Александр Ланс
Тирольский оборотень. Книга 1. На тропе волка

Глава 1. Гюфеликс-мондциклус

Я закрываю глаза и чувствую запах её волос, тепло нежных рук, горячее прерывистое дыхание и легкую дрожь. Ощущаю тяжесть её тела на своих бедрах, она сжимает коленями мои бока, и её пальцы осторожно касаются моей голой кожи. Она проводит теплыми ладонями по моему впалому животу вниз и останавливается возле ремня. Только после долгих уговоров она, наконец, соглашается расстегнуть пряжку на моих джинсах, стянуть полозок молнии на ширинке и коснуться его, пускай что через тонкую ткань трусиков. От этого я вздрагиваю, и по всему моему телу разливается горячая волна экстаза, заставляющая уже меня всего дрожать…

– Александр, ужинать! – доносится с нижнего этажа.

Открываю глаза, и сладкая картинка улетучивается. Сабины нет, я один в своей комнате на чердаке, глаза упираются в массивные балки на скате крыши. За окнами, загораживая солнечный свет, темнеют густые, обвисшие от тяжелых шишек, лапы высоких елей. Наш дом самый последний в Ленере, за ним только лес, поднимающийся высоко в гору. Это ещё низкая гора, склоны её покрыты сплошь елями, а вот за ней уже голыми скалами сереют высокие Альпы.

– Александр! Сколько можно звать?

И я слышу на лестнице тяжелые шаги.

– Иду-иду! – поспешно отзываюсь я.

Не люблю, когда заходят в мою комнату, да и ароматные запахи жаренного мяса уже витают в воздухе, заставляя меня облизываться. Застегиваю джинсы, сползаю с кровати и топаю по лестнице на первый этаж.

Внизу за большим деревянным столом уже собралась вся семья. В камине на горячих углях в широкой сковороде жарятся большие куски венского шницеля, мясо шипит и скворчит, кормя маленькие огненные язычки брызгами свиного смальца. Слюнки бегут при виде такой аппетитной картины. Отец во главе стола, восседает на высоком кресле как на троне, бросает на меня сердитый взгляд.

– В следующий раз останешься без ужина, – грозит он.

– Угу, – по привычке бурчу я и падаю на стул подальше от него, поближе к другому краю стола, рядом с дядей Томасом.

Дядя Томас, младший брат моего отца, ещё не устроил свою жизнь, поэтому обитает в нашем логове под присмотром отца. У дяди Томаса темные пронзительные глаза, взгляд такой, будто он сейчас бросит вызов, хотя на самом деле нрав у него тихий и спокойный. На щеке у дяди рваный шрам от губы до скулы, он всем говорит, что это след от когтей матерого волка, но от отца я знаю, что маленького Томаса разодрала клювом курица, отчаянно спасая свою жизнь, не хотела быть съеденной.

Катарина, моя мачеха, но отец заставляет меня называть её матушкой, ставит на стол большую миску картофельного салата, приправленного уксусом, мы по очереди раскладываем его по тарелкам. Как положено, по старшинству: сначала отец, потом дядя Томас, затем я, а после уже мелкие мои братишки. Ждем главное блюдо: шницель. Мои братья от Катарины – Людвиг, Даниэль и Крисоф – уже успевают что-то не поделить и с громкими воплями лупят друг друга по чему придется, и только грозный окрик отца заставляет их приутихнуть, и они молча замирают, точь-в-точь как испуганные щенки. Усмехаюсь.

И вот шницель подан, все оживляются и растаскивают по тарелкам большие куски мяса, обжаренные в сухарях.

– Александр, ты помнишь какой сегодня день? – спрашивает меня отец, когда пустеют тарелки. Волчья стая всегда поглощает всё до последней крошки.

– Угу, – вновь бурчу я, получая от Катарины кружку с горячим кофе с молоком.

– А какой сегодня день? – тут же вклинивается Крисоф, самый мелкий из нас. Ему едва минуло три весны.

– Вторая фаза луны подходит к концу, завтра наступит полнолуние, – говорит отец. – Гюфеликс-мондциклус.

– Знаю, – вздыхаю я.

– И что? – спрашивает Людвиг. Ему семь, и он довольно любопытный.

– А то, что этим вечером Александр должен не забыть сделать себе укол, – говорит отец нам обоим.

– Укол? – испуганно хлопает длинными ресницами Крисоф. Он до ужаса боится всяких уколов.

– Да. Сейчас для него будут опасные ночи, и чтобы в лунном свете не обратиться в волка он должен вколоть себе сыворотку, – поясняет отец и выразительно на меня смотрит.

Ежусь. Плохо быть изомером, на нас смотрят, как на людей второго сорта и остерегаются нас. А от этой проклятой сыворотки сводит всё тело и последствия не очень. Я ещё и изомер первой степени, как и моя мама, настоящая мама, поэтому у меня и сыворотка мощнее. Отец и дядя Томас имеют вторую степень, Катарина и вовсе третью, может и не ставить, но отец заставляет её тоже колоться. Мелкие пока свободны от этого, проблемы у них начнутся, когда им стукнет четырнадцать, и они пройдут классификацию на степени. А мне уже девятнадцать. По человеческим меркам я уже должен быть совершеннолетним, я им и был, когда мне стукнуло восемнадцать, и мне было всё можно, но вот вышел новый закон и теперь у изомеров совершеннолетие наступает в двадцать один год. То есть мне ещё ждать два года. Черт бы побрал этого нового бургомистра Тироля – Якоба Бучнера.

– Александр, не забудешь поставить себе укол? – громко спрашивает отец, не дождавшись моего ответа.

Мелкие притихли и с ужасом взирают на меня.

– Нет, – отмахиваюсь я, хотя мой ответ можно расценить двояко.

Я отодвигаю от себя пустую кружку и встаю из-за стола.

– Ты куда? – интересуется отец.

– Хочу прогуляться, – бурчу я.

– Ты уже забыл, о чем мы только что говорили? – он опять повышает голос.

– На улице солнце вовсю ещё светит, – взрываюсь я, – надеюсь, ты не собираешься запирать меня дома на все эти дни полнолуния, как подростка?

– Ты забыл, что ты уже однажды вытворил? – тихо произносит он.

– Мне тогда было всего шестнадцать, – бросаю я.

– Но вряд ли ты поумнел с тех пор, – роняет отец.

Пропускаю этот «укол» мимо ушей. И чтобы показать, что я всё же человек рассудительный, добавляю разумный аргумент:

– Я ненадолго, только воздухом подышать, я не собираюсь блудить ночь напролет.

– Чтобы до темноты вернулся, – сдается отец. – И не пересекай линию.

Киваю и делаю пару шагов в сторону выхода. Молчавшие во время всей нашей перепалки младшие братья начинают между собой тихо разговаривать.

– Ты ничего забыл? – кричит вслед отец.

Оборачиваюсь, удивленно на него смотрю. Мелкие снова притихли, испуганно глядят то на меня, то на отца. Тот кивает на Катарину. Вспоминаю о чем он и тяжело вздыхаю.

– Матушка, спасибо за вкусный ужин, – говорю я и торопливо шагаю к выходу. Слышу, как поспешно благодарят её братишки. Усмехаюсь.

Выхожу на улицу и вдыхаю свежий горный воздух. Немного прохладно, но в худи идти норм. Наш дом самый современный в округе, в отличие от других домов изомеров, живущих из поколения в поколение в старинных домах. Отец ушел из семейного логова и обосновал свое. Двор не огорожен, как и во всех домах Австрии, только по периметру высокая живая изгородь.

Иду по узкой дороге вперед мимо высоких амбаров, поворачиваю возле маленькой статуи Христа под деревянной крышей и оказываюсь меж двух заброшенных гостиниц: Штутцлерхоф, с деревянными фигурами на фасаде, и пансиона Ленерхоф. Их поспешно закрыли после того, как нашу деревню Ленер полгода назад официально объявили зоной проживания обортней. Управляющий и персонал так быстро исчезли, что даже белье с кроватей не сняли. Я знаю, я пару раз забирался внутрь, ходил по пустым комнатам, иногда спал там, когда боялся идти домой из-за семейных скандалов.

Дальше совсем впритык к дороге расположен большой семейный трехэтажный дом герра Райндлера, на белом фасаде нарисован герб – то ли танцующий бык, то ли толстая гарцующая лошадь с рожками, но со львиным хвостом. Окна первого этажа расположены так низко над асфальтом, что можно без труда заглянуть внутрь и посмотреть, что хозяева там делают. Люблю подглядывать. Вообще мне обортню первой степени свойственно любопытничать: всюду заглядывать, вынюхивать.

Прохожу ещё несколько домов как старинных, так и современных коттеджей, везде тихо, уютно, низкие белые изгороди, а где и вовсе отсутствуют, даже не скажешь, что здесь живут обортни, или сейчас по-научному принято говорить – изомеры. У нас даже своя часовня есть, всё как у людей, вот как раз сейчас я к ней и подхожу. Она маленькая, стены внутри и снаружи выкрашены в светло-розовый, ближе к лиловому оттенку, цветом; по углам белые полуколонны. Крыша украшена новогодними гирляндами, наверху деревянная башенка. В помещение войдет едва ли человек тридцать, сосновые новые скамьи стоят рядами. Катарина часто таскает нашу семью в эту часовню, хочет сделать из нас положительных людей. Но обортни, есть обортни. Сколько волка не корми, он всё равно в лес глядит. По-моему, очень точная русская пословица!

Дальше большой дом Михаэля с арочным входом на переднюю лужайку, вокруг высажены цветы в горшочках, во внутреннем дворике сушится белье. Михаэль давно уже здесь не живет, но на стене по-прежнему осталась надпись: «Дом Михаэля», так я его и называю. А вот после этого дома уже всё – начинается новая деревня – Гассе. Вход туда мне закрыт.

Пока длится «митле-мондциклус» – новое словечко, придуманное Бучнером. Это когда луна входит во вторую фазу, то есть видимая часть чуть больше половины, и до четвертой фазы «клайн-мондциклус», когда на темном небосводе сияет меньше половины, обортням первой степени запрещено выходить за белую линию, которой обнесена территория изомеров. А в «гюфеликс-мондциклус», когда луну видно больше 90% и в самый пик полнолуния – «файльмонде» – всем изомерам строжайше запрещено пересекать белую линию.

Вот и вся прогулка, даже километра не прошел. Впереди торчит столб с табличкой соседней деревни: «Гассе», под ней знак с перечеркнутым волком и луной, вздыхаю. За широкой белой линией перекресток – дорога из Гассе в Арн, и дальше: направо в Хаг, налево в Пуйтбах. Обхожу табличку, с той стороны предупреждение: «Будьте осторожны, вы входите в зону обортней».

С тоской смотрю в сторону Гассе и вдруг вижу, как из-за поворота выруливает большой черный джип с оранжевыми полосами, сверкают проблесковые огоньки. Егеря! Молниеносно прыгаю за живую изгородь дома Михаэля и припадаю к земле. Я ничего не нарушил, но встречаться с инспектором фрау Хофлер мне очень не хочется. Она может привязаться. Да ей даже может не понравиться то, что я подошел очень близко к белой полосе во время гюфеликс-мондциклус.

Смотрю сквозь заросли на приближающий черный вольцваген с оранжевыми полосами инспектора Хофлер, и у меня даже мурашки бегут по спине. Она притормаживает на перекрестке, но не едет в Ленер, поворачивает в сторону Арна, наверное, направляется в Эммат, там живут все егеря, облегченно выдыхаю. Стекло в джипе опущено, и я вижу её суровое лицо и плотно сжатые губы, она внимательно оглядывает Ленер. На дверцах джипа сверкает недавно приклеенный знак – под перекрещенными красными линиями воющий на луну волк. Рядом большими буквами надпись: «коммуна Лойташ» и герб Тироля. Провожаю её взглядом, пока джип не скрывается из поля зрения. И только приподнимаюсь с земли, как снова до меня доносится шум мотора – едет автобус. 431-ый, Зеефельд – Лойташ-Кламм. Пристально вглядываюсь в окна и, кажется, вижу Сабину. Сердце начинает учащенно биться. По ходу, она едет домой из Иннсбурга, где учится в университете. Электричкой добралась до Зеефельда и пересела на маршрутку.

Автобус поворачивает в ту же сторону, куда минуту назад уехала инспектор Хофлер. Выползаю из укрытия и прусь за ним на остановку. Белая линия идет по обочине с краю Ленера, тротуар есть только на стороне Гассе, поэтому я бреду по траве рядом с дорогой, на которую мне нельзя ступить.

Впереди высится небольшой отель «Хозяин природы», он стоит на стороне Ленера, но обведен белой полосой. Мне лень делать крюк и обходить его через поле, поэтому я останавливаюсь возле таблички с перекрещенным волком.

На парковке отеля двое подвыпивших туриста горланят песни, похоже, немцы-бавары. Я понимаю через слово, язык у нас одинаковый, а вот тирольский диалект всё же отличается от баварского немецкого. В руках у каждого по бутылке пива, они еле-еле стоят на ногах, поддерживая друг друга. И вот один из них вдруг нисколько не церемонясь начинает расстегивать ширинку, и вынимает своего друга, чтобы обоссать колесо припаркованной машины.

Морщусь, не люблю, когда на моей территории происходит всякое безобразие. Хотя они за белой линией, но они в Ленере, и я всё ещё считаю эту местность своей территорией, несмотря на всякие дурацкие приказы Бучнера.

