Ильф Садыков
Худший в мире актёр – 2

Книга 2

Часть 17. «Кинг Креол»

1

Ранее утро. Где-то на севере бушевала сильная буря. Макс был дома. Сам не свой. Ему написал отец, что его картины – полное дерьмо. Странный способ воспитания. Не лучший стимул. Макс уложил вверх бело-лунные волосы – точно настроил антенну для связи с космосом. Как же ему хотелось рассказать всем о своей картине! Жаль, никто не поверит. Впрочем, думал Макс, по краске можно определить сроки написания. Но что толку, если Джек живёт в городе уже давно. Скорее всего, так оно и есть. Нет, как ни крути, всё равно подумают, что я обманываю.

Макс не знал, что Джек прилетел недавно, и легко можно доказать факт их знакомства после написания портрета. Тогда можно было бы здорово заработать и прославиться на весь мир. Многие бы не поверили, но это не важно. Если Макс вызволил самого дьявола из ада, то это же эпохально. Можно было бы возить Джека по всему миру, как связанного цепями преступника в телеге с клеткой. Мечтая, он закутался в большое полотенце, и его худая фигура бродила по замку. Неприятный осадок из-за слов отца не исчезал. Совершеннейший идиотизм строгости. Но благодаря этой строгости у Макса есть крутой замок, и ему не надо платить по счетам – их он покрывает, сдавая в аренду купленную родителями квартиру. Сами они живут чёрте где, в уютной тихой испанской деревушке у побережья, и им этого вполне хватает. Макс и сам может обеспечивать себя, но отказаться от такой опеки невежливо и неблагодарно с его стороны.

А что если я не тот, кем себя считаю? Макса раскачивало то вверх, то вниз в самооценке: то он казался себе никчёмным и бездарным, то самим Богом. Не может быть, что это пустое совпадение – что Джек явился в реальности. Прочь, прочь сомнения. Это я его создал. Макс разговаривал с собой в зеркале. Небо словно покрылось коркой серого льда, и после оглушительного грома рассыпалось градинами по крыше его дома, по полям, по городу. Максу нужно было ехать. Много работы. В такую погоду на мотоцикле поехал бы только идиот. Но Макс – хоть и идиот, но иного стандарта, и поэтому вызвал такси.

В это же время, так же на такси возвращался другой безумец – Джек. Они разминулись с разницей в полминуты. Джек распинал градины у ворот дома и вошёл в калитку. Мотоцикл был на месте. Значит, придётся придумать отговорку для Макса.

Но никого не было. Джек прилёг отдохнуть. Двоякое чувство: счастье от волшебного вчерашнего дня и, с другой стороны, беспокойство от нерешённых вопросов.

Эти тайны приоткрылись мне не просто так, чтобы я их смял в комок и швырнул в урну неразрешёнными. Это всё равно что срывать плоды с дерева, чтобы выбросить их.

Джеку приснился дядя. Он был жив и плыл в лодке с умиротворённым видом. Плыл куда-то далеко, чтобы открыть некую волшебную землю. Дядя Лука всегда хотел совершать открытия. Пока что он ни черта не открыл, но курс держал верно. И интуиция, как ветер, несла его именно туда, куда полагается.

Потом приснился Элвис: вечер, он сидит за столиком с зелёной керосиновой лампой перед синим замызганным окном. За облезлым крестом деревянной рамы по скользкой замёрзшей платформе и новеньким рельсам проливалась луна цвета золотого доллара под мутной водой. Была пурга – небо ясное, но снежные волны катились по свистящему ветру. Элвис помешивал горячий винный напиток палочкой корицы в большой железной кружке. Иногда из щели между стенными досками в кружку залетали снежинки. Джек подсел к нему. Элвис привстал и включил старую пластинку. Зазвучала “Тихая ночь”. Элвис сел на место и укутал ноги шерстяным пледом. Он попросил Джека не искать обходных путей и идти только прямо. Напролом. Даже если придётся одолеть все тридцать восемь мостов Чикаго.

– Не убегай от трудностей. Так они вечно будут преследовать тебя. Но пройди через них. Тогда обретёшь спокойствие.

Элвис походил по комнате, напевая «Тихую ночь». Сам Элвис пел Джеку. И снежинки из щели ложились на дощатый пол белой полосой.

Джек спросил:

– А ты знаешь, кто такой Тарантино?

– Тарантино? – переспросил Элвис. – Знаю я одного Тарантино. Тот ещё оторва. Когда мне было семь лет, не было ни одного сорванца, кто не говорил бы: Тарантино, Тарантино, Тарантино. И не было ни одного банка в Америке, который не был бы им ограблен. Его так и не арестовали, этого макаронника. Он не заходил в один и тот же банк дважды. Его не поймали, даже когда осталась всего парочка неограбленных банков и выследить его было проще простого. Можно подумать, что он Рокфеллер и грабил самого себя. Поэтому и не был схвачен. Плохая шутка. Говорят, он уехал в Боливию или на Гавайи и там живёт по сей день. Вот, что я знаю о Тарантино. Тот ещё сорванец.

– Он же режиссёр, – сказал Джек.

– Может быть, его сын или внук стал режиссёром. Откуда мне знать. На кой чёрт мне это надо знать?

Шерстяной плед слегка сполз с колен Элвиса. Не вставая, он снял со стены справа старую гитару и стал подыгрывать пластинке. Это был такой уютный старичок. В окне слева к станции приближался состав. Элвис накинул плед на плечи и поднялся с кресла. Он взял со стола керосиновый фонарь и с вытянутой рукой вышел к поезду. В дверь со свистом залетала пурга. Паровоз причалил у домика и слепил в запачканное окно. Спустя несколько минут прозвучал гудок, и поднявшийся в вагон Элвис тронулся на запад.

Джек проснулся и перенёсся в дом к Максу. Через форточку от сентябрьского поля несло лёгким морозцем. Облака были плотными, точно дым из трубы приснившегося паровоза. Там, где небо было чуть белее, – к югу летел клин. А Джек всё оставался здесь из-за отсутствия визы. У птиц вместо виз – терпение. Не к лицу человеку уступать братьям меньшим.

Хоть небо свались на землю, Джек верил Элвису, и если тот сказал, что обходные пути искать не стоит, то это созвучно с мнением Джека. Он хотел весомого подтверждения тому, что надо вернуться в подвал и размотать клубок тайн. Без обходных путей, напрямую. Розе об этом можно сообщить и предупредить заранее. Покажите хотя бы одного человека, кто мог бы объяснить ход мыслей этого ненормального Джека. У него вместо мозгов – чёрт знает, что.

2

«Всё, что происходило со мной – я могу как-то увязать обычной и неидиотской логикой, пусть это и абсурдно. Но совершенно не вяжется то, что от Макса приходится скрывать отношения с Розой. Это безвкусица, что-то в этом не так. Макс не плохой человек, даже хороший. Получается несправедливо. Если он её создал, значит, он должен быть с ней. А если это только совпадение – картины и реальность – тогда какой в этом смысл? Не верится, что это сухое совпадение. Если Роза увидит Макса, то есть риск, что она его полюбит. Здесь я совершенно не понимаю, как разрешить ситуацию. А вдруг ей лучше с ним. Эта мысль не клеится с правдой. Ведь у нас с ней идеальное общение. Не буду ей рассказывать. Может быть, когда-нибудь потом.

Иосиф будет в городе где-то через пять дней. За это время надо решить точно, возвращаться в этот чёртов подвал или нет. Визы до этого времени мне всё равно не видать. Интересно, что для меня уготовит Иосиф? Язык не поворачивается назвать его папашей, даже в фантазиях. Посмотрю на его реакцию, когда назову его так. Если вернётся Макс, то пройдёт сразу на кухню – я зажгу свет, и по свету в окне он поймёт, что я там. Иначе – если второй день избегать с ним общения – он увидит в этом что-то подозрительное. Буду сидеть здесь и пить чай с сахаром. В шкафу у него было печенье. Я забыл купить еды».

3

Джек просидел так час или два. В доме было прохладно, но Джек хорошо согревался чаем. Макс не возвращался. На сытый желудок и после двух литров тёплого чая Джек не смог совладать со сном. Проснулся, лишь услышав шаги. Но вместо Макса, теперь уже в реальности, а не во сне, на кухню вошёл никто иной как настоящий Элвис Пресли. По логике вещей так и должно было произойти. Пусть и по очень необыкновенной логике. Картина снова ожила. Свет на кухне был наполовину приглушён. Элвис вошёл в белом комбинезоне – в котором выступал на Гавайях в 1973 – и в очках. Он красиво уселся на диван справа от входа на кухню.

– Джек, – сказал Элвис. – Я принёс подарок.

Ну нихрена себе. Он положил на стол старую пластинку 58-го года «King Creole».

– Это тебе. Я хочу, чтобы у тебя в жизни всё получилось. Знай, ты сможешь сделать всё, чего пожелаешь.

– Элвис, – Джек раскрыл челюсть. – Привет.

Молодой Пресли слегка улыбался.

– Элвис, я люблю тебя.

Король блеснул линзами очков и сказал:

– Ты должен мне исповедаться, Джек. Не пропусти ни одного греха. Говори, дружище. Сейчас или никогда. Очисти душу.

Джек огляделся: обстановка та же, что и в реальной кухне Макса. Всё по-настоящему. Элвис – настоящий. Это точно не сон.

– Исповедуйся, иначе это будет продолжаться целую вечность.

И вот теперь всё может поменяться. Джек исповедуется самому Элвису, и конец его грехам? Элвису Бог точно дал бы право отпускать грехи. Кому ещё, если не ему.

Джек аккуратно, чтобы не повредить рисунок на белых брюках Элвиса, сел на пол к его ногам и начал свой рассказ.

– Дорогой Элвис, ты мне снишься с детства и даёшь напутствия. Они мне вроде бы даже нравятся. Прости, что я о тебе узнал только недавно. Это чёрт знает, что. Вот это ты мне прости. А остальное – проще. Хотя, как сказать.

Джек проверил реакцию Элвиса, но тот не поменялся в лице и смотрел чуть в сторону, как бы пряча взгляд. Грешник положил голову ему на колени.

– Тут такое дело, – продолжил Джек, – похоже, что я и есть сам дьявол. И хоть целую вечность исповедуйся, прощения мне не будет. Совершить проступок – миг. Но совесть терзает бесконечно. Даже если я исповедуюсь самому Элвису. Не понимаю до сих пор, как это произошло. Ты – в реальности, передо мной.

Элвис положил руку на плечо Джека и молча слушал. Джек продолжил:

– Господи, сам Элвис сидит со мной и слушает мои грехи. Ладно, когда ещё такое будет. Рассказываю. Я расскажу про себя с самого начала. Родился я на самом краю света. Там я похоронил дядю. Он меня воспитывал вместо родителей – их я потерял ещё в младенчестве. И с самого раннего детства мне снится старый американец. Снится и снится, и рассказывает крутые штуки. Это оказался ты. Мне снился сам Элвис. Мать твою. Кто бы мог подумать. И он пришёл ко мне, чтобы я исповедался. Я явно заслужил что-то особенное. И вот, после снов с тобой, – там, во снах, ты уже старый, – я и отправился в Голливуд. И тут началось. Познакомился со своими родителями и виноват в смерти матери. Отец отравил её, а я ничего не сделал, чтобы этого не случилось. Тогда я ещё не знал, что они мои родители. Потом меня нарисовал один художник, – мы с тобой сейчас в его доме, – и после того, как он закончил с портретом, где я изображён дьяволом, он познакомился со мной в реальности. Теперь выходит, что он мой создатель.

