – мудрыми и улыбчивыми. – Можете называть меня бабушкой Олой, почти все здесь так делают.

Всё-таки бабушатник. Впрочем, такую женщину бабушкой не назовёшь. Почему она сама так представляется? С её внешностью можно было бы ещё долго прикидываться молодой.

Дьюван пожал протянутую руку и представился.

– Я хозяйка тут, – продолжала Ола, – если что-то понадобится, ко мне всегда обратиться можно. Пойдёмте, покажу, как всё устроено у нас.

Дьюван переступил порог гостевого дома и очутился в уютной прихожей. От входной двери, мимо ресепшена – простого стола, на котором между бумагами и канцелярскими принадлежностями дремала, свесив хвост, серая кошка, – к деревянной лестнице бежала вязаная ковровая дорожка бирюзового цвета. Над столом, время от времени встряхивая мелкими локонами, склонялась с карандашом в руке смуглая девушка; Дьюван заметил у неё в ушах серёжки в виде скрипичных ключей.

– Это горничная наша, Руслана, – представила хозяйка девушку. Та живо подняла голову, улыбнулась и поздоровалась с гостем.

Глаза золотисто-карие. В закатном свете крупным планом сфотографировать – красота получится невозможная.

– А это Дымка, – женщина ласково посмотрела на кошку. Услышав своё имя, Дымка приоткрыла один глаз, лениво махнула кончиком хвоста и снова провалилась в безмятежную кошачью дремоту.

Ни в одном отеле меня ещё не знакомили с животными.

Следующее отличие «Маяка» от привычных Дьювану отелей было не столь впечатляющим: обувь и верхнюю одежду здесь оставляли в прихожей все – и хозяйка, и персонал, и гости.

И где это я потом буду свои вещи искать среди общего хлама? Если кому-нибудь не взбредёт в голову вообще их утащить.

Не успел он повежливее сформулировать свои переживания, чтобы озвучить их бабушке Оле, как та проговорила, будто в ответ на его мысли:

– Вы не переживайте, у нас гостей много не бывает, для каждого всегда есть отдельная вешалка и для обуви полочка. Чужого никто не трогает, за это я вам ручаюсь.

Дьюван пожал плечами: певучая речь хозяйки мигом рассеяла его раздражение. В сущности, подумалось ему, это ведь даже мило и очень соответствует общему ощущению от «Маяка». Недаром на сайте он назван гостевым домом – по-другому и не скажешь, самый настоящий дом. Отели, в которых Дьюван останавливался раньше (а было их немало), отличались друг от друга только внешне: атмосфера и даже запахи в них были практически одинаковыми. А здесь появилось чувство, что он приехал к бабушке на лето, такое всё было простое, уютное и по-семейному непринуждённое. Даже улыбка горничной была другой – не той, какую обязан надевать весь обслуживающий персонал, независимо от своего настроения, а искренне приветливой. Дьюван готов был поспорить, что, будь у Русланы в момент их знакомства плохое настроение, она ограничилась бы кивком и полуулыбкой вместо тёплого приветствия.

Пока гость надевал выданные бабушкой Олой домашние тапочки, за его спиной распахнулась дверь, и в прихожую ворвался дразнящий запах еды. Дьюван обернулся и увидел низенькую женщину лет пятидесяти с выкрашенными в рыжий цвет волосами. Фартук и поднос с дымящимися тарелками, который она держала в руках, выдавали в ней повариху.

– А вот и наша кормилица – Ирэн, – подтвердила бабушка Ола догадку Дьювана.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – заулыбалась Ирэн.

Чего они все так мне радуются? Перепутали с кем-то, что ли? Не похоже, чтобы подлизывались. У них что, каждому такой тёплый приём?

Ирэн кивнула на дверь, из которой вышла:

– Здесь у нас столовая, если вам не показали ещё. Ни завтрак, ни обед, ни ужин ни к какому времени не привязаны, кушайте, что пожелаете и когда пожелаете, я тут целыми днями почти. Мудрёного ничего не готовлю, но всё домашнее, сытное, а если вдруг захочется, чего в меню нет, так говорите, сообразим… Ну, осваивайтесь, осваивайтесь, приятного отдыха! – и женщина скрылась за поворотом так проворно, словно в руках у неё не было тяжёлого подноса с горячей едой.

Деревянная лестница с увитыми каким-то комнатным растением перилами привела хозяйку и гостя на второй этаж. На стене ярко освещённого коридора висела большая картина, на которой была изображена хрупкая длинноволосая девушка. Она сидела вполоборота, повернув голову к позолоченному ласковым закатным солнцем морю; голубая лента обвивала тонкое запястье и сбегала к ногам по подолу белого сарафана. Казалось, тронешь девушку за плечо – она обернётся, посмотрит приветливо и одарит улыбкой. От картины веяло трепетной юностью, безмятежной жизнью; художник будто писал не красками, а чувствами – нежностью, любовью, восхищением.

– Красивая, – сказал Дьюван хозяйке, кивнув на картину. – Какой-нибудь известный художник?

– В узких кругах, – ответила Ола. Улыбка, сопровождавшая её слова, показалась Дьювану печальной.

– Вот ваша комната, – сказала хозяйка и протянула ему ключ с брелоком в виде маяка.

***

Море катило на берег зеленоватые волны. Они шуршали галькой и разбивались на мелкие брызги о камни, такие большие, что на них можно было удобно усесться вдвоём.

Дьюван спустился с холма – насквозь городской, в туфлях, брюках и рубашке. Так торопился к морю, что сбросил в номере только пиджак с галстуком да расстегнул по пути пару верхних пуговиц и засучил рукава. Теперь он неподвижно стоял с закрытыми глазами, подставив солнцу лицо; свежий ветер охлаждал его разгорячённую кожу, а слух ласкали голоса чаек. Он ежедневно слышал их сквозь звуки города, но здесь, переплетённые лишь с шумом волн, они были важной, неотъемлемой частью пространства, а не привычным, ничего не значащим фоном.