– Эй! – кричу я, – какого хрена ты это делаешь?

Они оба разом оборачиваются на мой крик и тут же неправильно оценивают меня. Да, я невысокий и тоньше каждого из них в два раза, но я оборотень, и мне пофигу, что они оба огромные, как буйволы.

– Вали отсюда, пока не надавали, – отмахивается первый, пристраиваясь к машине.

– Это ты сейчас у меня получишь, – ору я.

– Ганс, нужно проучить этого щенка, – рычит он, застегивая ширинку.

И они оба прутся на меня, совершенно игнорируя белую линию. Это немного удивляет меня – их что в отеле не предупредили, что они находятся очень близко к зоне обортней?

– Эй! – Один из них пытается схватить меня за худи, но я уворачиваюсь. Он расплескивает на себя пиво и ещё больше злится: – Ты испортил мне футболку! За это ответишь, щенок.

Ухмыляюсь, меня смешит его наглость и тупость.

– Ах, ты!

Он идет на меня боровом, но я с легкостью отталкиваю его тушу. Он вновь проливает на себя ещё больше пива. До него видимо до сих пор не доходит, что я не просто человек. Я меньше его в два раза, но смог оттолкнуть. Да я ещё в худи с принтом волка, и как бы можно было бы уже начинать догадываться, но видимо нет.

Он пытается снова схватить меня, но я опять легко увертываюсь, отступаю за клен, и вместо меня он ловит тонкий ствол невысокого молодого деревца.

– Ганс, хватай его с той стороны, сейчас надерем этому щенку задницу, – велит он своему другу, и они уже вдвоем напирают на меня.

– Отличная идея, Отто, – поддакивает второй, обходя дерево.

Плевать на гюфеликс-мондциклус, не допущу унижать себя. Я обвожу их зловещим взглядом, и чувствую, как мои глаза превращаются в волчьи. Это надо видеть, как в тот момент преображаются лица пьяных немцев. У Ганса отвисает челюсть, а у Отто выкатываются глаза из орбит. Неподдельный ужас отражается на их лицах, и они в миг трезвеют.

– Он… он оборотень! – Тычет в меня пальцем Ганс.

И они оба разворачиваются и опрометью несутся обратно в отель, по пути сбивая хрупкие стулья и сворачивая столики на открытой террасе. Громко ржу им в след.

– А как же моя задница? – кричу им вдогонку, – эй, старые пни, чего-то испугались?

Но они даже не оборачиваются, «со скоростью света» пересекают террасу и исчезают за дверями отеля.

Глава 2. Сабина

– Обязательно нужно было выпендриваться, Кёлер?

Она всегда называет меня по фамилии, с тех пор, как мы поссорились. А если я её называю Артнер, то обижается. Хотя по мне, так очень красивая фамилия.

Оборачиваюсь, Сабина стоит на той стороне дороги, на тротуаре, за белой линией. Автобус уже ушел, и она одна.

– Привет, – говорю ей. – Иди сюда.

– Ещё чего? – фыркает она.

Демонстративно отворачивается и идет к повороту на Гассе.

– Ну, Сабина, – прошу я. – Я же не могу сейчас пересечь линию, сама знаешь.

– Вот и хорошо, – радуется она.

– А я бы помог сумку донести…

– Сама справлюсь, – отрезает она, поправляя на плече лямку от объемной сумки.

Я иду за ней, но между нам дорога. Пинаю опавшие пожелтевшие кленовые листья.

– Тебе так нравится издеваться надо мной? – грустно произношу я.

– Нет. С чего ты это взял? – надменно отвечает она.

– Вижу, – вздыхаю я.

– Тебе кажется, – фыркает она.

Пожимаю плечами. Когда мы расстались, я сначала очень обрадовался – я устал от неё, а она от меня, и вот появился повод больше не быть вместе. Но я всё равно наговорил ей кучу гадостей, потому что инициатором разрыва была она, что очень сильно дало по моему самолюбию. Ну, подумаешь я заигрывал ещё и с другими, не считаю, что это повод для разрыва. Через пару недель я начал скучать по ней. И мне очень хотелось, чтобы всё стало как раньше, чтобы она любила меня и восторгалась мной. Я стал извинятся за свои слова, просил вернуться, а она мне сказала, что я абьюзер, и что ей лучше без меня. Тогда я снова наговорил ей гадостей. Подтвердил, так сказать, свое абьюзерство.

Она доходит до перекрестка и пересекает по прямой дорогу на Гассе, я останавливаюсь около белой линии, смотрю ей вслед.

– Сабина, подойди ко мне или я сам подойду к тебе, – с угрозой в голосе произношу я.

Она оборачивается и удивленно на меня смотрит.

– Тебе нельзя, – отрезает она.

Озираюсь по сторонам – вроде пустые все улицы, и пересекаю белую линию, иду к ней. Она испуганно ахает.

– Кёлер, ты с ума сошел? – кричит она. – Сегодня же гюфеликс-мондциклус!

– Ну и что? – Равнодушно пожимаю плечами.

– Только посмей прикоснуться ко мне, – угрожающим тоном говорит она.

– А я не к тебе вовсе, – усмехаюсь я.

Прохожу мимо неё и иду к колонке, торчащей столбом на лужайке. Дергаю за рычаг, и чистая прозрачная вода выплескивается в корыто, брызжа во все стороны. Наклоняюсь и жадно пью из крана.

– Кёлер, одумайся, – говорит она, дергая меня за плечо. – А если кто-нибудь увидит? И донесет егерям?

– Разве тебе не всё равно? – насмешливо спрашиваю я, отрываясь от крана, и рукавом худи вытираю мокрые губы.

Она вздыхает и театрально закатывает глаза.

– Мне всё равно, – отмахивается она.

– Но всё же ты переживаешь за меня, – подмигиваю я.

И отпускаю рычаг. Вода больше не хлещет в корыто.

– Кёлер, ну, почему ты такой упрямый?

– Пошли погуляем, – предлагаю я.

– Ты с ума сошел?

– Я не сдвинусь с места, пока ты не согласишься прогуляться со мной, – серьезным тоном обещаю я.

– Ладно, – сдается она. – Только вещи домой занесу, – она показывает на дорожную сумку. – А ты иди за белую линию.

– Хорошо, – киваю я. – Но если ты меня обманешь, то я заявляюсь прямо к тебе домой.

– Не обману.

И я ей верю. Что её отличает от других легкомысленных девушек, это то, что она всегда держит свои обещания и умеет хранить секреты.

Я отпускаю её и ухожу за белую линию. Сажусь на скамейку возле дома Михаэля и жду её. Она приходит быстро, смотрит на меня как-то по-деловому, словно делает одолжение. Мне хочется сломать её эту холодность.

– Пошли прогуляемся, – говорю я, вставая, и неопределенно показываю вперед, получается в сторону Ленера.

– Ладно, – кивает она.

Мы идем вдоль домов, на улице ни души, только ветер гуляет, шевеля упавшие листья.

– Как учеба в университете? – интересуюсь я.

– Хорошо, – отвечает она.

– Нравится?

– Ага.

– Как тебе Иннсбург? Наверное, непривычно жить в большом городе после тихой деревушки?

– Вполне нормально.

– Наверное, много новых друзей появилось? Особенно мальчиков, – грустно произношу я.

– Конечно, – отвечает она.

– Ясно.

Молчим. Я немного насупленный. Хочется нагрубить ей, но тогда она уйдет, поэтому держу язык за зубами.

– А у тебя как дела? – в свою очередь спрашивает она.

– Потянет, – бурчу я.

– Ты не думаешь где-то учиться? Твои одноклассники тоже изомеры, но поступили в Иннсбург, только на гюфеликс-мондциклус уезжают домой.

– Но у них ни у кого нет первой степени, – с унылой улыбкой произношу я. – Я не выездной. Мне даже в митле-мондциклус запрещено покидать Ленер.

– Поняла, – отвечает она, и с сочувствием смотрит на меня.

Мы доходим до двух отелей, стоящих напротив друг друга: Штутцлерхоф и Ленерхоф, и останавливаемся.

– Ну, мне пора домой, – говорит она.

– Так быстро?

– Угу.

– Или ты просто боишься находиться на территории обортней в гюфеликс-мондциклус? – язвительно произношу я. Хотя в детстве, когда об этом новом законе никто и подумать не мог, простые люди и обортни спокойно уживались друг с другом.

– Кёлер! – вспыхивает она.

– Ладно-ладно, я пошутил, – примирительно говорю я. – Пошли вон туда, – и я киваю на пансионат Ленерхоф.

– Зачем?

– Покажу тебе кое-что. Или ты боишься?

– Нет, – фыркает она. – Гостиница всё равно закрыта.

– Можно пройти через амбар, – подмигиваю я.

– Ты уверен?

– Конечно, я сто раз уже так делал, – хвастаюсь я.

Тащу её за собой во внутренний дворик пансионата, там, упираясь в каменную стену сделана деревянная пристройка. За небольшим выступом у самой стены здания легко отходит доска, отодвигаю её и пролажу первым, Сабина вслед за мной, и я возвращаю доску на место. Через амбар мы попадаем собственно в саму гостиницу.

– Прикольно, – говорит она, рассматривая пустующий просторный холл.

Любопытство ведет её дальше, и она попадает в кафе. Обеденные столики покрыты хлопковыми скатертями в красно-белую клетку, на окнах висят легкие тюлевые занавески. Как будто тут до сих пор ожидают постояльцев. Но никто не придет, не спустится из гостиничных номеров и не сядет за маленькие квадратные столики, давно уже пуст пансионат.

В другом конце кафе находится длинный прилавок для «шведского» стола. Перевернутые чистые стаканы стоят на подносе, под стеклянным колпаком тарелка с засохшим овсяным печеньем, из маленькой плетеной корзинки торчат длинные узкие пакетики с сахаром.

– Хочешь чай? – спрашиваю я, заходя за прилавок.

– Ты серьезно?

– Ага, – киваю я. – Тут всё работает: и электричество, и водопровод.

С этими словами я беру электрический чайник, открываю кран, и холодная прозрачная струя хлещет в раковину. Наполняю чайник и включаю в розетку.

– Круто, – говорит она.

– А то, – хмыкаю я. – Какой будешь чай?

Я вытаскиваю из-под прилавка коробку с пакетиками разных сортов чая и ставлю перед ней.

– Я знаю, ты любишь с мятой, – говорю я, показывая на зеленые пакетики, – но в коробке только один сорт таких.

Она листает чайные пакетики:

– Тут есть твой любимый с бергамотом. Будешь?

– Угу, – киваю я.

И она вытаскивает два голубых пакетика.

– Я тоже буду с бергамотом, – говорит она.

– Представляешь, в русском языке слово «бергамот» схож со словом «бегемот», ну, гиппопотам, значит. И они часто специально неправильно говорят – «чай с бегемотом», чтобы смешно звучало, – рассказываю я, беря с подноса стаканы.

Раньше для чая были кружки, но похоже хозяева забрали их, оставили только стаканы. Кто знает почему так решили.

– Как забавно, – смеется она. – Откуда ты об этом знаешь?

– Ну, у меня сейчас полно времени, изучаю всего понемножку через Интернет, – поясняю я.

Вскрываем голубые квадратики и бросаем в стаканы чайные пакетики. Она добавляет ещё сахар в свой, а я нет, не люблю. Чайник щелкает, и я разливаю кипяток. Ждем, когда заварится.

– Будешь печенье? – спрашиваю я, снимая с большого блюда стеклянный колпак.

– Нет. – Она качает головой.

– Оно не испортилось, просто подсохло, стали сухарики, – поясняю я, беря одно твердое круглое печенье.

– Нет, спасибо, я не хочу, – улыбается она.

– Ладно.

Я пробую его на зубок, оно совсем зачерствело.

– Ты можешь размочить его в чае, – советует она.

Что я и делаю, по вкусу вроде ничего, есть можно. Во время чаепития находим спокойную тему для разговора, не ссоримся, не укоряем друг друга, она часто улыбается. Мне хорошо с ней, не хочется её отпускать.

Потом я ополаскиваю стаканы и ставлю их снова вверх дном на поднос. Беру её под руку и веду по деревянной лестнице наверх.

– Так необычно – никого тут нет, только мы одни – волшебно, – таинственным голосом произносит она, когда мы доходим до полутемного коридора.

Я толкаю первую попавшеюся дверь и завожу её в номер. Она с любопытством разглядывает комнату.

– Никогда не была в гостиничных номерах. Хотя у нас вся коммуна в отелях, – признается она.

Комната обычная, как и во всех небольших отелях Австрии. Большая кровать со свернутыми одеялами, за низкой перегородкой у окна маленький диванчик, столик и кресло. Напротив у стены длинный комод, на нем до сих пор ещё лежат рекламные буклеты.

Я беру её за руку и тяну к кровати, скидываю кроссовки и ложусь спиной на матрас, покрытый белоснежной простыней. Она снимает туфельки, забирается на меня, смотрит мне в глаза. Мне нравится ощущать на себе тяжесть её тела. Кладу ладони на её ноги, спрятанные под черными колготками, легонько царапаю коленочки. Затем мои руки ползут выше под её юбку, пока не натыкаются на горяченькое местечко.

– Ксанди, не надо, – шепчет она.

– Хорошо. – Я убираю руки и кладу на её бедра, чуть сжимаю её тазовые косточки. – Но ты можешь трогать меня, если хочешь.

Она залазит ладошками под худи и гладит мой живот.

– Мне снять? – спрашиваю её.