Насекомые слетались к окну послушать историю Джека и посмотреть на Элвиса.

– Продолжай, Джек, – Элвис понимающе отнёсся к его рассказу.

Парень собрался с духом и сказал:

– Я увидел в дальней комнате портрет девушки. Её тоже нарисовал этот художник, в доме которого мы находимся. Зовут его Макс. Этот портрет – девушка его мечты. Но он не знает, что я встретил её в реальной жизни. То есть, он её создал, но я её люблю и боюсь ему сказать об этом. Видишь? Я предал своего создателя. Это похоже на аллегорию, но по факту так и есть.

По щекам Элвиса потекли слёзы. Он привстал с дивана и подошёл к окну. Там было темно.

– Элвис, ты плачешь? Я сказал что-то не то? Элвис. Ещё и тебя довёл до слёз. Не грех, если из-за тебя плачут небеса. Грех, если из-за тебя плачет Элвис.

Джек не стал подходить к нему. Ему было стыдно. Он встал с пола и сказал:

– Прости, Элвис. Наверное, мне не надо было рассказывать тебе этого.

Элвис стоял спиной, и вышитый на белом пиджаке феникс переливался в золотых звёздах на плечах. Он вздохнул.

– Хорошо, что ты рассказал об этом. До встречи.

Элвис вышел из комнаты. Джек остался один. Не было ясного понимания – как же Элвис отнёсся к его исповеди. Он – не то разочаровался, не то расчувствовался из-за трогательного рассказа. Джек чувствовал себя из-за этого в подвешенном состоянии.

4

«Часто наикратчайший путь, чтобы тебя ненавидели – открыть себя таким, какой ты есть; в противном случае другие могут любить тебя, но ненавидеть себя будешь сам. Я переживал, что теперь думает про меня Элвис. Если и он не захочет знать меня, то дела совсем паршивы. Это всё равно что придёт Санта Клаус к плохому парню и выразит свою нелюбовь. На столе лежит пластинка Элвиса. Потёртая, старая. Старая, как хороший кадиллак. Там на обложке такой молодой Пресли, наверное, моего возраста. Смотрю на него и сильно люблю. Отчего-то мне кажется, что он не обижен на меня. Просто его тронула моя история. Он ведь творческая натура. О, прекрасный Элвис! Даже если он обиделся на меня, я всё равно прощаю ему эту обиду. Хочу, чтобы он вернулся.

На следующий день Макс так и не приехал. Плотное небо второй день двигалось быстро, как в перемотке. Мятежное и тревожное небо, точно перед бурей. Хаотичные ливни затуманивали обзор. Деревья гнулись, как древние метательные машины. Будто они заряжали листву, чтобы потом резко сбросить её.

Не моя работа – думать о плохом. Не вся вода должна быть пресной и не вся – солёной. Вот и я не стану смешивать мысли, хорошие и плохие. Иначе не разобраться. Я просто буду ждать. Иногда надо ждать. Когда туман осядет, всё становится яснее. Не звоню Максу, а если он спросит, то отвечу, что не хотел общаться. Скажу, что был в депрессии. Послушать бы Элвиса. Пластинка именно 58-го года. Послушать негде, но хотя бы посмотрю. Рассказать ли об этом Розе? А ведь она поверит. И это пугает. А если бы не поверила, то это сокрушает. Лучше испугаться, чем сокрушаться – поэтому расскажу. Вчера мы с ней не виделись. Она слегка простыла.

До возвращения Иосифа оставалось три или четыре дня. Я твёрдо решил вернуться в подвал. Пусть это безумие, но это моё решение. Розе расскажу об этом. Придумаю что-нибудь. Как быть с Максом – пока не вижу решения. Завтра останется всего лишь два дня до подвала. А что будет дальше – увидим.

В окне всё так же бушевали тучи; они перекатывались, сворачивались, смешивались. Как же хотелось получить ответное письмо от Тарантино. Сгущающееся небо было сгустком чернил, коими будет написан сценарий для десятого фильма величайшего режиссёра. Я вознамерился проделать этот труд – создать сценарий. Если страдания можно перевести в чернила, тогда они имеют пользу. Я спустился в сад и собрал сухих сучьев и листьев, чтобы прибраться к приходу Макса. Но это было бесполезно, так как ветер приносил новый мусор. Небо раскололось молнией. Гром на секунду раскрыл огромную пасть – в виде синей дыры в плотных облаках. Я зашел в дом, пока меня не сдуло к забору, и с трудом закрыл дверь. В доме все окна закрыты. Электричество отключили. Казалось, что через секунду ветер выбьет стёкла и рамы. Я сидел на полу, прислонившись к дивану спиной. В окне темнело медленно и постепенно, как театральная люстра перед спектаклем. Сзади, в прихожей, послышались шаги. Каблуки стучали так же, как накануне. Элвис, одетый по-вчерашнему, вошёл в комнату и не побоялся сесть у окна. Сел величаво, как сфинкс. За ним сверкало в молниях полотно окна и крест внутри оконной рамы. Я боялся пошевелиться.

Элвис был не то холоден, не то безмятежен и собран. Вид невозмутимымый, как у царя целого мира. Он заговорил не сразу. И говорил мало. То, что я узнал от Элвиса этим вечером, перечеркнуло моё представление обо всём, что со мной произошло за последнюю неделю. Элвис принёс мне письмо. Это было, скорее, не письмо, а чёрная метка. Помолчав немного, он встал и ушёл».

Часть 18. «Я хочу быть свободным»

1

Вот. Тот самый момент, когда трусость одолевает человека, и он готов прикидываться обезумевшим, чтобы заштукатурить свои грехи. Якобы это сделал не он, а так вышло. Или это фантазии, что-то непонятное. Конечно, не хочется смотреть в лицо своим грехам, и лучше как можно сильнее переживать и быть несчастным, чем признать свою причастность к ним. Скомкать всё и закинуть подальше за шкаф на неопределённое время: пусть полежит там до поры до времени, когда-нибудь разберёмся. А внимание-то всё там – в истине, которую стыдно знать. Стыд и вина – худший коктейль.

Вот, что было в письме Элвиса:

«Привет, Джек. Я узнал на небесах про Макса. И мне сказали, что его больше нет на земле. За тем холмистым лесом озеро, оно перерастает в реку, а потом эта река снова выливается в другое озеро, и так далее. В этой реке, в этой цепи озёр, закована жизнь Макса. Он узнал о твоём предательстве. Не надо спрашивать как именно он узнал об этом… Он лежит теперь на дне, и вьются по течению его волосы белым костром.

И снизойдёт с небес демон гнева. И не скрыться от кары демона тому, кто предал Господа, и будет суд суров, и справедливость восстановится казнью провинившихся.

Я люблю тебя по-прежнему, но теперь не знаю, что делать. Это слишком сложно. Люблю тебя и ненавижу себя. Ненавижу тебя, и ненавижу себя ещё сильнее. Надеюсь, всё облагоразумится».

Мир уже не улыбался Джеку, как неделю назад. Линия леса посерела, поля почернели. Откуда-то лишь пахло вкусным дровяным дымком.

Туч над посёлком было – будто вся река, на дне которой покоится Макс (со слов Элвиса), изверглась ввысь.

Соединить все эти события в одной картине – задача, требующая труда. Даже если со стороны. Тогда что говорить о человеке, с которым всё это происходит. Джек нашёл в себе силы сохранить рассудок.

Бывает, что, когда думаешь, ещё больше запутываешься. И как ни думай в этой злосчастной ситуации – всё не то. Быть с Розой – опасно; не быть с ней – перечить самому себе. Вернуться в подвал – неразумно; не возвращаться – так и не узнать, что ожидает в конце. Надо выбрать самый опасный путь.

Если Джек не получил визу, придётся остаться здесь. Другие способы попасть на холмы ему не известны. Можно уехать от Иосифа в другой город, где есть посольство, – таких в стране три, но скрываться постоянно в одной стране (если визу так и не дадут) будет небезопасно. Другое дело – прикончить Иосифа. Или лучше, если кто-то это сделает за Джека. Но нельзя идти бесчеловечной тропой. Упрощать себе путь нарушением морали – усложнить себе жизнь вдвое. Ни один грех не стоит награбленных богатств. Лучше изначально действовать честно, чтобы обойтись без священной войны с самим собой.

Так говорил Элвис во сне – выход из ситуации не в том, чтобы бежать от неё, а чтобы пройти через неё. Что-то вроде того. Чем сильнее убегаешь, тем твёрже страх; чем больше откладываешь на потом, тем плотнее страдания.

Джек видел только один выход: чтобы не видеться с Розой: он оставит записку, что ей пора сматываться в Америку. Джек надеялся, что там её не достанет месть демона, о котором говорил Элвис. И даже если для демонов отсутствие визы – не помеха, то всё равно, это наилучшее из всех решений. Вдруг всё-таки там другое небо и другие представления о грехах.

Если нашу любовь ждёт конец, то пусть лучше это случится на тех холмах. Триумфально, честно, всеобъемлюще.

Вечерняя темнота посёлка была почти непроглядной. Было видно только красное токсичное небо над центром столицы. Будто и нет посёлка с домом Макса. Джек находился нигде. Нигде – потому что не было света.

Словно бронзовые надгробные камни на закате, в темноте засветились одновременно по одному-два окна в каждом из коттеджей. Дали электричество. В доме Макса, на кухне, тоже засветились стёкла, но более тускло, чем в других домах; во внутреннем обрамлении арочного мансардного окна появился силуэт – тёмный крест.

Там пластинка Элвиса, надо её забрать.

Поднимаясь, Джек на полпути услышал музыку. Это играла пластинка, подаренная Элвисом. На кухонном столе стоял проигрыватель и вертелась пластинка 57-го года. Звучала песня «Я хочу быть свободным». На кухне светила не лампа, а ночник. Он стоял рядом с проигрывателем, на столе, прямо на обложке от пластинки с улыбающимся Элвисом. И был этот ночник в виде яркой луны, размером чуть меньше футбольного мяча. Но дома никого не было, кто же это всё устроил? Ночник будто сошёл с небес, и теперь луна не скрыта занавесом толстокожих туч. Она прямо на столе, возле головы Элвиса на обложке. Джек взял сумку и, на всякий случай, бросил туда телефон, пластинку и луну. Он смылся из этого дома навсегда. Не приведи Господь, если подумают, что это Джек убил Макса и спрятал его тело. А в голове всё звучала песня «Я хочу быть свободным».

Джек завёл мотоцикл и уехал прочь, оставив его при въезде в город, чтобы не попасться на глаза полиции. Облака открыли веко, и в синеве засверкал красный шар. Сегодня было лунное затмение – Солнце не видело Луну из-за затмевающей её Земли. И Луна эта была в сумке Джека. Огромный зрачок неба показался Джеку на пару секунд и скрылся вновь. Небеса следят за ним. С ног до головы пробежал холод. Но было теплее, чем во время утренних заморозков.