Море – добрый, мудрый, иногда строгий, но неизменно любящий старик, – понимало, зачем пришёл и что принёс с собой Дьюван. Оно не могло избавить его от этого груза навсегда, но могло показать, что избавление возможно, подарить несколько минут целебной тишины, рождающей в душе чувство светлой радости, почти забытое Дьюваном. Радость накапливалась, разрасталась, и вскоре захотела вырваться наружу, выплеснуться в мир волной, стать видимой и ощутимой для кого-то ещё. Вероятно, только поэтому, когда Дьюван ощутил чьё-то присутствие, он открыл глаза, улыбнулся остановившейся рядом девушке и сказал: «Привет», – словно они встретились не в первый раз. Незнакомка придерживала рукой промокший подол платья, к её босым ногам прилипли тёмные песчинки, влажные от морского воздуха волосы волнами ниспадали до пояса. Она нерешительно взглянула на Дьювана из-под длинной чёлки и кивнула – едва заметно, словно сомневалась, что приветствие обращено к ней.

– В «Маяке» отдыхаешь? – непринуждённо спросил Дьюван и сел на песок, не жалея дорогих брюк. Девушка снова молча кивнула, на этот раз более уверенно.

– А зовут тебя Ариэль? – усмехнулся Дьюван. Она отвела за ухо закрывавшую лицо прядь, обнажив робкую тонкогубую улыбку, тихонько ответила:

– Нет, Сиэль.

– Очень приятно. Я Дьюван, – он помолчал, глядя на море, потом произнёс: – Хорошо тут, правда?

Надо почаще общаться с людьми в неформальной обстановке. Кажется, мне этого сильно не хватает, иначе с чего бы я пристал к бедной девушке.

– Вы только что приехали? – спросила Сиэль, теребя лямку на тонкой ключице.

– Я так старо выгляжу? – поморщился Дьюван. – Мне всего двадцать четыре, можно и на «ты» ещё.

Сиэль смущённо потупилась.

– Извини… – Дьюван заметил, с каким усилием она проглотила «те».

– Да мне все лет на пять больше дают, я привык, – успокоил он девушку. – Ты тут с родителями?

– Нет.

– Одну отпустили?

Она улыбнулась – сдержанно, словно боясь позволить себе широкую улыбку, – но глаза её смеялись, сверкали весёлыми искорками.

– Я так молодо выгляжу? – спросила Сиэль.

– Признаться, да.

– Мне девятнадцать, и меня давно везде отпускают.

– Я думал, лет шестнадцать… Что ж, один-один!

Сиэль качнула головой, позволяя чёлке снова скрыть её улыбающееся лицо, повернулась к морю и опустилась на песок. Расправила платье, обхватила тонкими руками колени и принялась смотреть на закат с таким же вниманием, с каким люди в очередной раз пересматривают запавший в душу фильм.

Небу становилось всё труднее держать солнце, и оно бережно опускало золотой шар в морскую пучину, словно укладывало на перину. Над линией горизонта собрались небольшие тучи, солнце ласково обнимало их, пронизывая и наполняя светом.

С ней хорошо молчать.

Дьюван чувствовал, что его присутствие уже не смущает Сиэль: всё её внимание обратилось к пейзажу. Можно было не придумывать, как продолжить разговор – тут не вечеринка с бизнесменами, где постоянно нужно поддерживать светскую беседу, налаживать связи, показывать себя, но так, чтобы не выглядеть навязчивым или выскочкой. Можно было спокойно делать то, зачем они оба сюда пришли: слушать море, провожать закат и наслаждаться моментом.

Солнечный диск растёкся по линии горизонта, волны потемнели и потяжелели, как сонные веки. Дьюван оглянулся на гостевой дом – в окнах уже горел свет, а над крыльцом разгонял сумерки фонарь. В душе снова всколыхнулись безмятежные детские воспоминания: бабушкина дача, беззаботные игры допоздна, вечерняя прохлада и возвращение затемно туда, где ждут, где накормят и расскажут сказку перед сном. Сейчас на последнее рассчитывать не приходилось, но вот ужин в столовой точно поджидал. При мысли об этом Дьюван понял, что проголодался, и решился нарушить комфортную тишину.

– Ты идёшь? – спросил он у Сиэль. – Холодно уже.

Расторопная Ирэн накормила вернувшихся с прогулки гостей незамысловатой, но вкусной едой. После ресторанов, доставок в пластиковых лоточках и еды быстрого приготовления, простые домашние блюда показались Дьювану деликатесом. Он стремительно опустошил тарелки и остался сидеть у окна, слушая колыбельную волн.

Так тихо. Так спокойно. Надо будет спасибо Нику сказать. Давно так хорошо себя не чувствовал.

Глава 2

Сиэль покачивалась в гамаке, укутанная шарфом бабушки Олы – широким, мягким и тёплым, как плед. Сквозь изогнутые ветви сосен виднелся лоскуток продырявленного звёздами неба, пахло хвоей и размеренно дышащим во сне морем. Сиэль вдохнула свежий прохладный воздух и тихонечко, словно впервые пробуя голос, запела:

голос пошатнулся, дрогнул, сделал ещё один несмелый шаг:

Как будто вспоминая, что раньше умел летать, срывающийся голос начал разбег. Ещё полкуплета, и он расправил крылья, понемногу забывая страх. Всё живее, ярче, свободно прорезал он прозрачный воздух:

Звук улёгся на плечи сосен и смолк, уступив место привычным мотивам приморской ночи. Под ногами Сиэль чуть слышно прошелестел гравий, и магия момента кончилась, только задумчивое покачивание опустевшего гамака ещё несколько секунд напоминало о ней.

Мягкий фонарный свет обнимал Руслану, сидящую на крыльце с книгой на коленях. Кудрявая прядь её волос то и дело выбивалась из-за уха и бросала на страницу витую тень.

– Красиво поёшь, – улыбнулась Руслана вынырнувшей из темноты Сиэль.

– Надеюсь, никого не разбудила, – тут же смутилась та.