– Ага, – кивает она, прикусывая нижнюю губу.

Я чуть приподнимаюсь и стаскиваю с себя худи, бросаю его на деревянную перегородку. Сегодня я без футболки, она рассматривает мой обнаженный торс. Ей нравятся мои мускулы, моя накаченная грудь, мой рельефный впалый живот. Думаю, ни один её знакомый парень не сможет похвастаться таким красивым телом. Но я многим проигрываю в росте, но не парюсь по этому поводу. Я выше её и многих девчонок и этого достаточно.

Сабина нагибается ко мне и целует меня в губы, я жадно целую её в ответ. Она чуть приподнимается и смотрит на меня, её глаза блестят. Я не даю ей выпрямиться, хватаю её за кофту, начинаю расстегивать пуговицы, пока не дохожу до самого низа, а затем распахиваю полы. Теперь я уже расстегиваю её белую блузку, и узкая полоска её нежной кожи предстает перед моим взором, она сегодня без лифчика. Сначала я провожу пальцами по впадинке, затем мои ладони расходятся в стороны, чтобы оказаться на холмиках. Сабина не сопротивляется, она любит, когда я касаюсь её малышек, когда её титечки наполняют мои ладони. Я нежно ощупываю соски, хватаю её за попу и толкаю на себя, целую и ласкаю её грудь.

– Ксанди… – шепчет она, обжигая меня своим горячим дыханием.

Я глажу её спину, затем опускаюсь ниже, приподнимаю её юбку и лезу под резинку колготок и трусиков, чтобы сжать её ягодички. Она дрожит. Ей нравятся мои ласки, но она ещё девственница и не хочет пока расставаться с этим статусом, хоть ей уже девятнадцать. Особенно ей страшно заниматься сексом с оборотнем, боится моего узла – моя головка может увеличиться, находясь внутри неё и некоторое время ей придется быть в связке со мной. Говорят, обычным девушкам, не изомерского происхождения, в этот момент очень больно.

– Ксанди, не надо…

– Ладно.

Я отпускаю её. Она выпрямляется, возвращая на свою попку трусики и колготки, оправляет юбку. Но не застегивает блузку и кофту. Во время ласк мой дружочек поднялся и мне хочется, чтобы она дотронулась до него.

– Расстегни на мне джинсы, – прошу я.

– Нет. – Она мотает головой.

– Ну, пожалуйста! – Я строю милую рожицу.

– Ладно, – наконец сдается она.

Она хватает зиппер, тянет полозок молнии вниз и в раскрывшейся ширинке видит мои трусики, а я её плавочки так и не увидел, хотя очень хотел.

– Потрогай его, – шепчу я.

– Нет.

– Ну, немножко, ну, пожалуйста.

Сабина слегка касается его, проводит двумя пальцами от основания до кончика. Хоть это происходит через трусики, мурашки всё равно пробегают от этого ощущения. Я ведь тоже девственник, потому что ни с кем не встречался, кроме неё. Мне хочется схватить Сабину, бросить на кровать, задрать юбку, стащить с неё колготки вместе с плавками и зайти в неё. Я еле сдерживаюсь. Конечно, насильно трогать я её не буду, я же не насильник, хоть и зверь.

– Сабина спусти мои трусики и потрогай его, – прошу я.

– Кёлер!

– Ну, ты это уже делала, что такого? Ну, сделай ещё раз. Мне будет приятно. Он уже вставший.

– В смысле?

– Он от твоих ласковых рук приподнялся.

– Как это?

– Ну, он в пассивном состоянии лежачий, а когда ты его возбуждаешь, он поднимается, – объясняю я.

– Серьезно? – удивляется она.

– А ты не знала?

– Нет.

– Ты же в прошлый раз трогала его.

– Я только немного, не обратила внимание. Подними попку.

Похоже, у неё проснулся интерес. Я приподнимаю попку, и она немного спускает мои джинсы, затем и трусики, внимательно разглядывает моего. Мне даже становится как-то слегка стыдно.

– Я не могу так, когда ты на меня смотришь, – краснея произносит она.

– Хорошо, я закрою глаза.

Поднимаю руки и ладонями прикрываю глаза. Сердце начинает учащенно биться от предвкушения, и наконец я ощущаю влажное прикосновение к своей головке. Я раздвигаю пальцы и вижу, что она целует моего прямо в купол. Дрожь расходится по всему моему телу, мой дружок дергается под её теплыми губками, увеличивается, становится твердым и напряженным. В мешочках сладостно разливается гудение. Мне хочется застонать, хочется, чтобы она продолжила, но она прекращает, приподнимается и натягивает обратно на меня трусики.

– Мне пора домой, – говорит она, застегивая пуговицы на блузке.

– Хорошо, – судорожно сглатывая произношу я.

Я понимаю, это её предел и больше ничего не будет.

– А хотелось бы продолжение, – вырывается у меня.

– Перехочешь, – усмехается она.

Слазит с меня, приводит себя в порядок. Я тоже поднимаюсь, надеваю худи. Она сует ноги в туфельки, и я опускаюсь на одно колено, чтобы застегнуть ей ремешки. Она взъерошивает мои волосы. Мне хочется поцеловать её, но она только что касалась губами моего, и я не уверен, что хочу ощутить вкус своего дружочка. Интересно, а как ей?

Она ждет, когда я обуюсь, и мы выходим из номера, тем же тайным путем выбираемся из пансионата. Солнце уже укатило за гору, и стремительно надвигались сумерки. Я помнил, что мне пора домой, но не проводить её я не мог.

Я довожу её до самого Гассе, до белой линии, целую её в щечку.

– До встречи, позвони мне как-нибудь, – шепчу ей в ухо, поглаживая её шелковистые немного волнистые волосы.

– Хорошо, Ксанди.

Я отпускаю её, и она уходит, растворяется в вечерних сумерках, но взгляд волка видит её, различает среди теней, провожает до самого дома, пока она не взбирается на крылечко и не исчезает за дверью.

Глава 3. Зов леса

Как же сильно ноет в трусиках, хочется поскорее добраться до дома, заползти в кровать, зарыться с головой под одеяло и дать волю своим чувствами.

Я спешно топаю домой, заворачиваю за угол гостиницы Штутцлерхоф и вдруг чувствую, будто кто-то наблюдает за мной. Замираю на месте и напряженно вглядываюсь в темноту. Дорога пуста, вдалеке вижу очертания своего дома. На востоке уже поднимается почти полная луна, и легкий ветерок шелестит опавшими листьями. Принюхиваюсь – знакомый запах долетает до меня.

– Штефан! – кричу я, – ты где там прячешься?

Живая изгородь шевелится, и оттуда выползает Штефан Эдер, мой старый приятель.

– Тише, – шикает он, поднимаясь с колен, и отряхивает джинсы.

– Ты че там делал? – смеюсь я.

– Унюхал всё же меня, чертов оборотень, – ворчит он, приближаясь ко мне.

Я не злюсь на него за это, раньше в детстве, когда мы играли в прятки, я всегда его находил по запаху, чем очень сильно выводил его из себя. Штефан старше меня на два года, выше, рослее, но он не изомер, не живет здесь, хотя часто гостит у бабушки с дедушкой в деревне Пуйтбах. Это всего километр от моего дома через лес, да и по дороге не сильно дальше. Ещё ребенком я любил исследовать окрестности и километр для меня не расстояние. Так я с ним и познакомился, и часто прибегал играть.

– Так зачем ты там прятался? – спрашиваю я.

– Дык… егеря тут повсюду разъезжают, не хотел нарваться, – отвечает он.

– Ну дак, гюфеликс-мондциклус. А что ты хотел? Караулят нас, вас от нас защищают, – язвительно произношу я. – А что ты тут делаешь? Ты же вроде работаешь в Зеефельде?

– Тебя искал.

– Зачем? Позвонить не мог?

– Неее… – Он мотает головой. – Ещё просекут разговор, да и по телефону ты сразу отказался бы.

– Конечно бы отказался, – соглашаюсь я. – А от чего?

– Короче, – Штефан переходит на шепот, – завтра я веду группу к водопаду Лойташ-Кламм. В десять утра мы войдем на Гайстеркламм – на тропу духов ущелья. Мы пойдем по нижней тропе, будем на железных мостиках, а ты в виде медведя высунешься с противоположного берега.

– Что? – Не верю я своим ушам.

– Ксанди, пойми, они хорошо платят, если они не увидят медведя, то разочаруются и уже никто не согласится на следующую экскурсию.

– Ты в своем уме? – взрываюсь я. – Ты на небо посмотри.

Я поднимаю руку и тыкаю указательным пальцем в почти округлившуюся луну.

– За нами и так бдительно следят, а тут ещё ты с такими запросами, – добавляю я, – и почему именно в медведя?

– Ну, мишек все любят, – улыбается Штефан, – они хорошенькие.

Усмехаюсь.

– И я ведь не ночью тебя зову, а днем, – уговаривает он. – Никто про обортней не догадается. Про волков все слышали, а про медведей нет.

– Штеф, ты хоть знаешь, что будет, если меня застукают? – рычу я. – Никто не знает, что я могу и медведем оборачиваться, не только волком. Даже родители не в курсе.

– Поэтому на тебя и не подумают, – шепчет Штефан. – Сочтут за настоящего мишку. Ты только покажись, ну, порыбачь немного?

– Порыбачить? Ты спятил? Откуда там рыбе взяться?

– Ну, я куплю. Оставлю в лесу за большим серым камнем. Ну, затем, который на гоблина похож.

– И я такой продвинутый мишка, буду там с фирменным пакетом из супермаркета таскаться, – смеюсь я.

– Ты толковый, думаю, смекнешь, что делать.

– Штеф, Лойташ-Кламм прямо на границе с Германией!

– И что?

– Мне даже Ленер в митле-мондциклус покидать нельзя, а ты меня в гюфеликс-мондциклус в другую страну тянешь!

– И что? У нас же Евросоюз, на дороге нет пограничных блокпостов.

– А я как тебе в ущелье попаду? девять километров всё-таки до него. Не сяду же я в автобус, – втолковываю ему.

– Волком, – смеется он.

– Да иди ты, – взрываюсь я и демонстративно отхожу от него. Направляюсь домой.

Он догоняет меня.

– Ксанди, тебе же всегда нравились подобные шутки. А сейчас за это ещё нормально заплатят. Что случилось?

– Штеф, закон Бучнера у нас случился, – бросаю я, не останавливаясь.

– Плевать. Я знаю, ты нуждаешься в деньгах, как и я. А тут такой шанс легко заработать. Наличными! – И он протягивает мне пачку евро.

Беру, пересчитываю купюры и сую в карман.

– Это ещё только часть. Вторая после экскурсии.

– Ладно, – киваю я.

– Тогда в восемь утра в ущелье? – радостно уточняет он.

– Да, – снова киваю я, – и смотри – не опаздывай.

– Сам не опоздай, – смеется он.

Разворачивается и бегом несется прочь. Возможно, за белой линией у него припаркована тачка. Я ещё долго провожаю его взглядом, затем выставляю на смартфоне время подъема, чтобы не проспать, пересекаю лужайку нашего двора и вхожу в дом.

В логове тишина, скорее всего Катарина уложила мелких, и сама отправилась спать. Не включая света пробираюсь до холодильника, хочется стащить что-нибудь вкусненькое и унести на свой чердак. Но я уже чувствую, что не один на кухне.

– Ты же обещал, что придешь домой до заката, – раздается грозный окрик из темноты.

– Да я был тут во дворе, – мямлю я, беспрестанно оглядываясь, ища откуда доносится голос.

Но отец меня опережает, выныривает из-за стойки и хватает за ухо. Сжимаю зубы, чтобы не закричать от боли. Повинуюсь ему, не смея перечить. В семье обортней не принято не подчиняться старшим, особенно, если ты несовершеннолетний.

– Я запрещаю тебе выходить на улицу до самого клайн-мондицклуса, – кричит он и тащит меня за ухо вверх по лестнице. – Будешь сидеть в своей комнате пока не научишься соблюдать правила.

– Слышала бы тебя мама, – бурчу я.

Отец закидывает меня на чердак и сверлит глазами.

– Что скажет мама, когда вернется? – кричу я ему в лицо, вкладывая в этот вопрос сразу несколько смыслов: и то, что он нашел себе новую жену и наделал новых детенышей; и то, что до ужаса боится нарушить эти дурацкие предписания Бучнера, мама не была такой.

– Элли никогда больше не вернется в Ленер и в мой дом, – тихо, но в то же время властно и грозно говорит отец.

Я затихаю и удивленно смотрю на него. Я частенько задавал вопросы, где мама, с девяти лет задавал, с тех пор, как она ушла, и всегда получал ответ, что она уехала заграницу с другим мужчиной. И я всегда надеялся, что наступит тот день, когда она вернется домой и будет жить с нами, но вот так он никогда не говорил.

– Почему?

– Всё, разговор закончен, – сердито произносит он и захлопывает дверь прямо перед моим носом, слышу, как поворачивается ключ с той стороны. – И немедленно вколи себе сыворотку! – Он бьет кулаком об мою дверь.

Ладонью прижимаю горящее ухо и тут же отпускаю, взвизгивая от острой боли. Не хило он мне его выкрутил, аж горит всё. Достаю из шкафа пластиковый полупрозрачный контейнер со шприцами и ставлю на стол под лампу. Они уже заправлены сывороткой, осталось только снять колпачок с длинной иглы и можно делать инъекцию. Я с шестнадцати лет сам себя колю. Раньше мы делали себе уколы только в ночь на файльмонде, то есть непосредственно только в само полнолуние, ну, а сейчас Бучнер приказал нам колоться ещё и на протяжении всего гюфеликс-мондциклуса. Беру один шприц и глубоко вздыхаю – опять терпеть эту дикую парализующую боль.