Джек вышел на бесконечную улицу. По небу тянулся змей из пролитого на облака каким-то заводом красного света. В той же стороне горело несколько красно-белых свечей; они выпускали дымовые облака, как четыре трубы гигантского парохода.

И в этот момент Джек просто перестал переживать. Стало легко. Он просто шёл по асфальту в своих громадных ботинках, и камушки блестели под моросящим дождём. Было прохладно, но на это плевать. Ничто не достойно беспокойства. Быть живым и беспокоиться или быть мёртвым и спокойным; лучше – живым и спокойным. Есть просто вещи, а есть беспокойство о вещах, и эти два явления совершенно разные.

Наверное, Джек просто устал. Ему ничего уже не хотелось и от этого было так хорошо. Дождь полил чуть сильнее. Джек сел на невысокое ограждение между дорогой и тротуаром и слился с чёрным металлом забора из профилированной трубы. Одежда и волосы Джека вместе с городом чуть блестели, как под тонким слоем лака. Джек подумал:

Что будет, то будет; волноваться уже больше не могу. Тем более, всё будет лучше, чем только возможно себе представить. Почему? Потому что я так сказал.

Джек вошёл в ближайший байкерский бар – единственное заведение поблизости. Сел за столик, но ничего не заказал. Достал из саквояжа блокнот, чтобы написать Розе. И только сейчас заметил, что не выключил Луну.

Джек вернул меню официантке и вышел. Мысленно он просил прощенья у Макса: если этот дождь вьётся из пряжи туч, собранных с хлопчатого поля реки, на дне которой покоится Макс, то пусть мир меня простит за всё, что я ему сделал. Джек повесил сумку на плечо и побрёл пешком. Он шёл почти три часа. Ему следовало быть у подъезда Розы как можно позже, чтобы весь город спал. Он бросил в её почтовый ящик письмо.

«Дорогая Роза. Я не знаю, что может быть ярче и сильнее моей любви к тебе. Но происходит нечто непонятное. Вечно со мной случается такая ерунда, куда я ни сунусь. Я мечтаю об одном: чтобы мы с тобой открыли по бутылочке пива на закате под голливудскими буквами, осветили солнце лучами своей любви и пешком побрели в Грэйсланд. И да поможет нам самая мощная и самая добрая сила во всех мирах! Если любви угодно свести нас снова, пусть так и будет. Но сейчас я с прискорбием сообщаю, что здесь я с тобой видеться не буду. Детка, улетай. Виза у тебя есть. И жди меня там. Бог даст – доберусь к тебе. А если не даст, то я сам возьму. Люблю тебя так, как ветер любит всё живое».

С самого начала можно было просто игнорировать все эти странности – с Иосифом, с Максом – и не соглашаться с ними. Но это было убедительно настолько, насколько убедительнее острый ум перед лезвием любого меча.

И теперь от лавины жизни не придётся убегать. Она догонит, она быстрее человеческих ног. Даже если эти ноги были бы лучами солнца. Джек встал лицом к лицу с тем, что его ожидает. И пошёл навстречу: пусть опасность убегает от меня сама.

Иосиф возвращался через день-два. Джеку лучше вернуться пораньше. Воронка вновь засасывала его внутрь земли.

Воспринимать буквально то, что произошло, было бы дико и странно – жизнь Джека проявляется в форме этакого символизма. Как идею Бога она преподнесла ему Макса. Но появление реального Элвиса необъяснимо. И чудеса с портретами тоже. Слишком волшебно и фантастично. Остальное – Иосифа, Марию – ещё можно как-то объяснить: допустим, они его родители; маловероятно, но такое может случиться в жизни.

Джек оставил Розе письмо и уже посреди глубокой ночи подошёл к тому заброшенному зданию, что ведёт вглубь земной коры.

Для чего всё это начиналось? Если так безжалостно приходится с этим прощаться. Может, это ещё не конец, и пути сведут нас с Розой.

2

Если Джек не наложил на себя руки, это уже неплохо. Самонаказание он выбрал в форме заточения. В темноте минусового пространства Джек светил ночником. Луной он освещал себе дорогу на суше – на бетонном покрытии и на воде – в грязной жиже. Арочный тоннель, как ребристый коридор анфилады, мелькал в свете ночника. Сюда ещё никогда не проникал свет луны. Джек был похож на беглеца: лохматый, обеспокоенный. Впрочем, он и есть беглец. Беглец, укравший Луну. О, это наименьший из его грехов!

Дальше дорога была ему знакома, и причаленная широкая деревянная дверь – словно ценный раритет, была на своём месте. Путь «из» пролегает «через» – это Джек помнил. Он поплыл через грязь на старой причалившей двери. Какие повороты судьбы откроет ему эта дверь – не знают ни Джек, ни сам Бог, и ни чёрт. В кожаном саквояже по-прежнему была куча денег, документы, дневник, а также пластинка Элвиса. Светильник Джек положил между коленями. “Весло” было неповоротливым, как если бы он управлял судном в штормовую погоду. Проще отталкиваться этой доской от стен. Дальше – река немного помогала течением. Уровень воды в ней за неделю увеличился. Светильник хорошо охватывал пространство, почти на десять метров в одну сторону. И золотые переливы этой грязной реки были видны в деталях. Джек искал свисающую сверху цепь. Она уже должна быть где-то здесь. Он нашёл её кончик, повесил на плечо сумку и схватился за крайние звенья. Взять светильник с собой не было возможности. Подземный канализационный поток вёл наружу, в городскую реку. Дверь медленно уплывала дальше вместе с Луной. Она бултыхалась буйком в воде и – когда облако оголило теперь уже не красную, но светлую луну – словно отразилась в выси. Луна вернулась в небо. А ту дверь найдут у берега, и она послужит входом в модный антикварный магазин.

Джек поднялся в подвал без особого труда. Там было темно и тихо. Он чувствовал себя по-хозяйски и включил свет. Навести порядок не получалось, но цепь он вернул в комнату, а клетку поставил на место, чтобы Иосиф не догадался о его вылазке. Потом включил фильм. На этот раз «Чарро» – старый фильм про дикий запад. В нём снимался Элвис. Джек посмотрел полфильма и заснул. И снова он вышел из своего тела, пролетел над рекой, разглядел в волнах резную дверь с Луной; пронёсся над темноглазым домом Макса – окна были чёрными; пролетел над домом Розы и мысленно обнял её так, чтобы, где бы она ни появилась, её окружали неосязаемые веяния любви и не было в её жизни места для беспокойства. Так же, по-отцовски, с любовью, он обнял всю планету и вдруг его озарило, что на земле нет ничего настолько серьёзного, страшного и ненавистного, чего нельзя было бы укрыть ласковым крылом своей бесконечной любви, растопив злобу если не во всём мире, то хотя бы внутри себя. Далеко Джек не улетал. Уснув под утро, он прекрасно выспался и проснулся через несколько часов. Живот урчал громче, чем заседание межгалактической партии. Самое время разделаться с банкой консервов.

Над лицом Джека появилась будто металлическая маска или рисунок на вратарском шлеме – старая паучиха связала идеальную паутину. Она была настолько близко к лицу, что Джек даже шевельнуться не мог, чтобы не испортить это произведение и не обидеть мастерицу. Пока он спал, она плела. Видно, защищала от чего-то. Он аккуратно вылез из-под неё, и ему показалось, что восьмирукая ткачиха, обернувшись, посмотрела на него. Взгляд её был не то многозначительным, не то совсем незначительным. Глаза точно как у Иосифа.

– Надо же. Паук меня напугал своим взглядом! Слышишь, паук. Глаза велики у страха. И у тебя глаза большие. Я испугался твоих глаз, как взгляда старика Иосифа. Одинаковое чувство. Я боюсь не его, а его взгляда, его белых глаз.

Джек разрезал крышку консервной банки и воткнул в рыбий кусок нож. Он ел с ножа и общался с паучихой.

– А знаешь, что я говорю тебе о своём папаше? Получается, так. Ты чего отворачиваешься? Смешной паук.

Паучиха отвела взгляд, когда Джек посмотрел на неё.

– С ума можно сойти. Какая вкусная рыба. Чаю бы крепкого с сахаром. Паук, ты, небось, ненавидишь меня? Нет никого, кто бы меня не ненавидел, перед кем я не был бы виноват.

Как кошку запускают первой в новое жильё, так и Иосиф перед своим приходом будто запустил паучиху как свою уменьшенную модель.

– А знаешь ли ты, паук, что я грешник, каких ещё свет не видел? Рассказал бы я тебе, но не стану. Ещё придёшь ко мне потом с письмами, как Элвис. Кстати, я лично знаком с Элвисом. Ты спросишь, кто это. И я отвечу: это тот, кого нельзя не знать. Ясно?

Джек открыл вторую банку.

– Классно шьёшь. Надо заказать тебе тёплый свитер. Скоро зима. Свяжешь за доллар? Тебе одного доллара на всю жизнь хватит, можешь не работать потом вообще. Даже потомкам останется. Нет, если тебе нравится работать, то и шут с тобой. Убеждать не буду. Знала бы ты, кто с тобой разговаривает, мать твою. С тобой говорит друг по переписке самого Пресли. Я, твою мать, друг Элвиса по переписке. А, нет, перепутал… Я друг Тарантино по переписке, но это ещё надо проверить. А вот Элвиса – я настоящий друг. Я друг Элвиса. А он мой друг. Надо проверить телефонную почту: вдруг Тарантино и в самом деле мне ответил.

Джек достал телефон и нажал на кнопку включения.

– Только бы зарядка не села. Включайся, пожалуйста. Да что такое, я сказал, включайся. У тебя нет права не включаться. Сам Квентин должен написать мне. Почему я раньше не проверил почту, как я мог!

Телефон включился. На лицо Джека брызнул синий свет. На экране стены было фоновое медитативное видео – вид порта и уходящего вдаль моря.

– Вот ведь, а? Я же знал, что ты включишься. Интернет бы ловил. Хотя паук связал сети, так что, должно ловить. Спасибо, паук.

Сеть показывала четыре полосы на телефоне.

– Ты ж мой красавчик, паук. Спасибо, дорогой. И глаза у тебя красивые. Прости, что ты мне понравился не сразу. Так, где тут почта?

Джек волновался, что не увидит ответа от Тарантино. Он трепетно коснулся кнопки почты и увидел входящее письмо. Это мог быть спам, но заранее не узнаешь.

За весь день приятнее всего увидеть закат. Эти полминуты. Для рассвета – редко заставишь себя проснуться; полдень утомляет пару часов до и после себя. Но закат – это то, ради чего течёт день. Если закат красивый, тогда и день прошёл не зря. И силуэты душ глядят на горизонт в надежде увидеть краснеющее солнце, чтобы весело сказать на всю деревню: солнце зашло, все домой! Ожидание финала любого этапа – приятная штука, если человек не часто разочаровывался. Джек открыл почту, и ожидание его не подвело. Бедная паучиха испугалась его внезапной радости. Тарантино, сам великий Квентин, ответил ему!