– Да вряд ли кто-то спит сейчас, – Руслана закрыла книжку и подвинулась, освобождая место рядом с собой. Сиэль опустилась на ступеньку и приложила слегка озябшие ладони к прогретой за день деревянной поверхности, теперь щедро отдающей тепло.

– Я вот тоже пела раньше, выступала даже, – задумчиво произнесла Руслана, не глядя на собеседницу.

– А потом что?

– Потом мама заболела… Тут не до пения стало, работу искать пришлось.

– И ты сюда устроилась?

– Ах, если бы! В цветочной лавке работала – идея классная, но с хозяйкой не повезло. Приходилось работать не на качество, а на количество, в итоге нормальные букеты делать некогда, с клиентами общаться некогда, и обязанностей в два раза больше, чем зарплаты. А потом бабушка Ола пришла за комнатными цветами и спасла меня!

– А почему «бабушка», кстати? – спросила Сиэль.

– Ей так нравится, – пожала плечами Руслана. – Она как-то сказала, что хочет помнить о скоротечности жизни – и как будто эта мысль не то что не пугает её, а наоборот, прямо-таки радует. Ну и вообще она ещё в детстве мечтала, чтобы к ней так обращались, да некому, детей нет. Зато есть я и все увшиеся! мая

– Какие-какие?

– Мы так постояльцев своих называем, – Руслана бросила на Сиэль смеющийся взгляд.

– Не знаю, как другим, но мне такое определение явно подходит, – улыбнулась та. – И бабушку Олу как будто, ну… По-другому не назовёшь, что ли.

– Это точно, – закивала Руслана. – Она вроде бы старой не выглядит, но явно жизнь повидала, и заботится обо всех тут, как родная бабушка. Так вот! Разговорились мы в лавке, я ей пожаловалась, что не дают красоту наводить и о людях заботиться. А она: у меня такой работы полно, приезжай! А мне чего терять? Я и поехала. И маму с собой взяла. Мы с ней далеко от моря живём, на другом конце города, ей ходить тяжело было. А тут сидела целыми днями рядом с ним – бабушка Ола уверена, что её не столько таблетки вылечили, сколько море.

– Очень может быть, – серьёзно кивнула Сиэль.

– Ну вот, – продолжала Руслана, обрадованная, что нашла внимательного слушателя. – Мама уже год как дома живёт, а я всё тут. Хорошо! Пыталась прошлым летом поступить на вокальное отделение, но не прошла: не практиковалась очень долго, не занималась ничем. Теперь думаю, может, так тут и оставаться – море рядом, зарплата нормальная, атмосфера такая семейная…

– А ты хочешь учиться?

– Да хочу, конечно, но куда мне… В этом году тем более не возьмут.

– Но есть же ещё до вступительных время, неужели не попробуешь?

Руслана махнула рукой и поморщилась.

– Расскажи о себе лучше, – попросила она.

– А что о себе… – пробормотала Сиэль.

Что ей рассказать? Ей правда интересно? Какой кошмар, я совсем отвыкла общаться с людьми.

Она улыбнулась, как будто собиралась сообщить что-то весёлое, и сказала:

– У меня похожая ситуация была: бабушка болела. У всех в восьмом классе отношения начинались, а у меня работа.

– Бедная, – посочувствовала Руслана.

– У мамы тогда с деньгами совсем плохо было, да и не только с деньгами. Они с папой развелись в мои десять, и она очень тяжело это переживала: ни работать нормально не могла, ничего. Буквально в позапрошлом году только из депрессии выбралась, спасибо отчиму.

– А отец с тобой после развода общался?

– Пытался, но мама не давала. Потом он в другой город переехал, так и не виделись с тех пор…

– Да уж, как-то плохо всё с отцами у нас, – невесело усмехнулась Руслана. – Мой ушёл, когда я ещё совсем мелкой была… А тебе бы с папой хотелось увидеться, пообщаться?

– Хочется иногда, – не раздумывая ответила Сиэль. – С ним всегда здорово было, с детства благодаря ему много приятных воспоминаний осталось. Папа по командировкам часто ездил, я его подолгу не видела, но со мной он иногда возиться успевал и вечно что-нибудь интересное придумывал. И море папа мне показал…

– Вот это он молодец, уважаю! – оценила Руслана. – Ну, зато все моим отношениям с мамой завидовали. Мы с ней всегда как подружки были, я от неё ничего не скрывала. Школу с одноклассниками прогуливаешь? Ну приводи, борщом накормлю. На свидание собралась? Давай с макияжем помогу. Только на ветру не целуйтесь, губы обветришь! Философские разговоры до утра? Отлично, ничего, что на работу вставать. Короче, мамочка у меня огонь.

Действительно есть чему позавидовать… Сколько мы уже с мамой по душам не разговаривали? Когда я доверяла ей последний раз хоть что-нибудь?

– А ты надолго тут?

– Нет, к сожалению. Мне и так неловко, что мама эту поездку оплачивает.

– Это же здорово, раз она может себе позволить.

– Да, но мы с мамой… не слишком близки, и я себя чувствую обязанной, обузой и вообще. Я же целый год у парня жила, с маминой шеи слезла, а теперь вот он бросил меня – и здравствуйте, пустите порыдать, а заодно кормите и на курорты отправляйте, – эти слова Сиэль опять произносила с улыбкой, которая будто бы была призвана компенсировать их невесёлый смысл.

– Ой, бедняжка, – Руслана легонько погладила Сиэль по плечу. – Ну ничего, отдохнёшь, оправишься, вернёшься, найдёшь дело по душе, съедешь от мамы, и всё хорошо у тебя будет!

Сиэль криво усмехнулась и неопределённо помотала головой. Потом встрепенулась и бодро спросила:

– Так что с пением? Будешь поступать ещё раз?

– Да какое мне поступать, – Руслана недовольно повела плечом, заставив подпрыгнуть лежавшие на нём каштановые кудряшки. – Я даже не пела не помню сколько, не говоря уже о сольфеджио.