И тут до меня доходит, что если я приму это лекарство, то утром не смогу обернуться медведем. Вот, черт. А я же обещал Штефану.

Проклиная всех на свете: Бучнера с его новыми законами, Штефана с его затеей и само полнолуние, я закидываю шприц обратно в контейнер и иду к окну. Вот бы заловить этого самого Бучнера и воткнуть ему иглу в задницу, посмотреть, как он будет корчиться от судорог…

Открываю створки и вдыхаю свежий ночной воздух, прислушиваюсь к лесным звукам. Луна, лес и ночь так и манят меня из дома, зовут побегать на воле. И я подчиняюсь этому зову. Раздеваюсь догола, осторожно выскальзываю из окна и спрыгиваю вниз, мягко и пружинисто приземляясь босыми ногами на холодную траву. Зябко.

С минуту вглядываюсь в ночь, освещенную бледным призрачным светом луны, вслушиваюсь в звуки, втягиваю запахи – ничего подозрительного, никто не наблюдает за мной. Окно, из которого я только что выпрыгнул, выходит на задний двор и лес. Я с наслаждением ощущаю прохладный ветерок, облегающий мою незащищенную кожу. Закрываю глаза, расслабляюсь и через секунду чувствую, как мое тело принимает звериную форму, покрываясь теплым мехом. Я превращаюсь в волка.

Лес тянет меня; подчиняюсь своей природе, опускаюсь на все четыре лапы и опрометью несусь в сторону гор. В нос тут же попадает куча дурманящих запахов, что хочется визжать и скулить, и особенно выть. Поднимаюсь выше по склону, оттуда наш Ленер кажется маленьким, а домики игрушечными. Вся долина залита бледным лунным светом. Заскакиваю на утес, упираюсь передними лапами в огромный камень и отвожу душу – вою так, что у самого в жилах стынет кровь. Где-то вдалеке отзывается ещё кто-то. Ухмыляюсь, ещё нашелся один смельчак, кто нарушает закон.

Спрыгиваю и несусь вниз, разгоняю кровь. Быстрый бег придает мне сил и уверенности. Возвращаюсь в Ленер и катаюсь по травке, затем лежу на земле и тяжело дышу, свесив язык, наблюдаю, как сверкает и переливается моя шерсть в лунном свете. Прислушиваюсь – безмолвен Ленер, только насекомые жужжат в ночном воздухе, да кое-какие глупые зверьки, обманувшиеся тишиной, выползают из норок и шуршат в сухой вялой траве.

Домой прибегаю, только когда луна проходит полукруг. На заднем дворе превращаюсь обратно в человека, подпрыгиваю, хватаюсь за деревянную балку, подтягиваюсь и с легкостью заскакиваю обратно в свою комнату на чердаке. Поднимаю с пола носок и вытираю им землю с ладоней и подошвы ног. Зашвыриваю грязный носок под кровать и забираюсь голым под одеяло. Тихонечко поскулив, засыпаю.

Глава 4. Медведь в Гайстеркламме

Меня будит проклятый будильник на смартфоне. С трудом распаковываю глаза. Хочется схватить телефон и выбросить его куда подальше в окошко, чтобы он там пиликал на заднем дворе. Но тогда я останусь без смартфона – мне не купят новый. Нехотя сажусь на постели и тянусь к телефону, тыкаю в крестик на экране. Утреннее яркое солнце заглядывает на моей чердак – быстро ночь прошла. Только собираюсь снова завалиться спать, как вспоминаю, что я обещал Штефану сыграть медведя в Гайстеркламме.

– Вот черт, – вырывается у меня, и я отбрасываю одеяло.

Смотрю на время – желательно бы поторопиться, если я не хочу опоздать. Надеваю трусики и дергаю дверь – закрыто. Проклятье, меня же заперли в моей комнате на весь гюфеликс-мондциклус. Рычу с досады, но не долблюсь в дверь, хотя очень хочется пописать. Отец, наверное, уже повез Людвига в школу, а мелкие либо спят, либо уже лопают что-нибудь на кухне. Не хочу привлекать к себе внимание.

Натягиваю джинсы, футболку, худи; кроссовки остались при входе, но у меня в тумбочке ещё есть, вытаскиваю запасную пару. Не могу найти второй носок, ну и черт с ним, надену на босу ногу. Карман джинсов приятно оттягивает пачка евро, вынимаю и прячу в тайник.

Чтобы после превращения обратно в человека вне дома не быть голым, я таскаю с собой довольно вместительный рюкзак-мешок, в который складываю свою одежду. Лямки свободные регулируемые, ремешки застегиваются на груди и на животе. Сверху он весь обшит искусственным мехом, похожим на волчий, так что, когда я волк – рюкзак на моей спине не заметен.

Оставляю на столе смартфон и в один миг перемахиваю через окно. Снова мягко приземляюсь на пятки, прислушиваюсь, вроде тихо. Нагибаюсь, чтобы меня не было видно за живой изгородью и во весь опор несусь к лесу. Там прячусь за вековыми елями от посторонних глаз. Писаю под еловой веткой, пока я ещё человек.

Раздеваюсь, аккуратно складываю свою одежду и засовываю в рюкзак вместе с кроссовками. Ослабляю лямки и закидываю рюкзак за спину, он больно шлепает меня по голой заднице. С минуту просто стою, закрыв глаза, прислушиваюсь к лесу, снова вздыхаю его запахи – они теперь другие, не такие, какие были ночью. Прохладный ветер приятно обволакивает мою обнаженную кожу, лесные запахи возбуждают меня, даже чуток приподнимается мой малыш. Подошвами ног чувствую острые иголки опавшей хвои.

Я расслабляюсь и блаженно ощущаю, как голую кожу покрывает теплый волчий мех. Это самый трепетный момент превращения. И вот я уже стою на всех четырех лапах. Хочется выть от восторга, но нельзя – Ленер слишком близко.

В мгновение ока я срываюсь с места и несусь по лесу не разбирая дороги, носом врезаясь в высокую жухлую осеннюю траву. Несколько мелких зверьков в ужасе разбегаются от меня прочь, никто не хочет оказаться на тропе волка. Но мне до них нет никакого дела, я вообще не ем сырое мясо, тем более мышей, предпочитаю всё-таки человеческую кухню, в смысле нормальную еду в человеческом понимании, а не человечину.

И вдруг прямо перед моим носом со скоростью выстрела проносится что-то темное, с треском ломая кусты. Меня сбивает волной, и я от неожиданности срываюсь с небольшого холмика и кубарем скатываюсь вниз. Мигом вскакиваю на лапы и верчу головой, веду носом, тяну ноздрями, вбирая в себя остатки улетучивающегося незнакомого запаха. Не могу понять, чем пахнет тот, кто только что проскочил мимо меня, но от него тянется длинный шлейф свежей крови. Много-много крови, она резко бьет по моему нюху, но алых пятен на траве нет, он не ранен, это не его кровь. Это меня настораживает.

Ничего не понимаю, хочется броситься за ним в погоню и всё выяснить, пока ещё тянется след, но он слишком быстр для меня и к тому же я опаздываю в Лойташ-Кламм. Взбираюсь на холмик, снова веду носом, но ветер уже развеял всё. Вновь разгоняюсь и несусь к водопаду.

Спустя десять минут я оказываюсь в нужном месте над ущельем Гайстеркламм, осторожно крадусь, чтобы меня никто не заметил из случайно забредших сюда людей, хотя в такую рань и в этом месте навряд ли кто появится, но всё же – предосторожность прежде всего. Добираюсь до серого камня, так похожего на застывшего гоблина, принюхиваюсь – из ближайшего куста доносится запах рыбы и Штефана. Недавно он был здесь. Я оборачиваюсь человеком, чтобы проще было достать из пакета рыбину. Выволакиваю пакет из-за кустов, разворачиваю – мертвыми глазами на меня смотрит большая скумбрия. С минуту офигиваю.

Молодец, Штефан, нечего сказать – морская рыба – то, что нужно для ловли в горном ручье посреди материка. Вздыхаю. Но что поделать, придется выкручиваться с тем, что есть; другой рыбины всё равно негде взять.

Я прячу рюкзак с одеждой в кусты, обращаюсь в некрупного медведя, скорее в медвежонка-подростка, протыкаю когтями рыбину и топаю к ущелью. Немного неудобно в теле неуклюжего медведя, всё же я привык к волчьим повадкам.

Осторожно спускаюсь по скользким острым и влажным скалам вниз, держа в зубах рыбину. Её запах будоражит меня, хочется её слопать, ведь я ещё не завтракал сегодня. Но я сдерживаюсь – потом мне самому будет противно от сырой рыбы, ну, и я обещал Штефану.

Забираюсь на широкий камень близ воды, тут самое узкое место в теснине, скалы острыми выступами чуть ли не упираются друг в друга. Если мне оттолкнуться как следует, то вполне могу перепрыгнуть на другой берег прямо на этот пешеходный железный мостик, опоясывающий скалы. Вода с голубоватым оттенком, бурлит на порогах, пенится, от неё поднимаются пары и брызги. Через минуту моя шерстка уже увлажняется.

Сажусь мохнатой попкой на холодный камень, упираюсь пятками задних лап друг в друга, образуя круг, и выплевываю изо рта рыбину внутрь кольца, чтобы она не соскользнула в реку. Жду Штефана и его группу. Интересно, сколько сейчас времени? Ведь я оставил смартфон дома. Прикольно было б, если бы я его взял с собой. Сидел бы сейчас, играл бы в «три в ряд». Такой продвинутый мишка.

Туман красивыми завитками клубится над бурливой рекой, узкой и мелкой, что вполне её можно назвать ручьем. Начинаю подвывать, эхо подхватывает мое рычание и, отражаясь от гладких скал, разносит по ущелью. Искажает и троекратно усиливает. Даже сам ежусь. Одному тут немного не по себе, не просто так же это место прозвали ущельем духов. Кто знает, может быть, они на самом деле существуют – притаились и ждут, недаром же зверь редко сюда заходит, птица не залетает, и рыба старается не попадать в это русло. Одни неразумные люди прутся в это ущелье для острых ощущений, и я такой же глупый.

Вдруг я слышу человеческие голоса и топот ног по железному сетчатому мостику… приближаются. Поднимаюсь на лапы, протыкаю когтями рыбину, нагибаюсь к реке и сую её в воду, жду, когда глупые туристы подойдут поближе и увидят меня. Слышу радостные восклицания и крики – наконец-то заметили меня, ухмыляюсь, но не поднимаю голову, будто я занят важным делом. Вожу лапой с рыбиной под водой, словно и, правда, занимаюсь ловлей; в какой-то момент я так заигрался, что бурлящая волна чуть не сняла скумбрию с моих когтей; и вот я под восторженные вопли зрителей вытаскиваю свой улов. Хватаю обеими лапами и начинаю трясти, будто рыбка пытается вырваться. Трепещется её хвост как живой, обдавая меня брызгами. От этого народ ещё больше приходит в восторг, начинают щелкать камерами.

Блин, этого я не учел. Не хватало мне ещё попасть в новостные ленты. Поднимаю голову на людей и испуганно пячусь, будто только сейчас их заметил. Вижу Штефана, он, видимо, тоже понял косяк с фотками, просит не пугать медведя камерами. Я поворачиваюсь к народу мохнатой попкой и, виляя коротким хвостиком, забиваюсь в широкую щель в скале. Надеюсь, морская рыбина целиком не попала в кадр, я закрыл её лапами.

Штефан приглашает туристов последовать дальше по маршруту, но народ не спешит уходить, ждут, когда я вновь покажусь. Думают, что они в безопасности. Я отрываю рыбий хвост и бросаю остальную рыбину в расщелину, выползаю снова на камень. Из моей сомкнутой пасти торчит рыбий хвост, я двигаю челюстями, и плавники трепещут, будто рыбка ещё живая и я её заживо поедаю. Встаю на задние лапы, поднимаю передние и издаю угрожающий рык, не разжимая челюсти. Народ ахает, и в страхе отступает от поручней. Начинается суматоха. Кто-то бежит назад, кто-то наоборот вперед по железному мостику. У одного туриста слетает фотоаппарат и летит в реку, со смачным хлопком разбивается о камни. Жаль, дорогая, наверное, камера.

– Идемте, идемте, не нужно пугать медведя, а то он может проявить агрессию, – кричит дрожащим голосом Штефан. То ли сам реально испугался меня, то ли наигрывает, но как правдоподобно. – Скорее вперед по тропе!

Но народ слишком напуган, чтобы внимать голосу разума, они все на панике.

В итоге я опять забираюсь в расщелину, чтобы дать людям прийти в себя. Слышу, как Штефан пытается собрать всех туристов и увести их от меня. Для развлечения, я, то шебуршу чем-нибудь в укрытии, чтобы немного попугать их, то высовываю лапу наружу.

– Медведь! Медведь! – снова кричат они.

По ходу Штефану не сладить со своей группой, они отсюда не уйдут, слишком интересно и опасно, адреналин так и бурлит в их крови, я чувствую его запах наряду с запахом страха. В итоге мне надоедает сидеть в узкой тесной сырой расщелине, и я вновь выползаю на камень.

– Медведь!