“Дорогой Джек. Спасибо тебе за письмо, которое ты передал мне. И ещё раз хочу сказать в ответ: я тоже люблю тебя. Я очень жду, когда ты полностью завершишь всю историю. Присылай. Клянусь, что сниму фильм только когда ты её допишешь и пришлёшь мне. Ты гений!”

Все наишедевральнейшие аккорды звенели в душе Джека. Как он был счастлив! Знала бы Роза, какие новости Джек мог бы ей рассказать. Она была бы просто в восторге. Джек собрался написать ответ, но не знал, что именно сказать. Он успел лишь начать, как вместо четырёх интернетовских полос в углу экрана осталась лишь одна. Паучиха перестаралась, и тяжести её витиеватых путей не выдержала одна из стен – та, что была целой, и паутинка упала. Она, как терпеливый монах, снова взялась за работу. Джек наблюдал за процессом. Она не торопилась и плела медленно. Прошло три часа. Сеть готова. И паучиха замерла. Джек прикоснулся к ней, но она не подавала признаков жизни. Он спрятал сумку под обломками кирпичей, и тут за дверью послышался шорох. Кто-то вставил ключ в замок и провернул его.

Часть 19. Позорный столб

1

Звуки были неприятны. Шуршания медленные, и ключ не торопился проворачиваться, будто отпирающий дверь наслаждается болью жертвы, ковыряясь в её нервах. Джек даже ловил себя на мысли, что он соскучился по Иосифу. Он хотел бы поведать этому старику о своих успехах и неприятностях, произошедших за минувшую неделю, но быть фиолетовой лампой серому камню – сам засветишься серым. Интересно, как отреагирует старик, когда увидит разрушенную стену и свободного Джека.

Быть жертвой или наглецом? Казаться жертвой хозяину – значит усыпить его бдительность. Это обезоружит врага. Но так можно слиться с ролью, привыкнуть и забыть, что ты только прикидывался жертвой.

Джек сел на пол у разломанной стены. С наглым видом он сложил прямые ноги на клетку.

Давай, покажи, на что ты способен, папаша.

Дверь открылась. Вошёл похудевший Иосиф. Он медленно спустился до середины лестницы, беглым взглядом осмотрел комнату и разрушенную стену, но своего удивления не показал. На другой стене всё так же красовалась заставка с морем, и старик, спустившись до конца, как бы выходил из этого моря сухим, прямо на берег к Джеку, на бетонную плиту. На этом каменном полу вальяжно сидел, считая звенья в руках, его сынок Джек. Иосиф смог сказать ему лишь одно слово:

– Приветик.

Джек сказал в два раза больше:

– Приветик, приветик.

Иосиф слегка развёл руками, огляделся ещё раз, чтобы доказать себе небезосновательность своего удивления, и сказал:

– Интересно получается.

Джек изобразил улыбку. Старик посмотрел на стену с морем, потом на Джека. И добавил:

– Да. Для воды и облаков атмосфера – не предел. Я принёс пиво. Будешь?

Удивительно получается. Вышел добрый дядька из моря вместе с пивом, хотя ожидалось, что придёт тиран с новой идеей для пыток. Это было японское пенное из гипермаркета. Джек спустил ноги с клетки и кивнул на неё, приглашая Иосифа присесть. Старик принял приглашение. Оба пшикнули банками.

– Это, кстати, Японское море, – сказал Иосиф, указав банкой на экран. Если бы ты там побывал, тебе этот порт был бы знаком. Ты случайно не был там?

– Случайно – нет. Специально – не знаю, – Джек следил за Иосифом с таким любопытством, как учёный наблюдает за интереснейшим феноменом.

– А ты был там. И я там был.

Кое-что о Японии Джеку уже было известно.

Они помолчали, послушали безмолвное море. Звук был на минимуме. Джек не знал чего-то важного об этом порте и этом море – они весьма серьёзно связаны с историей его жизни. Иосиф знал старый секрет об этом порте и готов был рассказать, но немного позже. Это было бы опасно для его жизни: с конём, сбросившим упряжку – лучше не шутить и не нападать ни сзади, ни сбоку. Дразнить зверя можно только если он в узде или скован страхом.

Иосиф встал с клетки, приблизился к изображению моря, пока его тень и он сам не слились. Он постоял так, опершись лбом о стену. Видно ему ничего не было, но со стороны казалось, будто он смотрит через море, далеко-далеко. Так и было четверть века назад. Иосиф стоял в этом же месте, но в Японии. Картина повторилась. И скоро он расскажет об этом. Иосиф обернулся к Джеку и посмотрел на него сквозь яркий свет от проектора.

– Этот порт кое о чём умалчивает. За ним есть грешок. И он даже шуметь не может, чтобы исповедаться.

Иосиф добавил немного звука на ноутбуке.

– Вот, теперь другое дело. Пусть немного пошумит и извинится перед тобой.

Загадочность приручает. Чтобы разгадать секреты, человек готов на многое. И теперь Иосиф снова нашёл рычаг управления Джеком.

Чайки тявкали над скрипящими суднами в порту, волны шипели, как извиняющиеся змеи; порт облегчал свою душу языком этих звуков. Но воспоминания отягощали душу Иосифа, он тоже хотел бы извиниться перед Джеком и исповедаться ему. Сделать это сейчас – Джек не простит и больше знать его не захочет. Лучше покаяться тогда, когда слушающий прикован. Тогда он точно дослушает до конца и не убежит.

– Ты ещё не передумал быть моим наследником? – Иосиф успокаивал себя тем, что хоть так, материально, может загладить свою вину, искупив её, ну, или, купив.

Жизни артистов уже не спасти. Им не станет лучше, если Джек благородно откажется от наследства. Но примесь меркантильности в его желании получить его всё же есть, и этот чёрный камень занимает своё место на чаше весов, увеличивая страдания души. Джек озвучил своё вполне ожидаемое решение:

– Нет. Я не передумал.

Иосиф и бровью не повёл. Даже если бы и повёл, этого не было бы видно – они прозрачные, точно сбритые.

Теперь Джека интересовала тайна Японского моря. Жажда самопознания – мать возрождения души.

Джек чувствовал, что Иосиф так просто не ответит на его вопрос – такой у него противный характер. Джек спросил с хитрецой – как бы между прочим.

– А что там было в порту?

Иосиф снова затянул свою песню:

– Расскажу позже, как только мы продолжим обучение.

Это был плевок в лицо. Оголить интригу, сковырнуть её, но не раскрыть полностью – манипуляция, моральное извращение. Такое издевательство ещё больше подстёгивало внимание Джека.

– Пока проходишь ваши «уроки», можно разучиться жить.

И правда. Цена уроков обнажает себя только в деле. Иосиф хотел выяснить наверняка, знает ли Джек, что он его сын. Далеко не каждый узнает себя, если посмотрит видео из раннего детства. Но в данной ситуации им обоим следует думать как угодно, но только не стандартно. Тогда есть шанс прийти к чему-то.

Иосиф чувствовал, что Джек всё понял из видео. Чувствовал по его наглости и холоду. Раньше он был более пугливым.

– Ты посмотрел то видео?

– Да. Впечатлён, – Джек таращился на старика. – Увидел вас молодого, ещё женщину эту. Сначала я думал, что мне это кажется, но потом понял, что смотрю на себя.

Иосиф был удовлетворён ответом. Он вытащил из кармана сложенный пополам лист бумаги. Это был результат анализа крови. Именно для этого Джек проходил медицинское обследование.

– Вот. Доказательство, что ты мой сын. Ну, или, что я твой отец. Это уж как тебе больше нравится.

Чайки на видео пронзали криками небо и в поисках пищи протыкали морскую плоть стрелами клювов.

Иосиф не спрашивал, как Джек себя вёл всю эту неделю. Видно, что вёл он себя как невоспитанный мальчишка (весь в мать) – бардак, лицо наглое. И как произошло его освобождение из клетки и разрушение стены – этого Иосиф даже не хотел знать: картина или фокусы интересны, пока не разгаданы.

Он спросил, чтобы разбавить кристаллы серьёзных мыслей:

– Ну, как тебе пиво?

– Сносно, – сказал Джек. – Со вкусом пива.

– С послевкусием хмелевой горечи. Разреши тебя поправить. Теперь я даже имею право поправлять тебя.

Джек по-голливудски ухмыльнулся.

С экрана на пол лилась пена. Лёгкий блеск на песчаной перхоти старого бетона; отражение моря намочило английские ботинки Иосифа – их носы были начищены глассажем. Они блестели, как и его глаза. Вот в кого этот чёрный взгляд Джека.

Джек взял на себя смелость выступить. Он встал и походил с полупустой жестянкой по авансцене «японского берега».

– Буду откровенным. Теперь и я имею на это право. Я точно знаю, что ничто не может убить человека. Вы согласны? То есть, я скажу по-другому. А то вы тяжело соображаете. Не произойдёт того, чего человек в корне боится, – Джек держал банку с пивом, как бокал, будто говорит тост. – Но страх растягивает пытку, как пуля, которая не пролетела насквозь, но прячется внутри печени и мучает. Мучает и пожирает, как червь. Такое я прошу на мне не испытывать. Хотите снять с меня шкуру – делайте это быстро.

Джек поднял банку и сделал глоток. Иосиф неосознанно повторил это движение за ним. Он обыграл ситуацию с искусственным позитивом:

– Такое не каждый раз услышишь, – улыбнулся он в тридцать восемь зубов.

– Пусть это уложится в вашей голове, чтобы я не повторялся.

– Давай перейдём на “ты”.

– Давайте.

Иосиф сделал сердитый прищур:

– В кого ты такой жестокий?

Джек не продолжал разговор – это было бы бесконечно – ответы порождали ещё два вопроса.

Не вечно можно перетягивать старую кожу барабана. Однажды она может порваться. Так и со временем – тянуть было некуда, и Джек перешёл к делу.

– Наш перерыв между испытаниями затянулся. Если, конечно, мне зачтён предыдущий урок.

Иосиф стильно улыбнулся.

– Выбираю самое суровое задание, – продолжил Джек. – Пусть пуля пролетает сразу насквозь, без всякой возни. Завяжите на мне цепи так туго, как только может изобрести ваша фантазия. Лишь бы уже пройти это испытание.

Иосиф провёл ногтями по наждаку своей щетины в раздумьях: временно ли Джек стал таким решительным или это твёрдо в нём закрепилось? Море хлынуло на лицо старика – это от неаккуратного движения пиво брызнуло ему на висок, над которым заживал шов от раны.

– Об этом не думай. Это моя забота, – Иосиф перешёл к делу. – Ну что ж, тогда начнём сейчас. То есть, продолжим.

2

Он ушёл в соседнюю комнату, в темноту. Джек туда почти не заходил. Там в углу лежали деревянные колодки. В них три отверстия: два небольших – для рук, и одно пошире – для шеи. Колодки были старые, занозистые и сырые. От этого они становились ещё тяжелее, точно каменные. Состояли они из двух длинных половин, соединённых, как крокодилья пасть. Смирительные доски с отверстиями – воротником и манжетами.

– И куда теперь? – поинтересовался Джек.

– Пока никуда, абсолютно.

– «Никуда» невозможно в абсолюте – Джек применил старый приём Иосифа.