– Так давай споём! – оживилась Сиэль. – Знаешь группу «Яблочный пирог»?

– Знаю, – понуро вздохнула Руслана, и Сиэль тут же запела простую, но радующую слух мелодию. Руслана деланно закатила глаза, но подпевать начала, не удержалась. Сиэль посмотрела на неё с восхищением: глубокий, бархатный тембр кудрявой горничной ласкал слух и трогал за душу. То сливаясь в унисон, то расходясь на интервалы, непохожие голоса рождали гармонию и поднимались к небесам под аккомпанемент умиротворённых вздохов волн. А на маленьком балконе незаметной тенью стоял Дьюван, слушал пение и смотрел, как качается на волнах невесомый лунный свет.

Комната утопала в молочной синеве предрассветных сумерек. В открытое окно заглядывала утренняя звезда – приглашала посмотреть вместе с ней на просыпающийся мир. Приятно было дышать свежим воздухом, высунув нос из-под тёплого одеяла, но Сиэль не собиралась нежиться в кровати. Она слишком ценила каждый час, проведённый у моря, чтобы тратить время на сон или довольствоваться видом из окна, имея возможность сидеть у полосы прибоя.

Сиэль выскользнула из одеяльных объятий, обняла сама себя, потёрла руками плечи, чтобы прогнать набросившиеся на голую кожу мурашки. На цыпочках пробежала по прохладному полу, нырнула в ванную, которую заботливо нагрели трубы с горячей водой, – напряжённые мышцы немного расслабились, мурашки отступили, скатились с рук и ног. Ополоснула лицо, почистила зубы, совместив это занятие с приседаниями – хорошим способом согреться и взбодриться.

Пока Сиэль одной рукой доставала из шкафа платье, другая рука привычными движениями расплетала растрепавшуюся за ночь косу. В груди трепетало предвкушение – Сиэль не знала, чего именно, да это и не имело значения, – заставлявшее торопиться на свидание с приморским утром. Приятный на ощупь материал платья скользнул по коже; Сиэль вскинула руки, чтобы застегнуть пуговку, бросила взгляд в зеркало, улыбнулась и подумала, что давно так сильно не радовалась простым вещам. И уж тем более не вскакивала с утра пораньше, чтобы привести себя в порядок, надеть красивое платье и полюбоваться на своё отражение.

В последнее время ей было свойственнее подолгу прятаться от нового дня в кровати, надевать что попало и не причёсываться по несколько дней. Только благодаря вере в целебную силу моря Сиэль переступила через себя, попросила помощи у мамы и в одиночку – чего она раньше никогда не делала – уехала далеко от дома. Она взяла с собой любимые платья, решив, что будет заставлять себя надевать их, чтобы почувствовать себя красивой и перестать пренебрегать своим внешним видом. Но заставлять не пришлось: в доме бабушки Олы, вокруг которого властвовала едва тронутая человеком природа, Сиэль совсем не хотелось ходить в шортах, джинсах и футболках, пропитанных городом. Разве сравнится это воспетое вечно спешащими горожанами удобство с окрыляющим чувством свободы, рождающимся, когда ветер с моря развевает подол лёгкого платья, словно парус?

Дом поздоровался с ранней пташкой чуть слышным скрипом половиц. Сиэль прошла по коридору между дверьми, за которыми спали люди и во все окна смотрели на нежное весеннее утро свободные номера, толкнула входную дверь, спустилась с крыльца и босиком ступила на остывшую за ночь землю. Вместе с запахом сосен, влаги и соли в воздухе витал пьянящий дух приключений. Он будоражил кровь, нетерпеливо толкал в спину: беги же, беги, покажи миру, что готова увидеть и прожить все истории, которые он приготовил сегодня. В такие моменты любая мелочь может оказаться приключением, нужно только не стоять на месте, смотреть в оба и замечать всё, что происходит вокруг.

Но вопреки желанию бегом побежать к морю, Сиэль сделала несколько шагов – подол платья прошелестел по траве, быстро темнея от росы – и остановилась на верхней ступеньке лестницы, ведущей на пляж. Душу, уже готовую парить, вдруг грубо схватил за крылья страх, придавил к земле и ядовито просипел на ухо: «Ну-ну, радуйс-ся, дава-ай, радуйс-ся недолгому щ-щас-стью и хорош-шенько его запо-омни, чтобы с-сильнее с-страда-алос-сь, когда вернёш-шься из этого ра-ая». С того момента, как Сиэль села в поезд в Ормигоне, она всё никак не могла до конца поверить в происходящее. Она будто видела прекрасный сон и старалась от души насладиться им, но не могла – радость то и дело отравляли мысли о пустой и бессмысленной реальности, в которой не слышно шума волн. Эта реальность маячила совсем близко – всего несколько дней, и Сиэль пора будет возвращаться… Куда? Что она станет там делать? Как будет заново строить в очередной раз развалившуюся жизнь?

На помощь внезапной вспышкой света пришло воспоминание. Беззаботное детство, шумная набережная, брызги разбивающихся о бетон волн, маленькая ручка Сиэль – в большой надёжной руке отца. Ещё далеко до того дня, когда всё разрушится и годы разлуки сделают папу и дочку чужими людьми, ничего не знающими друг о друге. Ещё не нужно думать о том, как пережить предательство и заработать денег, зато можно забрасывать взрослых сотнями «почему». Лучше всего это делать с папой: он не из тех скучных людей, которые просят не задавать дурацких вопросов или читают лекцию с кучей непонятных слов. Папа отвечает так, как будто он сам ребёнок, который уже успел откуда-то обо всём узнать.

«Папочка, почему море всегда волнуется?» – спрашивает Сиэль.

«Ну, понимаешь, дочь, – папа гладит подбородок двумя пальцами – он всегда так делает, когда задумывается, – вот устаёт человек от своих проблем, приносит их морю, и спокойно человеку становится. А море за него волнуется…»

«Бедное море, это же трудно! Ему можно помочь?»