Да достали уже. Я вскарабкиваюсь наверх, и прежде чем скрыться в кустах, виляю напоследок мохнатой попкой с хвостиком и нырк… меня нет.

Топаю на четырех лапах до камня-гоблина и осматриваюсь. Тут наверху нет никого, тишина, шум водопада не доносится до этого места. Превращаюсь в человека и вытаскиваю из кустов свой рюкзак.

Во рту вдруг появляется омерзительный привкус сырой рыбы. Вот я даю, совсем забыл, что до сих пор держу в зубах рыбий хвост. Вот бы кто меня сейчас увидел – сидит нагишом, изо рта торчит рыбина – принял бы за сумасшедшего. Выплевываю её на землю.

Достаю из рюкзака одежду и переодеваюсь. Отпихиваю рыбий хвост носком кроссовка. Она высоко подлетает и исчезает где-то за кустами. Надеюсь, местные зверьки быстро найдут рыбий хвост и съедят, как и ту часть, что осталась в ущелье. Выворачиваю рюкзак мехом внутрь, наружу джинсовкой, чтобы выглядел как обычный человеческий рюкзак, забрасываю на плечо. Скомкиваю пакет из супермаркета и беру с собой, чтобы не валялся здесь с запахом рыбы и эмблемой рыбного магазина. Достаю из кармашка рюкзака баллончик. С виду выглядит как обычный мужской дезодорант от пота, а на деле хитрая вещь – отбивает запах оборотня, достать можно только на черном рынке. Я обрызгиваю им куст и вокруг, даже возвращаюсь с ним снова почти до ущелья, обильно поливая всё по пути и обратно. Аромат от баллона специфический, но быстро выветривается, и хорошо убирает запах оборотня. За одним осматриваю, не осталось ли следов: ни медвежьих, ни моих босых, ни в кроссовках. Вроде всё в порядке, здесь земля твердая, каменистая, не оставляет вмятин.

Выхожу из леса к дороге, что ведет к концу нижней туристической тропы Кламмгайстервега, и убираю баллончик в рюкзак. Топаю через деревянный мост к бревенчатой лесной хижине с высокой крышей, это местный трактир, на открытой террасе расположены длинные дощатые столы и лавки. Захожу внутрь, беру в баре кружку пива и картошку-фри, и иду на террасу, сажусь за стол, возле перил, подальше от всех. Жду Штефана.

Тут хорошо, не сыро как в ущелье, осеннее солнышко неплохо так припекает, от нагретых опавших листьев поднимается пряный аромат. Народу в трактире по раннему часу немного, мало-помалу подъезжают разрозненные туристы.

Его группу слышно издалека, они бегут все красные, вспотевшие, возбужденные. Через пару минут весь трактир уже стоит на ушах. Они наперебой рассказывают о медведе, чем взбудораживают всех посетителей и даже трактирщиков. Штефан довольный заходит в трактир, берет газировку и садится ко мне за стол.

– Привет, как прогулка? – бросаю ему, небрежно поедая картошку. – Слышал, на Кламмгайстервеге медведь объявился. Это правда?

– Конечно, – улыбается он, – еле-еле ноги унесли.

– Гонишь? – притворно улыбаюсь я.

– Да, молодой человек, это правда, – вклинивается в наш разговор полная женщина средних лет в ярко-салатовой ветровке. – Мы своими глазами видели медведя.

– Скорее всего духи проказничали, а никакой не медведь, – с каменным лицом произношу я.

– Эй, ты, малолетний пацан, не умничай, чего не знаешь. Это был медведь, – вмешивается спутник этой женщины, сурово сдвинув брови, сам похожий на медведя.

Хочется долбануть его по башке, но мне не стоит устраивать драку в этом трактире, так далеко от белой линии Ленера, не нужно привлекать к себе внимание.

– Вот, мы фотки сделали, – вопит она от восторга и сует мне под нос свой смартфон.

Я беру из её рук телефон и листаю фотографии. Слава богам, из неё вышел никудышный фотограф, снимки в основном размытые и не четкие. По ходу, она даже не старалась, чтобы медведь попал в центр кадра, просто щелкала, как придется. На фото получались – то только одна смазанная лапа, то кончик моего носа, то мохнатая попка с хвостом. Рыба вообще не попала ни на один снимок. Хорошо, если бы все оказались такими же недофотографами.

– Понятно, – говорю я, возвращая ей телефон. – Признаю, был не прав.

И они с торжествующими минами наконец-то отходят от нашего стола.

Народ, кто только что приехал в Лойташ-Кламм, торопится скорее купить билеты и отправится в ущелье, чтобы тоже посмотреть на медведя, но их будет ждать разочарование. Мишка больше не покажется, он предпочитает попить пивка среди людей и поесть картошку-фри.

– Так-то мне уже пора, и неплохо было бы, если б меня подбросили до дома на машине, – намекаю я Штефану.

– Ладно, – говорит он и бессовестно утаскивает пару картофельных палочек с моей бумажной тарелки.

Пока он со всеми прощается, отвечает на бесконечные вопросы и договаривается о новых экскурсиях, раздавая туристам свои буклеты, я доедаю картошку-фри и допиваю пиво. Наконец, Штефан машет мне рукой, и я спускаюсь с террасы, идем к его машине.

Подходим к его «БМВ», одиноко стоящего поодаль ото всех припаркованных тачек, и Штефан снимает блокировку. Я сразу залажу на заднее сидение.

– Ты чего? – удивляется Штефан, садясь за руль и не обнаруживая меня рядом.

– Так безопаснее, – бурчу я. – Мало ли, вдруг навстречу тебе инспектор Хофлер попадется и меня засечет. Лучше я тут посижу. Кстати, гони евро.

Штефан усмехается, раскрывает свой рюкзак и кидает мне на заднее сидение пачку обещанных банкнот. Я тут же их прячу в свой рюкзак. Взамен бросаю ему комок из грязного вонючего пакета.

– Эээ… что это? – спрашивает Штефан, подозрительно косясь на мой «презент».

– Твой пакет из-под рыбы, – отвечаю на его вопрос.

– И на кой он мне? Ты не мог его выбросить в мусорку возле трактира? – взрывается Штефан.

– Не мог, – ворчу я. – Не нужно, чтобы кто-то засек воняющий рыбой пакет, да ещё и с эмблемой фирменного рыбного магазина недалеко от ущелья, где видели медведя с рыбиной. Выбросишь его где-нибудь в центре Зеефельда. Ты думаешь, егеря не захотят поискать самого медведя и всё что с ним связано? И постарайся что-то сделать со всем этим пиаром, пусти слух что ли, что это фейк.

– Ладно, – пожимает плечами Штефан и заводит двигатель. – А ты сегодня молодец, хорошее представление устроил, – добавляет он, весело глядя на меня через зеркало заднего вида, и подмигивает мне.

Усмехаюсь.

– Как ты им вообще втравил байку про медведя, что они купились? – спрашиваю я.

– Я не говорил именно про медведя. Я лишь сказал, что люблю наблюдать за фауной и знаю, на каких маршрутах и в какие дни можно встретить диких зверей, – улыбаясь во весь рот, сообщает Штефан.

– И проканывало?

– Конечно. Я их к овцам на пастбище водил, ты бы видел их радостные лица, – прицокивает языком Штефан, – и оленя подсовывал. Таких развлечений больше ни у кого из местных проводников нет. Зверушек люди любят, особенно человеки из мегаполисов. А тут я им сказал, что по слухам видели крупного дикого зверя, направляющегося в Лойташ-Кламм, и если они хотят увидеть его, то нужно идти со мной рано утром, и обязательно его встретим. Я специально выбрал время, когда в ущелье нет постороннего народу. Цену хорошую поднял и сказал, что места ограничены. Они быстро раскупили билеты.

– Штеф, ты гений, – присвистываю я.

– А то, – хмыкает он. – Ты тоже молодец, так задорно вилял хвостиком.

– Но рыба, Штеф, рыба! – ржу я и демонстративно хлопаю себя по лбу.

– А что с ней? – спрашивает Штефан, посмотрев на меня через зеркало заднего вида. – Я специально хорошую подбирал, большую и вкусную, жирненькую. Тебе не понравилась что ли?

– Она морская, – со стоном произношу я.

– Ты не ешь морскую? – удивляется он.

– Я вообще сырую не ем, – бросаю я.

– А, – хмыкает Штефан. Затем выдает ещё хлеще: – В следующий раз куплю тебе копченную.

– Боже, Штеф! По-твоему, это нормально, когда медведь достает из горного ручья морскую скумбрию? – рычу я.

– Аааа, ты в этом смысле, – протягивает он. По ходу до него наконец дошло. – Всё равно никто не заметил, – ржет он.

– Это я постарался не особо её показывать, – ворчу я.

– Да ладно, что ты такой бука? Раньше был веселее, – вдруг говорит он.

– Раньше и времена другие были, – вздыхаю я.

– Ладно, не грусти. Это же ненадолго. Вот полнолуние пройдет, и всё будет хорошо, – пытается меня успокоить Штефан.

– А потом полнолуние придет снова, – ворчу я.

– Мда…

Несколько минут мы едем молча. Я понимаю, когда я злой, я невыносим, но в последнее время я всегда злой, когда луна заходит за половину. И у меня часто бывают такие резкие перепады настроения.

– На следующем перекрестке сверни направо, – наконец я подаю голос.

– Зачем? По прямой же быстрее, – не понимает Штефан.

– Отвезешь меня задворками и высадишь, не подъезжая к дому, – объясняю я, – пройду задним двором.

– Всё у тебя конспирации, – усмехается он, но всё же поворачивает. – А там, между прочим, дорога плохая.

– А я так-то якобы заперт у себя в комнате до самого клайне, – бросаю я.

– Ты же не ребенок. – Штефан изумленно поднимает брови.

– Скажи это моему отцу, – бурчу я. – Изомеры до двадцати одного года теперь считаются несовершеннолетними.

– Серьезно? – удивляется Штефан.

– Угу.

– Так тебе и пиво нельзя, – смеется Штефан.

– Угу, – снова вздыхаю я. – Вот прикинь, тебе исполняется восемнадцать, тебе можно уже алкоголь, сигареты и секс. Ты пробуешь всё это, входишь во вкус, но вот только отмечаешь свое девятнадцатилетние, как выходит новый закон и хоба – ты снова несовершеннолетний и тебе ничего нельзя!

– Жестко, – сочувственно произносит он.

– Так, стоп, тормози, егеря! – резко вскрикиваю я, заметив возле своего дома егерской джип с проблесковыми маячками.

– Вот черт, – сплевывает Штефан и жмет по тормозам.

С минуту тупо пялимся на джип инспектора Хофлер. Оранжевые отблески от сигналок бегут по еловым веткам, и у меня в тревоге сжимается сердце.

– Оперативно, – медленно произносит Штефан, оборачиваясь ко мне. – Но не могли же они так быстро догадаться?

– Не могли, – киваю я.

– Хорошо, что мы подъехали со стороны леса, а не с главного входа.

– Я же говорил, – хмыкаю я.

– Может, тебя увезти, и спрячешься на время?

– Не, – я мотаю головой, – наверное, всё же мне лучше пойти домой. Мало ли что там. Выкручусь. И я как бы должен находиться в Ленере. А если убегу – огребу по самые уши.

– Как знаешь, – соглашается Штефан.

Я выбираюсь из его машины и осматриваюсь по сторонам. Егерей не видно, не похоже, чтобы дом был оцеплен.

– Ну, я пошел, – бросаю я напоследок Штефану.

– Удачи!

Глава 5. Арест

Осторожно пробираюсь к своему дому и осматриваю задний двор. Он пуст. Перемахиваю через живую изгородь и опрометью несусь к дому. Окно в мою комнату так и осталось открытым, вроде никаких голосов с чердака не слышно. Подпрыгиваю, цепляюсь за балку, подтягиваюсь и запрыгиваю на подоконник. В моей комнате никакого нет, но я слышу громкие голоса, доносящиеся с первого этажа. Тихо опускаюсь на пол, подхожу к двери, наваливаюсь на неё, чтобы подслушать разговор, и она немного приоткрывается. Черт, значит, отец уже поднимался ко мне, и знает, что меня нет в комнате.

– Что вам нужно от моего сына, он ещё спит, – слышу, как говорит отец.

– Только поговорить, – узнаю голос фрау Хофлер, егерского инспектора.

– Говорите со мной, – возражает отец.

– Нет, герр Кёлер, нам нужно видеть именно вашего сына, – отвечает другой голос, мужской. Похоже там ещё и герр Винтер.

– Я не буду его будить, пока не узнаю, что произошло, и зачем мой сын вам понадобился!

Тихонько закрываю дверь. Так, значит, отец прикрывает мою задницу, не хочет, чтобы они узнали, что я сейчас не в своей комнате. Но долго он так не сможет, через какое-то время ему придется признаться, что меня нет дома. Нужно действовать быстро.

Я бегом стаскиваю с себя всю одежду, оставаясь только в трусиках. Подбираю с пола носок, вытираю им грязные подошвы ног и запуливаю его под кровать. Вытаскиваю деньги и прячу в тайник, кроссовки и рюкзак засовываю в тумбочку. Остальную одежду кидаю на кресло. Мельком осматриваю себя в зеркале шкафа, ворошу густые светлые волосы, чтобы создалось впечатление, что я только что со сна, ну и за одним избавляюсь от прилипшей хвои.

Между тем голоса становятся громче, они уже на лестнице, вот-вот отец расколется, нельзя этого допустить. Я открываю дверь.