Тот лишь поднял кандалы и сказал:

– Я уговаривать не буду. Если наденешь это на себя, тогда через две недели будешь богат. Я тебе этого не докажу сейчас, просто верь мне на слово. Хотя, можешь верить, а можешь – нет.

Иосиф понимал, что после пройденной половины Джеку было бы досадно отказаться от оставшихся двух недель обучения.

Как невеста у алтаря трепетно наблюдает за скользящим по её пальцу кольцом, когда его надевает жених, так и Джек с холодными мурашками на коже и эпохальным волнением гордо позволил заключить себя в колодки. Баланс грехов и наказаний должен быть уравновешен. Но лишь наказание порождает безумие, а безумие, в свою очередь, только взращивает легионы грехов. Что-то подобное Джек вспомнил из прочитанных им книг.

Старик выводил Джека из подвала по тому же маршруту, как и в тот день, когда они спускались сюда. Идти по этим прохладным местам было неприятно, будто бродишь по склепу. Куда ведёт Иосиф – было известно только ему. Но Джек знал, что, в конечном итоге, он движется к бесконечно прекрасному будущему.

Иосиф и Джек поднялись из подземных этажей к нулевому, где потолком для них был театральный пол. Над головой светилась решётка из параллельных щелей. То было деревянное полотно сцены. Иосиф открыл квадратный люк, и в отверстие полился свет. Они поднялись прямо на освещённую сцену. Люк был широким, и Джек смог легко пролезть в своих кандалах, слегка наклоном. Как будто ему каноэ надели на голову. Над сценой в зените горел дежурный свет. И роты красных кресел партера уходили рябью в тенистую даль. В коридоре они поднялись по лестнице на несколько этажей, до самого верха, и на выходе перешагнули через порог. Там они вышли на крышу театра. Было ещё светло, но начинало вечереть. Темнеющая лазурь зарождающегося вечера раздувала на крыше кучку мелких голубиных перьев бело-пепельного окраса; они синели под тающей луной и небом цвета синей карамели. Золото луны и синева неба боролись за право освещать Джека и Иосифа. Перед ними, на самом краю угловатой вершины уже триста лет стоял белый Аполлон. И сколько бы света и цветов он ни отразил, он всегда оставался белым.

– Красиво. Мы для чего сюда пришли? – уточнил Джек.

– Ради красоты. Для чего ещё жить. Но чтобы её увидеть сполна, надо прозреть.

– А вы прозрели?

– Когда понял, что могу смотреть не только из своих глаз, но и откуда угодно – вот тогда я прозрел.

Не похоже, что он прозрел. Понимать сказанные слова – делать пудинг из мозга. Достаточно было ощутить дзен этой фразы.

– Здесь всегда так красиво, – расчувствовался Иосиф. – Когда видишь всю эту красоту, понимаешь, что лучший мир, звенящий счастьем и разумностью, возродится. И в этот раз – на века. Здесь, пожалуй, открывается самый живописный вид в городе. Снизу не так хорошо видны краски крыш, и поэтому не такой баланс цветов, что ли. А отсюда – просто идеально. И какая геометрия линий!

Джек не сильно разбирался в этом, но его впечатляло. Иосиф продолжил:

– Знаешь, в чём духовный идиотизм? В том, что использованные вещи не рассоздаются снова на безвредные частицы, из которых они были сделаны. Вместо этого вещи выбрасываются целиком. Люди умеют создавать, но не умеют рассоздавать. И как ни обходи потом брошенную вещь, но забытый на дне корабль своей мачтой может однажды поцарапать чьё-то днище. Так и с невидимыми, нематериальными вещами – со страданиями: если они есть, значит надо их рассмотреть и рассоздать. Убегать от них бессмысленно, догонят. У молекулы вещества есть формула. А у страданий есть забытые решения. И надо внимательно заглянуть туда лупой, а не избегать. Чтобы почистить трубу – придётся надышаться сажей.

– Впервые мне не хотелось закрыть вам рот. Тогда пойдёмте рассоздавать страдания через страдания.

– Ну, можно и так выразиться, но это не совсем точно. Страдать – не цель. Цель – рассоздать страдания.

– Хотите сказать, что надо быть закованным в эту чёртову доску, и тогда достигнешь просветления?

– Я пока не знаю. Должен признаться, мой метод – полное дерьмо. Я думал, что понял, как избавить людей от страданий. А оказалось, что ни черта не понял. Понимаешь? Я экспериментирую. Извини, что не сказал сразу. Но ты приблизишься к просветлению, это точно. А сейчас я продолжу урок до конца, чтобы мы не были похожи на двух болванов.

– Да. Точно. Так мы будем похожи на одного болвана, – сказал Джек.

– Один из нас будет похож на болвана.

– Точно. Один из нас.

Иосиф косо посмотрел на Джека.

Правду про эксперимент было слышать неприятно, но, с другой стороны, теперь Иосиф пел не фальшиво. Он сказал, что Джек больше никогда в жизни не вернётся в театральный подвал и положил ключ от двери ему в куртку как сувенир. Джек успокоился, что сумка останется в безопасности.

На театральной площади стоял памятник старому забытому политику. Его временно сняли для реставрации. Ну и Иосиф, пользуясь связями, договорился сделать на этом пустующем пьедестале экзотическое зрелище. Это, конечно, будет не казнь, но что-то похожее. Джека он поставит на пьедестал, и все две недели тот должен будет простоять на нём и орать изречения из Библии на всю округу, как сумасшедший.

Такая экзотическая причуда, издевательство над пресностью современных театральных перформансов. Ещё это послужит яркой рекламой предстоящей премьере спектакля – его Иосиф уже почти поставил в предыдущем сезоне. Осталось вспомнить, подсобрать и сгладить технически. Он был чрезвычайно горд, что трёхсотый сезон театра откроется его спектаклем. Теперь из-за сжатых сроков предстояла плотная работа. Иосиф провёл Джека по лестнице внутри театра под ручку, как отец невесты. И наконец они вышли на театральную площадь. Звёзд в небе становилось больше. На пьедестале был закреплён позорный столб. Это было массивное грубое бревно. На нём в виде отшлифованных сучьев торчали глаза. Да, эта мачта повидала всё. И ещё повидает. С художественной точки зрения плаха может восхищать и даже вдохновлять. Как и гробницы – они восхищают гораздо больше, чем живой человек. Это весьма привлекательный аспект психологии. И Иосиф торжественно повёл Джека к этому пьедесталу. Его подножие окружала лестница из восьми ступеней. Это добавляло пафоса. Каким нужно быть больным, чтобы тебе сделали подобный тщеславный памятник, подумал Джек.

К самому пьедесталу так просто не подберёшься – в высоту он примерно три метра. И чтобы подняться, к нему выставлен трап из досок и поперечных реек. Уклон в сорок пять градусов. Одному чёрту понятно, как он выдерживает вес человека. Трап тонкий, как натура соплежуя. Ума не приложить – неужели небеса видели сюрреализм ещё и похлеще? Если небеса наказывают землян, тогда кто же наказывает небеса за допущение подобного безумия? Наверное, они допускают безумия, чтобы было за что наказывать людей. Прощать себя человек может и сам, это не вагоны разгружать.

– Ну, давай, залезай! – приказал Иосиф.

Стиль должен быть выдержанным, чтобы ничего лишнего. А тут этот трап. И попробуй заберись по нему.

– Может, вы откроете и выпустите меня? – сказал Джек про кандалы. – А там, наверху, прихлопнете снова эту штуку. Я же так упаду.

– Ну нет, это же ерунда. У нас получится. Всё так классно начиналось, и тут я тебя должен открыть, потому что ты не смог залезть на трап? Да иди ты в зад. Залезай как хочешь.

Иосиф понимал, что так просто не залезешь. Сынишка смотрел на отца как на дебила, и тот не мог не понять трактовку его взгляда.

– Ну, я думал, что всё предусмотрел. Какие идиоты эти художники. Эти театральные художники идиоты. Вся эта конструкция – их рук дело. Я только подал им идею. Господи, это самый худший конфуз в моей жизни. Это меня надо приковать к позорному столбу.

Иосиф подал Джеку руку.

– Хорошо, что вы мне своё сердце не предложили. Иначе это был бы потенциальный инцест. Вы полнейший кретин, хочу вам признаться. Ладно, со мной поднимайтесь. Если эта ерунда треснет, то хотя бы упадём вместе. Придерживайте меня. Господи, неужели я весь в вас такой идиот?

Они осторожно поднимались по трапу, словно пересекали озеро лавы по хрупкому мосту.

– Да нет, смотри же. Это крепкий трап. Козёл, вот кто ты, понял? Ещё назвал меня идиотом. Смотри, – Иосиф даже подпрыгнул на трапе, – эта штука крепкая, как стальные нервы режиссёра.

Скачущий от радости Иосиф был сам похож на козла. Джек не стал озвучивать эту мысль, дабы не случилось чего непредвиденного. Старик не помогал парню, а, скорее, сам держался за кандалы Джека. Они поднялись с грехом пополам, и страшное осталось позади. Потому что впереди было ещё страшнее.

Иосиф посмотрел вниз как с вершины высоченной скалы и побоялся спуститься. Он чуть не попросил помощи Джека, но сообразил, что это было бы верхом идиотизма. Джек сказал:

– Давай, не обделайся, спускайся, чтоб тебя. На этом пьедестале нет места для двоих.

– Джек, как ты разговариваешь с отцом! – ответил Иосиф голосом оскорблённой мамаши.

– Тогда объясни мне, почему меня зовут Джек. Папаша, чтоб тебя. Папаша. Господи, я сказал это. Как это возможно?

Глаза Иосифа заблестели ярче окон в здании правительства.

– Что ж. Хорошо. Только прохладно становится.

– Рассказывай, чёрт тебя подери. Долбаный отец.

– Ладно, была не была. Расскажу. Но сначала привяжу тебя. Я так изначально решил.

– Куда вы меня ещё привяжете, вашу, господи боже мой, мать.

– Ну, я же должен привязать тебя, вдруг ветер подует или ещё что. Упасть можешь.

Иосиф взял цепь возле столба и прикрепил её карабином к железному ободу на столбе – Джек мог двигаться и вверх, и вниз по столбу, чтобы можно было и присесть, и постоять. И не упасть с пьедестала. Когда Иосиф одним движением прицепил Джека, он сказал:

– Ты точно готов слушать?

Джек хотел плюнуть ему в лицо. Как же он любит тянуть и действовать на нервы, этот Иосиф!

– Слушаю.

И Иосиф начал свой рассказ о Джеке – историю его самого раннего детства. Джек мог запутаться от изобилия событий в своей жизни, но от холода он не горячился, и холодный разум не дал вскипеть его безмозглой голове. Итак, началась история Джека, и важную роль в ней сыграл японский порт. Держись, читатель, и наслаждайся, мать твою!

Часть 20. Японские колокольчики на ветру

Семена хризантем кружились с ветром. Аллеи склонились кронами к востоку – восток будто засасывал их зелёные причёски. На оплёванных морем булыжниках застыл монументальный человек в шляпе, точно поневоле отделившийся от стаи чёрный лебедь. Он обладал библейским именем и был так уверен в себе, что даже не придерживал шляпу, зная, что чёртов ветер не посмеет сорвать её с головы; ветер уважает сильных духом. Края плаща колыхались, точно дряхлые крылья старого буревестника.