«Волнуйся поменьше, – улыбается отец. Потом становится серьёзным и добавляет: – Вообще, морю важно, чтобы к нему приходили. Хоть с горем, хоть с радостью, оно всё примет и со всем справится. Ты за него не переживай, дочур. Оно гораздо нас всех сильнее. Главное – быть ему благодарными».

Теперь Сиэль больше не была ребёнком, но – может быть, в память об отце, каким он был тогда, – хранила в душе детскую веру. В то, что море – это не только километры воды, что оно живое: чувствует, слышит, говорит и волнуется не просто так, а за людей.

– Забери у меня эти мысли, – прошептала Сиэль, устремив взгляд к морю. – Я не хочу думать о том, что будет потом, я хочу быть счастливой сейчас.

Закрыть глаза и слушать шум волн. Забыть обо всём остальном, стоять и дышать в такт прибою – вдох-выдох, вдох-выдох, спокойно, медленно, полной грудью… У меня есть ещё несколько дней в мире, где один идёт за неделю! Прожить каждый, не теряя ни минуты, наслаждаясь каждым мгновением, быть здесь и сейчас, а что потом – то потом.

Сиэль почувствовала, как душа снова наполняется восторгом, а тело не может устоять на месте. И она побежала: вниз по лестнице, едва касаясь ногами ступенек; по холодному песку – к тёплому морю, ещё кажущемуся одним целым с небесами. Мир постепенно наполнялся утренним свечением, звёзды таяли в голубоватой дымке, а Сиэль бежала всё быстрее, и встречный ветер подхватывал и уносил в море все её страхи и печали.

Спустя полчаса из дома вышел Дьюван, одетый в спортивный костюм. Так же, как Сиэль, постоял на склоне, глядя на море и думая о своём. Потом спустился вниз и тоже побежал, но не с места в карьер, а постепенно набирая разгон. В отличие от Сиэль, Дьюван бежал не за чем-то, что ждало впереди, а от того, что гналось по пятам – и, без сомнения, рано или поздно догнало бы. Поэтому он не спешил, но следил за дыханием и пульсом, ощущая, как разогреваются мышцы и пересыпается под ногами песок – одним словом, концентрировался на процессе, давая себе отдых от мыслей.

Сиэль, сидящую у самой воды, Дьюван заметил издалека и подумал, что лучше будет не нарушать её одиночества: наверняка в такой ранний час она пришла сюда именно за ним. Но только Дьюван собрался пересечь пляж, чтобы подняться на склон по одной из многочисленных крутых тропок и продолжить пробежку среди сосен, как Сиэль обернулась и заметила его. Она помахала ему рукой, и Дьюван подбежал поближе.

– Не помешаю? – спросил он, сбавляя шаг. – Нужна техническая остановка.

– Нет, конечно.

Дьюван опустился на землю и принялся развязывать шнурки беговых кроссовок.

– Бегать рано утром вдоль моря – это всё здорово и поэтично, да, – проговорил он. – Но приходится мириться с прозой жизни.

С этими словами Дьюван высыпал из кроссовкигорку песка и уныло посмотрел на приставшие к белому носку песчинки.

– Видимо, оно того стоит, раз ты всё—таки здесь, – заметила Сиэль.

– Да мне как-то даже в голову не пришло, что в обуви такие дюны образуются, – Дьюван потряс второй кроссовкой. – Хотя это было предсказуемо.

– Песок не будет набиваться в обувь, если на тебе не будет обуви! – многозначительно произнесла Сиэль и тут же отвернулась, спрятав улыбку за чёлкой.

– А ты, я смотрю, познала жизнь, – улыбнулся Дьюван. Они помолчали. Дьюван понимал, что ему надо взять кроссовки, дойти до утоптанной тропинки и продолжить пробежку, но уходить совсем не хотелось. Хотелось смотреть на бледное, почти сливающееся с морем небо, зарываться ногами в сухой прохладный песок, и негромко переговариваться с Сиэль о чём-нибудь незначительном. С Дьюваном редко случались такие разговоры: всё больше серьёзные, деловые, или же до пошлости обыденные. Непринуждённо поболтать так, чтобы согреться и не пожалеть о потраченном впустую времени, Дьюван мог, пожалуй, только с лучшим другом. А теперь ещё и с этой едва знакомой девушкой.

– Всегда так рано встаёшь? – спросил Дьюван.

– Настолько рано редко. То есть, я это люблю, но давным-давно режим сбила так, что всё утро мимо меня проходит, – Сиэль машинально расправляла подол платья и улыбалась как-то виновато, не глядя на собеседника. – А тут вот само получается. Когда в сказку попадаешь, не очень-то хочется её на сон тратить.

– Понимаю, – кивнул Дьюван.

– И в том, чтобы встречать рассветы, своя какая-то магия есть, – продолжала Сиэль. – У моря особенно.

Дьюван обернулся на поросшие лесом холмы, за которыми пряталась рассветная красота небесной палитры, и заметил:

– Тут на рассвет особо не полюбуешься.

Сиэль пожала плечами:

– Дело же не только в картинке, но и в общей атмосфере. Даже больше в ней, наверно. Конечно, жаль, что нельзя увидеть малинового диска у самого горизонта – он всегда такой красивый. Зато скоро золотые лучи будут на верхушках деревьев сидеть, и вон те облачка над морем зарумянятся, – и Сиэль с мечтательной улыбкой окинула взглядом сосны.

– Тебе бы книжки писать, – заметил Дьюван. – Здорово мир видишь, и описываешь красиво.

– А я пишу, – руки Сиэль продолжали теребить платье и просыпать сквозь пальцы горсти песка.

– О, тогда жду бестселлер! – Дьюван поднялся и отряхнул одежду. – Ладно, побегу я, а то скоро солнце припекать начнёт.

Он пересёк широкий пляж, поднялся на холм, приминая щекочущие ноги травинки, остановился, чтобы обуться, и посмотрел вниз. Там, у воды, словно балерина из музыкальной шкатулки, кружилась в танце белая фигурка Сиэль.