– Па, я уже не сплю, что случилось? – подавляя зевок, хрипло произношу я и выхожу на площадку.

Они мигом замолкают. Отец резко оборачивается и с удивлением взирает на меня. Хорошо, что он стоит ближе всех ко мне, и его неожиданную реакцию кроме меня никто не видит.

– Вот, герр Кёлер, ваш сын уже не спит, – довольным голосом произносит Хофлер. – Можно с ним и пообщаться.

Хофлер легонько отталкивает моего отца, да и он уже не перегораживает ей путь, смысла в этом теперь нет, и она твердым шагом начинает подниматься по ступеням навстречу мне. От егерской темно-зеленой формы, и от противооборотнического оружия, закрепленного у неё поясе, у меня мурашки бегут по спине. Она сверлит меня глазами, рассматривая мой обнаженный торс уже ни как инспектор при исполнении, а оценивающе, как женщина изучает мужчину. Её взгляд останавливается на бугорке моих трусиков, ещё чуть-чуть и она начнет облизываться.

Я пячусь от неё, возвращаясь в свою комнату. Она входит за мной. Следом заходят инспектор Винтер и отец. Я сажусь на смятую постель и одеялом прикрываю свои трусики. Мое тело начинает немного подрагивать – мелкие иголочки страха покалывают кожу.

– А в чем дело? – немного испуганно произношу я, нервно почесывая ногу.

– Вы нам так и не сообщили, – добавляет отец, складывая руки на груди и с вызовом глядя на инспекторов.

– Этой ночью кто-то из оборотней задрал овец на пастбище герра Пфеффера, – торжественно сообщает инспектор Хофлер, пристально вглядываясь в мое лицо.

– Это не я, – мямлю я.

– Мой сын не имеет к этому никакого отношения, – громко заявляет отец, – он спал всю ночь в своей комнате.

– Как знать, как знать, – нараспев произносит она, и её взгляд скользит по раскрытому окну.

Вот черт, надо было закрыть ставни.

– Не нужно ничего знать, он спал в своей комнате. И только сейчас проснулся, вы сами видели, – с нажимом говорит отец.

– Он мог вернуться ночью и преспокойно улечься в койку, – отмахивается Хофлер.

– Но почему вы пришли именно к моему сыну? – спрашивает отец.

– Судя по его послужному списку…

– Но это было давно, – перебивает её отец, зная к чему она клонит, – ему было всего шестнадцать.

– А сейчас ему уже девятнадцать. И у него первая степень!

– Ну и что, – возражает отец. – Он всё понял, осознал свою вину, и теперь ведет себя как законопослушный гражданин.

– Мы в первую очередь проверяем всех с первой степенью, особенно тех, кто ранее замечался в чем-либо подобном. Всё согласно инструкции, – поясняет Винтер.

– Понятно, – устало говорит отец.

– И к тому же ваш сын вчера нарушил закон – он дважды пересек белую линию, – выпаливает Хофлер.

– Неправда, – вырывается у меня прежде, чем до меня доходит, что один раз я всё-таки пересек линию, когда подходил к Сабине. Но всё равно один, а не два.

– Туристы из отеля «Хозяин природы» пожаловались, что парень с принтом волка на худи напал на них на парковке, – жестко произносит она, подцепляя с кресла мое худи. Демонстративно показывает мне принт волка и бросает худи мне на постель. – Оборотень стал превращаться в волка прямо у них на глазах, они чудом успели убежать обратно в отель.

– Неправда, – повторяю я. И смотрю на отца. У него такой вид, что не будь рядом инспекторов, он снял бы с меня штаны и тут же бы выпорол. Я начинаю оправдываться: – Они сами напали на меня. Я стоял на стороне Ленера, они пересекли белую линию и направились ко мне. Они были пьяные в стельку. Я сказал им, что я оборотень, и они в страхе убежали. То, что им с пьяных глаз привиделось, я в том не виноват. Спросите свидетелей, там как раз автобус из Зеефельда приехал, люди выходили. Они видели, что я ничего не пересекал и в волка не обращался!

– Пассажиров автобуса проверим, – кивает Винтер. – Но герр Хаусер говорит, что видел, как ты пересек линию и подошел к колонке, чтобы попить воды.

Чертов этот Хаусер, я же глядел по сторонам, его не видел. И как он успел меня заметь? делов-то было на две минуты.

И только я открываю рот, нагло соврать, что этот старый придурок врет и мстит мне (как-то я измазал дерьмом окна в его доме), как Хофлер выдает новую информацию:

– Он даже заснял тебя на смартфон, так что теперь тебе не отпереться.

– Я и не собирался, – вру я. – Я реально очень сильно хотел пить. Посмотрите на своем видео, это было всего минуту, я попил и вернулся обратно. И всё.

– Ты нарушил закон, – строго говорит Хофлер.

– Только это, немножко, – жалобно произношу я.

Строю из себя невинного ягненочка, а у самого кулаки сжимаются. Ну, Хаусер, собака сутулая, получишь ты у меня в клайн-мондциклус. Устрою я тебе веселые деньки. На камеру он меня снимает и егерям сливает. Додумался.

– Так, ты спал всю ночь в своей комнате и из дома не выходил? – уточняет Винтер.

– Да, – киваю я.

– Поставил сыворотку и не обращался при луне? – вставляет Хофлер.

– Да, – твердо говорю я, прямо смотря ей в глаза.

Она подходит к столу и откидывает крышку контейнера, смотрит на шприцы. Черт, нужно было убрать контейнер в шкаф, теперь поздно.

– Я смотрю, в этом цикле у тебя ни один шприц не использован, – говорит Хофлер, глядя на заполненные ячейки контейнера.

– Ээээ… – тяну я. Не знаю, что придумать в оправдание.

– Собирайся, поедешь в участок, – говорит она и швыряет в меня мою одежду.

Судорожно сглатываю и смотрю на отца, его взгляд обжигает, проникает в мой мозг, и отец невербально орет на меня: «Ты сам во всем виноват, теперь сам и выпутывайся!» Это обычная телепатическая связь между оборотнями, позволяет нам тайно общаться в присутствии чужих.

– Но я не превращался ночью в волка, и никуда не выходил, – мямлю я.

– Вот в участке и проверим, – говорит она и забирает мой смартфон со стола, – узнаем твои передвижения по телефону.

Пожимаю плечами. Как она себе представляет, что волк будет со смартфоном по лесу бегать?

Натягиваю джинсы, футболку, худи, она внимательно следит за моим одеванием. Я ищу глазами носки, но их почему-то нигде нет. Ладно, надену чистые, достаю их из шкафа. В принципе я готов, смотрю на неё.

– Обувайся, – говорит она.

– У меня там кроссовки, в прихожей, – тихо отвечаю я.

– Значит, внизу наденешь. Давай сюда руки, – велит она.

Протягиваю ей руки, и она застегивает тяжелые металлические наручники на моих запястьях. Противооборотничьи, они массивнее и тяжелее обычных. Грустно вздыхаю.

Они вдвоем вытаскивают меня из комнаты, держа с двух сторон за руки, повыше локтей, словно я вот-вот могу сбежать. Спускаемся на первый этаж, а там Катарина с мелкими. Даниэль и Крисоф испуганно на меня смотрят.

– А почему чужие дядя и тетя забирают Ксанди? – спрашивает Крисоф, держась за мамкину юбку и строя плаксивую мордочку. Кажется, он вот-вот разревется.

– Потому что это егеря, – шепотом говорит Даниэль братишке. – Они забирают оборотней.

Возле порога сую ноги в кроссовки, и меня выводят из дома. Садят на заднее сидение джипа, и Хофлер пристегивает мои руки к хромированной дуге, идущей поверху салона. Труба толстая, мощная, на болты посаженная к железному корпусу егерского джипа, не вырвать.

– Зачем это? – бурчу я.

Мне неудобно сидеть с поднятыми вверх руками, хорошо хоть я на заднем сидении и меня никто не увидит из знакомых.

– Чтобы не сбежал, – ухмыляется Хофлер. Садится за руль и заводит мотор.

Джип трогается с места, и я судорожно сглатываю, что ждет меня в участке неизвестно. Егерям позволено многое по отношению к оборотням, мы практически не имеем никаких прав, но я несовершеннолетний по новому закону, и очень надеюсь, что меня сильно не накажут за пропущенный укол.

Мы съезжаем с нашего двора и поворачиваем в сторону деревушки Гассе. Проезжая мимо дома Сабины, я поднимаю глаза – вдруг я напоследок увижу её из окна автомобиля? Но пусто перед её домом.

С тяжелым сердцем я покидаю Гассе. Едем узкой дорогой через луг, затем минуем футбольное поле, на котором часто организовывают соревнования. Я всегда присутствую там в качестве зрителя, если матч приходится на клайне. Через пару минут егерской джип уже въезжает на Кирхплацль в поселке Лойташ.

Я всегда ржу, когда приезжаю в Лойташ, потому что на самом въезде в поселок стоит церковь, перед которой располагается кладбище, а напротив через дорогу – офис горных спасателей. Этакий намек тем, кто без особой подготовки и снаряжения лезет по глупости в горы. А горы ошибок не прощают. Вот и сейчас я непроизвольно хмыкаю, и Хофлер замечает мою ухмылку.

– Что ты там усмехаешься? – спрашивает она, останавливаясь на парковке перед белым двухэтажным современным офисным зданием с цокольным этажом.

– Ничего, – бурчу я.

– Сейчас тебе будет не до смеха, – угрожает она, выбираясь из джипа.

Хофлер дама довольно крупная, выше меня, но я мелковатый для своих лет и худощавый. Она отстегивает мои наручники от хромированной дуги и выволакивает меня из машины с такой силой, что ещё чуть-чуть, и я распластался бы на асфальте возле её ног. Но она удерживает меня и тащит в управление.

Я никогда не был в логове егерей и всегда страшился этого, представлял себе мрачный дом, на стенах которого повсюду развешены разнокалиберные ружья, длинные острые вилы и охотничьи трофеи – головы и шкуры убитых волков, но это оказывается современный обычный скучный офис, и, слава богам, без частей тел оборотней.

Пройдя пункт контроля, она тащит меня вниз на цокольный этаж, там у них медицинская экспресс-лаборатория. Всё вокруг стерильное, блестящее и пахнет лекарствами. Хофлер возле порога отстегивает с меня наручники и велит разуваться. Видимо не боится, что я убегу из лаборатории. Окна здесь узкие и расположены под самым потолком, единственный выход она перегородила своим туловищем. Я стаскиваю кроссовки и отодвигаю их в сторону к кушетке. Хорошо, что я надел носки, а то кафельный пол тут холодный.

– Скидывай с себя всё до трусов, – велит мне встречающая нас медицинская сестра.

– Паспортный номер? – спрашивает вторая, которая сидит за компьютером.

– Изомер, 12031805261177, – хрипло произношу я.

Раздеваюсь и складываю одежду стопочкой на кушетку.

– Александр Кёлер, девятнадцать лет, изомер: волк-оборотень первой степени, весенний помет, место обитания – Ленер? – уточняет она, глядя поочередно то на меня, то на Хофлер.

– Да, – отвечает Хофлер.

А я просто киваю, стою перед ними в одних трусиках, прикрывая рукой свой бугорок. Мне ужасно неловко. Да ещё тут прохладно, откуда-то дует сквозняком, и моя голая кожа покрывается мурашками. Босиком на холодном полу некомфортно.

– Иди, вставай на ростомер, – велит мне процедурная сестра, кивая в сторону какой-то металлической конструкции.

Иду и встаю на ещё более холодную металлическую платформу. Конструкция зажимает меня металлическими лапами и вытягивает вдоль плоского вертикального стержня.

– Метр семьдесят пять, – зачитывает она цифры, высветившиеся на табло.

– Мелковат для оборотня, – замечает медицинская сестра, внося данные в компьютер.

Хмуро на неё смотрю.

– Уж какой уродился, – смеется первая. Затем обращается ко мне: – Теперь переходи на весы.

Лапы отпускают меня, я схожу на пол, затем встаю на весы.

– Семьдесят один, – оглашает процедурная медсестра.

– Как-то тяжеловат для такого хлипкого тела, – говорит вторая медсестра, бросая на меня оценивающий взгляд.

– Первая степень. У них кости и мышцы тяжелее, чем у обычных оборотней, – сообщает процедурная медсестра, и рукой манит меня к себе.

Спускаюсь с весов и подхожу к ней. Она берет измерительную ленту и замеряет ширину моих плеч, длину руки, окружность грудной клетки, талии и бедер, при этом она легонько через трусики, касается моего. Сжимаю зубы. Затем она зачем-то начинает щупать мои грудные мышцы.

– Сложение плотное, напряженное; грудь высокая, выпирающаяся, – комментирует она свои манипуляции.

Также ощупывает живот до пупка, затем ниже, приспускает мои трусики и ощупывает низ живота.

– Теперь садись на табурет и открывай рот, посмотрим на твои зубки, – велит она, надевая голубые медицинские перчатки.

Поправляю трусики, делаю шаг в сторону и опускаюсь на пластиковый табурет возле стола, она подходит ко мне и тянет мой подбородок вниз, подчиняюсь и открываю челюсть. Она лезет в мой рот, пальцами ощупывает зубы. При этом я чувствую себя ужасно, хочется её укусить, но я сдерживаюсь.

– Хорошие зубки, острые, ярко-выраженные клыки, все на месте, – говорит она, отпуская мой подбородок.