Семь лет назад этот город ветров излечил его. Иначе он так и остался бы калекой.

Слева у причала скрипели шхуны и пароходы, полные рыбой и крабами. Кроме японских здесь были ещё и русские моряки из Южных Курил – они промышляли морским ежом и сайрой. Мат, смех, топот по занозистым клавишам дощатого пирса.

– Я тебе, мать твою! – от радостной встречи сказал русский японцу.

– Это я тебе, твою мать! – кричал японец русскому.

Одежда этого господина пропиталась запахами соли и рыбы. Он бросал взгляд, точно невод, в сторону открытого пролива, к северу.

Было пасмурно и дымно, как после поражения флотилии. По ушам бил треск белого полотнища – флага с красным кругом посередине – он, как простыня, колыхался над причаленным судном. Вдруг он осветился переливами винных лучей. Это отсоединилась серая плита пасмурного неба от горизонта, как крышка мира. Вдали обнажилась накалённая линия неба, и в океан водопадом полилось отражение жидкой лавы заката.

Господин в шляпе – не Айвазовский, чтобы тщательно запоминать пейзажи, и ему следовало бы покинуть порт; но не из-за угрозы простуды, а из-за риска быть схваченным полицией. Если не удастся план. Но он не торопился уходить и внимательно провожал отчаливающий пароход.

Малиновая полоса и гигантская палящая вишенка коснулись горизонта. Погрузившись в солёный морской нектар, солнце зашипело, точно потухший в воде уголёк.

Всё снова стало блеклым. Матросы умолкали. Ветер в порту становился спокойнее, шуршание волн – тише.

Пароход уже исчезал в тёмной дали. Господин в шляпе развернулся к морю спиной и пошёл прочь. На его красивом лице чернели глаза – два вулканических камня.

Ни с того, ни с сего обрушился ливень. Картина уплывающего парохода не выходила из головы господина. Его тени от четырёх фонарей распинали и четвертовали душу, растягивая её по сторонам света. То были муки совести.

«Нет. Совесть для слабаков. Совесть приготовлена по рецептам сатаны».

Косые капли рассекали воздух – дождём из призраков бесчисленных стрел. От машин и фонарей блестели дороги и тающие здания. В зеркалах луж множились ночные огни. Брызги из-под колёс бросались на тротуары, как искры в кузнице, где под молотом зарождается легендарный меч ниндзя. Краски, стекающие с картины города – что калейдоскоп из самоцветов.

Господин с библейским именем шёл по пустой дороге против течения дождевой реки. Мокрая листва блестящей чешуёй крепко держалась на ветвях и мерцала, точно шёлковое кимоно на бельевых верёвках.

Взвизгнув, в луже остановилась жёлтая хонда.

– В Сиретоко, – сказал господин.

Он сел назад. Окно было приоткрыто. Ветер остужал лицо, но совесть, словно чёрт, поджаривала его изнутри. Ощущение жара и затруднённое дыхание можно было свалить на непогоду. Но его иммунитет был крепче, чем у трёх слонов, – он никогда не болел простудными заболеваниями.

Встречные автобусы и грузовики щедро накрывали волнами жёлтую хонду. Изношенные стеклоочистители метались из стороны в сторону и скрипели. Господин положил рядом на сиденье мокрую шляпу и, подавляя нервозность, осматривал полуночный город под болтовню японского радиоведущего.

Прогноз погоды был весьма недурным для моряков. Это он знал. Иначе пароход не вышел бы из гавани. За сорок лет ему никогда ещё не приходилось возлагать на себя миссию – быть проводником такой сомнительной справедливости. Восстановление справедливости посредством тяжёлого преступления; наказание новым преступлением. Он оставил на борту младенца – плод измены. Пароход уплыл далеко, и поменять что-то было уже невозможно. И не нужно. Единственное, чего он боялся – это чувства вины и стыда – они доставляют долгие страдания, как заживающая печень, постоянно раздираемая клювами падальщиков.

Что если он погорячился из-за ревности; ведь интуиция нередко бывает дешёвой подделкой истины. Но он убеждал себя, что чувства ему верны, а недоверие к себе рождает лишь самоуничижение – а это худший из грехов. «Всё я сделал правильно». Он оправдывал себя тем, что милосердие – порок трусости.

Иногда в глубоких лужах на дороге стояли автомобили без возможности «плыть» дальше. Внутри жёлтой хонды на экранах окон проигрывались видеоленты городских видов, а в памяти уже известного нам пассажира играла плёнка его военного прошлого. Такому человеку должно быть прощено десять смертных грехов: он, рискуя жизнью, спас на войне многих ребят. Он был убеждён, что чем сильнее человек, тем меньше он способен испытывать вину, тем более от праведного греха. Но он не догадывался, хоть и был умнее многих, что чувство вины и сама вина, точнее ответственность – это разные вещи. В открытой форточке он умывал руки под холодными искрами дождя.

«А что, если сзади уже едет полиция? Что, если хонда сломается от гидроудара? Нужно пересесть на внедорожник». Он возвращался длинным маршрутом на нескольких такси, чтобы запутать возможное следствие. Из самого северного города основное направление было прямо на юг, в столицу Саппоро. Но он возвращался дугой, по восточному берегу Хоккайдо.

В сторону Курильских островов из Японии плыл пароход. На его палубе в бамбуковой корзине обливался дождём. укутанный в тёплую ткань младенец. Трёхмесячный мальчишка насквозь промок. Дождь не выбирает, на кого проливаться. Боги вели фотоотчёт вспышками в небе. Господин в шляпе возложил ответственность за жизнь мальчика на дождь, чтобы тот сам вынес приговор, как поступить с плодом измены: смыть ребёнка в море во время шторма, погубить его голодом и холодом или чудом оставить в живых.

Дождь лил недолго – остров грозовой тучи стремительно уплывал на запад. Морские прогнозы на утро были хорошими. День должен начаться с относительно спокойного моря, волнением чуть больше одного метра. И это даже с учётом прошедшего ливня. Ветер по прогнозу будет равен одному узлу.

Оставалась минута до полуночи, группа матросов в оранжевых комбинезонах собралась на мокрой палубе. Они орали, свистели, звали капитана. Это было похоже на бунт или на праздник. Старые и молодые морские волки освещались палубными фонарями, как если бы в безоблачном небе сияла луна.

Крепкая фигура капитана вышла из каюты и нависла тенью над дюжиной матросов. Они приветствовали его и поздравляли с днём рождения. Ильич спустился к ним. Моряки пожимали ему руку и обнимали. Свой корабль капитан знает и чует, если что-то идёт не так: перед тем, как спуститься, он увидел сверху белый предмет на скомканных сетях. Мало ли, что там может валяться. После поздравлений капитан подошёл ближе к белому комочку и в бамбуковой корзине увидел грудного ребёнка, рот которого был закрыт марлевым кляпом. К нему подошли и матросы.

– Хороший тортик, – сказал самый молодой.

Двадцать три матросских глаза в ночи висели над бедным малышом. Глаза его были как свечи, что вполне сочеталось с шуткой о торте. На корзине болтался привязанный пакетик, и внутри была надпись на английском: «Его имя Джек, из Нового Орлеана. Просьба его не возвращать и не сообщать в полицию. Иначе он будет убит».

Словно небо треснуло. Все обернулись на молнию, сила которой превосходила все предыдущие разряды над Охотским морем за последние двадцать лет. Грянул гром, точно в метре от матросов взорвалось ядро. Глаза мужчин снова нависли над мальчиком, как брюшки белых паучков.

– Джек, – сказал тот же молодой матрос. – Американский подкидыш из Японии в России.

Даже сам капитан за всю свою жизнь прошёл всего лишь от Южной Америки до Скандинавии. Его день рождения продолжился в роли няньки. Свои обязанности он поручил помощнику, а сам занялся ребёнком. Кожа младенца была тёплой, он ещё не успел замёрзнуть. Ильич обмыл его, обтёр сухими салфетками и укутал в мягкое одеяло. Мальчишка ревел. А кто вёл бы себя лучше на его месте.

– Счастливчик, – сказал капитан. – Счастливчик Джек. Ты больше никогда не увидишь бургеры, маленький янки.

Джек выпил пару ложек разведённого сухого молока.

Матросы принялись за работу. Освещение над неводом было включено. И уже через несколько минут в свете красного прожектора брызгались тысячи сайр. Рыбалка была удачной. На борт подняли несколько тонн добычи.

Здесь, как и в любой другой истории, достойной признания мирового масштаба, кто-то должен был усыновить Джека. Кто же? Конечно, капитан Ильич. Бравый Илья Ильич – сам морской дьявол. Ильичу было сорок два года. Его супруге с прекрасным именем Венера – сорок. Они как раз думали об усыновлении. Сам Нептун послал им это дитя.

Вообще, несмотря на серьёзность своего характера, капитан Ильич верил в знаки, астрологию и нумерологию. Ведь он – капитан судна, и дружба со звёздами у него налажена. В них он разбирался не хуже гадалки. Посчитав даты, он принял непоколебимое решение усыновить этого ребёнка.

Было важно, чтобы матросы не разглашали тайну. Не приведи Господь, чтобы его пришлось возвращать дьяволам, оставившим его на борту.

В эту ночь морской дьявол, капитан Ильич, снова собрал матросов и попросил хранить тайну этого ребёнка. Мужчины поклялись честью оставить её на дне морском, пока всемирная засуха не высушит весь океан. Среди туч приоткрылся кусочек неба, где первая звезда словно подмигнула команде. Это был хороший знак.

Капитан скрыл от матросов родимое пятно на груди мальчика – на случай, если кто-то всё же выдаст секрет. Это было бы явным признаком для опознания. Но никто из рыбаков никогда не раскрывал тайну, ведь на её сохранение каждый из них поставил собственную честь. А это слишком дорогая монета.

До острова Шикотан оставалось полпути, чуть больше сотни морских миль. Пару раз дно под пароходом тряхнуло. Море дрогнуло, слегка подбросив судно, и успокоилось. Ненадолго воцарилась тревожная тишина. Слава Богу, до конца рейса погода была почти идеальной. Радиооборудование исправно передавало сообщения, но лишь обрывками фраз. Такое спроста не случается; но по прогнозу нет повода для беспокойств. Команда к середине следующего дня почти добралась до цели – острова, где капитан жил с женой. Остальные матросы были из самых разных уголков страны. На судне они работали по полгода ради хорошей зарплаты. Сегодня как раз завершался их рейс, и все были довольными, хоть и устали от возни с рыбой.

Засуетились чайки. В тумане появлялся остров-призрак. Этот «буян» был словно диким неизведанным островом, куда ещё не ступала нога человека.

– Земля! – выдал свою любимую шутку старый матрос.

– Земля! – шутя, подхватили другие, как в старые добрые времена.