После завтрака Дьюван расположился в тканевом шезлонге в тени высоких кустов. В столовой нашлась стопка книг, и Дьюван выбрал незамысловатый роман, который теперь читал (вернее, больше просто бегал глазами по строчкам, занятый своими мыслями). Вдруг за зелёной оградой послышались голоса.

– Помочь тебе?

– Ты чего, это же моя работа, ты сюда так-то отдыхать приехала!

– Да ладно тебе, я всё равно с тобой болтаю, надо же чем-то руки занять.

Между деревьями мелькнула Руслана с корзиной только что постиранного белья. За ней показалась Сиэль, на ходу собирающая в хвост волосы. Девушки шли на залитую солнцем площадку за домом, где были натянуты верёвки с гроздьями прищепок.

Дьюван прикрыл книгу, заложив страницу пальцем, и прислушался к долетающим голосам. Иногда неразборчивые слова превращались в звонкий, беззаботный, согревающий душу девичий смех. Дьюван закрыл глаза и погрузился в воспоминания: вот он делает уроки у открытого окна, за которым цветёт весна, а в коридоре мама с сестрой вешают бельё. Вельта безостановочно говорит и спрашивает, мама отвечает и смеётся, а потом они смеются вместе – счастливые, беспечные, живые…

Дьюван открыл глаза, понемногу возвращаясь в реальность. Голоса звучали всё отчётливее: девушки закончили с бельём и возвращались обратно.

– …В Приморский съездить, – услышал Дьюван. – Говорят, красивый.

– Ой, потрясающе уютный город, тебе сто процентов понравится! У меня выходной завтра, можем вместе сгонять.

– Давай! А бабушке кто-нибудь будет помогать?

– Она и сама прекрасно справляется, когда я уезжаю. Бабушка Ола не из тех хозяев, которые просто бизнес ведут, а всё остальное на работников скидывают. Это её дом, и она душу в него вкладывает. А заодно чужие заблудшие души вокруг собирает.

На этом моменте Дьюван невольно усмехнулся, вспомнив свою реплику про блуждающую во тьме душу. Между тем девушки зашли в стоявшую неподалёку беседку и устроились отдохнуть на разложенных по скамейкам подушках.

– Вот Ирэн с Томом, – продолжала Руслана, – повариха и таксист, одинокие, несчастные люди, а здесь своё место нашли и расцветают потихоньку. Постояльцев не очень много всегда, иначе не будет так душевно, но все… м-м-м, – Руслана замялась, подбирая слово, – ну, как будто никого «чужого» тут не бывает, если ты понимаешь, о чём я.

– Прекрасно понимаю.

– Это магия просто какая-то, не иначе!

– И правда – «маяк», – улыбнулась Сиэль.

– Ага. Я тут свою бурю уже переждала. Вроде бы дальше надо двигаться, но страшно пока.

– Тебе непременно надо поступать!

– Для начала надо показать тебе Приморский, – перевела тему Руслана. – Готовься к путешествию: надо будет встать с утра пораньше, до элки дойти…

– Простите, что вмешиваюсь, – у порога беседки появился Дьюван. – Услышал краем уха, что вы в город собираетесь. Я как раз туда по делам заглянуть собирался, могу подвезти, и обратно тоже. Только на пробежку с утра схожу.

Следующим вечером Дьюван с Николасом сидели на излюбленном месте встречи – за столиком в кафе «Чайка».

– Ну и что ты опять в городе делаешь? – поинтересовался Николас.

– По тебе соскучился, – усмехнулся Дьюван. – А вообще – девчонкам помочь решил, чтобы по электричкам не мотались. Ну и в офис заглянуть надо было, отпуск-то у меня незапланированный всё-таки.

– В противном случае небо упало бы на землю, – вставил Николас.

– Девочки сюда прийти обещали, как нагуляются, – Дьюван пропустил реплику друга мимо ушей. – Как насчёт новых знакомств, товарищ экстраверт?

Они пришли через пару часов – уставшие, но довольные. Сиэль – всем увиденным, Руслана – ролью экскурсовода по родному любимому городу.

– Как тебе городок? – спросил Дьюван, познакомив девушек с Николасом.

– Чудесный! Как с картинки! И люди с огнём танцуют на площади, у нас такого не увидишь!

– Главное впечатление дня, – улыбнулась Руслана. – Как увидела их, так и застряла на полтора часа, не оторвать было!

Разговор оживлённо забурлил и надолго увлёк собеседников. Наконец Руслана посмотрела на часы и со вздохом сказала:

– Хорошо с вами, но кому-то работать завтра.

– Ты что, тоже на отдыхе работаешь? – спросил Николас.

– Я не на отдыхе, – рассмеялась Руслана. – Я работаю в отеле, и живу тоже там. Сегодня вот отпустила хозяйка город гостье показать.

– А росла ты здесь? – вдруг спросил Николас. Получил утвердительный ответ и задал следующий вопрос:

– В каком районе?

– Ну-ка, ну-ка, что тут такое началось? – подался вперёд Дьюван.

– А вы с какой целью интересуетесь? – строго спросила Руслана, глядя на Николаса сверкающими задором глазами.

– Да я просто всё смотрю на тебя и понять не могу, где мы виделись и виделись ли… Но есть такое ощущение… Короче, мы случайно не могли в один садик ходить? На Лазурной улице.

Руслана на секунду задумалась, потом её глаза расширились.

– Да ла-адно! Ты же тот мальчик, который сделал куличики для воспитательницы, да?!

– Тебя же в садике Русей называли?

– Да-а, но теперь я предпочитаю, чтобы звали Ланой.

– Ничего себе, а мир-то тесен! – засмеялась Сиэль, обожающая подобные ситуации.

– Погодите, а что за история с куличиками? – осведомился Дьюван.

– Там была очень красивая и добрая воспитательница, я сделал куличики, показал ей и говорю: «Это вам, я вас люблю!» Надо мной вся группа смеялась потом.