Судорожно сглатываю, вытираю с нижней губы слюну. Она вытягивает мою правую руку, кладет на стол и вынимает из ящика большой пустой шприц с длинной иглой. Вздрагиваю.

– Не дергайся, – велит она.

Она перевязывает мою руку жгутом, и я отворачиваюсь, прикусываю губу, терпеть не могу такого рода медицинские манипуляции.

– Такой большой и боишься, когда берут кровь из вены? – усмехается Хофлер, стоя в проеме экспресс-лаборатории.

Я ничего не говорю в ответ. Морщусь, когда чувствую, как входит острая игла в мою вену, забирая в шприц несколько миллилитров моей крови. Процедура проходит медленно, чтобы не разрушились необходимые ферменты для анализа, и от этого немного болезненно. После изъятия крови с меня снимают жгут и перевязывают руку бинтом.

– Пописай сюда, – велит процедурная сестра, всовывая мне в ладонь прозрачный пластиковый стаканчик с красной крышечкой.

– Куда идти? – хрипло спрашиваю я.

– Никуда, здесь, – отвечает она.

– В смысле? – не понимаю я.

Кабинет небольшой, тесноватый, и тут же на меня пялятся три пары глаз и все женские. Опять судорожно сглатываю.

– Можно я это сделаю в туалете? – робко спрашиваю я.

– Нет, – рявкает Хофлер. – По инструкции положено в лаборатории в присутствии медицинской сестры. Писай давай, и поживее.

Да тут даже ширмы нет. Отвинчиваю красную крышечку, отхожу в угол и отворачиваюсь от них, а они нет, никакой деликатности, пристально наблюдают за мной, словно я здесь откуда-то могу взять чужую мочу оборотня, чтобы подменить вместо своей. Сгорая от стыда, я оттягиваю резинку трусиков, не оголяя попки, достаю своего и опускаю кончик в пластиковый стаканчик. Мне так неловко, что я даже пописать не могу.

– Долго тебя ждать? – возмущается Хофлер.

Я ещё больше зажимаюсь и чувствую, как капельки пота собираются на моем лбу под волосами.

– Может тебе помочь? Погладить кое-кого? – ерничает Хофлер.

– Нет, – быстро отвечаю я.

И, собрав волю в кулак, наконец расслабляюсь и писаю.

– О, пошло дело, – усмехается одна из медицинских сестер, заслышав журчание. От этих слов у меня алеют уши.

Меня на много не хватает, я едва заполняю половину, хотя обычно я писаю от души. Легонько трясу своего для того, чтобы сорвалась последняя капля в стаканчик, а то, если появится мокрое пятно на гульфике, я вообще сгорю от стыда. Натягиваю трусики, закручиваю крышку и отдаю им стаканчик.

– Справился? – ухмыляется процедурная сестра, принимая у меня анализ.

– Одевайся, – велит мне Хофлер.

Я быстренько натягиваю джинсы, носки, футболку и худи, обуваюсь в кроссовки.

– Инспектор Хофлер, через пятнадцать минут я внесу результаты анализов в его файл, – сообщает вторая медицинская сестра.

– Хорошо, – кивает Хофлер.

Я выпрямляюсь, и она сводит мои руки за спину, застегивает на моих запястьях наручники. Затем хватает меня чуть повыше локтя, её пальцы попадают как раз на место инъекции, причиняя мне резкую боль. Я снова морщусь, но она не обращает на это никакого внимания, тащит меня по лестнице наверх – я полагаю, что теперь на допрос.

Глава 6. Кабинет инспектора Хофлер

Кабинет инспектора Хофлер располагается на втором этаже в самом конце коридора. У неё небольшой офис с двумя окнами, куда они выходят сложно определить, с середины окна и до низа – белое матовое непрозрачное стекло, и мне видны только лишь склоны гор, а горы у нас со всех сторон.

В глаза сразу бросается большая железная раскорячка, стоящая у стены напротив торца её письменного стола с компьютером, и напоминающая вертикальный спортивный тренажер. Но это вовсе никакой не тренажер, а специальный удерживатель для оборотня – фолтэбанк, чтобы изомера можно было бы закрепить и вертикально вытянуть как на дыбе, чтобы не рыпался. От одного единственного взгляда на это пыточное устройство у меня холодок пробегает по спине. У другой стены ещё одна штука, тоже фолтэбанк, только плоскость положения тут горизонтальная, наподобие медицинской кушетки, но с металлическими ограждениями со всех сторон, чтобы также намертво закрепить оборотня.

Мы проходим мимо всех этих устройств, и к моему облегчению, она усаживает меня на стул напротив своего стола, зацепляет наручники к железной спинке. Стул тяжелый и, возможно, ножки у него привинчены к полу, потому как я немного поерзал на нем, а он даже на миллиметр не сдвинулся. Она садится на свое место, в большое удобное кожаное кресло, подъезжает вплотную к столу и начинает тыкать пальцами по клавиатуре, пристально всматриваясь в экран. Что она ищет в компьютере, мне, к сожалению, не видно.

От нечего делать я рассматриваю низкий стеллаж позади неё. Там рядами стоят папки с делами, на корешках особая шифровка из цифр и букв, чтобы посторонним не было понятно их содержимое. На широкой нижней полке цветной лазерный принтер, какие-то кубки и статуэтки за что-то, дипломы и фотографии под стеклом и в деревянных рамочках. В основном Хофлер там с отрядом егерей в парадной средневековой темно-зеленой форме и в длинных до колена узких черных сапогах, на плечо закинуто ружье – старинная двустволка.

– Итак, – нарушает она тишину, переводя взгляд с монитора на меня и обратно. Видимо, отыскала нужный файл. – Итак, – повторяет она и зачитывает мои данные: – Александр Кёлер, изомер, полных лет – девятнадцать, несовершеннолетний, весенний помет Андрэаса Кёлера и Элли Кёлер. Единственный щенок пары. В данный момент нигде не учится, нигде не работает. Имеет несколько правонарушений. Степень оборотня – первый, самый опасный. Статус – неблагонадежный. Место обитания – Ленер.

Она делает паузу и пристально вглядывается в меня. Я не отвожу своего взгляда и просто молчу.

– Почему ты нигде не учишься? – спрашивает она.

– Так я же закончил старшую школу, – удивленно произношу я. – А в университет в Иннсбург не смогу поступить, у меня же первая степень! Мне только в Ленере сидеть, за белой линией.

– Ты всё равно бы не поступил в университет, – говорит она, мельком взглянув на экран компьютера.

По ходу, просканировала мой аттестат и результаты выпускных тестов. Там, действительно, всё плачевно. Да я особо и не старался, знал, что с первой степенью оборотня мое образование ограничится только школой.

– С такими низкими результатами тебе бы не помешало снова пойти школу, – усмехаясь, говорит она. Я пожимаю плечами, предполагая, что это был просто сарказм с её стороны, но она продолжает тему: – В Тироле открылась новая школа для оборотней с первой степенью, как раз для таких, как ты.

– Но я закончил школу, – фыркаю я, – и не собираюсь снова садиться за парту.

– А придется, – усмехается она. – Я внесу тебя в школьный список, и ты будешь её посещать.

Глубоко вздыхаю и опускаю глаза, опять вставать рано по утрам, а я только обрадовался вольной жизни.

– Где она хоть находится? – бурчу я.

– В лесу за Фёренвальдом, – отвечает она.

– На склоне горы? То есть, вообще даже не в долине Лойташ?

От удивления я поднимаю на неё глаза. Конечно, я знаю всю местность в округе от и до, и прекрасно представляю, что если в лесу за Фёренвальдом, то это уже горы.

– Ну, да, – усмехается она, – вам, оборотням, в лесу и в горах самое место. Разве не так?

Молчу, ничего не отвечаю. Понятно, что в лес и в горы нас больше тянет, чем в город, но в её интонации это прозвучало уничижительно.

– Так мне же нельзя пересекать белую линию, как я попаду в лес за Фёренвальдом? – удивляюсь я. – В Гассе мне нельзя и тем более в Вайдах.

– Зачем тебе добираться этой дорогой? После Ленера иди не направо в Гассе, а налево до развилки и только потом направо в сторону Арна и Хага, там есть выделенный коридор для оборотней. Так ты пройдешь до Эммата, ну и за рекой Лойташер Ахе огромный массив леса выделен резервацией для оборотней, – объясняет она, – ты не пересечешь белую линию.

– Понятно, – вздыхаю я.

Если наплевать на белую линию и двинуть по прямой через поле, то от моего дома до Фёренвальда чуть больше километра всего. А если обходить вокруг, как она сказала, то выйдет все два. Ну, не велика особо разница. Да и ни в какую школу я не собираюсь, не заставят.

– Итак, Андрэас Кёлер, 41 год, глава общины обортней, – возвращается она к моему файлу. – Элли Кёлер, 38 лет. Десять лет назад сбежала в горы с одичавшей стаей обортней.

– Что? – Судорожно сглатываю и смотрю на неё во все глаза.

– А ты разве не знал? – усмехается Хофлер.

– Нет.

Опускаю глаза. Отец мне ничего про это не говорил, просто сказал, что она уехала в другую страну и больше не вернется.

– Тебе тогда было девять лет, большой уже был, чтобы понимать, что происходит, – продолжает она. – Почему ты об этом не знал? Что твоя мать стала дикой волчицей.

Эта новость не укладывается в моей голове. Как так произошло, что мама насовсем превратилась в волчицу и убежала в горы? Вот почему она не могла остаться с нами, а отец ничего не сказал.

– Так, займемся выяснением того, где ты был вчера ночью, – говорит она.

– Спал в своей комнате, – бурчу я, смотря на неё исподлобья.

– Всю ночь?

– Да.

– И не покидал пределы своего жилища?

– Не покидал.

– Посмотрим, что скажет твой смартфон, – говорит она, и выкладывает на стол мой телефон.

– Ну, посмотрите.

Я пожимаю плечами и откидываюсь на спинку стула, хотя со сцепленными руками за спиной это неудобно. Интересно, она, правда, думает, что волки по лесу с телефонами бегают? Или догадывается, что у нас есть хитрости, позволяющие нам переносить с собой вещи? Если так, то и в этом случае её ждет разочарование – я не из тех янг эдалов, кто всегда и повсюду таскает с собой телефон.

Хофлер вытаскивает из ящика стола черный толстый провод, заканчивающийся большой круглой шайбой, а другой конец она прикрепляет к моему телефону.

– Ты знаешь, что это такое? – спрашивает она и нажимает на шайбу, она начинает светиться.

– Устройство, отслеживающее мое местонахождение по сигналу телефона, – отвечаю я и снова пожимаю плечами. Конечно, я читал об этом в Интернете, но никогда вживую не видел.

– Верно, – кивает она. – И прямо сейчас оно передает на мой компьютер данные, где ты был прошлой ночью. Так… угу… Ты всю ночь пробыл дома.

– Я же говорил, – торжествую я.

В этот момент из её динамиков доносится писк, оповещая о доставке письма.

– Ага, – восклицает инспектор Хофлер, – пришли результаты твоих анализов. Сейчас посмотрим. Угу…

Я снова опускаю глаза и весь сжимаюсь, боясь услышать результаты.

– В твоей крови не обнаружена противооборотничья сыворотка, ты не поставил укол, – сообщает она.

Молчу и даже не смотрю на неё, изучаю свои колени.

– И что самое страшное – анализы крови и мочи показали, что ты оборачивался этой ночью, – зловещим тоном заканчивает Хофлер.

Она не говорит в кого – в волка или в медведя, наверное, лаборатория не может определить в какого зверя, устанавливает лишь сам факт оборота. И время суток не точное.

– Что молчишь? – рявкает она. – Хочешь повисеть на фолтэбанке? – кивает она на страшную штуку на стене, – или сразу признаешься в своем злодеянии?

– В каком з-злодеянии? – вздрагиваю я и осторожно поднимаю на неё глаза, – я… я ничего плохого не делал.

– Вот в каком, – кричит она.

Выуживает из ящика стола голубую пластиковую папку, ещё новую, не потрепанную, и тонкую, видимо, по этому делу ещё мало материала насобирали. Открывает её и выкладывает передо мной цветные фотографии растерзанных овец. Черт, я как-то подзабыл уже о происшествии на пастбище герра Пфеффера. Фотографии ужасны, вернее то, что запечатлено на них. Страшное побоище – кишки и кровище вперемежку.

– Я тут ни причем, – говорю я и отворачиваю голову. Меня слегка мутит от этого зрелища.

– Смотреть на это не можешь? – с иронией в голосе произносит она, – а в шкуре волка раздирать овец можешь?

– Это не я, – твердо отвечаю я.

– Но анализы говорят…

– Всего лишь о том, что я забыл поставить сыворотку. Я, правда, забыл, – вру я. – Но я спал в своей комнате. Может быть, я спящий оборачивался, я не знаю, но я спал, никуда не выходил.

– И, может быть, во сне ты выскочил из своей комнаты и растерзал тех бедных овец? И не помнишь! Меньше пить нужно! – кричит она. Я удивленно поднимаю на неё глаза. – Да-да, Кёлер, в твоей крови обнаружен алкоголь, – добавляет она, – а ты несовершеннолетний, между прочим.

Опускаю глаза.

– Посмотри на эти фотографии, посмотри ещё раз, может быть, вспомнишь, – зловеще шипит она, поднимаясь с места и нависает надо мной.