Они приблизились к острову и вошли в глубокую Крабовую бухту. Но родной остров не встретил капитана изумрудным пламенем зелени, как это бывало почти всегда по его возвращению. Здесь словно был судный день, опередивший прибытие капитана: остров встретил матросов в трещинах. Почти все суда в гавани лежали на боку и медленно исчезали в воде, как жир на сковородке. Электрические столбы лежали на земле. От прибрежных зданий остались только по одной или две самых крепких стены; и рядом лежали груды кирпичей и досок. За бортом, в бухте, плавали трупы и строительный мусор. Всё изменилось так быстро, словно для рыбаков в море время остановилось, а здесь – прошли десятилетия.

– Кто тебя обидел, Зелёная изумрудина? – паром выговорил капитан.

Тем временем в Японии, на десятом такси в Саппоро добирался господин в шляпе.

Этот господин инсценировал своё избиение и вернулся с перебинтованной головой. К жене он зашёл без мальчика, но в шляпе.

– Мария, – сказал он, и по его лбу из-под шляпы сочилась кровь.

Её мужа не было целых два дня после того, как он забрал ребёнка для прогулки.

– Ты где был? – в истерике закричала Мария. – Иосиф. Где ребёнок?

Он хладнокровно ответил, плюясь попавшей в рот кровью:

– Мы гуляли. На нас напали. Я очнулся недавно. Всего пару часов назад.

Тем временем, в центре Саппоро продолжался международный театральный фестиваль современного искусства. Какими-то невидимыми кружевами в воздухе вырисовывалась культура. Тонкая и мелодичная. Насыщенная и едва уловимая. Созерцательная, неторопливая. Каждый сантиметр воздуха дышал мудростью, без суеты. Страну можно узнать по воздуху – в нём закодирована неповторимая мелодика, которую можно услышать сердцем.

Весь центр Саппоро был разбит на театральные островки с участниками из разных стран. Сегодня, в отличие от предыдущих трёх дней, шли только уличные спектакли. Ветер раздувал тысячи листовок, где на карте города были распечатаны программки большого семидневного фестиваля.

Недалеко от рынка, на площади перед цветущим парком расположился какой-то идиотский кукольный спектакль из Италии «Панч и Джуди». Кто-то хохотал; другие попивали японскую колу и вполглаза наблюдали за спектаклем.

Рядом с телевизионной башней артисты из Франции разыгрывали импровизационные мини-спектакли. За ними с интересом наблюдали десятки зрителей. Закольцованная публика создавала арену. Зрители упивались страстью и юмором французских актёров.

Днём раннее все говорили о том, что уличные спектакли могут быть сорваны из-за непогоды. Это активно обсуждали на остановках, в транспорте, на работе и даже дома по вечерам. Но тучи были разогнаны японским богом ветров, а солнце целую неделю щедро освещало город.

Каких только постановок не было за эти дни! Но ни одна из них не сравнится с тем далеко вышедшим за рамки сцены грешным спектаклем, который устроил господин в чёрной шляпе. Недаром с этого фестиваля он увёз в Москву статуэтку за лучшую работу. «Самоубийство влюблённых на острове небесных сетей», финал которого был поставлен буквально в небесах через двадцать лет.

Ветер разгуливал по городу, раскачивая японские колокольчики у сувенирных магазинчиков. Они пели голосами стекла, керамики, металла, бамбука.

Часть 21. Сверхюмористическое распятие

1

Утро. Под пьедесталом Джека в расставленных полукругом ящиках белели куриные яйца, точно шлифованные белые камни. Проблема не была бы столь проблематичной, если яйца были бы хоть чуточку свежее. Если облака рождаются чёрте где, то недостаток свежего воздуха рождается на этой театральной площади с сегодняшнего утра из-за несвежести яиц. В соответствии с их количеством собралась куча народу. Произошло это абсолютно случайно – по случаю абсолютной субботы. Старшее поколение негодовало по поводу того, что на месте памятника стоит какой-то молокосос. Молодёжи наблюдать этот номер было чрезвычайно интересно. Так даже лучше – считали они: трепет – самое дешёвое изобретение души.

Джек от совершенной безысходности обнаружил в себе харизму оратора, способного заинтересовать присутствующих. Этажи ближайших домов, точно ряды Колизея, раскрыли окна, чтобы услышать безумные речи закованного артиста. Даже верхний этаж правительственного здания обратил внимание на театральную площадь, блеснув приоткрывшимся окном. Весь город в этот день развеял скуку благодаря Джеку. Что именно он орал? Рядом с ним на пьедестале стоял пюпитр, (ох, и изобретатель этот Иосиф!) и, согнувшись, Джек декламировал строки из Библии, листая страницы кончиком носа. В перерывах он приветствовал всех собравшихся, как повелитель города. Откуда взялось это раскрепощение? Когда ты окружён толпой зрителей, то стесняться уже глупо. Библию он читал играючи, в сатирической манере. Но сначала жутко стеснялся и своей внешности, и своих внутренностей, и всего подряд, пока не понял: как ни стесняйся, ты всё равно крут, как вертикаль. Джек дурачился на славу, но иногда его раздражала усталость из-за кандалов. Он пламенно читал отрывки из Библии, и все четыре фасада древней театральной площади звенели эхом и громыхали от голосища величайшего оратора всех времён. Площадь трещала, будто была готова провалиться. И никто из горожан не знал, что большая часть Вселенной в этот момент находилась у них под ногами.

Тем временем, полным ходом шли репетиции в театре. Иосиф был сосредоточен на выпуске спектакля. Ну а Джек прославлял имя Господа в своих речах, и Библия звучала в его устах, скорее, как юмористическое радио. Джек изменился до неузнаваемости, сам не осознавая, насколько он крутой и талантливый. Это никогда не приходило ему в голову, потому что в голове закончилось свободное место. Конечно, бесы, как попугаи на обоих плечах, шептали ему о поводах для тотального расстройства и признания себя абсолютным дерьмом. Но они не знали, что Джек научен не верить в абсолюты. Конечно, подкатывали мысли о Розе, Максе, Марии. Но что тут поделаешь. Верное решение – пока расслабиться; другого решения не было. И Джек нашёл в себе силы отложить этот груз и ориентироваться по ситуации. Ну а пока – ситуация вполне весёлая. Пусть грустят идиоты, думал Джек. Действительно, лучший тест на идиотизм – это посмотреть на себя со стороны. Если ты грустен и серьёзен – значит, в этот момент ты конченный идиот; если весел, – значит, мудрец. И чем больше было людей под пьедесталом, тем интереснее было Джеку выступать. Он и представить не мог, что ему так понравится это делать. А Иосиф, идиот, пропускает такое шоу. Ему пока не снился Элвис, но стрелка его компаса объединила четыре стороны света в одну линию – в сторону Голливудских холмов. Именно там, в Калифорнии, ожидает раскрытия своей великой тайны волшебное Эльдорадо. То самое Эльдорадо, о котором говорил Элвис. И Джеку предстоит открыть людям эту великую тайну. На него с вершины театра смотрел белый Аполлон. Ах, как хотел бы он оказаться на месте Джека! Джек чувствовал эйфорию; он на кураже, по-шутовски взывал к Господу и просил прощения за всё человечество. И люди подхватывали его слова. Конечно, с юморком, а не всерьёз. Театральная площадь превратилась в место паломничества. Сюда стекались сотни людей. Джек превращался чуть ли не в богослова. Благо, церковь молчала. Оно и правильно, пусть светское общество насладится своим кретинизмом вдоволь – думали церковные кретины.

За Аполлоном наверху чернел не то человек, не то тень демона. Это был Иосиф. Выйдя на перерыв, он присел на гребне крыши, рядом со статуей. Пролетающие между ним и Джеком птицы сравнялись с ним цветом и размером. Казалось, они его либо унесут, либо заклюют. Поначалу он изрядно удивился, увидев громыхающую синхронными криками и смехом толпу, но затем с упоением стал слушать речи Джека, голос которого не утихал. Это было похоже не то на Афины, не то на Дельфы, где собирались люди послушать мудрость оратора или оракула.

Джек, увидев на крыше Иосифа, вспомнил о его просьбе и обратился к толпе:

– Уважаемые горожане! Я должен открыть вам величайшую тайну, которая пронесётся ударной волной над вашими причёсками и сдует шляпы. Ибо тайна эта весьма серьёзна, и скорлупа её крепка, как невежество планетарного масштаба. Крепитесь, друзья! Открываю секрет своего эпохального выступления. Я здесь для того, чтобы прорекламировать спектакль, который скоро пройдёт в этом театре. И главный режиссёр этого спектакля – наиредчайший душнила, давайте поаплодируем ему!

Иосиф засмущался, но ему было приятно. Джек продолжил.

– Я, честно говоря, не в курсе, будет ли этот спектакль гениальным или паршивым, как сам Иосиф, но, как бы то ни было, давайте подарим этому режиссёру мотивацию и похвалим его. Повторяйте за мной!

– И-ди-от! И-ди-от!

Толпа в три сотни глоток подхватила:

– И-ди-от! И-ди-от! И-ди-от!

Сегодня городские кинозалы были более пустые, чем обычно по субботам. Наконец-то в городе началась интересная жизнь и можно обсудить что-то крутое. Пока Иосиф не ушёл, Джек поспешил добавить:

– Дамы и господа! Перед вами лотки с тухлыми яйцами! Просьба. Если режиссёр с крыши покажет большим пальцем вниз, тогда вы берёте яйца и бросаете в меня, пока они не кончатся. Для моего же блага, иначе он не будет удовлетворён этой пыткой и придумает что-то серьёзнее. Он же больной. А если он повернёт палец вверх, значит – пощада. И тогда бросание яиц – это уже нарушение конституции театральной площади. Кстати, здесь противозаконно ходить с грустными, как задница бабуина, лицами!

Толпа смеялась. Все ждали вердикта сидящего на крыше режиссёра.

Палец указал вниз, и желающие (их было чертовски много) похватали тухлые яйца и принялись швырять их в Джека. Со стороны это походило на фонтан, струи которого дугой летят к центру. Не для того куры старались на фермах, чтобы их яйцами бросались в артиста; но разговор совершенно не об этом. Абсолютно. Джек повернулся к столбу, чтобы ему не прилетело в лицо, и терпел прижигающие шлепки. Из тысячи яиц цели достигли около ста. На кандалы Джека сел ворон с чернейшим клювом и стал лакомиться яичницей-глазуньей. Хорошо, что глаза целы.

– Дорогие мои, спасибо! – По Джеку текли яйца.

Народ ему аплодировал. Сидящий рядом ворон, похоже, тоже был доволен.

2

– Друзья. Теперь мне нужен перерыв. Я должен буду испражниться. Прошу привести ко мне лилипута.

Иосиф распорядился – к нему прибежал лилипут. Он поставил трап на место. Ему это как-то ловко удалось, на раз-два. Джеку разрешались получасовые перерывы дважды в день. В кабинете режиссёра плескался телефон. Иосиф, вернувшийся выпить кофе, поднял трубку.

– Что за вакханалия происходит у вас на площади? – это был министр культуры.

Иосиф не напрягался и разговаривал по-приятельски:

– А, это развитие культуры в самом лучшем смысле. И бесплатно, кстати.

Из окна министерства, как заячьи уши, торчали два ботинка. Это министр сложил ноги на подоконнике.