– Вообще-то не вся, я оценила! – заявила Руслана. – По-моему, это ужасно мило.

– Да он вообще милашка, – вставил Дьюван.

– А помнишь, как морскую свинку мыли в раковине?

– Конечно помню, это было нашим любимым развлечением! А помнишь…

Дьюван с Сиэль переглянулись и тихонько засмеялись.

– Кажется, им есть о чём поговорить, – констатировала Сиэль.

– Жаль только, что они не выяснили это раньше, – Дьюван бросил взгляд на часы. – Что-то мне подсказывает, что в ближайшее время мы отсюда не уедем.

Руслана и Николас нырнули в общие воспоминания, и Сиэль с Дьюваном тоже заговорили о детстве, – а вместе с тем, конечно же, о море. Сиэль рассказывала, как влюбилась в него по картинкам и попросила у отца, уверенная в его всемогуществе: «Папа, сделай мне море!»

Папа посадил дочку на колени, серьёзно посмотрел в её глаза своими васильково-синими и обещал, что обязательно сделает, если она будет умницей и подождёт. Сиэль кивнула головой, обвила ручонками папину шею, прижалась щекой к его рыжей бороде и мечтательно улыбнулась.

Ей было четыре года, когда папа сдержал обещание: взял дочку с собой в командировку, привёл на морской берег, присел на корточки и сказал ей на ухо: «Видишь, малышка, папа сделал море».

– До сих пор эта картинка перед глазами, – вдохновенно рассказывала Сиэль своему слушателю. – Красивая зелёная набережная, высокий берег и посеребрённая солнцем синева до самого горизонта…

– Твой папа молодец, – улыбнулся Дьюван. – После таких историй начинаю жалеть, что у меня не было отца..

Сиэль хотела спросить, как так получилось, но побоялась: слишком уж личная тема. Немного помолчав, она задала другой вопрос:

– А ты помнишь первую встречу с морем?

Дьюван мысленно улыбнулся тому, как Сиэль воспринимает море – как живое существо. Впрочем, он и сам, пожалуй, так его воспринимал, просто не отдавал себе в этом отчёта.

– Не помню, – с сожалением признался он и на несколько секунд задумался.

Опять её смех в ушах. Небо, брызги, солнце… Неужели я расскажу об этом? О том, что так берёг ото всех, о сокровенном, болезненном, родном… Она ведь начнёт задавать вопросы… Но так хочется, почему-то так хочется именно сейчас, именно с ней поделиться этим воспоминанием.

– Зато… – Дьюван замялся, бросил взгляд на собеседницу – та смотрела с интересом и участием, – дёрнул плечами, будто скинул физически ощутимое напряжение, и закончил: – Зато помню, как сестра моя его в первый раз увидела.

И он, понизив голос так, что Сиэль приходилось прислушиваться (Николас с Русланой разговаривали очень энергично и громко) поведал, как показал сестре море и научил её плавать. Как она всей душой полюбила водную стихию, мечтала стать русалкой и подолгу не вылезала из воды.

Обычно Дьюван не говорил о сестре ни с кем, кроме Николаса и – очень редко, потому что они вообще общались редко, – мамы. Но стоило ему упомянуть Вельту в разговоре с Сиэль, как желание добавить подробностей, оживить в рассказе смех, радость и непосредственность любимой сестрёнки, зачем-то влюбить в неё слушательницу, взяло верх и заставило как никогда красочно описывать вспомнившийся день. И когда закончился его рассказ о первой встрече Вельты с морем, прозвучал вопрос, которого Дьюван боялся, на который он не хотел, но вынужден был отвечать:

– А сколько ей сейчас?

– Было бы столько же, сколько тебе, – быстро, с искусственным спокойствием проговорил Дьюван, – но теперь ей всегда будет десять.

Первые пару секунд с лица Сиэль не сходила улыбка: она не успела осознать того, что только что услышала. А потом вдруг поняла, и внутри у неё как будто что-то оборвалось. Она успела живо представить себе эту девочку, умилиться тому, с какой любовью относится к ней брат, согреться его пропитанным нежностью, светом и морским воздухом рассказом… И вдруг на всё это упала мрачная, леденящая душу завеса смерти. Смерти ребёнка, которая всегда кажется страшнее и несправедливее.

Что же могло случиться? Каково ему было? Бедные родители… Как ему на это ответить?

– Можешь ничего не говорить, – мягко сказал Дьюван, будто услышав её мысли. – Прости, что загрузил.

Сиэль хотела ответить, но Дьюван решительно отодвинул кресло.

– Кто-то работать завтра собирался… Пойдёмте, кафе закроется скоро.

Они вышли на улицу, в сумеречные объятия по-летнему тёплого вечера. В сквере напротив пели под гитару и звонко смеялись подростки, на небе загорались звёзды, в воздухе пахло цветами. Дьюван опустил стёкла в машине и включил музыку, которая веяла атмосферой свободы и приключений. Песни так успокаивали, а радостный смех Русланы был таким заразительным, что мрачная тень на душе Сиэль быстро развеялась. Девушки подпевали знакомым исполнителям и высовывались из окон; светлые волосы Сиэль и каштановые кудри Русланы развевались по ветру, на счастливые лица падал апельсиновый свет фонарей.

– Ник, возьми-ка камеру, – движением головы Дьюван указал на бардачок. – Кажется, что-то важное происходит.

Николас с готовностью включил устройство, повернулся к пассажиркам и принялся ловить мгновения. И неважно, что фотографии получались нечёткие и смазанные – на них была жизнь, молодость и беспечность, смеющиеся лица и горящие глаза.

– Дью, я карту памяти заберу с собой? – спросил Николас. – Девчонкам на память распечатаю.

– Бери, конечно. Вот и твоя остановочка, кстати.

– Отдыхай как следует, – наказал Николас другу, выходя на тротуар.

– Ну мам, – усмехнулся Дьюван.