Поворачиваю голову, с отвращением смотрю на фотографии. От вида кровавого месива у меня включается память на запахи, я ощущаю привкус крови, и вдруг меня ошарашивает, как дубинкой по голове – этим утром я же в лесу столкнулся с кем-то пахнущим кровью. От этого воспоминания у меня мурашки бегут по телу. Хочется ей рассказать, но этим я себя в первую очередь подставлю. На кой мне понадобилось быть в лесу в такую рань и ещё за белой линией? Не бегом же я решил заняться. Поэтому я молчу про эту встречу и снова отнекиваюсь.

– Не я. Если бы это я во сне так орудовал, то я проснулся бы весь в крови. И от меня бы воняло овечьим мясом и кишками. Но я норм. Вы сами меня разбудили, и всё своими глазами видели, – говорю я.

Видимо, это был веский довод. Она опускается обратно в кресло и собирает со стола фотографии, складывает их в голубую папку.

– Это не я, правда, не я, – жалостливо произношу я. – Это был кто-то другой.

Она молчит, не отвечает мне, что-то смотрит по компьютеру. Кажется, она успокоилась и вроде бы больше не думает на меня.

– Теперь вы меня отпустите? – робко произношу я. – У меня уже руки за спиной затекли.

– Кёлер. – Она переключается с компьютера на меня и смотрит так, будто уже забыла про меня, и я своим вопросом вернул её в реальность. – У тебя четыре серьезных нарушения – не поставлен укол, оборачивание, пересечение белой линии, алкоголь.

Судорожно сглатываю. Это, действительно, серьезные нарушения.

– Но я несовершеннолетний, – мямлю я, прекрасно зная, что последствия в этом случае могут быть другие, помягче.

– Значит, наказание будет соответствовать этому уровню…

С этими словами она поднимается со своего места, обходит стол, заходит мне за спину и отстегивает мои запястья. Теперь я могу пошевелиться и размять руки, а то уже плечи сводит.

– А основное наказание понесет твой отец, как человек совершеннолетний, и не доглядевший за своим несовершеннолетним сыном. Я передам твое дело в противоборотнический департамент в Иннсбург. Андрэаса Кёлера и Катарину Кёлер выгонят из общины, лишат возможности жить в Ленере и воспитывать детей: тебя отправят в интернат, а младших в детский дом, – продолжает инспектор Хофлер, стоя у меня за спиной. – Ты этого хочешь?

Судорожно сглатываю. Она, может быть, и не блефует, с одной семьей в Ленере так и случилось, ещё до Бучнеровского закона. Насколько сейчас всё ужесточилось, фиг его знает; лучше, наверное, зря не рисковать. А если она разозлится, то сможет подтасовать факты и припишет мне этих овец, тогда всё, крышка, и ни один австрийский суд не встанет на сторону оборотня.

– Нет, – тихо отвечаю я, опустив голову.

Пофиг мне на себя, хотя по слухам тюрьмы для оборотней ужасны, но семью я подвести не могу. От мысли, что мелких отправят в детдом, у меня до боли сжимается сердце.

– Пусть я всё понесу, я же нарушил, а отец и братья тут ни при чем, – так же тихо добавляю я, сжимая кулаки.

– Тогда спускай штаны и ложись на фолтэбанк, – неожиданно велит она.

Мне кажется, что я ослышался. Я поворачиваю к ней голову – у неё в руках вдруг откуда-то взялись самые настоящие розги. Нервно сглатываю.

– Ты же хотел получить наказание, как несовершеннолетний? – усмехается она. – Так что вперед, – и она машет розгами в сторону горизонтального фолтэбанка.

Противный холодок пробегает по моей спине. Медленно поднимаюсь со стула и иду к фолтэбанку. Сердце заходится в бешеном ритме. Я, конечно, получал ремнем по попе от отца, но это было давно, в детстве, никто посторонний не бил меня. Ну, кроме того раза на Рождество. А сейчас-то я уже взрослый, чтобы меня воспитывали розгами. Чувствуя себя крайне ужасно, я всё же расстегиваю ширинку и спускаю немного джинсы, разуваюсь. От стыда у меня краснеют щеки.

– Трусы тоже снимай, будешь получать по голой заднице, – не без удовольствия произносит она.

Отворачиваюсь от неё, спускаю трусики и, со страхом косясь на металлические крепления по периметру, покорно ложусь животом на черную кушетку фолтэбанка. От прикосновение голым малышом к холодной кожаной обивке у меня мурашки бегут по всему телу. Я кладу голову на одну руку, а второй прикрываюсь. Слышу, как Хофлер подходит ближе ко мне, и мое сердце замирает. Но она пока не бьет меня. Хватается за пояс моих джинсов вместе с трусиками и тянет их ниже, чтобы полностью оголить мою попу, затем задирает повыше худи и футболку.

– А у тебя оказывается красивая попка, Кёлер, – ухмыляется она, легонько пошлепывая ладонью по моим ягодицам, – выпуклая такая. Даже жалко причинять ей боль.

Зажмуриваюсь и сжимаю ягодицы. Жду.

Она бьет резко и сразу сильно, розги со свистом разрезают воздух, и опускаются на мою попу. Я едва не вскрикиваю от острой боли, вздрагиваю, выгибаюсь, сжимаю зубами манжету на рукаве худи. Следы от удара сразу начинают гореть. А раз у неё две вицы, то и красных полосок на моих ягодицах получаются сразу две.

Увидев мою реакцию после первого удара, она удовлетворительно щелкает языком. Я не вижу её лица, но думаю, что она стоит с довольной ухмылкой от того, что может причинить мне боль. Она продолжает дальше, но теперь не делает пауз, хлещет не переставая, стараясь разукрасить мою попу по всей площади. Мое тело изгибается после каждого её удара. Я уже сжимаю зубами не только худи, но и руку, чтобы ни один звук не вырвался из моих уст. Но слезы предательски выскакивают из глаз.

– Будешь ещё раз пересекать белую линию в неположенное время? – спрашивает она, наконец, прерывая порку.

– Нет, – тихо произношу я, с трудом отцепляя свой рот от рукава худи.

– Я не слышу, что ты там бормочешь, и к кому ты обращаешься? – кричит она и вновь несколько ударов обрушиваются на мою попку.

– Нет, не буду, инспектор Хофлер, – дрожащим голосом произношу я.

– А забывать про укол? – спрашивает она.

И до кучи ещё сильнее хлещет меня, что я непроизвольно вскрикиваю.

– Не буду забывать, инспектор Хофлер, – уже кричу я.

– Пить алкоголь?

– Не буду пить алкоголь, инспектор Хофлер.

– Хорошо. – Она удовлетворено цокает языком.

Больше она не бьет меня, судя по звуку шагов, так вообще отошла куда-то вглубь кабинета, шебуршит там чем-то. Лежать с голой попой мне неловко, но, по ходу, она не закончила, так бы велела мне встать и надеть штаны. Я весь вспотел от порки, волосы мокрые. Вытираю рукавом худи пот и слезы. Жопка горит и чешется. Осторожно поворачиваю голову – она достает из ящика небольшую черную коробку.

– Инспектор Хофлер, можно мне встать и одеться? – тихо спрашиваю я.

– Нет, Кёлер, – бросает она и возвращается ко мне с коробкой в руках.

Снова зажмуриваюсь и сжимаю ягодички, боюсь того, что она задумала. Что у неё в этой коробке? Вдруг всякие развлекухи для бдсм, и она сейчас начнет засовывать мне что-нибудь в попку. Но она не прикасается к моей попе, начинает подвертывать мне джинсу на левой ноге, спускает резинку носка до самой пятки.

– Боже, Кёлер, разве тебя не учили мыться? – говорит она, крепко пристегивая к моей лодыжке какую-то тяжелую штуку. – Ноги грязные. Когда вернешься домой немедленно прими душ.

– Да, инспектор Хофлер, – на автомате произношу я.

Конечно, если я ночью и утром бегал голышом по лесу, какие у меня должны быть ноги? Хоть я и обтер носком, но только подошвы.

И только через пару мгновений до меня доходит, значит, меня сейчас отпустят домой?

– Можешь встать и одеться, – разрешает она.

Морщась, осторожно натягиваю на израненную попку трусики, затем спускаюсь с высокой лежанки и уже на полу надеваю джинсы. Не смотрю на Хофлер, я знаю, я сейчас красный, волосы мокрые, возможно, видны следы слез. Не люблю выглядеть слабым и жалким. И ещё ногу оттягивает какая-то тяжелая штука, прикрепленная ко мне ремнями.

– Это датчик слежения, – говорит она, замечая, что я рассматриваю эту штуку на своей лодыжке. – Теперь я буду знать твои точные передвижения. Его невозможно снять ни человеком, ни волком. Мыться в нем можно – он непромокаем.

Вздыхаю, обуваюсь и возвращаю джинсу на место, так-то его под одеждой не видно, только тяжелый он.

– Вы не будете подавать мое дело в противооборотничий департамент в Иннсбург? – робко произношу я, глядя на неё исподлобья. Ведь она получила то, что хотела – высекла меня.

– Это зависит от твоего поведения, – говорит она, упиваясь своей властью надо мной. – Посмотрим, как ты будешь вести себя в дальнейшем. И как будешь выполнять мои распоряжения. Считай, что ты на испытательном сроке. Малейший проступок с твоей стороны – и дело улетит в Иннсбург, прямиком в департамент.

Опускаю глаза и смотрю в пол.

– Иди на первый этаж в зал ожидания к дежурному инспектору и жди, инспектор Винтер отвезет тебя домой, – велит она.

Я киваю и только собираюсь уходить, как вспоминаю про смартфон.

– Инспектор Хофлер, можно мне забрать мой телефон? Он вам больше не нужен? – осторожно спрашиваю я.

Она с минуту задумчиво хмурит брови, затем принимает решение:

– Пожалуй, не нужен, можешь забирать.

Я делаю шаг к ней, при этом ярко вспыхивает боль на моей исполосованной попке, и я непроизвольно морщусь. Она видит это и ухмыляется. Берет со стола мой смартфон и протягивает его мне. Беру его, но она не отдает, я тяну, но она всё равно не отпускает. Поднимаю на неё глаза.

– Ты всё понял, Кёлер? – спрашивает она.

– Да, инспектор Хофлер, – тихо отвечаю я.

– Будешь послушным щеночком?

– Да, инспектор Хофлер.

Она отпускает мой смартфон.

Глава 7. Лунный свет

В небольшом зале ожидания возле дежурного инспектора стоять неуютно, можно бы сесть у стены, но у меня горит высеченная попка. Я отхожу в уголок, чтобы особо не привлекать к себе внимание, и от нечего делать рассматриваю развешенные плакаты. Тут повсюду изображены оборотни в своем страшном одичалом виде, утратившие свой человеческий облик. Тот, кто вкусил человеческой крови, уже не может трезво оценить происходящее, не может полностью обернуться обратно человеком, а если оборачивается, то становится наполовину диким монстром. На такого оборотня сразу выдают разрешение на отлов и отстрел. Егеря устраивают облавы. Если удается взять монстра живьем, то его пытают на фолтэбанке, а затем публично казнят. У меня бегут мурашки, я очень надеюсь, что моя мама Элли не превратилась вот в такого же монстра.

На одном из плакатов изображен огромный полуобращенный оборотень, распятый на вертикальном фолтэбанке, а один из егерей бердышем вспарывает ему живот, и кишки вываливаются из его брюха. Я отворачиваюсь, я не могу смотреть на кровь и потроха, невзирая на то, что я оборотень, и предпочитаю к обеду мясо.

К этому залу примыкает опен-офис, сотрудники постоянно входят и выходят из него, зачастую оставляя двери открытыми. Вдруг до меня доносится – «медведь». У меня сразу дергаются ушки, и я осторожненько передвигаюсь поближе к дверному проему, чтобы подслушать.

– Медведь в Гайстеркламме? Ты шутишь? – восклицает чей-то голос.

– Да нет же, все там с раннего утра уже на ушах стоят. Видели живого медведя, он рыбу вылавливал из ручья, – отвечает второй.

– Неужели с гор спустился? Нужно послать туда патруль.

– Не нужно никого посылать, скорее всего это проказы духов. Ну, померещилось людям, – смеется третий.

– Вот пусть патруль на месте всё осмотрит и решит – духи это или на самом деле медведь, – говорит первый.

– А вообще неплохо бы поймать его, далеко он не мог уйти… – вклинивается ещё один.

Усмехаюсь. Знали бы они, что этот самый медведь стоит сейчас под дверью и подслушивает весь их разговор.

– Кёлер!

– Да?

Я резко оборачиваюсь, ко мне подходит Винтер.

– Кёлер, идем, я отвезу тебя домой.

– Хорошо, – киваю я и немного сожалею, что не услышу их планов по поиску медведя.

На стоянке я забираюсь на заднее сидение, и Винтер снова пристегивает мои запястья наручниками к дуге под потолком. Не понимаю, зачем теперь эта предосторожность, он же везет меня домой, но потом до меня доходит – он боится меня, боится ехать один со мной в машине. Обхватываю ладонями дугу и чуть приподнимаю свое тело, чтобы не касаться высеченной попкой жесткого сидения. Морщусь, но тут ехать десять минут, потерплю.

Возвращаемся тем же путем – через футбольное поле, через луг, через Гассе, но Винтер не въезжает в сам Ленер, он поворачивает в сторону Арна и останавливает машину на кромке белой полосы. Выходит из джипа и осматривает округу. Удостоверившись, что никого рядом нет, он отпирает дверцу с моей стороны и отстегивает мои наручники.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.