– Продолжайте развивать культуру. Мне нравятся всякие странные штуковины. Очень интересно. Я бы с радостью сам погулял по площади, лет пятьсот не видел такого зрелища. Я почему спрашиваю. Мне звонил министр культуры мира и сказал, что до него дошли вести о вашей вакханалии. Я говорю, что не вопрос, сейчас узнаем. Вот, узнал, спасибо, передам ему.

– Вас понял, – ответил Иосиф.

– Люблю работать с профессионалами. Как дела, мой лысый друг?

– Несмотря на мои скошенные волосы вашим раскосым взглядом, приходится блуждать в джунглях невероятнейших курьёзов.

– Недурственно, весьма недурственно. Ну ладно, всего доброго. Главное, чтобы этот артист не призывал сместить царя.

– Такого не произойдёт. Цари уже давно в прошлом.

– И то верно. С тобой, дружище не поспоришь, мать твою.

– Твою мать.

– Нет, твою.

– Твою.

– Вот и поспорили. Блестящий вы персонаж моей биографии, – сказал министр.

– И вам того же.

Министр был, на самом деле, серьёзным человеком. Просто он развлекался во время обеденного перерыва, разбавив кофе-брейк разговором с другом. Человек без юмора менее эффективен в делах. Он причёсывался, как Ретт Батлер и носил красивые недлинные усы, что говорило о его вкусе. Рубашку предпочитал белую в синеватую полоску и большим воротником, а сверху принципиально надевал коричневый вельветовый пиджак. Иногда он покуривал трубку. Но не из-за тяги к курению – он презирал эту привычку – а из-за качества своего портрета. Без трубки он был не так симпатичен – всё равно, что пароход без дымовой трубы – чёрте что.

Тем временем карлик собирал с народа деньги. Их они с Джеком делили на двоих. Проверить честность карлика возможности не было. И навсегда останется загадкой: обманывал ли карлик? Он проложил в толпе великанов коридор, поставил лестницу и сказал:

– Ваше величество, можете спускаться.

Джек спускался по трапу, удовлетворённый произошедшим. Во всём этом, конечно, отсутствовал смысл, но и бессмыслицы не было. Единственное – он сам себя не узнавал, будто воспарил и перестал себя наказывать переживаниями. Карлик протянул ему руку, но, поняв, что это лишнее, принялся разгонять людей с дороги к главному входу в театр.

– Не расходитесь! Антракт полчаса. Антракт полчаса! Не расходитесь.

Половина толпы разошлась, но это не помеха. Придёт другая половина. В Гольфстриме – не всегда одна и та же вода. Джек и карлик вошли в фойе. Коротышка слегка стеснялся и посмотрел вверх на Джека, как впервые на отца своей невесты.

– Ты такой талантливый мужик, – сказал он.

– Как тебя зовут? – спросил Джек, капая желтками яиц на узоры каменной плитки портретного фойе.

– Как это “как”? Разве непонятно? – в нём не умещалась возможность существования такого вопроса.

Джек испугался искренности своего помощника.

– Непонятно, ты уж извини.

– Меня зовут Карл, – каркнул карлик. – А от того, что я небольшой, в учебниках истории меня называют карликом. Прошу не спрашивать о моём возрасте. Это было бы ещё более бестактным.

Продолжать диалог было невозможно. В общем, Джек, закованный в деревяшки, стоял у зеркала на полстены и смотрел, как его одевает и зашнуровывает карлик, то запрыгивая на скамейку-банкетку, то спрыгивая с неё, как заяц. Он справился шустро и гордился своей работой. Грязную одежду обещал отдать в прачечную за счёт Джека – с заработанных на площади денег. Ещё он купит ему еды, и тот поест в следующий перерыв. Сейчас на это нет времени. Джек лишь выпил немного воды и сходил в туалет. И вытащил ключ из куртки, припрятав его за портретом Иосифа на стене.

Тем же способом море толпы было раздвинуто, и Джек поднялся к столбу, где продолжал свой позор. Но уже чистеньким, в тёплых лохмотьях.

Карл достал из внутреннего кармана пиджака часы на цепочке со своими инициалами, посмотрел на стрелку, совпадающую со стрелкой на башенке в углу площади и, убедившись в своей королевской пунктуальности, одёрнул ручонками вниз слегка задравшуюся зелёную жилетку и высокомерно смерил взглядом толпу бездельников и простофиль. И пошёл отдыхать.

Кстати, нельзя не отметить, что в этот сентябрьский день паляще светило солнце. В любом великом романе хотя бы раз солнце должно быть палящим. Ну, или надо описать, как оно проливалось лучами над городом. Это стоило написать сразу в начале главы, в первом же его предложении, но пусть останется здесь.

Карлик спал и видел сны, как вырученные на площади богатства он сможет вложить в воздушные замки. Весьма почётная инвестиция. В перерыве Карл бродил по рынку по причине ненависти к магазинам и в ближайшем кафе купил Джеку бифштекс с картофелем по-восточному. Себе же он купил сетку овощей всех цветов радуги. Это был его дневной рацион; Карл не употреблял ни мяса, ни, к слову, яиц. Ещё он не мог пройти мимо источника божественного кофейного аромата – его готовил парень в котелке, купая турку в раскалённом песке. Народу было на базаре – не сосчитать! Карл заказал чашечку кофе, отказавшись от скидки в пятьдесят процентов. Это было бы оскорбительно. Вместо этого он рассчитал количество кофеина в чашечке и, проматерившись, по вкусу понял – фруктоза в кофе отсутствует – ему подсунули дешёвую робусту. В знании кофе ему нет равных. Учитывая рост Джека – он в два раза больше – Карл выпил лишь треть напитка, остальное оставив Джеку. Даже если бы это был самый лучший кофе – он всё равно поделился бы с Джеком, не меняя долю. Пока кофе не остыл, Карл помчался на театральную площадь быстрее паровоза. Он напоил Джека, а сам потом мерил шагами площадь, сравнивая количество шагов с предыдущими днями, и грыз оранжевую, как апельсин, морковь. Её хруст был слышен даже в главном кабинете правительственного здания. Может быть, поэтому теперь окно там было заперто.

Так прошёл день. В синеве небес пробуждались перламутровые звёздные ракушки и открывали свои веки – там появлялись волшебные жемчужины. Как же хорошо прошёл день, – думал Джек. Глядя на звёзды, он просил их служить ему, и у них не оставалось другого выхода, как услышать его. Но, в свою очередь, они ответили ему тем же – чтобы и он служил им. Леской могучего желания дотянулся Джек до центра космоса, и в этом он был прав. Если мыслить горизонтально, то не долетишь до Солнца.

Часть 22. История о том, как полностью изменился Иосиф

1

Лёгкий ветер с парфюмом бензина и метро касался священных писаний на пьедестале и ничего не мог разобрать. Нечего материальным стихиям совать нос в духовные дела. Только Джек своим носом мог листать эти страницы. Он спал сидя на пьедестале и смотрел цветной сон.

По склону Голливуда, на белых камнях под буквами журчали серебристые отблески луны. Девять букв, по количеству фильмов Тарантино. Но их у него должно быть десять. И Джеку нужно не зевать, а продолжать разрабатывать лучший сценарий. Эти девять букв наблюдали, как внизу рябь из золотистых ламп слегка колышется до самого горизонта – до обрыва мира, – разливаясь планктоном по всему полотну равнины. Огни Калифорнии кланялись буквам, изображая всемирный электронный потоп, и холм, точно ковчег, обещал им спасение.

Вот она, золотая Калифорния. Там сверкает земля до горизонта и реки светящегося золота текут по руслам дорог; и тащат это золото вереницы чёрных фонарных столбов; и лихорадит оно глаза, призрачные глаза неустанных искателей золотого кармашка, глаза тех, кто ещё не утратил надежду обрести покой на просторах Эльдорадо. Так и Джек ищет этот кармашек, ради которого дрались кровожадный Смит и быстрый, как ветер, Кватоко; продажный Альфонсо и красавчик Остин; (кто все эти люди – известно лишь ветрам) бескомпромиссный политик Джон и голубоглазый мечтатель Антуан; хитрейший Диего и острый, как стрела, Точо. Но за все калифорнийские сокровища не купить то, о чём во снах говорил Джеку Элвис. Он точно знает, что там находится.

Над землёй словно истаяли века, и теперь разливающиеся лампы цивилизации сменились прошлым – здесь, внизу, чагравая равнина вперемежку с камнями переходила в холм. Может быть, там была россыпь индейских вигвамов. Но предводителем и хранителем этой земли на протяжении веков был раскалённый от бронзового солнца всадник, что стоит сейчас на пике холма – в том месте, где в будущем прославлять эти земли будут вместо него белые буквы. Он был в чёрной шляпе из обугленной кроличьей шерсти – её тулью огибал тонкий ремешок, – и пончо его было зелёно-болотным. Посыпанный пылью столетних миль, древний ковбой стоял спиною к зрителю сновидения – Джеку. Это был не простой ковбой, а дух Калифорнии. И это был древний Элвис. Он не серый и не синий, его любимый цвет – цвет воздуха.

Было бы правильнее сказать не отдельно про всадника (Элвиса) и его лошадь. Они были едиными в жаркой бронзе. Под таким углом они смотрелись в одном окрасе, как живая скульптура из рыжего крепкого песчаника. Время торопилось вдохнуть аромат пылающей на ветру конской гривы. Острова алых облаков плыли в синем небе. Ржавый рельеф переливался под коралловыми абажурами облаков, перегоняя стада их теней по лицу старой Калифорнии. Долины же перестали гнать этих тенистых бизонов в своих руслах – там теперь был свет – матовый терракотовый бархат ороговевшей шкуры пустынных пейзажей.

Пыль млечно-шёлкового тумана над холмами всколыхнулась и поплыла в потоке восточного ветра, окрасив его своим цветом. Пончо ковбоя Элвиса вместе с редкой флорой потянулось шлейфом к западу, сползая со спины лошади на левый бок. У правого переднего копыта, там, где впереди был обрыв, в суглинистой почве сквозила щель. В ней поселился ветерок – дух старого индейца; он наигрывал на флейте мелодии предков, вдыхая в неё музыку веков. Элвис видел вдали бесконечность и без слов звал Джека за собой, напоминая о важной миссии.

Такой художественный сон рисовал слегка иные рельефы Голливуда. Сомневаться и переживать больше не оставалось времени; слишком много возложено на каждого человека, и меньшего требовать от себя – преступление, за которое платят внутренней свободой.

2

Собралась куча людей. Любопытные птицы скрипели когтями по металлическому скату крыш и ждали новых проповедей. Уважаемый всей площадью Карл жевал табак, облокотившись на монумент, и табак ему не нравился. Он не знал, куда его сплюнуть – кругом люди. И плюнул на мнение людей. Слегка расслабленный Джек сидел наверху, и мысли его были не то чтобы легки, как вчера – вчера был исключительно весёлый день – но и не тяжелы, как это было свойственно ему в предыдущие дни. Он подумал о Розе, и облако над площадью нарисовало её портрет. Может, это и случайно. Облако из реки, в которой растворился Макс. Он нарисовал её собою. До сих пор Джеку не верилось в эту историю. Но когда об этом говорит сам Элвис – не поспоришь. Боже мой, – думал Джек, – кому ни расскажи, подумать могут, что я чокнулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.