– Лана, пожалуйста, во имя нашей детсадовской дружбы, присмотри за этим трудоголиком! – он одарил Руслану тёплой улыбкой, помахал Сиэль и захлопнул дверь. Колёса зашуршали по асфальту, автомобиль развернулся и исчез в быстро опустившейся на город темноте весенней ночи. Николас проводил его взглядом и, не прекращая радостно улыбаться, взлетел по лестнице в свою квартирку.

Трое молодых людей не спеша поднимались по склону холма. Влажная от росы трава щекотала ноги, тихо дышало спящее ночное море. Шумный восторг прошёл, осталось приятное послевкусие и накатила сладкая усталость.

– Я столько потрясающих эмоций за один день почти год не испытывала, кажется, – негромко поделилась Сиэль, шагнув на облитое тёплым светом крыльцо.

– А я – девять лет, – отозвался Дьюван.

Сиэль посмотрела на него, их взгляды встретились.

– Спасибо, – сказал он вдруг, не отводя глаз. Потом улыбнулся Руслане и открыл дверь, пропуская девушек в дом.

Под небесным шатром
Под присмотром звёзд… —

Наш раскинулся дом,
Словно яркий холст…

Дом, который всегда с тобой,
Дом, который вокруг всегда…
Голос ожил, окреп, воспрял и устремился к звёздам:
Хочешь – иди, а хочешь – на месте стой.
Ты не одна, слышишь, ты не одна.

Глава 3

Назавтра Сиэль снова поднялась до рассвета. В «Маяке» она всякий раз просыпалась с ощущением, какое бывает в преддверии праздника, когда ты ещё ребёнок, – и каждый день действительно становился праздником.

Сиэль спускалась к дремлющему морю, как обычно босиком, и сердце её, как в первый раз, замирало от восторга.

Можно ли к этому привыкнуть? Можно ли жить у моря и не обращать на него внимание, не вскакивать с утра пораньше, чтобы поздороваться с ним?

Чтобы ответить на эти вопросы, нужно было прожить на берегу как минимум в десять раз дольше, чем находилась здесь она, но такой возможности не было. Зато была возможность увезти с собой в далёкий бетонный город воспоминания об этой неделе, и Сиэль старательно собирала их. Солёный запах водорослей, прилипшие к влажной коже песчинки, цвет предрассветного весеннего неба, немолчная песня волн – Сиэль пыталась сохранить всё это в памяти как можно отчётливее – до новой встречи с морем.

Она ступила на гладкий блестящий песок, на котором отчётливо отпечатались следы босых подошв, и едва успела приподнять подол: морская пена с ласковым шёпотом обняла и согрела её ноги.

В душе Сиэль таилось ожидание . Оно возникало и раньше, но теперь было более отчётливым, хотя понять его она всё равно не могла. Или могла, но боялась. А когда на пляже появился Дьюван, сразу стало ясно: этого она и ждала. Как будто его присутствие, пусть совсем недолгое, делало утро более полноценным. чего-то

На этот раз он не бежал, а спокойно шёл, вместо спортивного костюма на нём была футболка и лёгкие коричневые брюки, а за плечами, что совсем уж странно, висел рюкзак. Мысль о том, что Дьюван уезжает, уколола Сиэль больнее, чем она могла бы представить – если бы решилась об этом думать.

– Доброе утро, – сказал Дьюван. – Прогуляешься со мной?

– Куда? – удивилась Сиэль.

– Туда, – Дьюван хитро улыбнулся и неопределённо махнул рукой в сторону маячащих впереди холмов. – Только побыстрее надо, а то опоздаем.

– Куда опоздаем? – Сиэль удивилась ещё сильнее.

– Поймёшь, когда придём. И вообще, почему так много вопросов? Где дух авантюризма, где готовность к любому приключению?

– Ладно, ладно, – Сиэль засмеялась и смахнула с лица чёлку. – Веди. И не окажись маньяком, пожалуйста, меня это разочарует.

– Ну всё, придётся разманьячиваться, – усмехнулся Дьюван, – а то грустно будет упасть в твоих глазах.

Скоро под их ногами перестал шуршать песок: теперь они шагали по утоптанной тропке. Дьюван взглянул на ноги спутницы.

– Не холодно тебе босиком?

– Да нет, – пожала плечами Сиэль.

– Дикарка.

Это слово прозвучало с такой интонацией, что Сиэль восприняла его как комплимент.

– В городе я такой не была, – сказала она. – Я там даже платья почти не ношу, а тут так бы и не снимала. И обувь носить не хочу. Как будто что-то в этом есть такое… Ну, я ближе к природе становлюсь, что ли, и больше… собой. Хочется на максимум мир ощущать, и от внешнего вида тут много зависит, оказывается. Надеюсь, ты что-нибудь понимаешь в моей болтовне.

– Да, прекрасно тебя понимаю, бывает такое желание, – кивнул Дьюван. – Правда, ты в этом явно больше преуспеваешь, чем я.

Низкий кустарник постепенно сменялся соснами, тянущими в разные стороны узловатые руки-ветви. Небо совсем посветлело, и только над морем, у самого горизонта, ещё мерцала пара звёзд. Вдруг в просвете между соснами показалась грязно-белая стена, поросшая мхом. Сиэль не успела задуматься над тем, что это за дом: деревья расступились, и девушка увидела стремительно уходящую вверх башню, навевающую мысль о сказочных принцессах, запертых в глухом лесу.

– Была когда-нибудь на маяке? – голос Дьювана вернул Сиэль из сказочных грёз в не менее сказочную реальность.

Дьюван перевёл взгляд на босые ноги девушки.

– Вот об этом я зря не подумал, конечно, – он задумчиво закусил губу. – До лестницы так не доберёшься, тут стёкла выбиты.

Сиэль грустно посмотрела на вершину маяка, – настоящего маяка, откуда-то возникшего посреди леса, – куда ей сегодня не удастся забраться. И вдруг почувствовала, что её ноги отрываются от земли: совсем не напрягаясь, как будто Сиэль была невесомой, Дьюван осторожно взял её на руки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.